LII. ГЕНРИХ VIII И РАЗРЫВ ЕГО С РИМОМ

(Из соч. Гейссера: «Geschichte des Reformationszeitalters»)

Генрих VIII наследовал от своего отца такую упроченную королевскую власть, какой никогда не имел в своих руках ни один король английский, и он вполне сознавал значение унаследованной им короны. Его природная живая наклонность к самовластию еще более усиливалась страстно-раздражательным, совершенно не терпевших противоречий, темпераментом.

Вместе с резко выражавшимся стремлением к господству, свойственным вообще всей династии Тюдоров, и усилившимся еще, благодаря постоянной уступчивости парламента, Генрих еще имел наклонность, общую всем правителям того времени, именно—инстинктивное стремление освободиться, по возможности, от всяких стеснений и ограничений своей власти, сделаться, по возможности, абсолютным королем, как его монархический идеал—Франциск, которому он часто подражал до нелепости, не смотря на часто возникавшие между ними раздоры.

В Англии не было ни одного короля, который имел бы такую наклонность и обладал бы такими средствами сделаться тираном своей страны. Стюарты имели большое стремление к этому, но не имели возможности осуществить его; хотя они безпрестанно выставляли на вид, что они желали быть полновластными правителями, это им, однако, никогда не удавалось в действительности. Генрих VIII был именно человек, способный достигнуть этого: он обладал светлой дипломатической головой, и потому умел обращаться с людьми; он обладал волей, которая не останавливалась ни перед какими препятствиями; он был одарен талантливой натурой, способной на многое; но все это омрачалось его дикою страстностью и необузданной чувственностью его темперамента, которая представляется тем более отталкивающей, что скрывается, до известной степени, под покровом теологии.

Генрих VIII получил довольно удовлетворительное схоластическое образование, и потому воображал себя чрезвычайно искусным схоластиком, любил ученые споры и софистику, не отступал, наконец, и перед тем, чтобы догматически обосновывать и извинять даже самыя грубыя проявления своей натуры.

В столкновении с великим религиозным реформаторским движением века, подобная извращенная натура правителя должна была получить совершенно особенный оттенок.

Отношения между Англиею и Римом были натянуты в значительной степени, отчасти даже более, чем в Германии. Если какая либо нация издавна относилась к римскому главенству недружелюбно, даже враждебно, то это, именно, английская нация. Виклеф, по справедливости, считается главным предшественником реформации, и, кроме Гуса, бывшаго его духовным учеником, нет никого, кто бы так независимо понимал и разсматривал дела церкви, как он,—с тем только различием, что то, за что Гус был сожжен, в Англии еще за десятилетия проповедывалось безнаказанно.

К этому присоединялось то, что гуманистическое образование, бывшее повсюду союзников враждебнаго церкви движения, получило весьма широкое распространение также и в Англии; в немногих странах севера занятия древними классиками, как при элементарном обучении, так и при научных изысканиях, велись с большею основательностью и серьезностью, чем здесь. Короче, оба источника, из которых реформация почерпала наибольшую долю своей силы—мотивы религиозной оппозиции из времен соборов и возрождение наук и искусств, вследствие изучения классиков, были здесь более обильны и чисты, чем где либо, и поэтому в Англии, частию еще до Лютера, частию совершенно независимо от него, возникали и могущественно развивались воззрения, подобныя его воззрениям.

Но Генрих VIII относился к таким воззрениям чрезвычайно недружелюбно. Ни один монарх Европы не стремился с такою личною страстностью к сохранению существующаго церковнаго устройства, как Генрих VIII в начале своего царствования.

Это, прежде всего, находилось в связи с его теологическим полуобразованием. Его замечательной натуре был присущ своеобразный доктринеро-схоластически элемент, весьма удобно уживавшийся с совершенным недостатком религиознаго чувства; известная доля тщеславия ученаго, которое побуждало его стремиться к лаврам, не выпадавшим обыкновенно в долю правителей.

К этому присоединялось еще другое. Все Тюдоры питали склонность к Риму, которая проистекла скорее из идеи политической солидарности, чем из религиозных побуждений. Основную черту всей династии Тюдоров составляет, так сказать, врожденное сознание величия монархическаго авторитета, и это сознание с достаточною ясностию проглядывает также и в столь различных между собою по характеру дочерях Генриха, Марии и Елизавете. Рим есть тип незыблемаго авторитета, и потому колебать этот авторитет может быть опасно также и для прочности светскаго трона: вот ближайшее, как-бы инстинктивное соображение, лежащее в основе упомянутаго династическаго стремления.

С этой стороны и Генрих VIII был сначала решительным противником революционнаго отношения к Риму, какое приняла реформация в Германии и Швейцарии. Систематически и с безчеловечной жестокостью выступил он против таких стремлений: еретики были для него бунтовщиками, государственными изменниками; число процессов по обвинению в ереси возрастало непомерно, и только во Франции число жертв подобных процессов было больше, чем в Англии.

Таково было положение Англии и короля; нация и король были настроены совершенно противоположно: народ уже с XV столетия представлял плодотворную почву для реформатских идей; со стороны же трона, напротив, видно было резкое, враждебное отношение к естественному развитию этих идей.

При самой первой своей попытке вмешаться в религиозную борьбу в качестве ученаго теолога, Генрих VIII потерпел чувствительное поражение. Когда поднялся вопрос о добрых делах, он не мог устоять против искушения— прочитать резкое и убедительное поучение виттенбергскому монаху и в 1522 году издал сочинение против Лютера. Сочинение его обличало диллетанта, пустоту котораго должен был прикрывать королевский авторитет, что, по отношению к Лютеру, было, однакож, большим заблуждением. Лютер написал гневный, грубый ответ, наиболее грубый, чем какой он когда либо написал вообще, как-бы желая показать, что такой королевский авторитет не имеет для него ни малейшаго значения; выражение: «если Господь желает иметь дурака, то он делает короля богословским писателем»—сравнительно принадлежит еще к наиболее мягким выражениям в ответе сына тюрингенскаго крестьянина.

Таким образом, нерасположение короля к реформации усилилось еще его личным неудачным вмешательством в это дело. Принимая все это во внимание, для Англии из всех вероятностей отдаленнейшая была та, чтобы между этим королем и Римом последовал разрыв. Кроме того, подле короля находился могущественный любимец его, кардинал Вольсей, который не питал никакой иной мысли, как из кардинала сделаться папою, и одной ногой стоял уже в римской курии.

С 1526—1527 г. завязывается своеобразное бракоразводное дело короля, которое, казалось бы, не имело никакой связи с реформацией, но при дальнейшем своем течении, из чисто личнаго и притом не особенно чистаго дела возвысилось до важнаго историческаго события.

Генрих VIII уже с июня 1509 года был женат на вдове своего рано умершаго старшаго брата Артура, наследником котораго он и был назначен и для котораго умный отец съумел сосватать богатейшую наследницу. Это была Екатерина Аррагонская, дочь тех могущественных родителей, Фердинанда Аррагонскаго и Изабеллы Кастильской, которые, вступивши между собою в брак, соединили свои наследства и этим положили начало могуществу Испанской монархии. Дочь таких родителей была завидной партией: она приносила за собою, как приданое, союз с богатым и могущественным испанским королевским домом. Но вскоре по заключении брака молодой принц внезапно умер. Естественно было бы, чтобы нарушенная таким образом связь между обоими домами считалась порванною. Но Генрих VII употребил все старания, чтобы вдова сделалась женою второго сына, настоящаго наследника престола. Это представляло, однакож, не мало затруднений. Во-первых, являлся вопрос каноническаго права—дозволителен ли брак со вдовою брата. Затем, Генрих был моложе и совершенно иного характера, чем Катерина, тихий, мечтательный характер которой, казалось, мало подходил к дикому, необузданному нраву Генриха. Но хитрому и умному Тюдору, которому уже удавалось так многое, удалось и это, и уже в конце июня 1503 года был готов брачный договор между Генрихом VIII и Катериною, который, однако, по молодости наследнаго принца, лишь по истечении шести лет, уже по вступлении его на престол, был совершен формально и по закону.

Англичане, желая выставить своего короля в возможно-лучшем свете, не забывают упомянуть, что Генрих в самом начале переговоров о браке его со вдовою брата письменно изложил свой сомнения относительно допущения подобнаго брака каноническими правилами. Факт этот верен. Но королю присуща была некоторая теологическая мнительность и казуистика, что побуждало его заботиться об охранении себя на всякий случай. Рим в то время пришел к нему на помощь, и папа Юлий II издал буллу, которой устранялись все теологическия возражения и брак объявлялся вполне законным.

Продолжительное прочное существование брачных уз, казалось, не должно было оправдать ни одного из опасений, возникших при заключении этого брака. Хотя супруги мало подходили один к другому по своему характеру, но эти две столь различныя натуры замечательным образом уживались между собою вполне хорошо. Плодом этого брака была дочь Мария, которая впоследствие вступила на престол; сыновья все умирали, и английские историки заверяют, что это было первою причиною отчуждения между супругами. Но в действительности этого ничего не замечалось. Катерина, мечтательная и охотно углублявшаяся в самое себя, была снисходительна, уступчива и позволяла своему легкомысленному и разгульному супругу делать что ему угодно.

Посл долгих лет ненарушимо-спокойной брачной жизни опять всплыли наверх те сомнения, которыя, казалось, были погребены совсем. Слова Моисея, порицавшия подобный брак, с новою силою овладели умом короля-теолога, и он не знал более покоя. Английские историки при этом кстати замечают, что при дворе в это время появилась юная цветущая фрейлина, Анна Болейн, легкомысленная, как француженка, и прекрасно образованная, очаровательная и представляющая совершенную противоположность меланхолическому однообразию Катерины; ея появление очаровало короля, и это было если не единственным, то главнейшим поводом к возбуждению забытых религиозных сомнений. Король скучал со стареющейся супругой и в то же время был сильно увлечен Анною Болейн: она обещала ему взаимную любовь не иначе, как ставши его законною супругою. Таким образом, король должен был позаботиться о разрыве стараго и о заключении новаго брака, который более мог удовлетворить его чувственно и давал надежду иметь наследников. Но главную роль играло все-таки чувственное удовлетворение. Придворные теологи в этом деле были на стороне короля; они торжественно объявляли брак его с Катериною недействительным и утверждали, что он должен очистить свою совесть, разорвав этот брак и женившись на Анне Болейн.

Кардинал Вольсей хотя все-еще надеялся когда нибудь возложить на себя тройную корону, но наконец согласился, конечно, не без глубокаго сердечнаго сокрушения, принять на себя посредничество, которое могло стоить ему не только надежды на папскую тиару, но и дела всей его жизни. Обратились в Рим и старались выхлопотать буллу, которая бы подтвердила сомнения короля и успокоила его совесть, разорвав брак, противоречащий церковным постановлениям. Это для Рима был запрос двусмысленный. Если бы Рим прежней буллой сам не устранил все сомнения, то, при господствовавших в курии воззрениях, дело не представляло бы особенных затруднений. Но там очень хорошо понимали, как это должно было казаться непристойным, еслиб решение папы Климента VII по этому вопросу было прямо противоположно тому, что папа Юлий II совершенно недвусмысленно высказал относительно этого же дела.

Но это было время (1526—1527), когда, вследствие победы при Павии и мадритскаго мира, император Карл достиг высоты своего могущества, когда Рим вместе с Франциском I соединенными силами старались снова разрушить возраставшее могущество императора и когда папскою политикою руководил не настоящий духовный пастырь, а Медичи, преследовавший чисто мирския цели. При таких-то затруднительных обстоятельствах явилось к папе английское посольство, и едва ли могло случиться более благоприятное стечение обстоятельств для успешнаго окончания дела этим посольством. Мог ли папа, при данном положении, затрудниться нанесением смертельнаго оскорбления королеве Екатерине, кроткой тетке императора Карла V, когда в Риме замышлялось низвержение его самаго? Можно ли было тут задумываться над законностью ходатайства Генриха VIII? И папа высказал расположение снизойти на просьбу короля. Мы знаем, как политика верховнаго князя церкви постепенно сделалась вполне светскою; в негодовании на успехи Карла V и в надежде приобресть новаго могущественнаго союзника против него, Климент VII дозволил себе невероятную слабость отправить в Англию посольство, которое разследовало бы дело и, по разследовании, расторгло бы брак. Такова именно была первоначальная инструкция, данная легату.

Таким образом, легат папский, кардинал Компеджио, прибыл в Англию. Он сперва попытался склонить королеву к добровольному разводу, и когда это не удалось, начал возмутительный судебный процесс, который возмутил всех современников и даже в жестокосердных судьях пробудил на миг жалость к несчастной королеве. Навсегда осталось в памяти, как невинная королева была привлечена к суду и к допросу, как она по-своему, чистосердечно и просто, но определенно и решительно отстаивала свое право, свою супружескую верность, приводила на память залог ея любви и трогательно, с грустью жаловалась на то, что ей, чужестранке, невозможно было более быть королевой Англии, как она бы этого желала.

Судей это не смутило: они продолжали свое варварство; но дело не шло вперед. Папский легат в особенности вовсе не так спешил, как король, безпрестанно писавший к своей Анне одно за другим письма, исполненныя горячаго нетерпения. Положение внешних дел было еще неопределенно, все находилось еще в шатком состоянии. Легат—он мог на этот счет иметь тайныя инструкции—не спешил, ибо он хотел выждать, в какое положение станут между собою император и папа, а это положение угрожало совершенно измениться. Климент VII в конце 1528 г. оказался не в состоянии противостоять императору; равным образом, поход его союзника Франциска I опять кончился неудачей; войска Карла V подступали к Риму; почти вся Италия находилась в их руках: все указывало на то, что папа должен стараться заключить с императором возможно выгодный мир; для императора же важным побуждением к заключению мира было все еще тянувшееся бракоразводное дело, которое грозило не только опасностью разрыва с Римом, но и несмываемым позором для его, Карла V, династии.

Таким образом, в июле 1529 года Компеджио внезапно получил отзывную буллу, потому что дело в Англии было будто бы недостаточно изследовано. и поэтому должно было окончательно разследоваться в Риме. Разсматриваемый с внешней стороны, такой оборот казался как-бы лишь принятием вызова, сделаннаго самим королем Генрихом VIII. Но, принимая во внимание тот переворот, какому подверглись внешния дела вследствие примирения между императором и папою, становится очевидною связь буллы с изменившимися отношениями между императором и папою, и Генрих VIII сразу понял действительный смысл буллы. До нас дошло несколько интереснейших актов, относящихся к этому делу: обе стороны—и король, и папа—являются достойными друг друга, но ни один не хитер настолько, чтобы обмануть другого, хотя они и красноречиво стараются уверить один другого в совершенном, будто бы, дружеском согласии; они видят друг друга насквозь, и Генрих тотчас же замечает, что папа хочет ускользнуть от него через заднюю дверь и не намерен никогда исполнить своего обещания. Когда последовал отъезд легата, и королю вручена была отзывная булла, то он справедливо увидел в этом первый шаг к отступлению со стороны курии, хотя он еще не знал, что в эти самые дни император и папа подписали мирный договор и что существенным условием его было— препятствовать низвержению несчастной Катерины.

Теперь Генрих порешил кончить дело собственною властию; первым видимым следствием этого решения было низвержение Вольсея. Так как ни папе, ни императору нельзя было отомстить, то за все должен был поплатиться Вольсей, а именно за то, что влияние его оказалось недостаточным, чтобы выхлопотать у папы обещанный развод. Кардинал был лишен всех достоинств и всего блеска, был низвергнут в ничтожество, и так как Вольсей не обладал стоическим характером, то этот случай убил его.

Это событие имело важное значение. Дело в том, что Вольсей был все-таки кардинал римской церкви и в важнейших случаях никогда не упускал совершенно из виду ея интересов. Теперь эта преграда пала, и вскоре должны были обнаружиться важныя последствия этого переворота.

Некоторое время король правил без любимца, без могущественнаго министра; затем место Вольсея заступил Томас Кромвель, чрезвычайно ловкий дипломат, который по всему своему направлению был совершеннейшею противоположностью Вольсея. Притом он не был таким человеком, от твердости убеждений и самостоятельности котораго можно было бы ожидать хорошаго влияния на короля; напротив—его честолюбие и притворное тщеславие скорее всего могли направить короля на дурной путь; к тому же он был решительным противником светской власти римской церкви, враг всякаго вмешательства со стороны Рима в английския дела.

Под влиянием Томаса Кромвеля, вероятно, в парламенте впервые обнаружилось некоторое движение по вопросу о церковной реформе. До этого времени Генрих VIII путем угрозы, в грубой и мягкой форме, старался подавить в парламенте национальную оппозицию против Рима; теперь парламент впервые был предоставлен самому себе. Теперь тотчас же громко заявляется усиленное еще посягательствами Вольсея недовольство на привилегии клира, как финансовыя, так и судебныя; все прежние договоры с Римом пересматриваются, и еще в сессию 1599 года уже высказывается желание, чтобы король почитался «единственным главою, верховным повелителем и охранителем духовных и светских интересов нации». Такия заявления оппозиции были, видимо, приятны королю и его министрам, которые теперь могли показать курии, что они не одни возстают против нея, но опираются в этом на ясно выраженное общественное мнение страны.

Но в то тоже время присоединяется еще новое влияние, всего значения котораго король сам долгое время не понимал и которое только теперь, с 1530—1531 г., начало ясно обнаруживаться.

В 1532 году Томас Кромвель, высоко-образованный священник, занимавшийся долгое время в тишине под влиянием сочинений Лютера, осмотрительный и обходительный человек, не отличавшийся крайним, резким характером, но в душе сильно проникнутый воззрениями Лютера, был назначен епископом кентерберийским, примасом английской церкви; это назначение было первым со стороны короля отступлением от древних правил римской церкви; король, конечно, еще не знал, в какой мере Кромвель был проникнут идеями Лютера. Между тем, обе стороны—и папа, и король—еще опасались довести дело до крайности: Рим желает продолжения сношений, король старается оправдать себя авторитетом знаменитейших теологов; он обращается с запросом, по поводу своего бракоразводнаго дела, чуть ли не ко всем университетам европейским, которые, как центры богословской науки, имели в то время громадный авторитет в канонических вопросах, и покупает у них за дорогую плату решение, благоприятствующее его разводу. Но это было то время (1530—1531 гг.), когда Рим находился в самом тесном союзе с императором; следовательно, в решительный момент нельзя было разсчитывать ни на малейшую уступчивость, и, таким образом, раздор видимо возрастал, хотя ни та, ни другая сторона не хотела сказать последняго слова.

Но теперь многое соединилось вместе: назначение Кромвеля, поощрение парламента, подстрекание со стороны клира, объявляющаго короля верховным главою церкви, отменяющаго лепту св. Петра и аннаты, наконец, брак с Анною Болейн (1533 г.), совершенный первоначально с сохранением тайны, а затем обнародованный, и развод с Катериною, признанный законным английскими юристами. Все это послужило важнейшими элементами для открытаго разрыва с Римом, и булла об отлучении не заставила себя долее ждать (1534).

Генрих VIII не был таким человеком, чтобы, подобно Лютеру, сжечь отлучавшую его буллу; кары со стороны древняго авторитета церкви ни в каком случае не были для него безразличны, но он обладал в достаточной степени чувством самовластия, чтобы чувствовать себя глубоко пораженным этою черною неблагодарностью. Он для папы сделал многое: ввел суды над еретиками, писал против Лютера—и подвергся отлучению; в сознании незаслуженной обиды он нашел первое утешение и успокоение от объявшаго его ужаса проклятия.

Немедленно созывается парламент, и, под впечатлением буллы, вносятся следующия предложения, которыя и принимаются единогласно: папский супремат (главенство) отвергается, его место заступает супремат королевский; утверждается, уже прежде самим клиром постановленное, уничтожение лепты св. Петра и аннат; клир становится отныне только конвокациею под главенством короля, а не церковью под главенством Рима. Все должны были дать присягу в признании церковнаго главенства короля. Присяга должна была утверждать следующее: недействительность перваго и законность второго брака короля, лишение дочери его Марии права наследования и утверждение этого права за Елизаветою, признание короля верховным главою церкви и «что она должна проповедывать Христа и Его евангелие от чистаго сердца, по слову св. писания и согласно с тем, как заповедывали учители православной кафолической церкви, ничего не искажая, и в своих молитвах прежде всего должна поминать короля, как главу английской церкви», и т. п.

Здесь не могло быть и речи об изменении вероисповедания согласно новому, лучшему учению. Иерархия была только, так сказать, извращена и подчинена королю; все же прочее осталось по старому. Католическая догма не была изменена. Горе тому, кто коснулся бы мессы, учения о пресуществлении, почитания святых, семи таинств или учения о добрых делах: он непременно был бы схвачен и сожжен, как еретик. Но горе было и тому, кто отказался бы от присяги главенству короля, не хотел бы признать новаго королевскаго папства: он был бы схвачен и повешен, как государственный изменник. Это была, не реформация, не новое церковное устройство, а лишь перенесение верховной власти от папы на короля; все же прочее, как вера, так и обряды богослужения, осталось старое; лишь во главе управления произошло существенное изменение, которое сделало трудным, если не невозможным, поддерживать дальнейшую связь с Римом.

Лишь для гибких, уступчивых, малодушных людей было сносно подобное положение дел; для личностей же с характером, которыя открыто выражали свои убеждения, оно было пагубно. Кто, напр., подобно канцлеру Томасу Мору, некогда ревностно помогавшему королю в истреблении еретиков, и епископу Джону Фишеру, отказывался от присяги, тот подвергался преследованию и посылался на эшафот; таким же кровавым преследованиям подвергались сторонники протестантизма. Кроме виселицы, для тех, кого король считал изменниками, были устроены эшафоты и костры: первые для знатных, вторые для простых еретиков.

Если бы подобное положение дел продолжалось, то более безбожнаго и ужаснаго попрания и поругания религии и совести нельзя было представить. Все старое было разрушено и на место его ничего не установлено новаго, кроме неограниченнаго всемогущества короля и его личной страсти или прихоти. Из истории тринадцати ужасных лет, последовавших за разрывом с Римом, мы возьмем, оставляя вовсе в стороне брачныя дела короля(1), два момента, которые имели важное значение для позднейшаго образования и развития английскаго государства и английской церкви; это—секуляризация (отобрание в казну) церковных имуществ и терроризм в делах веры.

Повсюду, где борьба с церковью начиналась правительством, последнее обращало в свою пользу большую или меньшую часть неисчислимых церковных и монастырских богатств. Так случилось и в Англии. Если бы Генрих был настолько бережливый, осмотрительный и разсчетливый правитель, чтобы эти огромныя богатства сохранить и употреблять с пользой, то он оставил бы наследникам своей короны такой капитал, который дал бы возможность Стюартам упрочить за собою мощную королевскую власть и сделаться независимыми от всяких ограничений со стороны парламента. Вместо этого, церковныя богатства, добытыя с большою жестокостью, расточались зря; все ушло на роскошь и великолепныя празднества; двор некоторое время утопал в излишестве, роскоши, и когда в поразительно короткий срок было все промотано, опять наступило прежнее безденежье.

Расточенныя богатства, конечно, не исчезли безследно; сельское дворянство прибрало к своим рукам землю; равным образом, и высший землевладельческий класс, до-селе составлявший основу государственнаго строя и управлявший страной, ведет начало своего благосостояния и процветания также с того момента, когда легкомысленный король предпринял конфискацию церковных имуществ, после чего, смотря на увеличившееся благосостояние средняго и высшаго классов, он вообразил себя могущественнейшим христианским государем.

Рядом с этим экономическим переворотом неистовствовал религиозный терроризм, бывший причиною поразительных ужасов и доведший нацию до страшной деморализации.

В этот период Англия представляет ужасное зрелище религиозной войны, которая год за годом поглащает безчисленныя жертвы и конца которой не было видно, потому что никто не мог отвечать на вопрос: какая правая вера в этой стране и что выйдет из моря развалин? Сам парламент играет постыдную роль: он, игрушка королевских прихотей, сегодня составляет символ веры, а завтра заседает в качестве суда над католиками и протестантами, сегодня вотирует церковныя имущества, как частную королевскую собственность, а на завтра прибавляет, что каждый должен веровать тому, что король и его уполномоченные еще имеют приказать относительно веры и церковнаго устройства. В этой безнадежной путанице, в сущности выиграла только одна партия, это—партия замаскированных папистов в совете короля, Гардинер и Поль, которые, держась чрезвычайно хитрой и осторожной тактики, старались сохранить из старой закваски все, что только было возможно. С одной стороны, Кромвель и Кранмер преследуют староверов-католиков, с другой—епископ Гардинер и кардинал Поль строго следят за нововерцами-протестантами, руководясь одним лишь произволом, от котораго проведена была узкая линя между дозволенною и запрещенною верою, так что для всякаго насилия не трудно было подыскать веския оправдания.

Король постоянно находился в противоречивом настроении, метался туда и сюда, и ни один независимый голос не раздавался вокруг него; как в брачных делах, так и в церковной политике он вел безсмысленную игру. В гневе на грозныя послания Рима, он разражается против папистов и велит распространять библию (1538 г.); год спустя, он предлагает канцлеру Кромвелю неудачный проект о браках, и снова он переходит на сторону папистов. Парламент должен утвердить шесть членов символа веры, которые должны были повести и действительно повели к новым варварским преследованиям. Вот эти члены символа: 1) Пресуществления не бывает при евхаристии. 2) Чаша для мирян не необходима. 3) Браки священников, по божеским законам, не дозволены. 4) Обеты целомудрия удерживают обязательную силу. 5) Мессы в частных домах не противоречат св. писанию и удерживаются для утешения души. 6) Исповедь полезна и необходима.

Каждый, преступивший эти постановления, подвергается жестоким преследованиям, лишению жизни и имущества; все браки священников, монахов и монахинь объявляются недействительными, под угрозою смертной казни ослушникам; подобная же участь постигла тех, которые пренебрегали исповедью и причащением, или исполняли их по прежнему обряду. И во всех этих жалких поступках не проглядывало никакой нравственной идеи; то, что оставил после себя Генрих VIII, был хаос, из котораго нация с тяжкой борьбой и усилиями должна была вырабатывать себе новое церковное устройство.