XLVIII. ВАРФОЛОМЕЕВСКАЯ НОЧЬ

(Из соч. Лучицкаго: «Феодальная аристократия и кальвинисты во Франции», т. 1)

Около двух часов ночи, в день св. Варфоломея (24 августа), на колокольне церкви С. Жермен ударили в набат. То был сигнал—начинать резню и истреблять еретиков, «этих врагов Бога и короля».

Король, его мать, герцог Анжуйский, вместе с несколькими членами тайнаго совета, уже находились на одном из балконов Лувра. Они явились сюда посмотреть на начало резни.

Карл IX более не колебался. Его сомнения были устранены, и Екатерине Медичи еще вечером 23 августа удалось добиться у него разрешения убить адмирала. Около полуночи, она одна, в сопровождении лишь придворной дамы, сошла в кабинет своего сына. Она хорошо знала его характер, его самолюбие и раздражительность, его нелюбовь к серьезным занятиям, привычку жить чужим умом и то безграничное повиновение, которое он всегда оказывал ей. Поддерживаемая членами тайнаго совета, явившимися вслед за нею, она в несколько минут порешила все дело. «Вы отказываете нам!—сказала она в конце беседы,—так дайте мне и вашему брату позволение удалиться!» Король задрожал. «Ваше величество,—обратилась к нему его мать,—неужели вы отказываете в своем согласии из-за страха перед гугенотами»? Это было слишком сильным ударом. Екатерина Медичи попала в слабую струну сына. Как ужаленный, вскочил он с места... Его самолюбие,—самолюбие короля, которому еще с детства успели внушить высокое понятие о могуществе французскаго короля, о безграничности его прав, было слишком сильно уязвлено. Ему ли бояться гугенотов?

«Par la mort de Dieu!» вскричал он в бешенстве. «Вы находите полезным убить адмирала? Если так, убивайте, убивайте всех гугенотов, чтобы ни один из них не мог впоследствии упрекать меня!»

Слова были произнесены, приказ дан. Отступать назад едва ли было возможно, да и Екатерина Медичи, торопившая все и всех, вряд ли бы допустила до этого своего сына.

Для резни все было приготовлено. Между важнейшими членами католической знати были распределены городские кварталы. Гизам достался адмирал и гугенотская знать, жившая подле Лувра; герцогу Монпансье—самый Лувр. Солдаты были поставлены под ружье. Вдоль Сены, по улицам, около жилища адмирала, согласно приказу короля, был разставлен отряд из 1,200 стрелков. Марселю, городскому голове, позванному в Лувр, король сам, лично, в присутствии своей матери, Гизов и итальянцев, дал приказ вооружить горожан. Городския ворота должны быть заперты, лодки—прикреплены цепями к берегу реки, артиллерия—стоять на готове на Гревской площади. При звуке набатнаго колокола—все должны быть готовы. Горожане, с ружьями в руках с белым платком на руке и таким же крестом на шляпе, должны выйти на улицу. Все окна осветить, на улице зажечь факелы.

К часу ночи все приготовления были окончены. Приказ о вооружении горожан, разосланный по всем кварталам и конфрериям Парижа, был исполнен во всей точности.

Уже вооруженныя толпы стали показываться на улицах, производя непривычный в подобное время шум. В некоторых местах горели факелы.

Несколько человек, из числа живущих подле Лувра гугенотских дворян, выбегают на улицу, узнать причину этого движения взад и вперед, этого шума и стука, производимаго оружием. Они спрашивают и бегут в Лувр.

У ворот дворца стоял на готове небольшой отряд гасконцев. Они не упускают случая пошутить над бегущими гугенотами. Завязывается ссора, и несколько человек падают мертвыми у ворот дворца короля, давшаго такия торжественныя обещания, клявшагося в безопасности гугенотов.

То были первыя жертвы резни. Кровь была пролита, и пролита в ту минуту, когда Гиз с целою свитою направлялся к дому адмирала.

Колиньи еще не спал... Он беседовал с окружавшими его кровать гугенотами. Его ум был далек от всяких подозрений. Даже шум, послышавшийся со стороны Лувра, он приписал какой нибудь весьма обыкновенной выходке Гизов. Но на этот раз его предположения обманули его. Шум послышался подле дверей его дома, в комнату вбежал Корнатон и разсказал все... Адмирал поднялся с постели, и все бросились на колени. «Молитесь за меня,—сказал он спокойно своему пастору,—я давно ожидал этого», и, обратясь к дворянам, он просил их спасать свою жизнь. «Я предаю дух мой Богу,—произнес он и оперся на стену. В комнате остался лишь слуга адмирала, немец; все остальные убежали. Швейцары, защищавшие вход, были оттеснены, дверь в комнату Колиньи была выломана, и в нее ворвалась шайка убийц под предводительством Бема.

«Вы адмирал?» спросил Бем.

«Я,—спокойно отвечал Колиньи.—Молодой человек, ты должен, уважать мои седины, мои раны. Ты не можешь сократить дни моей жизни».

Его слова были напрасны. Не успел он произнесть их, как шпага Бема пронзила его насквозь. Другим ударом Бем поразил его в голову. В то же мгновение десяток шпаг засверкали над головою Колиньи. Он был весь изранен.

Между тем, Гиз ожидал внизу, у балкона, исхода предприятия.

«Все кончено, Бем?»—спросил он.

«Все»,—отвечал Бем.

«Выбрось его тело. Мы хотим посмотреть на него сами».

Колиньи был выброшен. Он не был мертв. В предсмертных судорогах схватился он рукою за перила балкона, но новый, уже смертельный удар поверг его тело на землю—к ногам его смертельнаго врага.

В это время раздался удар набатнаго колокола. Окна домов осветились, по улицам зажгли факелы. Было светло, как днем. Колиньи лежал израненный, кровь залила лицо, и нельзя было разсмотреть его. Герцог Ангулемский отер платком кровь, и Гиз узнал врага своего дома, убийцу своего отца. «Это он!», вскричал Гиз, ударяя его тело ногою.

Между тем, из домов вышли вооруженные горожане. Громадная толпа окружила тело адмирала. «Они собрались сюда, как собираются в варварских пустынях гнусныя животныя вкруг издохшаго льва». Все они были страшно раздражены проповедями своих священников против гугенотов. А тут Гиз, их любимец, еще больше возбудил толпу своими речами. «Смелее, братцы!—кричал он.—Дело начато хорошо. Пойдем к другим. Так приказал король, такова его воля»! По рукам ходили печатные листки с воззванием к горожанам. «Господа горожане и обыватели! Все проклятые гугеноты составили заговор против религии, короля, королевскаго семейства и Гизов, чтобы управлять по образцу Женевы и устроить республику. Заговор открыт. Воля короля—вырвать это проклятое семя, уничтожить этих ядовитых змей!» Раздраженная толпа встретила призыв рукоплесканиями. Разбившись на отряды, под предводительством солдат и знати, она разсыпалась по городу, и резня началась.

Париж представлял ужасающую картину: стук оружия, выстрелы, проклятия и угрозы убийц смешивались с стонами жертв, мольбами о пощаде, плачем женщин и детей... По улицам ежеминутно раздавались крики: «бей, бей их!» Не давали пощады ни женщинам, ни детям, ни старым, ни молодым. Кучи трупов валялись по улицам, загромождая ворота домов. Двери, стены, улицы были забрызганы кровью. А тут ежеминутно бегали солдаты и знать и возбуждали к резне.

Гугеноты нигде не находили спасения. Их дома были известны. Накануне сделана была перепись всем гугенотам. Вооруженныя толпы врывались в дома и никому не давали пощады. Ларошфуко, друг короля, его любимец, с которым он еще вечером играл в мяч, был убит на пороге своей спальни. Он вышел отворять двери убийцам, считая их посланными от короля. Даже Лувр не представлял охраны для гугенотов. Из комнат короля наварскаго и принца Конде выводили на Луврский двор гугенотских дворян и безпощадно убивали их в виду короля, пригласившаго их в Лувр и уверявшаго в полной безопасности. Напрасны были их мольбы о пощаде, напоминания о гарантиях. «Король смотрел из окна на убийство, подобно Нерону, созерцавшему объятый пламенем Рим», и... молчал. Даже более. Видя бегущих мимо окон гугенотов, спасавшихся от смерти, он сам схватил ружье и выстрелил в них.

Везде, по комнатам и корридорам дворца, бегали солдаты, отыскивая гугенотов, а в Париже в это время резня была в полном разгаре. По улицам громадная толпа черни тащила тело Колиньи. Ему отрубили голову и послали ее в Рим. Толпа удовольствовалась и туловищем. Она издевалась над ним, уродовала его, наконец, потащила в Монкофон и там повесила его за ноги, «за отсутствием, головы», как говорится в одной католической песне. Разсказывали, что сам король отправился в Монкофон—посмотреть на Колиньи. Тело начало разлагаться, страшная вонь заставила придворных заткнуть нос. Один лишь король не последовал их примеру. «И вонь от врага приятна»,—сказал он, обращаясь к свите. Знать смешивалась с презираемою ею чернью, придворные протягивали руки ворам, и все это вместе шло убивать гугенотов. Страстям было открыто свободное и широкое поле, и всякий мог теперь достигнуть желаемаго. Не разбирают больше, гугенот или нет то лицо, которое убивают. Нужно или удовлетворить чувству мщения и вражды, или захватить побольше денег. При полной разнузданности страстей, нет никаких гарантий для кого бы ни было, никто не сдерживает их разлива. На одной улице толпа мальчишек, из которых старшему было не более десяти лет, тащила тело маленькаго ребенка.

Но не успела резня прекратиться в Париже, как в провинциях начали разыгрываться подобныя же сцены. Ко всем губернаторам провинций были посланы курьеры с приказаниями от короля не щадить гугенотов. Резня началась с города Мо, где еще с 26 августа католики прибегли к оружию. С 27 августа и до первых чисел сентября гугенотов истребляли в Труа. По улицам города бегал некто Белэн, один труаский купец, взывавший именем короля, в силу личных его приказаний, к резне. Гугенотов убивали безпощадно. Жана Роберта побили камнями, и это избиение продолжалось во все то время, пока он, собирая последния силы, бежал к бальи города. В Орлеане жестокость дошла до крайних пределов. «Всю ночь только и слышны были выстрелы, звук ломающихся дверей и окон, ужасающие вопли убиваемых, мужчин, женщин и детей, топот лошадей, стук повозок, гул толпы, страшныя проклятия убийц, опьяневших от своих подвигов». С среды утра, в течение целой недели, убивали гугенотов, совершая страшныя, едва вообразимыя жестокости. Над гугенотами издевались, их спрашивали, как некогда жиды спрашивали Христа, где их Бог, отчего он не спасает их? Католики заставляли их заносить руку на своих единоверцев. В Лионе гугенотов вывели из тюрьмы и немедленно убили всех. Их трупы были брошены в Рону, и чрез то в Арле, где они скопились в большом числе, вода испортилась до того, что несколько дней нельзя было пить ее. В Бурже, Сомюре, Анжере, Руане, Тулузе и др. городах повторились те же сцены. Вооруженныя толпы отправлялись из городов в местечки и деревни, отыскивали и там гугенотов и не давали им пощады.

Громадно было число жертв: в одном Париже воля короля погубила более десяти тысяч человек, а во всей Франции гугеноты насчитывали до ста тысяч погибших собратий.

Между тем, в Париже католики праздновали свою победу, «блестящий триумф христианской церкви над ея врагами», «правый суд Божий над так-называемым Гаспаром Колиньи, некогда бывшим сеньором Шатильон и адмиралом Франции». Место обедов, банкетов, маскарадов и балов заступили процессии, благодарственные молебны. Блестящие костюмы придворных были вытеснены на улицах черными султанами. Сам король участвовал в молебствиях, являлся на мессы—«благодарить Бога за прекрасную победу, одержанную над еретиками». На перекрестках, везде по улицам продавались брошюрки с описанием резни, эпитафии, элегии, триумфальныя оды, дискурсы и т. п. Из Рима, от короля Испании были присланы поздравления с совершением столь великаго дела. В честь короля была даже выбита медаль, с надписью: «Charles IX, dompteur des rebelles 24 aout 1572 a.»

Но король не решился сразу взять на себя ответственность за совершение «великаго дела». 24 августа он разослал повсюду,—к губернаторам, мерам и консулам городов, к иностранным дворам, письма, в которых заявлял, что несчастие, случившееся в Париже, произошло вследствие возбуждения Гизами волнений в народе. Он умывал руки в совершении столь «плачевнаго» события.

А между тем, в тот же самый день он позвал к себе короля наваррскаго и принца Конде и со всею горячностью, на какую он был способен, потребовал от них принятия католицизма, отречения от ереси. «Я не терплю в моем государстве иной религии, кроме религии моих предков! Месса, или смерть? Выбирайте!» Генрих Наваррский изъявил немедленно полную готовность идти к мессе, Конде отказал наотрез; но угрозы короля и увещания пастора Розье склонили и его к принятию католицизма. Партия лишилась важнейших своих вождей.

Два дня спустя, 26 августа, после торжественной мессы, король, в сопровождении двора, явился в парижскую палату, бывшую пэров, и здесь, в полном заседании парламента, торжественно объявил, что все происшедшее в Париже совершилось не только в силу его согласия, но и вследствие его личнаго желания и приказания, что ответственность за все он берет на себя. Его заявление было разослано повсюду и навсегда утвердило за ним право считаться творцом резни.

Но король объявил и причину, в силу которой он решился на подобную меру. Не из-за религиознаго разномыслия, не из желания водворить католицизм и уничтожить «religion pretendue reformee» он приказал убить Колиньи. Напротив, он дозволял гугенотам свободно исповедывать религию; советовал жить мирно под охраною его эдикта. Резня была вынуждена самим Колиньи. С своими друзьями он составил заговор, с целью убить его, короля, и все его семейство и овладеть королевством. Против Колиньи и его сообщников был начат в парламенте процесс. Колиньи был лишен звания дворянина, его имущество было конфисковано, все данныя ему звания и отличия сняты, его дети объявлены крестьянами. Два его сообщника казнены. Король присутствовал при казни. Была ночь, и он приказал осветить эшафот факелами, чтобы наблюдать за их состоянием и выражением лица. А между тем, в письмах к губернаторам провинций он требовал обращения гугенотов в католицизм, заявлял, что не допускает иной религии, кроме католической. По его приказу, была составлена даже формула отречения.

Какия же цели преследовала власть, совершая это «неслыханное в летописях истории злодеяние?» Каких выгод могла ожидать она от своей жестокости?

Цель (по мнению гугенотов) существовала и была широко задумана. Власть, усиливавшаяся все более и более, стремившаяся сломать произвол и насилия дворян, ограничившая даже в известной степени права дворянства, задумала теперь привести к окончанию всю эту многовековую работу, одним ударом покончить с старым порядком вещей, порядком, за который так много крови пролило дворянство, защищая его на полях Тайллебурга и Монтлери.

Власть, стремившаяся к прочному и неограниченному утверждению во Франции, уже давно в двух тайных советах работала над проектом, имевшим целью уничтожить аристократию. Первый из этих советов был совет короля, иначе тайный, составленный из него самаго, его матери и брата, графа Реца, Бирага и других. На этом совете старались убедить короля, что мир до-толе не будет упрочен в его государстве, пока будут живы главные деятели смут. Три лиги, говорили они, образовались во Франции: Монморанси, Шатильоны и Гизы. Своими частными, домашними распрями они до того взволновали государство, что мира не будет, если факции эти останутся нетронутыми. Но, чтобы возможно лучше помочь злу, необходимо начать с адмирала Колиньи, потому что нет возможности выносить гордыя притязания простого дворянина, возвеличеннаго милостями короля, потому что с его смертью падает партия. Убийство адмирала поведет к возстанию в Париже, и враждующие дома перережут друг друга. Когда все будет покончено, останутся принцы крови. Но справиться с ними уже не составит особаго труда. Их можно окружить верными людьми и постоянно удерживать в повиновении.

Но истреблением лишь вождей факции цель далеко не достигалась. За ними стояли другие деятели, большею частью—потомки древних аристократических родов, лица, обладавшия достаточным количеством сил для оппозиции и борьбы с властью. Не уничтожить их—значило совершить дело лишь в половину. Необходимо уничтожить всякую оппозицию в государстве, создать неограниченную монархию.

Над разработкою этого проекта трудился советь королевы-матери, составленный лишь из трех лиц. Екатерина Медичи была вполне способна к совершению подобнаго дела. Еще с детства, в своей семье, погубившей свободу Флоренции, она успела напитаться доктринами Макиавелли, полюбить тираннию. Теперь ей представлялась обширная арена. Свои идеи о неограниченности власти она могла применить к более обширному, чем Флоренция, государству.

Екатерина Медичи на своем совете выработала ряд мер, ведущих к укреплению государства. Было постановлено не допускать во Франции других сеньоров, кроме тех, которые будут созданы самою королевою, не давать им возможности возвыситься до того, что королева не будет в состоянии уничтожить их в случае возстания, препятствовать образованию иной знати, кроме создаваемой изо дня в день, обязанной вполне власти, не могущей вести споры из-за большей или меньшей древности рода. Что же касается принцев, то их следует забавлять и не допускать до занятия государственными делами. Кроме того, должно наполнить должности иностранцами, разрушить все замки и крепости, отнять гарантированные гугенотам города, утвердить католическую религию и постараться отделаться от таких сильных домов, как Шатильоны, Монморанси и Гизы.

Таково было, в общих чертах, то впечатление, какое произвела на гугенотов Варфоломеевская ночь; такою представлялась она им и с внешней, и с внутренней стороны, как по отношению к тем побуждениям, которыя заставили власть решиться на такой странный шаг, так и в отношении ея совершения.

Убеждения и просьбы короля заставляют гугенотов явиться в Париж. Прием, оказанный им, обещания, какия дает им король, значение, каким они пользуются,—все это вместе производит на них сильное действие. С полным доверием относятся они к действиям и поступком короля. А между тем, все это оказывается фальшью, обманом. Король надевает на себя маску, скрывающую самыя тиранническия цели. Он втихомолку готовит им полную гибель, желает уничтожить их не только как секту, но и как правоспособное, привилегированное сословие. А главное, уничтожая их, он думает уничтожить и всю аристократию вообще. Лаская их одною рукою, он другою сам, по собственной инициативе, направляет против них нож убийцы, подготовляет неслыханную резню. По его личному приказу, во всей Франции совершается избиение гугенотов, «неслыханное в летописях истории», и кальвинистская партия лишается чрез то громадной массы своих последователей.