XLIX. БОРЬБА РЕЛИГИОЗНО-ПОЛИТИЧЕСКИХ ПАРТИЙ ВО ФРАНЦИИ ПРИ ГЕНРИХЕ III И БОРЬБА ГЕНРИХА НАВАРРСКАГО ЗА КОРОНУ

(Из соч. Филипсона: «Генрих IV. Сборник «Новый Плутарх», изд. Бакста)

Карл IV, едва достигший 24-х-летняго возраста, умер среди страшных угрызений совести, и так как после него не осталось законных детей, то ему наследовал брат его, Генрих III. Благодаря тому, что династия Валуа вымирала с ужасающею быстротою, так что, кроме царствующаго государя, от нея оставался в это время только один болезненный юноша, Франциск д’Алансон, Генрих Наваррский, в качестве главы единственной побочной линии королевскаго дома, придвинулся ближе к престолу. Но это обстоятельство должно было только усилить его осторожность, потому что оно же было причиною того, что господствующая католическая партия, с ужасом смотревшая на предстоявшее вручение «всехристианской» короны недавнему еретику, еще усерднее стала выискивать возможность погубить его. Но планы Генриха вполне удались ему. Король Генрих III, человек самый жалкий, считал возможным относиться к молодому принцу презрительно, как к юноше неопасному и весьма недалекому. Заклятый враг Генриха Наваррскаго, герцог Генрих Гиз, сделался его искреннейшим другом.

Но всех их ожидало жестокое разочарование. Едва представился благоприятный случай, как Генрих Наваррский 3 февраля 1576 г. бежал и, возвратясь к протестантизму, снова принял принадлежащий ему, по праву рождения, пост верховнаго предводителя гугенотов. Скоро Генрих III, его «любезный брат», и Генрих Гиз, его «кум», увидели его под стенами Парижа во главе тридцатитысячнаго войска.

Генрих III с величайшею готовностью предоставил бы протестантам всевозможныя льготы и привилегии, лишь бы только получить возможность ненарушимо предаваться своим увеселениям и распутствам. Но у него были связаны руки. Генрих Гиз наследовал от своего отца фанатическую ненависть к протестантизму, а от своего дяди-кардинала—безпредельное честолюбие. Своими усилиями он намеревался доставить господство во Франции католической религии, а чрез ея посредство—и самому себе. С этою целью он образовал из рабски преданных ему католиков широкий и организованный на страшных основаниях союз, под названием священной лиги, и стал во главе его.

Теперь королю предстоял выбор—или примкнуть к лиге, или быть лишенным ею всякой власти, а может быть даже и престола. Понятно, что он предпочел первое, и таким образом между королем и лигою, с одной стороны, и гугенотами—с другой загорелась война, безпримерная по своим характеристическим особенностям.

Известно, с какою легкостью и быстротою Генрих Наваррский два раза изменил свою религию. Он и теперь отнюдь не смотрел на себя, как на предводителя религиозной партии: в протестантах он видел ничто иное, как политическую фракцию, главная задача которой должна была состоять в содействии лично ему к достижению могущества и значения. Руководясь таким взглядом, он позволил, или, вернее, сам подал повод к тому, чтобы его военный лагерь, к величайшему прискорбию протестантскаго духовенства и старых, преданных своей религии гугенотов, превратился в арену самаго распущеннаго и безумнаго веселья. Дошло до того, что королева Екатерина, со своею безнравственною дочерью Маргаритою, женою Генриха, и в сопровождении целаго штаба дипломатов-женщин, внезапно появилась в этом враждебном лагере, с целью пустить в ход все уловки обольщения и посредством их склонить к миру самаго Генриха и его дворян. И вот, в продолжение целых восьми месяцев идут переговоры, любовныя интриги, пиршества, увеселения. Куда девалось то непоколебимое религиозное убеждение, та отчасти мрачная, но почтенная строгость нравов, с которыми в прежнее время протестанты сражались за свою веру до последней крайности? Благодаря влиянию Генриха Наваррскаго, чисто французская ветренность овладела и гугенотскою партиею, чем, само собою разумеется, уничтожилось ея внутреннее право на существование.

Не удивительно, что эта партия, в такой степени лишенная всякаго искренняго одушевления и всякой нравственной опоры, потерпела полное поражение со стороны своих противников, далеко превосходивших ее численностью. Но тут обнаружилась вторая характеристическая особенность этой войны. В ту самую минуту, когда приверженцы короля совершенно опрокинули гугенотов, они снова предложили побежденным выгодный для этих последних мир. Причину этого обстоятельства найти не трудно. Король Генрих III, а равно и его мать, Екатерина Медичи, нисколько не желали истребления гугенотов. Ведь, произойди оно, противная ультрамонтанская партия, предводительствуемая честолюбивым Гизом, достигла бы неограниченной власти, перед которою совершенно померкла бы власть королевская. Только в непрерывной, нерешительной борьбе обеих партий король и его мать,—личности столько же слабыя, сколько и безсовестныя,—видели свое спасение. Отсюда—внезапные мирные договоры, но отсюда также—внезапное возобновление войны, спустя несколько недель после заключения того или другого мира.

Наконец, в декабре 1580 г. прекратилась эта война, которую, в насмешку, довольно верно прозвали «войною влюбленных».

Франция находилась в эту пору не в особенно утешительном положении. Генрих III, проводивший все свое время то в распутстве, то в покаянии о грехах, предоставил бразды правления никуда негодным, изнеженным и корыстолюбивым фаворитам. Финансы были крайне разстроены. Брат короля, Франциск, теперь носивший титул герцога Анжуйскаго, человек больной телом и духом, напрасно старался утвердить французское господство в возмутившихся против Испании Нидерландах. Генрих Наваррский был занят исключительно управлением своих небольших владений и еще более своими увеселениями. Предводители лиги пользовались этими печальными обстоятельствами для безпрерывнаго расширения своей партии и упрочения своего господства над нею. Наконец, одно, правда—непредвиденное, событие послужило поводом к столкновению, долженствовавшему навлечь на Францию страшнейшия бедствия.

10 июня 1584 г. умер Франциск Анжуйский, 30-ти лет от роду, бездетный, как и его брат король, оплаканный только своими кредиторами. Но насколько была незаметна его жизнь, настолько же оказались важными последствия его смерти. Генрих Наваррский сделался теперь наследником престола. Все истинные католики ужаснулись; даже для наиболее умеренных между ними казалось невыносимым увидеть на троне Франции еретика. Что касается до ревностных и энергических членов этой партии, то они решились воспрепятствовать воцарению Генриха вооруженною силою.

Естественно было ожидать, что во главе этой оппозиции, нашедшей себе главных представителей в среде лиги, станут Гизы. Они нашли себе двух верных и могущественных союзников. Первым из них был папа: Сикст V обнародовал буллу отречения против Генриха Наваррскаго и Генриха Конде, «этих обоих сыновей гнева, этих незаконных и отвратительных отпрысков светлейшаго дома Бурбонов». Но не с одним духовным оружием пришел святой отец на помощь верным сынам церкви: он помог им и оружием светским—деньгами и наемными войсками. Еще могущественнее был другой союзник лиги—король испанский Филипп II. Этот государь, преследовавший с величайшим упорством и с неутомимою деятельностью план распространения господства католической церкви, не мог, понятно, допустить, чтобы на французский престол взошел еретик, во всяком случае—враждебно относившийся к строго католической Испании, тогда как государь, который был бы обязан своим воцарением ему, Филиппу, сделался бы чрез это и преданным союзником его. В этих видах Филипп, в январе 1588 г., заключил договор с Гизами: не Генрих Наваррский, но его дядя, старый слабоумный кардинал Бурбон, простая кукла в руках Гизов, должен был наследовать Генриху III, чтобы открыть дорогу к престолу Гизам; затем обе стороны должны были соединиться, чтобы общими усилиями искоренить протестантство во Франции и в Нидерландах. За это Филипп II обязывался платить ежегодно своим французским союзникам по миллиону золотых, а они, взамен того, обещали принести только небольшую патриотическую жертву—уступить Испании город Камбре и французскую Наварру.

Борьба между французскими ультрамонтанами и протестантами охватила пожаром всю Европу: католическия державы приняли сторону первых, протестантския—Генриха Наваррскаго, который со всею эластичностью своей натуры быстро поднялся из той тины разврата, в которой он погряз. Елизавета английская прислала ему денег, немецкие и швейцарские протестанты—денег и войско. Но Генрих Наваррский и его единоверцы нашли себе поддержку и защиту не только за границею. В среде французских католиков было много лиц, находивших возможным примирить религию и протестантизм; они полагали, что могут оставаться хорошими католиками, не принося законной монархии в жертву чужеземным выскочкам, целости своего отечества—наследственному врагу Франции, испанскому королю, самостоятельности государства—притязаниям папы. Ярые приверженцы обеих партий презрительно называли этих людей «политиками», но эти политики спасли Францию от анархии и фанатизма.

Генриху III, без всякаго сомнения, следовало бы стать во главе этих людей, полных терпимости и преданности королевскому дому. С помощью их и протестантов он мог бы разрушить революционные замыслы лигистов. Но трусливый король не мог без трепета и подумать о сопротивлении такой громадной силе, какою обладали Гизы. Он вообразил себе. что способен руководить лигою и сдерживать ея порывы, и пристал к ней. Ему суждено было горько раскаяться в этом.

Таким образом, с лета 1585 г., роялисты, в союзе с лигою, открыто выступили против протестантов. Не смотря на свое численное превосходство, они ничего не могли поделать с Генрихом Наваррским, который, достигши теперь периода зрелости, сбросил с себя значительную часть юношескаго легкомыслия и, рядом с блистательными воинскими способностями, сталь обнаруживать не менее замечательное политическое дарование. Он и его единоверцы знали, что тут дело шло ни больше, ни меньше, как о всем их существовании. Воодушевление, напоминавшее энергический энтузиазм старых кальвинистов, овладело ими. 20 окт. 1587 г. герцог Жуайез, один из жалких любимцев Генриха III, был разбит Генрихом Наваррским при Кутра. Все высшее дворянство, блистательное и покрытое золотом, находилось в строю, но бедные и грубые гасконские дворяне опрокинули их при первой стычке. Из победителей пало только 40 человек; из побежденных—2400, в том числе и сам Жуайез. Протестанты возликовали: такой полной победы они не одерживали еще никогда.

Но она оказалась более блистательною, чем плодотворною по последствиям, потому что победители, по обыкновению, тотчас же после нея разъехались по домам, чтобы богатыми пиршествами отпраздновать доблестное дело. Между тем, в другой части театра войны Генрих Гиз искусно извлекал для себя пользу из положения дел. Он съумел сделаться обоготворяемым героем католическаго населения, которое имело пламеннейших представителей своих в низших слоях больших городов и в сельском духовенстве. Король, для котораго безпрестанно увеличивавшееся значение и могущество Гизов становились все более и более невыносимыми, был не совсем без основания заподозрен лигистами. Против него стали уже выступать с проповедями. Сорбонна, богословский факультет парижскаго университета, решила, что государей, не исполняющих своих обязанностей, можно лишать власти, подобно тому, как это делают с опекунами, не умеющими распоряжаться своими делами. В прозрачных аллегориях Генрих III являлся в лице Саула или даже Голиафа, а Генрих Гиз—в лице Давида.

Нелепое поведение короля усилило как самоуверенность, так и страстный пыл лигистов. Вместо того, чтобы или совершенно примкнуть к ним и тем, по крайней мере, обезопасить себя от насильственных мер с их стороны, или с твердостью и строгостью положить предел их притязаниям, Генрих III только раздражал эту партию мелочными придирками и запретительными распоряжениями, для приведения которых в исполнение у него не хватало, однако, мужества и решимости. Таким образом, он сперва страшно взбесил лигистов своею «безбожною изменою», как они назвали его образ действий, а затем поселил в них надменность и уверенность в победе своею трусливою уклончивостью. Результатом этого поведения было то, что 12 мая 1588 г. парижский народ возстал, впервые выказал свою способность строить баррикады,—способность, впоследствии столь часто применявшуюся им на деле,—и после недолговременной схватки выгнал из города короля с его войсками. Эта победа доставила лиге господство над Парижем; легальныя городския власти были удалены, а место их заняли шестнадцать из самых фанатических граждан.

Малодушный Генрих III все-еще верил в возможность миролюбивой сделки с Гизами и их приверженцами. Но когда он созвал в Блоа генеральные чины государства, то оказалось, что почти исключительно преобладавшая между этими последними лига решилась довести королевскую власть до последней степени унижения. Тут-то и в Генрихе III заговорила итальянская кровь его матери; он вознамерился одним ударом отомстить за оскорбление ненавистным противникам, в которых он подозревал замыслы и против его собственной личности. 23 декабря 1588 г., по приказанию короля, один из его телохранителей убил герцога Генриха Гиза в передней его дворца; за этим последовала казнь кардинала Гиза, брата убитаго, и заточение в тюрьму кардинала Бурбона, лигистскаго кандидата на престол.

Если этою мерою Генрих надеялся устрашить лигу, то он очень ошибся: отчаянные, взбешенные фанатики были совсем не такими людьми, какими он их считал, с точки зрения своего молодушия и трусливости. Весть об его поступке вызвала неописанную ярость в Париже, во всех больших и средних городах Франции. Сорбонна поспешила разрешить французский народ от присяги на верность, принесенной им Генриху III. Брат убитаго Гиза, герцог Маенский, был назначен наместником королевства.

Таким образом, война между лигою и королем, столь долго сдерживаемая, наконец, все-таки вспыхнула, и притом при таких обстоятельствах относительно Генриха III, хуже которых нельзя было себе ничего представить. Все его войско состояло из 5—6000 человек, стоявших гарнизоном в Туре, Блоа и ближайших окрестностях этих городов.

Генрих III погиб бы, не явись к нему на выручку та самая сила, с которою он до сих пор вел самую ожесточенную борьбу,—гугенотская партия под начальством герцога Наваррскаго.

Этот последний, со свойственною ему проницательностью, понял всю важность и решительность положения. Он прекратил те действия свои, которыми ограничивался до того времени и которыя состояли в штурме маленьких крепостей, и составил смелый план—проникнуть в территорию Тура и там, т. е. в сердце Франции, стоя во главе шести тысяч отважных, набожных и непоколебимых ветеранов, предложить своему родственному королю союз против общаго врага—лиги. Последовало личное свидание обоих королей, которые сошлись теперь не как властелин и покорный пленник, но как равноправные союзники (апрель 1589 г.). Верная помощь была обещана с одной стороны, терпимость—с другой. Таким образом, политики и гугеноты соединились для общаго дела. Но у них были и сильные противники: рабски-покорное католичество, высшее дворянство и городская демократия, сплоченныя между собою самым тесным образом.

Дело краснаго креста Лотарингии шло, однако, назад—если и медленно, то все-таки назад. В большинстве французскаго дворянства шевелилось чувство стараго лигитимизма. Со всех сторон сходились воины под знамена короля, на которых развивалась белая лилия. Протестантские швейцарцы, радуясь дружбе, заключенной теперь их старым союзником, французским королем, с их единоверцами, спустились с своих гор в равнину Лоары. Король мог перейти эту реку, мог разбить лигистов при Сенлисе. Он уже приготовлялся к штурму Парижа, когда его поразил нож Якова Клемана, фанатическаго монаха, убежденнаго, что этим действием он освободит мир от злейшаго врага религии, от проклятаго чудовища. Утром 2 авг. 1589 г. Генрих III, последний из династии Валуа, был бездыханный труп.

В то время, когда родился Генрих Наваррский, Генриха II окружало четверо цветущих сыновей. Теперь ни одного из них не было на свете, и ни один не оставил законных детей; казалось, проклятие погибших протестантов лежало на всем этом семействе. Не существовало во Франции никого, кто имел бы законное право оспаривать корону у члена дома Бурбонов, Генриха IV.

Но обстоятельства далеко не благоприятствовали ему. Даже в самых безпристрастных политиках шевелилось сомнение—дозволяет ли им совесть помогать еретику в достижении королевскаго престола. И после смерти Генриха III были минуты, когда новому королю предстояло, повидимому, остаться со своими 5000 гугенотов без всякой другой помощи.

Генрих мог добыть из своих наследственных владений 30 тыс. ливров; гугеноты во всякое время могли предоставить в его распоряжение от 15 до 20 тыс. войска; но всего этого, очевидно, было слишком недостаточно для завоевания такого королевства, как Франция. Перейди политики, друзья Генриха III, на сторону лиги, дело наваррца и его друзей-гугенотов было бы, без всякаго сомнения, проиграно.

Эти дни, 2 и 3 августа, произвели решительный перелом в жизни Генриха IV. Некоторых из предводителей партии политиков он привлек к себе обещанием политических выгод; остальные сообразили, что чувство легитимизма и их собственный интерес одинаково должны воздержать их от подчинения лиге. И вот, уже 4 августа они заключили с новым королем договор, по которому Генрих обязался ненарушимо поддерживать авторитет католической религии, а они—служить королю верой и правдой.

О немедленной осаде Парижа нечего было, конечно, и думать; предстояло сперва обезпечить себе содействие провинций. И без того уже Генриху стоило не малаго труда одновременно удовлетворять своих протестантских и католических приверженцев и поддерживать в тех и других верность заключенному договору. Его единоверцы, как старейшие и вернейшие друзья его, сражавшиеся около него в то время, когда он был тринадцатилетним мальчиком и пережившие с ним безумную пору «войны влюбленных», предъявляли, само собой разумеется, особыя притязания на его благодарность и любовь; с другой стороны, католики-политики, роялисты—приходили в негодование от всякой награды, достававшейся на долю «еретикам». Только эластическая натура Генриха могла переносить эти безпрерывныя треволнения; только его милая обходительность, соединенная с величавым чувством собственнаго достоинства, могла сдержать недовольных. В этой суровой школе он научился устойчивости, непреклонности, твердости в преследовании еще отдаленной цели, не смотря на видимыя и внезапныя уклонения от нея. Здесь приобрел он презрение и недоверие к людям и усвоил себе до последней степени искусство притворства и забвение всех щекотливых напоминаний совести в борьбе с противниками. С страшными врагами приходилось ему иметь дело. Герцог Маенский, наместник королевства и член лиги, был человек осторожный и разсудительный, помощником его и подстрекателем явился испанский посланник дон-Бернарден де-Мендоза, пламенный приверженец габсбургства и католичества; под руководством этих обоих людей распоряжались и делали приготовления к войне совет лиги и парижские «шестнадцать». На испанския деньги происходила вербовка швейцарцев и немцев; в сент. 1589 г. герцог Маенский имел возможность выступить из Парижа с двадцатитысячным войском и, как было сказано в манифесте его, утопить в море «Беарнца». В улице С.-Дени уже отдавались в наймы по высокой цене окна для желавших видеть вступления короля-еретика в Париж в качестве пленника. Даже приверженцы Генриха считали его погибшим. Одни из них советовали ему, для некотораго умиротворения лиги, взять себе в соправители кардинала Бурбона, другие—бежать в Англию. Генрих остался непреклонным; он разсчитывал на испытанную энергию своего войска и свою собственную. С 9 тыс. человек, несколькими небольшими битвами при Арке он принудил к отступлению неприятеля, в три раза превосходившаго его численностью.

Этот успех был сам по себе не особенно важен для окончательнаго решения дела; но исход войны часто обусловливался направлением общественнаго мнения. Битвы при Арке произвели во Франции и вне ея необыкновенно сильное впечатление. Оне потрясли авторитет герцога Маенскаго, между тем как королю отовсюду стали пророчить всевозможныя удачи. Вследствие этого Генрих мог теперь принять наступательное положение и обратился прежде всего в Нормандию.

Целых шесть месяцев прошло, прежде чем наместник оправился от ужаса, внушеннаго ему поражениями при Арке. Тут пришли к нему на помощь испанския войска; ему казалось необходимым спасти важный нормандский город Дре. Но герцогу Маенскому, тучному и неповоротливому барину, который никак не мог обойтись без хороших и сытных обедов и долгаго сна, был совсем не по силам такой противник, как подвижный, решительный, привыкший ко всевозможным лишениям беарнец. Не даром говорили, что Генрих проводит в постели меньше времени, чем герцог за столом. Когда 14 марта 1590 года оба войска встретились при Иври, распоряжения, сделанныя наместником, не были лишены основательности, но он не обладал уменьем быстро производить в однажды составленном плане необходимыя изменения, вызываемыя случайностями войны, тогда как Генрих управлял битвою с несравненною проницательностью, с необыкновенною ловкостью духа и тела. Эта была самая блистательная победа, какую когда либо одержал Генрих IV, и он отличился тут столько же личною храбростью, сколько военачальническими способностями. В этом именно сражении он произнес достопамятныя слова: «если у вас не будет знамен, соберитесь под моим белым султаном; вы найдете его на пути к победе и чести». Клонившуюся то на ту, то на другую сторону победу он решил своею личною неустрашимостью, сделав каваллерийскую атаку на лучшую часть неприятельскаго войска—фламандских кирасиров графа Эгмонта. Результатами сражения при Иври были: уничтожение половины неприятельской кавалерии, истребление всей пехоты и захват большей части лигистских знамен, пушек и багажа.

Таким образом, вся армия лиги оказалась как-бы несуществующею, и предводители ея должны были отказаться даже от мысли держаться в открытом поле. Теперь король мог приступить к вторичной осаде Парижа. Зажиточные и образованные жители столицы стояли за Генриха; но масса, подстрекаемая фанатическим духовенством и получившая страшную организацию, благодаря распоряжениям «шестнадцати», твердо решилась защищаться до последней крайности.

Подобно тому как это случилось в новейшее время с немецкими генералами, Генрих обманулся в своих ожиданиях, увидев упорное сопротивление города (в нем было тогда 220 т. жителей), в котором нельзя было предполагать такой стойкости и самопожертвования при его роскоши и наклонности к веселой жизни. Но, не смотря на это, недостаток в съестных припасах принудил бы, наконец, Париж к сдаче. если бы в самую критическую минуту не подоспело из Нидерландов испанское войско, посланное Филиппом II. Счастием для Генриха было еще, что успехи голландцев снова отозвали испанцев в Нидерланды. Благодаря этому обстоятельству, он, хотя столица и выскользнула из его рук, получил возможность покорять больше провинциальные города один за другим.

Чем слабее чувствовала себя лига, тем более разсчитывала она на помощь Испании. Но теперь сделалось ясно, насколько были своекорыстны действия этой державы. Филипп II относительно Франции преследовал двойной план: во 1-х, утвердить испанское влияние в отдельных провинциях, в 2-х, распространить это влияние на все государство, взятое в его целом составе. В Бретани, Лангедоке, Нормандии испанския войска сражались за тех предводителей лиги, которые, по существу дела или даже и по внешней форме, признавали испанскаго короля своим государем. Между тем, Филипп II хотел быть только косвенным повелителем Франции; явиться в этом качестве прямо, непосредственно—казалось ему невозможным. Но он намеревался возвести на французский престол свою дочь Клару-Евгению, по матери внучку династии Валуа, и затем найти ей мужа по своему желанию. Этот-то план предложил он в конце 1591 г. предводителям лиги.

Как мы только-что сказали, многие из этих последних были безусловно преданы испанцам. Отчасти это происходило от преобладания в них религиознаго чувства над патриотическим до такой степени, что их не устрашала мысль принести отечество в жертву отъявленнейшему врагу его ради угождения мнимым религиозным интересам; отчасти ими руководило гордое честолюбие. Папский легат Гаэтано, человек резкий и злой, «шестнадцать», масса парижских горожан—были совершенно на стороне испанских замыслов, видя в них защиту от еретика «беарнца». Оппозицию им составляло только большинство лигистских дворян и центральное управление лиги, даже сам герцог Маенский: первое—вследствие своего патриотическаго образа мыслей, второе—потому, что не желало выпустить господство из своих рук.

Спрашивалось теперь, какая же партия одержит победу в среде самой лиги—та ли, которая больше склонялась на сторону испанцев и за которую стоял народ, или партия независимых, умеренных аристократов? Чем более усиливалась с обеих сторон опасность, тем более росла ярость «шестнадцати». Для достижения своих целей они не брезгали самыми гнусными средствами демагогической пропаганды. Они учредили тайный совет из десяти лиц; во главе его стали несколько бешено-фанатических священников. Эти десять воспользовались отсутствием герцога Маенскаго для преследования тех, которые были против их насильственных мер и их испанскаго образа мыслей. 15 ноября 1591 года Бриссон, первый президент парижскаго парламента (т. е. высшаго судилища), и два других члена этого учреждения были арестованы и немедленно вслед затем повешены. В среде совета возникло предложение учредить «пылающия палаты» (chambres ardentes) для суда и казни всех явных и тайных еретиков и политиков.

Но эта попытка крайней партии достигнуть господства в Париже посредством насилия послужила только к ея падению. Герцог Маенский, призванный на помощь большинством граждан, приведенных в ужас такими гнусностями, поспешил возвратиться в Париж, казнил предводителей «шестнадцати» и уничтожил все это управление.

Между тем как лига убивала таким образом самое себе, король был занят осадою Руана, втораго города северной Франции. Он уже довел до последней крайности столицу Нормандии, когда на выручку к ней явилась страшная армия. Александр Пармский, лучший испанский генерал, опытнейший военачальник своего времени, еще раз привел свои войска из Нидерландов во Францию, где они примкнули к военным силам лиги (1592 г.). Таким образом, теперь очутились лицом к лицу два лучших полководца той эпохи: один—Генрих—образец отважнаго кавалерийскаго генерала, другой—Александр—образец осторожнаго и методическаго стратега. Генрих IV, во главе небольшого корпуса, бросился с безумною смелостью на встречу испанской армии, но при Омале был ранен, разбит, почти взят в плен. В виду такого предприимчиваго противника, Александр Пармский еще удвоил свою обычную осторожность, но хорошо разсчитанными движениями принудил короля отказаться от осады Руана.

Это было тяжелым ударом для Генриха,—таким же тяжелым, какой, за два года до того, нанесло ему вынужденное снятие осады Парижа. Плоды усилий целаго года уничтожились. Но Генрих обладал тем самым свойством, которым отличались Фридрих Великий и многие другие знаменитые полководцы: способностью обнаруживать истинную силу духа только в несчастии. Созвав со всех сторон свое верное дворянство, он составил себе сильное войско, с помощью котораго запер неприятеля в одном из уголков Нормандии. Но ему приходилось иметь дело с равносильным противником. Не смотря на тяжелую рану, полученную в сражении, Пармский съумел обмануть Генриха, счастливо пробрался с своим войском до Парижа, оставил лиге часть своих солдат, а с главным корпусом снова отправился в Нидерланды. Здесь он вскоре после того умер, еще в последния минуты тяжело пораженный холодною неблагодарностью Филиппа II.

Поход 1592 г. был в высшей степени пагубен для Генриха IV. По удалении Пармскаго, его армия снова разошлась. Превосходство испанскаго генерала перед Генрихом оказалось несомненным. Три года борьбы и победы не принесли французскому королю никакой пользы; в сущности, его положение было теперь менее благоприятно, чем при восшествии его на престол. Анархия начала делаться во Франции правильным, естественным порядком вещей; мятежное положение лиги стало узакониваться силою времени. Весь север стоял против Генриха. Герцог Маенский, с своей стороны, воспользовался этим выгодным ходом обстоятельств для укрепления своего собственнаго положения легальным путем. Он созвал в Париж, на январь 1593 г., генеральные чины королевства. Само собою разумеется, что депутаты были присланы только из тех частей Франции, которыя сочувствовали лиге; но и их было достаточно для того, чтобы придать этим генеральным чинам вид законнаго представительства всего государства. Генрих имел до сих пор за себя только легитимистскую партию; ему следовало прежде всего стараться, чтобы, при выбор генеральными чинами другого короля, его противник не оказался, подобно ему, тоже обладающим некоторыми правами на престол.

Лучшим союзником Генриха был раздор, господствовавший между предводителями лиги. Герцог Маенский хотел возложить корону на себя или, по крайней мере, на своего сына; король испанский и его партия требовали ее для испанской принцессы или даже для какого нибудь габсбургскаго принца. Большинство генеральных чинов колебалось: оно, правда, сходилось в непоколебимой вражде к Генриху IV, но затем, смотря по обстоятельствам, склонялось то на сторону Испании, то в пользу герцога Маенскаго. Зависть Гизов к испанцам была причиною, что приверженцы первых сочувственно отнеслись к предложению Генриха завести переговоры между 12 из его католических друзей и 12 представителями генеральных чинов; а военное безсилие испанцев доставило этому плану победу. Когда испанский корпус, не достигнув никаких существенных результатов, был принужден Генрихом к отступлению в Нидерланды, большинство генеральных чинов подало голос за вышеупомянутую конференцию, местом для которой был избран город Сюрень.

Этою мерою делался, повидимому, первый шаг к установлению внутренняго мира Франции; но Филипп II не так легко отказывался от своих завоевательных планов. У него не было денег, не было войск, но он умел давать блистательныя обещания. Один из знатнейших грандов его, герцог Фериа, появился в Париже. Он предложил содержание на испанский счет 14 тыс. чужеземных наемников и, сверх того, 1.200,000 золотых на первый год и половину этой суммы—на второй, с условием, что инфанта Изабелла-Клара-Евгения будет избрана королевою Франции.

Перспектива такой значительной поддержки снова потрясла большинство генеральных чинов. В то же время даже депутаты от партии умеренных и патриотов отказались от всякой мысли о примирении с Генрихом и, лишь бы не допустить генеральные чины до окончательнаго перехода на сторону Испании, стали со всевозможным усердием содействовать осуществлению личных честолюбивых планов герцога Маенскаго.

Генрих IV понял, что для него настала важная, роковая минута. Одолеть поддерживаемую Испаниею лигу силою оружия казалось для него невозможным. Он ясно видел, что еще не много—и Франция распадется на два непримиримо-враждебных лагеря, с двумя враждебными друг другу королями. И тогда созрело в его душе решение принести ту религию, которую он исповедывал до сих пор, в жертву спокойствию и величию Франции и своим собственным властолюбивым стремлениям. Конечно, мы не станем оправдывать перемену религии вследствие внешних причин. Но в данном случае существовали все причины, которыя могли оправдать такое поведение Генриха. Относительно религиозных убеждений он был человек вполне индиферентный. Дело шло о всей его будущности. Жизнь целых тысяч, благо миллионов, спасение отечества требовали его перехода. И потому он гласно объявил, что приглашает католических богословов и епископов обучить его католическому Закону Божию.

Этот поступок Генриха так был очевидно обусловлен его политическими соображениями, действительная перемена религиозных убеждений так очевидно не играла здесь никакой роли, что весть о его решении не произвела на первых порах особенно сильнаго и глубокаго впечатления. Генеральные чины объявили, что они примут «наваррскаго короля» только тогда, когда папа снимет с них отлучение. Но тем не менее, Генрих успел достигнуть того, что чины выразили свою оппозицию притязаниям Испании на господство во Франции, а парижское население, с каждым днем все более и более разочаровывавшееся в действительных намерениях испанцев и даже предводителей лиги, настоятельно потребовало перемирия. Парламент, высшая судебная инстанция Франции, объявил самым положительным образом, что он будет до последней крайности противодействовать всякому уклонению от основных законов о престолонаследии (июнь 1593 года). В то же время и генеральные чины заявили, что вообще относительно вопроса о выборе короля они не произнесут окончательнаго своего решения до тех пор, пока не получат возможности располагать сильным войском. Такое заявление было равносильно отказу от выставления анти-кандидата на престол.

Таким-то образом несогласие между Филиппом II и герцогом Маенским, точно так же, как и более хитрое, чем искреннее поведение Генриха IV разрушили замыслы всех оттенков лиги. Король энергически воспользовался столь благоприятным для него в данную минуту положением. Он заключил трехмесячное перемирие с Парижем, взял в С.-Дени несколько уроков католическаго Закона Божия, и, после этого видимаго обращения, 25 июля 1593 года архиепископ буржский, в присутствии безчисленнаго множества парижан, совершил над ним обряд перехода в лоно католической религии.

Этим поступком Генрих IV сделал громадный шаг вперед. Существовавшие до сих пор преграды значительно ослабели. Политики увидели теперь себя освобожденными от всяких религиозных сомнений и колебаний, из рук лигистов выпало их знамя, и даже протестанты не могли сопротивляться католическому королю, который из всех кандидатов на престол был для них все-таки наиболее удобным и еще незадолго до того обещал им самыя широкия льготы и привилегии.

В течение одного года покорилась большая часть враждебных провинций и городов. Лигистские генеральные чины распались сами собою, так как депутаты мало по малу разъехались из Парижа. Борьба лигистов и политиков не прекращалась в столице, но преобладание последних усиливалось с каждым днем. Наконец, губернатор города, Бриссак, развязал узел. Герцог Маенский находил возможным вполне полагаться на него; но Бриссак обманул это доверие, потому что считал дело лиги проигранным и получил от короля обещание больших наград за измену. Воспользовавшись отсутствием наместника, Бриссак, утром 22 марта 1594 года, когда только-что начинало светать, впустил в город короля с 6 т. человек войска. Почти без кровопролития очутился Париж во власти Генриха; большинство граждан восторженно приветствовало своего короля. Герцогу Фериа, с его 3 тыс. испанцев, было дозволено свободно выступить из города. «Кланяйтесь вашему государю,—крикнул им вслед Генрих,—счастливаго пути, но не возвращайтесь больше сюда!» Это было завоевание, которое справедливо сравнивали с совершившимся за полтораста лет до того освобождением Парижа от власти англичан; ни одна казнь не омрачила общей радости.

Взятие Парижа, в сущности, полагало конец борьбе. Оставались еще, правда, некоторыя местности, некоторыя личности, упорствовавшия в своем мятежном настроении. Испанцы продолжали еще присылать такую же помощь, как прежде. Но лига, разъединенная, раздробленная, лишенная оживляющаго принципа, утратившая всякое сочувствие парижскаго населения, была уже неспособна к долговременному сопротивлению, не смотря на испанскую помощь. В декабре 1594 года покорился даже молодой герцог Гиз, старший сын убитаго в Блоа. Католическая обедня доставила королю не только Париж, как он сам выразился, но и все государство.