XLVII. НАЧАЛО РЕЛИГИОЗНО-ПОЛИТИЧЕСКИХ ВОЙН ПРИ КАРЛЕ IX ДО АМБУАЗСКАГО МИРА 1567 ГОДА

(Из соч. Шлоссера: „Всемирная История“)

Король Франциск II умер 5 дек. 1560 г. Мать его, Екатерина Медичи, овладела правлением именем втораго сына своего, Карла IX, хотя и не приняла титула регентши. Но герцог де-Гиз, как глава партии, был так могуществен, что Екатерина сочла необходимым противопоставить ему при дворе принцев и коннетабля де-Монморанси. Она дала королю наваррскому пустой титул наместника государства и предложила принцу де-Конде свободу. Принц сначала отказался, желая, чтобы его оправдали судебным порядком, но в январе 1561 г. он принял свободу, получив обещание, что будет оправдан. Вскоре он прибыл ко двору и получил принадлежавшее ему место в королевском совете и признание своей невинности, утвержденное парламентом и чинами. Шатильоны были также возвращены ко двору. Когда чины были созваны, то Екатерина обратилась к ним. Она нашла 42 мил. ливров долгу и не видела иных средств к покрытию их, кроме новых налогов, которые могли назначать только чины.

Кроме требования новых налогов, в собрании чинов шли переговоры о терпимости для протестантов и о возстановлении единства религии. Была также речь о том, чтобы предоставить решение религиознаго вопроса собору, вновь созванному папой; протестанты же желали религиознаго диспута. Кардинал лотарингский не желал этого, хотя любил говорить о кротости и терпимости, тогда как его брат, Франциск, и коннетабль хотели действовать огнем и мечем.

Екатерина показывала намерение покровительствовать протестантам. В первых неделях января она предприняла две меры, с целью привлечь к себе протестантов, не расходясь с католиками: она предписала всем парламентам и судам освободить заключенных протестантов; но в то же время она тайно велела президентам парламентов и другим судьям хранить кроткия меры относительно протестантов по возможности в секрете. Фанатические члены парламента воспользовались этим, чтобы вовсе не исполнять предписания. Евангелическое учение было так распространено во Франции, что умные католики не одобряли его преследования и не желали возстановления владычества католическаго духовенства. Большая часть дворянства и все третье сословие объявили себя против крутых мер. Поэтому королева издала целый ряд манифестов, которыми, именем молодаго короля и под страхом строгих наказаний, запрещались религиозныя распри и повелевалось освободить всех заключенных за слушание проповедей и исполнение религиозных обрядов протестантизма. Было приказано только взять с них подписку, что впредь они будут жить по-католически; если же они не захотят дать ее, то тем не менее должно освобождать их на-время, назначив срок, к которому они должны удалиться из Франции. В то же время парламентам было поручено объявить и вновь обнародовать роморантенский эдикт без всяких ограничений.

Общее собрание чинов объявило, что не может принять никакого решения касательно покрытия долга без согласия провинциальных чинов. С другой стороны, оно не препятствовало Екатерине отменить преследование гугенотов; но она не получила оффициально звания регентши. Тем не менее Екатерина и ея приверженцы достигли главной цели своих интриг. Они разделили всю Францию и двор на несколько враждебных партий и доставили Екатерине роль посредницы. Тайный совет поставил ее и короля Антуана во главе правительства, вследствие чего королева могла и без титула правительницы пользоваться ея властью и правами. Чины, заседавшие в Орлеане с половины декабря 1560 г., были распущены в начале 1561 г. При распущении их было объявлено, что их снова созовут еще в первой половине того же года, после того как они переговорят с избирателями.

Между тем, Гизы, коннетабль и маршал Сент-Андре, уже давно действовавший против принцев и протестантов, предводительствуя испанско-ультрамонтанской партией, были врагами Шатильонов, принцев и протестантской знати. Королева Екатерина то покровительствовала протестантам, то предавала их испанскому посланнику и нунцию, надеясь удержаться посредством этой коварной политики. Канцлер Л’Опиталь желал терпимости; но Гизы, парламент и духовенство требовали крутых мер. Эта партия знала очень хорошо, что королева хлопочет не из-за терпимости, а из-за политических целей; поэтому они не обратили никакого внимания на манифест Л’Опиталя в пользу протестантов. В то же самое время, когда канцлер предписывал терпимость и умеренность, парламент издавал эдикт за эдиктом, которыми, под угрозой жестоких наказаний, запрещалось присутствовать при тайном протестантском богослужении и продавать сочинения, разсуждающия о новой религии или о библии. По приказанию парламента, эдикты эти были обнародованы глашатаями при трубных звуках не только в Париже, где парламенту принадлежало высшее полицейское управление, но и в Анжере, Туре и др. городах. Поэтому протестанты не без основания полагали, что королева, согласно принципам своего земляка Макиавелли, обманывает и проводит их. Екатерине же хотелось совершенно устранить Гизов от дел; с этой целью она покровительствовала принцам, особенно королю Антуану и принцу де-Конде.

Чтобы удалить герцога Франциска Гиза от дел, Екатерина сблизилась теснее с принцами и с Шатильонами, особенно с адмиралом де-Колиньи, который был вождем протестантов. Это было крайне неприятно старому фанатику коннетаблю. Он поступал грубо и дерзко с протестантами, которые имели смелость слушать проповеди в самом дворце; побуждаемый маршалом Сент-Андре, де-Монморанси сблизился с герцогом Гизом. Маршал Сент-Андре обогатился имениями, конфискованными у протестантской аристократии; чины жаловались не него и на коннетабля, что они получают от правительства на счет народа большия богатства; несмотря на это, маршал постоянно нуждался в деньгах и вероломно изменил протестантам, опасаясь, что чины прежде всего примутся за него. Он согласился быть посредником между коннетаблем де-Монморанси и герцогом Франциском де-Гизом. Они составили нечто вроде священнаго союза против протестантизма и его защитников; чтоб освятить свой союз, герцог, коннетабль и маршал вместе причастились в первый день Пасхи. Поэтому протестанты назвали их союз, имевший целью истребление ереси и еретиков, триумвиратом, как назывался некогда союз римлян, заключенный на погибель республики. Впрочем, триумвиры не имели возможности немедленно приступить в действиям. Чтобы избегнуть поражения, Гиз и коннетабль оставили навремя двор.

Отъезд триумвиров и решимость канцлера всеми мерами противиться духу нетерпимости парламента доставили адмиралу возможность настоять на соблюдении реморантенскаго эдикта. Парламент был принужден послать ко двору депутатов, чтобы оправдаться в несоблюдении эдикта; но, не смотря на ловкость президента де-Ту, защищавшаго парламент в качестве депутата, при дворе их осыпали упреками и продолжали смотреть на парламент враждебно. Канцлер издал новый очень резкий эдикт, которым строго запрещал прибегать из-за религии к насилиям и вторгаться в дома, где совершались реформатския религиозныя собрания; полиции было запрещено делать домовые обыски, кроме тех случаев, когда дело идет о сохранении общественнаго спокойствия. Было предписано освободить всех заключенных, арестованных за веру, и возвратить всех изгнанных за религиозныя мнения; бежавшим было дозволено возвратиться. К этому Екатерина и канцлер с хитрою целью присовокупили, что если изгнанники, возвратившись, будут жить по-католически, то их не должно тревожить; в случае же притеснений они будут иметь право выселиться с имуществом. Парламент, конечно, не утвердил эдикта; канцлер разослал его в низшия судебныя места от своего имени, сообщив об этом парламенту, который покорился.

С этого времени протестанты стали действовать смелее; с другой стороны, фанатические суды и власти продолжали гонения, а священники и монахи возмущали против еретиков чернь; поэтому протестанты, вместо прежняго пассивнаго сопротивления, обратились к активному. Первые безпорядки произошли в Бове, где епископом был кардинал де-Шатильон, разделявший убеждения своих братьев. Он проводил Пасху не по старому обычаю, а по правилам Кальвина, не в церкви, а дома, со своими друзьями, гугенотами. В это время протестанты оскорбили католическую процессию. Это произвело смятение. Народ преследовал протестантов до епископскаго дворца, многих изувечил, а одного убил. Кардинал, видя, что народ готов напасть на его дворец, облачился в епископския ризы, которых уже давно не носил, и этим успокоил фанатическую толпу, которая разсеялась до прибытия войск, посланных королевою.

Гораздо важнее были парижския происшествия. Парламент не допустил оффициально обнародовать в столице новый эдикт; не смотря на это, число реформатских проповедников возростало, и кальвинское богослужение совершалось явно и правильно. Католики видели в этом личное оскорбление для себя и дерзкое упрямство; толпа студентов и фанатических граждан решилась воспрепятствовать протестантской проповеди. Они вознамерились овладеть домом одного гугенота, Гальяра сеньора де-Лонжюмо, находившимся в Сен-Жерменском предместьи; в этом доме помещалась реформатская церковь. Но, когда они напали на него, из дома вышла толпа дворян со шпагами в руках, и завязался кровавый бой, кончившийся тем, что некоторые из аттакующих были убиты, а остальные разсеяны. На другой день кровопролитие возобновилось, и снова было много раненых и убитых. Парламент, желавший притянуть Гальяра к ответу, счел, однако, невозможным пустить в ход свою полицию и юстицию; он дозволял Гальяру с тремя стами приверженцев удалиться в свой укрепленный замок Лонжюмо и не слагать оружия.

Эти анархическия сцены и вступление в королевский совет ревностнаго защитника новаго учения, принца де-Конде, доставили кардиналу лотарингскому случай принять на себя роль главы галликанской церкви. Епископы, соборные капитулы и все духовныя корпорации Франции считали кардинала, даже по удалении его из королевскаго совета, главою галликанской церкви; они приступили к нему с просьбами вступиться за религию, притесняемую правительством. Когда двор прибыл для коранации в его резиденцию Реймс, кардинал вступил с правительством в переговоры по этому предмету. Он наивно сознавался, что большинство народа отступилось от папскаго учения, что народ оскорбляет во время проповедей и при богослужении монахов и священников, которые поучают его догматам католицизма, и что он так же мало расположен к католическим обрядам, как и к платежу десятины. Кардинал выразил при этом мнение, что для спасения существующаго порядка светская власть должна положить предел успехам ума и поддерживать полицейскими мерами привилегии духовенства. Королева Екатерина вполне согласилась с ним, но с сожалением сказала, что не видит средств пособить горю; поэтому она желала устроить в Реймсе чрезвычайное заседание совета. В этом собрании кальвинисты скромно просили выслушать их защиту своего учения, не отдавая их дела на решение тридентскаго собора, который наверно не станет их слушать. Кардинал против ожидания выказал уступчивость и умеренность; впрочем, он никогда не был фанатиком. Надеясь поссорить лютеран с кальвинистами и блеснуть красноречием, он предложил для примирения религиозных неудовольствий созвать национальный собор и устроить религиозный диспут. Совет, в том числе и протестанты, согласился, причем протестанты пожелали только, чтобы до разрешения дела им была дарована терпимость. Католические члены совета не решались возражать против этого требования, потому что протестанты были в совете многочисленнее их. Тогда канцлер предложил предоставить решение этого вопроса общему собранию парижскаго парламента, где, согласно обычаю, должны были присутствовать с правом голоса королевский совет и перы.

Это собрание происходило 19 июня. Совещания продолжались 20 дней без всякаго результата относительно терпимости, которой желал королевский совет. Многие члены собрания требовали искоренения еретиков и их учения. Это было отвергнуто. Большинство подало голос за терпимость, но с большими ограничениями. Следуя этому мнению, парламент составил декрет, заключавший весьма стеснительныя постановления. Канцлер не согласился обнародовать эдикт в том виде, в каком его записали в протоколы; перед публикацией он изменил и смягчил многие параграфы. Эдикт этот известен во французской истории под именем июльскаго эдикта. Обе стороны остались недовольны им! Протестанты утверждали, что их обманули, а парламент жаловался, что канцлер исказил его решение. Поэтому июльский эдикт получил лишь временную силу, и парламент удержал за собою право предложить королю возражения на него, как только представится удобный повод. Правительство как нельзя лучше воспользовалось решением, принятым в Реймсе касательно созвания национальнаго собора, жалобами, поднявшимися с всех сторон на злоупотребления церкви, и требованием коренных преобразований, которых желали даже кардиналы лотарингский и де-Бурбон. Все это послужило в пользу правительства при его переговорах с духовными депутатами генеральных чинов. В то время совещания чинов происходили отдельно по сословиям; представители перваго сословия собрались в Пуасси в начал июня. Правительство долго вело с ними переговоры о преобразовании и об увеличении взносов на государственные расходы. Указав духовным депутатам на неудовольствие народа, который жаловался на скупость и богатства духовенства, и грозя предстоящим национальным собором, правительство склонило их согласиться взять на себя уплату долга, простиравшагося до 42 миллионов. Покончив переговоры с духовенством, двор переехал из Пуасси в Понтуаз—для открытия генеральнаго собрания чинов; но так как представители духовенства не явились в Понтуаз, то в собрании участвовали только третье сословие и дворянство. Впрочем, духовные депутаты предполагали также прибыть в Понтуаз.

Понтуазское собрание чинов состояло, согласно орлеанскому постановлению, из 13 депутатов от дворянства и 13 от третьяго сословия. Эти 26 депутатов, не обращая внимания на отсутствие представителей перваго сословия, действовали, как полномочный сейм. Они отказались начать совещания, пока требования, заявленныя ими в Орлеане, не получат законной силы. После долгих переговоров канцлер исполнил их желание, издав орлеанский эдикт.

По обнародовании эдикта начались переговоры с понтуазским собранием, касавшиеся преимущественно трех пунктов: учреждения совета регентства, прекращения религиозных несогласий и погашения долга.

Что касается прекращения религиозных раздоров, то сословия возобновили требование полной терпимости; для возстановления внешняго единства распавшейся церкви, было предложено воспользоваться пребыванием католических епископов в Пуасси и устроить религиозный диспут. Для этой цели нужно было послать всем реформатским церквам приглашение приехать проповедников и богословов в Пуасси для соглашения с епископами по известным пунктам. Решено было, что пункты, по которым состоится соглашение, будут занесены в судебный протокол, чтобы впоследствии нельзя было отступиться от них. По третьему предмету—погашению долга—сословия решили взвалить главное бремя уплаты на духовенство. Они были весьма расположены ограничить богатства духовенства и посбавить доходы высших духовных сановников и богатых аббатов. При этом обнаружилось такое общее негодование на духовенство, что, опасаясь худшаго, оно поспешило согласиться внести на уплату долга весьма значительную сумму.

Получив от сословия уведомление, что требования и предложения их составлены, правительство созвало их в общее собрание, в большой зале в Сен-Жермене, куда были приглашены и депутаты духовенства. В то же время королева согласилась на просьбу чинов пригласить протестантов в собрание французскаго духовенства в Пуасси, представлявшее собою национальный собор. Она писала об этом папе; его ответ, заключавший в себе отказ и протест, не отклонил ее от ея намерения. Католики послали кардинала лотарингскаго, который, правда, не был ученый богослов, но за-то был ловкий и талантливый латинист и оратор; он, даже показывал вид, что не прочь принять аугсбургское исповедание, надеясь этим поссорить лютеран с кальвинистами. Протестанты послали своих богословов с условием, что епископы будут присутствовать на диспуте не как судьи, а как спорящие; что за норму религии будет принята библия, а не св. отцы и соборы; что председательствовать будут только король и совет регентства и что протоколы будут вести нотариусы и писцы обеих сторон. Екатерина, креатура ея—канцлер—и ея советники приняли эти условия, нуждаясь в принцах Шатильонах и в других друзьях протестантизма; но они старались подготовить себе лазейку, чтобы можно было не исполнять обещаний. Так, например, они обещали протестантам безопасность не письменно, а на словах, сказав, что королевскаго слова должно быть достаточно.

Торжественный религиозный диспут открылся 9 сент. 1561 г. в женском монастыре в Пуасси; но Теодор Беза прибыл еще 23 августа и на другой же день вступил в богословское прение с кардиналом лотарингским, в присутствии всего двора, в покоях принца де-Конде. Беза происходил из хорошей дворянской фамилии и был известен как французский и латинский ученый, поэт, проповедник и оратор. Он обладал прекрасной наружностью, образованием, в молодости видел свет, вкушал его наслаждения и воспевал их, но потом, отказавшись от света, он занял в Женеве при Кальвине такое же место, как Меланхтон занимал при Лютере в Виттенберге. Беза и Петр Мартир Вермилио, некогда итальянский аббат, а теперь—известный богослов, были для кальвинизма тем же, чем кардинал лотарингский для римской церкви,

Религиозный диспут открылся очень торжественно. Молодой король, его брат, герцог Орлеанский, мать его, Екатерина, король наваррский с женою сидели на возвышении прямо против входа. За ними сидели все принцы и принцессы, высшие сановники короны, кавалеры кавалерскаго ордена и придворные дамы и господа. Перед ними сбоку заседали 6 кардиналов и 36 епископов, в полном облачении и во всем великолепии римской церкви; за ними находилось множество знаменитых и ученых богословов. Внизу скромно и смиренно стояли кальвинистские богословы,—люди, отличавшиеся только простотой, достоинствами и ученостью; они держали себя просто, как подобало приверженцам новаго учения. Контраст этого зрелища, представляемый с одной стороны скромностью кальвинистов, а с другой—высокомерием и пышностью их противников, произвел такое глубокое впечатление на все собрание, что даже двор был поражен им. Из всех кальвинитских богословов особенно отличались внешними и внутренними достоинствами Теодор Беза и Петр Мартир, окруженные 12-ти избранными проповедниками и 22-мя дворянами. Они стояли у решетки, отделявшей амфитеатр от авансцены.

После краткаго и весьма почтительнаго обращения к королю, Беза и за ним все протестанты преклонили колена, и Беза прочел молитву, содержание и форма которой произвели глубокое впечатление на собрание. После того он поднялся и начал речь, в которой прежде всего старался устранить всякую мысль о ссорах, неудовольствиях и вражде с приверженцами папизма. Перейдя затем к догматам веры, он начал оправдывать отступление кальвинистов от римской церкви; собрание слушало его с большим вниманием и все присутствовавшие удивлялись его искусству излагать отвлеченные догматические вопросы так ясно и увлекательно. Наконец, Беза перешел к догмату причащения. Одушевленный убеждениями, за которыя боролся, и увлеченный риторическим пылом, которым приводил в восторг своих слушателей, Беза забыл осторожность и произнес несколько слишком решительных слов. Эти слова возбудили в собрании ропот. Лютеране и католики ужаснулись; кардинал де-Турнон громко негодовал на то, что короля и герцога Орлеанскаго водят в такия сборища, где слуха их касаются столь нечистивыя речи; он требовал прекращения диспута. Однако его не послушали, и Беза договорил свою речь. Но после этого о примирении, конечно, нельзя было и думать.

16 сентября происходило второе собрание. Кардинал лотарингский говорил речь, в которой хитро доказывал, что протестанты, лютеране и кальвинисты сами несогласны между собою. Он предложил договориться сначала о двух главных вопросах, так как это поможет потом согласиться насчет прочих. Вопросы эти касались значения церкви в делах веры и учения о причащении. Кардинал говорил о них так подробно и определительно в римском смысле, что привел в восторг епископов; они окружили кардинала де-Турнона и объявили, что дальнейшия прения не нужны, если кальвинисты не признают учения кардинала по этим двум вопросам. Тогда Беза, преклонив колено, обратился к королю и сказал, что, выслушав доводы, которые кардинал лотарингский привел за духовенство, и чувствуя себя способным отвечать немедленно на каждый вопрос, потому что они еще живы у него в памяти, он просит дозволения возражать тотчас же. Королевский совет приступил к совещаниям об этой просьбе, и противники кальвинистов искусно вывели королеву из затруднения. Совет отвечал, что совершенно согласен исполнить желание Безы; но так как речь кардинала продолжалась целых два часа, то Безе, вероятно, придется говорить еще долее; между тем, уже поздно, и потому необходимо отложить речи до другого раза; тем временем Беза может переговорить с своими товарищами и представить результаты этих совещаний, когда совет призовет его.

24 сентября Беза был снова приглашен, но кардинал не вступил уже с ним в диспут, а заседал в качестве судьи, и свободная беседа имела вид судебнаго следствия при закрытых дверях. Войдя в залу конференций; Беза застал там только королеву-мать, королеву наваррскую, принцев крови, несколько государственных советников, пять епископов и 15 докторов богословия. Поэтому усилия Безы и Петра Мартира были тщетны. В конце заседания кардинал коварно предложил им сделать первый шаг к примирению, подписав или исповедание причащения, составленное Кальвином и близко подходившее к догмату Лютера, или другое исповедание, изложенное в сочинении сорока виртембергских богословов. Кардинал пригласил из Германии шесть лютеранских богословов, чтобы стравить лютеран с кальвинистами. Из них пятеро приехали в Париж, но отказались отправиться в Сен-Жермен. Поэтому кардинал придумал другой способ обличить протестантов в разногласии между собою и с этой целью требовал, чтобы Беза одобрил лютеровское исповедание. Но Беза разстроил его план, доказав, что такой поступок с его стороны ни к чему не поведет, потому что если он и подпишет лютеранское исповедание, то кардинал все-таки откажется подписать его, и следовательно примирение не состоится.

В заседании этом иезуит Лайнес, игравший уже роль на тридентском соборе и прибывший во Францию в свите папскаго легата, так ругался и неистовствовал, что о примирении нечего было и думать, тем более, что Беза, с своей стороны, осмеял его, впрочем, очень деликатно. Однако Екатерина и канцлер сочли необходимым, наперекор триумвирату, до некоторой степени удовлетворить протестантов. Поэтому, когда рушилась уже всякая надежда на примирение, Безу удержали при дворе, поручив ему и нескольким умеренным епископам и докторам, весьма расположенным к протестантизму, составить исповедание, которое бы удовлетворило католиков и в то же время нравилось протестантам. Исповедание это было составлено, и епископы не нашли в нем ничего предосудительнаго; но университет, которому представили его на разсмотрение, нашел, что оно крайне соблазнительно. Тем не менее правительство желало угодить протестантским членам совета регентства и притом было вынуждено ради общественнаго спокойствия предпринять меры для ограждения протестантов от оскорблений и насилий фанатической черни. Яростные монахи вопили с кафедр против протестантских принцев и возбуждали народ к насилиям против протестантских собраний и религиозных диспутов. Самыми неистовыми оказались нищенствующие монахи и иезуиты, призывавшие народ к резне и убийствам. Но самым свирепым проповедником истребления протестантов был один францисканец, котораго князь де-ла-Рош-сюр-Ионн, как член совета регентства, приказал схватить ночью в монастыре и отправить в сен-жерменскую тюрьму за возмутительную проповедь. На другой день принц сообщил парламенту повеление короля предать этого монаха суду. Но народ вступился за проповедника, устремился толпой в предместье, наводнил залы дворца юстиции и так грозно кричал, что парламент освободил мятежнаго проповедника, котораго народ с торжеством проводил в его церковь.

С этого времени начались постоянныя драки между обеими религиозными партиями; наконец, 26 дек. 1561 г. произошла кровопролитная схватка. Гугеноты собрались для богослужения в один большой частный дом в предместьи Сен-Марсо, но католики мешали им молиться звоном в колокола католической церкви св. Медарда, находившейся по близости. Это случалось уже неоднократно. На второй день Рождества несколько сот гугенотов собрались в этом доме; католики по обыкновению принялись звонить во все колокола, чтобы мешать гугенотам слушать проповедь. Тогда несколько человек из общины отправились просить католиков прекратить звон, но католики не только не обратили на просьбу никакого внимания, но даже прибили одного гугенота. Товарищ его призвал на помощь общину, в которой было не мало здоровых бойцов. Они бросились на католическую церковь, выломали двери и накинулись с обнаженными мечами на находившихся в ней. После страшной резни, они разломали и разрушили всю внутренность церкви и, так как полиция приняла их сторону, связали и отвели в тюрьму 32 граждан и священников. Парламент не мог немедленно освободить заключенных. Случай этот можно считать началом продолжительной и кровавой религиозной войны во Франции, потому что на другой день католики, с своей стороны, сожгли скамейки в протестантской молельной зале, и затем подобныя же явления повторились во всех провинциях. Чтобы прекратить безпорядки, правительство решилось точно определить условия терпимости и устранить ложное толкование июльскаго эдикта и выгод, приобретенных протестантами в Пуасси. С этою целью созвали собрание в Сен-Жермен, чтобы подкрепить его согласием правительственныя распоряжения. В собрание были приглашены представители всех парламентов, принцы крови, высшие сановники короны, государственные советники и статс-секретари. Даже коннетабль, окончательно сблизившийся с Гизами, присутствовал в Сен-Жермене. Не присутствовали только Гизы.

Королева объявила собранию, что она и ея сын будут твердо стоять за государственную церковь и не допустят ни малейших изменений или уклонений от католицизма, но тем не менее намерены торжественно даровать кальвинистам некоторую терпимость. О свойствах и пределах этой терпимости подробно говорил канцлер; в утешение католикам, королева прибавила, что все, предоставляемое гугенотам новым эдиктом, имеет силу лишь до решения религиозных вопросов вселенским собором. Но этому эдикту противились только коннетабль, маршал Сент-Андре и их партия. При этом коннетабль совершенно поссорился с адмиралом де-Колиньи; до того времени они, как родственники и друзья, жили в согласии, но с этих пор стали непримиримыми врагами. Эдикт быть принят и 17 янв. 1562 г. обнародован. Он известен под именем январьскаго или толерантнаго эдикта. Сущность его состояла в следующем: протестанты имеют право исполнять обряды своей религии за чертами городов; если они будут вести себя смирно, то парламенты обязаны их защищать во время богослужения. Церкви, священная утварь и ризы, которыми они владели, должны быть возвращены католикам. Кроме того, они должны соблюдать католические праздники. Проповедники их обязаны воздерживаться от брани и оскорблений против католиков и жить на одном месте, не разъезжая с целью распространения своей религии. Парламенты утвердили эдикт. Коннетабль и герцог Франциск де-Гиз решились противиться эдикту силою. Папа Пий IV и король испанский старались по возможности запутать французския дела—первый, чтобы поддержать свое поколебавшееся значение во Франции, второй, чтобы наловить рыбы в мутной воде и воспрепятствовать французским кальвинистам помочь своим нидерландским единоверцам, которых он намеревался подвергнуть жестоким гонениям. Папа и Филипп II отправили к французскому двору уполномоченных, обладавших всеми достоинствами искусных дипломатов. Посланником римскаго двора был Ипполит д’Эсте, князь-кардинал феррарский. Он опутал королеву Екатерину Медичи сетями папских интриг, поссорил слабаго короля наваррскаго с его братом, принцем де-Конде, и соединил его с Гизами. Король испанский назначил своим послом во Франции Перрено де-Шантонэ, который имел поручение раздувать втихомолку огонь и стараться внушить католикам подозрение к королеве. По письмам его видно, что действия его увенчались успехом и принудили Екатерину, которая заботилась не о религии, а о власти, отступиться от протестантов. Кардинал феррарский, испанский посланник и папский нунций склонили на свою сторону короля наваррскаго, дав ему надежду на приобретение или испанской Наварры, или, взамен ея, владений в Савойе. За это он должен был возвратиться к католицизму. Антуан, будучи равнодушен к религии, дался в обман. Он отослал в Беарн свою жену, которая была ревностная протестантка; но сына своего Генриха, бывшаго еще ребенком, он удержал при себе, обещая воспитывать в католицизме, и удалился от двора. Екатерина, разделившая с Антуаном регентство над молодым королем, была принуждена уволить адмирала и его братьев и пристать к испанско-папской партии. С этого времени эта партия, главою которой был триумвират, стала господствовать в королевском совете. Тогда протестанты начали вооружаться; им покровительствовали принц де-Конде, адмирал и королева Жанна наваррская. Они решились силою сохранить за собой права, предоставленныя им январьским эдиктом.

При этом кризисе Екатерина отлично разыграла свою роль, не разорвав явно связи с протестантами, хотя по письмам ужаснаго короля Филиппа испанскаго уже давно видела, чего именно желают папа, Гизы и триумвират. Филипп писал королеве Екатерине, на старшей дочери которой был женат уже несколько лет: «если вы не перестанете терпеть ересь, то мне нельзя будет воспрепятствовать ей распространиться в Испании в Нидерландах. Вам следует избавить огнем и мечем ваше государство от этой чумы, как бы ни было велико число зачумленных, и я готов, с своей стороны, всеми силами помогать вам в этом предприятии».

Герцог Франциск де-Гиз и коннетабль начали свирепствовать против протестантов прежде, чем слабый король наваррский перевел двор из Фонтенебло к ним в Париж.

В это время Франциск де-Гиз получил от короля наваррскаго официальную бумагу; Антуан успел уже разойтись с братом, Шатильонами и прочими протестантами и соединился с испанской партией. Послание его заключало в себе предписание его, как наместника государства, и вместе с тем дружескую просьбу, чтобы герцог поспешил идти со всей своей конной гвардией и со всеми друзьями, которых может собрать, спасать католическую религию и Париж. Герцог немедленно выступил и в начале нарта 1562 г. в городке Васси встретил случай потешить свой фанатизм.

Городок Васси был частью вдовьяго удела Марии Стюарт, которая поручила управлять им своей бабке, Антуанете Бурбонской, матери Гизов. Герцогине очень не нравилось, что протестанты устроили в Васси свое богослужение в одном амбаре близ собора; притом, они оскорбили епископа шалонскаго, который приезжал в Васси с двумя богословами на диспут с кальвинстикими проповедниками. Герцог де-Гиз, мать котораго граждане называли не иначе, как матерью тиранна, составил свой маршрут так, чтобы прибыть в Васси в воскресенье; он сошел с лошади у собора и вошел в церковь, слушать мессу, в то самое время, когда протестанты собрались на проповедь. Священник и местный судья пожаловались герцогу на протестантов, которые проповедывали и распевали у самаго собора. Герцог немедленно послал молодаго де-Бросса и двух пажей позвать проповедника и протестантских старшин. Но протестанты захлопнули дверь своего амбара перед носом посланных. Пажи принялись стучать и кричать неистовым образом; за это их прибили. Тогда старик де-Бросс и сам де-Гиз с служителями поспешили к ним на помощь, но были встречены каменьями и получили ушибы. Наконец, солдаты бросились на граждан, многих переранили и 60 человек убили. Говорят, что при этом герцог де-Гиз отвечал местному судье, напомнившему ему январьский эдикт, что изрубит этот эдикт своим мечем. Екатерина Медичи делала сперва вид, будто намерена противиться вступлению в Париж герцога Гиза с его товарищами и фанатической ватагой. Она приняла протестантское посольство. пришедшее к ней с жалобою на кровопролитие в Васси, и милостиво отвечала оратору посольства, Теодору де-Беза. Но король Антуан наваррский принял их очень сурово; народ осмеял в уличной песне малодушие и измену этого человека. 16 марта Гизы торжественно вступили в Париж; тогда и Антуан со всем двором отправился туда. Королева приняла вид угнетенной жертвы, которую Антуан привез в столицу насильно и которая непричастна ничему, что делается против протестантов; действительно, канцлер ея не одобрял насильственных мер. В то же время Конде и его друзья повсеместно взялись за оружие, потому что коннетабль и маршал Сент-Андре прямо отказались исполнить повеление, данное им именем короля, следовать январьскому эдикту и не препятствовать протестантам за воротами городов. Коннетабль не постыдился даже отправиться с войском и возбужденною монахами чернью за ворота Сен-Жак и Поплиньер—разрушать протестантския молельни. Он велел сжечь скамейки, кафедру и остальную мебель и возвратился в Париж с торжеством, как будто совершил великий подвиг. Протестанты прозвали его за это воеводой-сжигателем скамеек.

Началась междуусобная война. Вся протестантская знать примкнула к Конде и Колиньи и избрала перваго своим вождем. Они объявили, что так как король, его мать и жалкий Антуан наваррский находятся во власти Гизов, коннетабля де-Монморанси и маршала Сент-Андре, то их должно считать пленными. Протестанты заняли Тулузу, Лион, Бурж и Орлеан, где устроили свой сборный пункт; однако, силы их были значительно слабее католических. Не имея возможности следить за всеми подробностями тогдашней истории Франции, мы ограничимся указанием на некоторые факты, имевшие важность для последующих событий. 8-е апреля 1562 было днем всенароднаго объявления, что единство правительства не существует, что король сталь вождем партии и что две армии готовы решить битвой, кого должно считать настоящим правителем. Число это означено в манифесте или декларации принца де-Конде, где он излагает основания, побудившия его и его единоверцев взяться за оружие против парижскаго правительства. Правительство, говорит Конде в своем манифесте,—перестало быть народным и законным; оно явно находится во власти испанскаго посланника, нунция и легата, и главный голос в нем принадлежит иностранным лотарингским принцам (Гизам). Конде прибавляет, однако, в конце, что готов отступить и положить оружие, если враги его религии также откажутся от неприязненных действий.

Так как протестанты утверждали, что король и его мать находятся в плену у триумвирата, то последний, с своей стороны, официально объявил, что Конде и адмирал лгут, говоря, будто король и его мать содержатся в плену. Правительство объявило, что желает сохранить январьский эдикт, но что он не должен только распространяться на Париж. Протестанты сделали принца де-Конде, с титулом «защитника и охранителя короны», главою совета, составленнаго из важнейших протестантских дворян. Эти вельможи, владевшия большими поместьями и содержавшие в своих городах войска, были три брата Шатильоны, граф де-ла Рошфуко, виконт де-Роган, де-Монгомери, де-Субиз и некоторые другие. Протестантские нотабли немедленно назначили налог и рекрутский набор и учредили надзор за фанатическими проповедниками, которые своими речами могли довести религиозное одушевление жителей южной Франции до неистовств. Повод к этому распоряжению дал Беза, находившийся в армии с самаго начала войны. Его проповеди были так возмутительны, что его даже обвиняли в воззвании к убийству Гизов; однако он постоянно письменно и словесно отрицал это.

В Гиэни Монлюк подавил движение с страшной жестокостью; во всех больших городах юга кровь лилась потоками и с обеих сторон совершались неслыханные ужасы. Гизы приобрели содействие герцога Савойскаго, пожертвовав городами, которыми французы владели в его стране; королева же, чтобы получить от папы ничтожную сумму в сто тысяч экю, была принуждена обещать его нунцию и легату первенство в совете; папские представители стали требовать удаления канцлера Л’Опиталя и кроткаго епископа Монлюка. Принц де-Конде действовал таким же образом и, подобно тому как католики обратились к Филиппу II испанскому, искал помощи королевы Елизаветы, хотя Англия находилась в то время в мире с Францией. Протестанты предложили доставить им Гавр и впустить войска их в Руан и Диепп; за это Англия должна была послать армию в Нормандию и дать гугенотам 60 тысяч экю на ведение войны. Эта субсидия пошла на жалованье вербовавшимся немцам и швейцарцам.

Католическая и протестантская армии стояли на Луаре друг против друга; первая имела намерение овладеть Орлеаном, а вторая решилась защищать его. Хотя спор мог решиться только оружием, тем не менее противники начали переговоры. Екатерина воспользовалась тупостью короля Антуана, чтобы при помощи его обмануть его брата. Ей нужно было удалить триумвират, в чем она и успела во время переговоров. Протестанты же хотели протянуть время до прибытия англичан и немцев. Следовательно, обе стороны не думали серьезно о мире, и переговоры были безуспешны. Неудавшаяся попытка Конде аттаковать королевскую армию, подступившую к Орлеану, принудила королеву снова призвать триумвират и издать через парламент грозный эдикт против всех приверженцев адмирала, его племянников и принца де-Конде, как против разбойников, убийц и святотатцев. От наказаний, которыми грозил эдикт, были избавлены, по повелению королевы, только Конде и все те, которые к означенному сроку сложат оружие.

Война началась неблагоприятно для протестантов; войско их было самое нестройное и разнокалиберное, так как аристократия, стоявшая за них, испугавшись эдикта, увела свои отряды домой. Королевское войско двинулось дальше к Луаре; протестанты покидали города и выступали из одних ворот в то время, когда король Антуан, или, вернее, Гиз, вступал в другия. Королева и канцлер содействовали разсеянию протестантскаго войска обещанием помилования тем, кто покинет его; обещание это исполнялось ими. За-то герцог Франциск предавал грабежу все города, которые брал хотя бы на капитуляцию; Тур и Блуа прежде всех подверглись этой участи. В Туре герцог де-Монпансье велел казнить многих женщин и девушек, которыя не соглашались отречься от евангелическаго учения. Бурж сопротивлялся упорно до прибытия Антуана наваррскаго и самого ребенка короля; тогда он сдался на капитуляцию. Не смотря на капитуляцию, гугенотам было предписано удалиться из города, и, при выходе их, многие из них были убиты.

В то время, когда католики свирепствовали по сю и по ту сторону Луары, протестантское войско под командой Монгомери стояло в Нормандии. Эта провинция, как центр протестантизма, находилась почти вся во власти протестантов; кроме того, первые транспорты английских вспомогательных войск уже прибыли сюда. Поэтому королевским войскам, стоявшим пред Орлеаном, было необходимо двинуться на Сену, прежде чем англичане успеют овладеть нормандскими городами. Но королевским войскам грозила опасность и с другой стороны, потому что немецкия вспомогательныя войска, обещанныя протестантам, начали уже собираться на Рейне; тогда правительству пришлось послать отряд в Шампань—для преграждения им пути. Вследствие того осада Орлеана была снята и оставлена лишь блокада; правительственная армия разделилась на несколько отрядов. Один из них перешел Луару и занял все города, откуда неприятель мог получать подкрепления или продовольствие. Другой, под командой маршала Сент-Андре, двинулся в Шампань, с целью подготовить всевозможныя затруднения походу немецких войск, которым, по многочисленности их, нельзя было противиться в поле. Наконец, главная армия, под начальством Франциска де-Гиза, направилась в Нормандию и начала осаду Руана, который младший брат Франциска, герцог д’Омаль, уже несколько месяцев держал в блокаде.

Перед Руаном герцог Франциск встретил сильное сопротивление, так как граждане и солдаты мужественно защищали город. Герцог вызвал в осаждающую армию генерал-наместника и самаго короля. Упорное сопротивление осажденных принудило герцога решиться на приступ. В конце октября Руан был взят. Этот город, второй по значению в государстве, был обречен на несколько дней убийств и грабежа и предан в жертву грубой фанатической орде, составлявшей осаждающую армию. Но завоевание Руана стоило жизни королю Антуану наваррскому: находясь в траншее, он получил рану, которая сделалась смертельною. Смерть Антуана открыла герцогу де-Гизу путь к генерал-наместничеству. Но протестанты также выиграли от смерти Антуана, потому что вдова его, ревностная кальвинистка, стала с тех пор управлять владениями своего сына, будущаго короля Генриха IV, и воспитала его в протестантизме. Однако сперва Екатерина удержала этого принца при себе, и он должен был притворяться католиком.

Дела протестантов шли очень дурно не только в Нормандии, но и в Гиэни. В Провансе и в Дофинэ они были также побеждены и их жестоко преследовали. Такое положение дел и опасение, что Франциск де-Гиз сделается генерал-наместником Франции на место Антуана, побудило сильнейших немецких государей решиться наконец серьезно помочь своим единоверцам. К сожалению, должно заметить, что немцы, продававшие себя в эту войну обеим сторонам, смотрели не на то, чему служат, а на то, кто больше платит. Большая часть рейтеров и ландскнехтов были, по словам Кастельно, протестанты. Немецкие господа, торговавшие солдатами, прямо говорили Кастельно, который вербовал войска для французской королевы, что очень неохотно идут из разсчета против своих единоверцев. Германские протестантские государи долго не решались послать помощь своим французским единоверцам. Наконец, Гессен, Пфальц и Виртемберг послали отряд конницы и ландскнехтов.

Весною 1563 г. виртембержцы двинулись в Эльзас. Здесь с ними соединились и гессенцы. Маршал Сент-Андре, стоявший в Шампани, не имел сил остановить немецкое войско, простиравшееся почти до девяти тысяч; но он испортил все дороги и частию уничтожил, частию перевез в укрепленные города продовольствие. Впрочем, ближайший родственник Гизов, герцог Лотарингский, вероятно, из опасения навлечь на себя месть германских государей, щедро снабжал его продовольствием.

Когда этот вспомогательный корпус соединился с главными силами протестантов, принц де-Конде вознамерился, пользуясь удалением королевской армии, покорявшей Руан, напасть врасплох на Париж. Попытка эта не удалась. Если бы он мог предпринять это смелое нападение немедленно по прибытии к Парижу, то город, вероятно, был бы взят. Но он увлекся переговорами, которыми королева и канцлер старались задержать его. Они поддерживали то протестантов, то Гизов, хотя, впрочем, испанский посланник и нунций не переставали управлять ими. Когда неприятель получил ожидаемое подкрепление, Конде уже не мог аттаковать столицу или предпринять блокаду ея, тем более, что войско его не получало жалованья. Поэтому он последовал совету адмирала и отправился в Нормандию, где намеревался ожидать английскаго вспомогательнаго отряда и английских субсидий для уплаты жалованья коннице. Королевское войско по пятам следовало за протестантским. Сначала они шли по берегу Сены почти рядом. Однако протестанты опередили католиков. Но принцу де-Конде вздумалось аттаковать город Дре, лежащий почти в 16-ти часах пути от Парижа; аттака эта так задержала его, что войско триумвиров успело догнать протестантов. Тогда протестантская армия перешла Сену и встретила католиков.

Триумвират видел, что наступила решительная минута, но не решались на битву без положительнаго приказа королевы, которая все-еще старалась сдерживать Гизов протестантами и тайно переписывалась с протестантскими вождями. Триумвиры послали к ней Кастельно за приказаниями. Сражение произошло в конце 1562 г., неподалеку от Парижа, близ Дре, и было кровопролитно. Сначала оно приняло столь благоприятное для протестантов направление, что королева в продолжение суток считала свое дело погибшим. Корпуса маршала Сент-Андре и коннетабля были разбиты, когда герцог де-Гиз, отказавшийся от главнаго начальства над армиею и предводительствовавший третьим корпусом, воспользовавшись увлечением принца де-Конде, который неосторожно преследовал побежденных, аттаковал утомившагося и разстроеннаго неприятеля свежими силами и одержал полную победу. Сам принц де-Конде попался в плен.

После этого сражения герцог де-Гиз сделался единственным вождем ультра-католической партии, которая страшно ненавидела всех протестантов и их защитников и не доверяла королеве-матери; другие триумвиры, коннетабль и маршал Сент-Андре сошли со сцены. Коннетабль, поспешив аттакой, был взят в плен своим племянником, адмиралом. Маршал же Сент-Андре, прибыв к нему на помощь, упал с лошади, был взят в плен и погиб. Когда его уводили с поля битвы, на встречу ему попался его личный враг, Бобиньи, и, к досаде полонивших маршала, которые надеялись получить за него большой выкуп, хладнокровно, разбойнически положил его на месте пистолетным выстрелом. Подобныя гнусности совершались не только над отдельными лицами, но и над целыми деревнями, городами и провинциями почти ежедневно в течение этой бедственной религиозной войны, так что, казалось, нация снова обратилась в варварство. В обеих армиях служили немецкие ландскнехты и швейцарцы, сражавшиеся за деньги друг против друга. Кроме того, с одной стороны, в королевском войске служили три тысячи испанцев, а с другой—адмирал ожидать прибытия в Нормандию англичан.

Адмирал успел собрать и привести в порядок разбитую армию и даже хотел возобновить битву, чтобы вырвать победу у герцога Франциска, но изменил намерение, когда немецкая кавалерия отказалась служить. Он повел войско в Орлеан и поручил оборону этого укрепленнаго города своему брату д’Андло; сам же, по избрании своем вождем протестантов на место Конде, поспешил в Нормандию. Пока Франциск де-Гиз осаждал Орлеан, Колиньи поправил до некоторой степени дела своих единоверцев в Нормандии. Что же касается принца де-Конде, то, по взятии его в плен, герцог де-Гиз встретил его весьма вежливо, но на другой день поручил его злейшему врагу протестантов, третьему сыну коннетабля, Данвилю, который приказал отправить его в замок Онзен. По приказанию Екатерины, его содержали и стерегли в Онзене очень строго, пока он не понадобился Екатерине против Гизов. Тогда она велела привести его в Шартр и всеми способами старалась склонить на свою сторону. Участь коннетабля была лучше: его немедленно отправили в Орлеан, где, под надзором своей племянницы, принцессы де-Конде, он спокойнее ожидал освобождения, чем пылкий и нетерпеливый принц.

Франциск де-Гиз, как глава католиков, имел, повидимому, в то время намерение приблизить свой дом к престолу, устранив, при помощи Филиппа II испанскаго и папы, протестантских родственников молодаго короля, т. е. сына Антуана Наваррскаго и принца де-Конде. После победы своей он отправился в Ранбулье, где находился двор, и Екатерина была поневоле принуждена передать ему генерал-наместничество, бывшее вакантным по смерти Антуана. Тогда Екатерина и канцлер несколько возвысили протестантов, чтобы ослабить силу Гизов. Они не только обещали прощение тем, кто сложит оружие, но и позволили протестантам отправлять богослужение в частных домах.

Колиньи доказал, что, как глава протестантов, он может бороться с герцогом де-Гизом, который был диктатором государства. Из Орлеана, защиту котораго он поручил своему брату, адмирал отправился с отборным войском в Нормандию. Здесь он получил от англичан деньги на уплату немцам, требовавшим жалованья, и вспомогательныя войска. Затем, неожиданно для самого себя, он овладел Каном и начал осаду Руана. Протестанты имели под Руаном столь сильную армию, что назначенный начальником этого города мужественный маршал де-Бриссак убедительно просил Гиза снять осаду с Орлеана и поспешить к нему на помощь. Чтобы побудить герцога к этому, королева послала к нему Кастельно; но герцог дал ему возможность собственными глазами удостовериться в скором падении Орлеана, так как осаждающие уже овладели одним предместьем и одною из городских башен. Тогда королева приказала взять Орлеан приступом, хотя герцог предупреждал ее, что последствия будут те же, что и в Руане.

В это мгновение когда от жизни герцога Франциска зависела судьба всего государства, рука убийцы внезапно изменила порядок вещей. Один дворянин из Ангулема, Жан де-Мерси, по приказано Польтро, воспламененный страстными речами Безы и других проповедников, задумал окончить войну по испанскому способу—кинжалом. Польтро прикинулся католиком, вступил на службу в армию Гиза и 18 февраля 1563 года выстрелил из-за куста из пистолета, заряженнаго тремя пулями, в герцога, который проезжал мимо него. Рана была так тяжела, что, несколько дней спустя, герцог умер. Убийца был схвачен и на допросах показывал на адмирала, его брата, д’Андло, и особенно на Безу. Так как люди эти имели, действительно, сношения с ним и даже давали ему деньги на разъезды, то католические фанатики подняли страшный крик против Колиньи и Безы, хотя последний и в речах, и в сочинениях отклонял от себя с негодованием всякое посредственное или непосредственное участие в преступлении. Впрочем, старший сын убитаго, Генрих, был впоследствие еще грознее протестантам, чем отец его.

Властолюбивая королева, которая уже давно вела переговоры с Конде, больше всех выиграла от смерти Гиза. Д’Анло был доведен в Орлеане до крайности и был бы рад переговорам, которые в всяком случае спасали его от неизбежной капитуляции. Принцу де-Конде надоело заключение, и он с нетерпением ждал свободы. Поэтому они приняли предложение королевы и ея канцлера, вопреки адмиралу, который желал продолжать войну. Первые переговоры о мире были ведены королевой и принцессой де-Конде, которая у протестантов играла почти такую же роль, как Екатерина у католиков. Ими было решено привезти для дальнейших переговоров коннетабля и принца де-Конде под стражею на один луарский остров близ Орлеана. На конференции этой принц потребовал прежде всего строгаго соблюдения январьскаго эдикта, но коннетабль решительно воспротивился этому требованию. Вследствие того решились разменять их друг на друга, чтобы дать принцу возможность склонить к уступкам своих единоверцев, осажденных в Орлеане. Принцу де-Конде удалось, по освобождении, пробиться в Орлеан; но, прибыв туда, он не мог склонить к уступкам своих единоверцев, возбуждаемых проповедниками. Поэтому он условился с королевой созвать другой конгресс, чтобы свалить на других ответственность за свои уступки. Мирному договору, заключенному на последующем совещании, придана была форма королевскаго эдикта; парламенты должны были утвердить его без малейших изменений. 18 марта 1563 года король подписал эдикт, известный под названием амбуазскаго. Им были довольны и приписывали его ученому, деятельному и благородному патриоту Л’Опиталю, который предпочитал кроткия меры крутым. Сущность эдикта состояла в следующем: «Король дарует всем своим подданным полную свободу совести до собрания независимаго собора. Все графы, бароны и владельцы, облеченные судебною властью, имеют право как сами, так и семейства и вассалы их следовать новой религии в пределах своих владений. Ленники, не имеющие судебной власти, могут также пользоваться этим правом для себя и для своего семейства, если жительствуют не в городах и не в местечках. Городам, пользовавшимся свободою богослужения ранее 7 марта 1563 года, разрешается построить одну или две церкви на счет лиц, которыя будут о том ходатайствовать. Но ни под каким видом не должно обращать католическия церкви в протестантския. Те же, которыя были обращены, должны быть возвращены католикам, равно как и все прочее, что принадлежало им. Сверх того, всем судебным округам, состоящим в ведении парламентов, кроме города и округа Парижа, позволяется выбрать по городу, где протестанты будут иметь право собираться под надзором властей, без оружия, для отправления своих религиозных обычаев, причем должны вести себя тихо и скромно. Король объявляет своего кузена, принца де-Конде, и его друзей своими верными подданными и все поступки их благонамеренными и клонившимися ко благу. Приговоры, постановленные против них, отменяются и, кроме того, они освобождаются от уплаты денег, взятых ими из государственных касс и из церковных имуществ. Король предает все совершившееся забвению, желая, чтобы каждый остался во владении своим имуществом, званием и гражданскими правами. Но, под страхом строгаго наказания, воспрещается вступать в союзы с иностранными государствами, брать не только подати, но и добровольныя пожертвования и вербовать солдат без королевскаго предписания».