LIII. БРАКОРАЗВОДНОЕ ДЕЛО ГЕНРИХА VIII И ПОЛИТИЧЕСКОЕ ЗНАЧЕНИЕ ЭТОГО АКТА

(По соч. Фрауде: «History of England from the fall of Wolsey to the reign of Elisabeth»)

Оценка настоящих мотивов действий Генриха VIII в отношении развода с Екатериною Аррагонскою представляет те же трудности, которыя связаны вообще с правильной оценкой таких поступков государственных деятелей, которые совершены под влиянием как личных, так и общественных побуждений, большею часто не легко разграничиваемых. Нужно иметь в виду, что во взгляде англичан на бракоразводное дело Генриха VIII в XVI и XIX столетиях представляется резкое различие, как и вообще во взглядах современников и последующих поколений относительно сложных побуждений, руководивших государственными деятелями отдаленнаго прошлаго. В XVI ст. разводу Генриха VIII сочувствовал и содействовал не только парламент, но, как говорит один современник, все безпристрастные и разумные люди считали развод вполне справедливым и необходимым; в XIX же ст. стали смотреть на этот развод, как на дело безнравственное. В XVI ст. на королеву Екатерину смотрели в Англии, как на препятствие к установлению прочнаго государственнаго порядка и как на повод к обманчивым надеждам (относительно престолонаследия); в XIX же ст. она является лишь униженною, оскорбленною женою, жертвою непостоянства невернаго мужа. Частная сторона этого печальнаго события имеет значение для нас только относительно разъяснения личнаго характера Генриха VIII. Но мы должны остановиться несколько более на отношении общества к этому событию, чтобы изгладить тот скандалезный оттенок, который неминуемо должен был бы пасть на происхождение реформации в Англии, если бы причиною столь упорнаго интереса лордов и средняго сословия к этому событию были лишь наклонности безнравственнаго монарха, желавшаго избавиться от наскучившей ему жены.

Престолонаследие, хотя теоретически и установленное законом первородства, подвергалось в Англии, тем не менее, частым произвольным изменениям. Парламент сознавал с сожалением шаткость этого закона, а народ не высказывал полнаго единодушия относительно этого вопроса. Преобладало, однако же, одно мнение, которое хотя и не имело значения постановления, но, установленное обычаем, приобрело силу закона в предразсудках народа, а именно—что иностранный принц не имел права на престол Англии. Хотя право женской линии на престолонаследие и не отрицалось формально, но в действительности ни одна женщина до XVI ст. не сидела еще на английском престоле. Между тем, неопределенность постановлений о браках, безчисленныя хитросплетения римскаго церковнаго права, от которых зависело признание детей законными,—все это, в связи с другими неточностями церковных постановлений, представляло в Англии постоянные предлоги к нарушению верноподданства.

Неопределенность постановлений относительно столь важнаго пункта была причиною страшных эпизодов в истории Англии. Ужаснейший из них, начерченный кровавыми буквами в английских фамильных хрониках, относится к долгой борьбе предшествующаго, именно XV-го, столетия (война Алой и Белой Розы), от последствий которой нация еще страдала, но ко времени Генриха VIII пришла уже в сознание всего перенесеннаго ею.

Никакая сила воображения не в состоянии представить бедственное положение страны в годы между возстанием герцога Йоркскаго и битвою при Босфорте. Последствия убедили вполне Генриха VII, что междоусобная война прекратилась только от общаго истощения, и он жил под постоянным опасением новой вспышки междоусобной войны. Влиянием этого вечнаго страха можно извинить, или, по крайней мере, объяснить казнь графа Варвика, совершенную Генрихом VII, который, в сущности, не был жесток, но считал эту казнь необходимою во имя общаго блага, во избежание кровопролитной междоусобной войны.

Между тем. 20 лет спокойнаго царствования не прошли безследно. Страна опомнилась: раздор между царственными фамилиями если и не потух окончательно, то сделался умереннее; увеличение богатства и материальнаго благосостояния указало на преимущества мира народу, который до этого времени их не знал и не умел ценить. Пища и обстановка сделались лучше; управление справедливее. Если и было еще много непокорных, то более разумная часть нации, сравнивая удобства своего настоящаго с прошедшим, сознавала всю ненавитность последняго. С этих пор преобладающею заботою английских политиков было—уничтожить возможность борьбы за престолонаследие посредством непоколебимаго утверждения царствующаго дома.

Это стремление сделалось руководящею нитью всей их деятельности. Вот почему совет Генриха VIII следил с таким безпокойством за тем. как сыновья его, на которых сосредоточивались все их надежды, являлись на свет мертвыми, или умирали несколько дней спустя после рождения. Когда королева достигла лет, не допускавших более надежды на дальнейшее потомство, и вероятною наследницею оказывалась болезненная девочка Мария, будущность представлялась все в более и более мрачном свете. Жизнь принцессы Марии была ненадежна: с самаго детства она отличалась слабым здоровьем. Но и в случае продолжения ея жизни вступление ея на престол подало бы повод к возстанию, а в случае смерти и отсутствия других детей у короля—междоусобная война была бы неизбежна. В наше время подобное затруднение было бы решено немедленно указанием на побочную ветвь королевскаго дома: корона перешла бы на ближайшаго родственника даже с меньшими затруднениями, нежели переходит имение без завещания. Но если бы это право и было признано в то время, оно усложнило бы только дело, ибо ближайшим наследником оказывался Иаков шотландский. Как бы серьезно политики ни желали соединения этих двух королевств, но, согласно господствующему настроению народа, даже, как тогда выражались, «камни лондонских мостовых возстали бы против короля Шотландии, если бы он захотел вступить на английский престол». Парламент заявил формально, что будет, по мере возможности, противодействовать всем попыткам короля шотландскаго.

Но как англичане не признавали прав Иакова, так и он не допустил бы возможности отрицать их. Он сослался бы на священное право родства и не признал бы сомнительнаго закона, лишавшаго его прав: он постарался бы подтвердить их с помощью Шотландии и с открытою поддержкою Франции. Целыя столетия унижения, нанесеннаго Шотландии и Франции англичанами, еще не были отомщены. Эти государства воспользовались бы, конечно, таким удобным случаем, посланным им провидением. Правда, страна могла бы твердо встретить эту опасность, если бы она могла единодушно остановиться на выборе другого наследника. Уже не раз вела она с успехом такую же неравную борьбу, и теперь могла бы она равнодушно отнестись к ней, если бы внутри ея господствовало согласие; но в этом отношении положение ея было вполне безотрадно. Вражда прежних партий затихла, но еще тлела. В течение всего царствования Генриха VII партия Белой Розы агитировала втайне: она не имела явнаго успеха и даже надежды на него в продолжение жизни Генриха, но могла оказаться в высшей степени опасною, если бы случай для нанесения удара представился сам собою. Смерть руководителя этой партии, Ричарда Поля, содействовала еще большему усилению последней, так как предводительство перешло в руки несравненно более сильной личности, а именно сестры убитаго графа Варвика, графини Салисбюри. матери Регинальда Поля. Эта лэди наследовала свирепый характер Плантагенетов, от которых она происходила по более прямой линии, нежели король Генрих VIII; а так как последний не имел сына, то после его смерти половина Англии признала бы, вероятно, королем или одного из ея сыновей, или маркиза Экстерскаго, внука Эдуарда IV.

В 1515 году было сообщено венецианскому послу Джустиниани, во время его пребывания при дворе лондонском, что герцоги Букинггам, Суфольк и Норфольк имеют притязания на корону. Но Букинггам, вмешавшись преждевременно в опасную игру, поплатился за это жизнью, смерть его усилила шансы Норфолька, женившагося на его дочери. Суфольк, зять Генриха, был самым благородным, популярным и способным воином своего времени. Лэди Маргарита Ленокс, дочь шотландской королевы от второго ея брака, также не имела бы недостатка в приверженцах и очень рано сделалась бы предметом разных интриг. Так как она родилась в Англии, то и считалась парламентом ближайшею наследницею после принцессы Марии.

Многие из этих претендентов выступили бы вперед, если бы Генрих умер, оставив дочь наследницею. Но если бы он умер бездетным, все они заявили бы свои права. Не требовалось большой политической проницательности для предсказания судьбы страны, если бы именно этим моментом воспользовались Франция и Шотландия для вторжения в Англию. Можно было ожидать ужасных бедствий; между тем спасение. сомнительное даже при наилучших условиях, зависело от жизни одного слабаго существа. Поэтому мы можем себе представить ужас, с которым народ следил за исчезновением и этой последней надежды—не вследствие смерти принцессы, а обстоятельств, еще более усложнявших положение.

Хотя брак Генриха VIII с Екатериною Аррагонскою, как известно. и был заключен из политических разсчетов, Генрих оставался верен своей жене. Очень вероятно, что мир его семейной жизни и не был бы нарушен, если бы сыновья его не умирали так скоро: каковы бы ни были его личныя чувства, но, в глазах света, он являлся бы вполне довольным своим положением. Но сыновья его жили недолго; между тем, время шло, и разочарование было тем сильнее, что не было надежды на дальнейшее потомство. Предсказание кары небесной за брак с женою брата сбывалось почти буквально. Король достигал уже средних лет, жена его перешла за зрелый возраст, а молитвы их оставались без успеха, и едва ли можно было надеяться, чтобы оне могли быть услышаны. Разность лет становилась с каждым годом заметнее; здоровье Екатерины было потрясено постигшими ее несчастиями; тогда возникли несогласия, на которых мы не станем останавливаться. Несогласия эти, хотя и не возбужденныя неверностью мужа или жены, уничтожали постепенно привязанность двух слабых созданий, основанную только на взаимном уважении, а не на чувстве любви.

Ни одна женщина, способная чувствовать, не перенесла бы с терпением и без огорчения условий, подобных тем, в которыя была поставлена Екатерина. Но ея поведение, как бы естественно оно ни было, содействовало еще к увеличению уже и без того значительнаго разстояния, причиною котораго было личное отвращение и совершенная противоположность характеров. Сходство их ограничивалось только властолюбием и неукротимым упорством, которыми они одинаково отличались. Генрих был живого и пылкаго темперамента; она же отличалась холодностью и уменьем владеть собою. Он руководствовался в своих действиях только своими желаниями, она же, в своей строгой кастилианской суровости, придерживалась только буквы закона; чем более он удалялся от нея, чем более она настаивала на своем праве и продолжала твердо, с невозмутимым спокойствием свои супружеския отношения к нему, даже сознав его отвращение к себе.

Если бы не был возбужден вопрос относительно действительности этого несчастнаго союза, или если бы от продолжения или уничтожения его не зависел национальный интерес, то, вероятно, эти несогласия остались бы семейною тайною, так как первоначальною причиною их не была тайная любовь короля к другой женщине. Они дошли до крайних размеров еще до его знакомства с Анной Болейн и были следствием совершенно посторонних причин. Но, даже допустив постороннюю любовь, мы, зная предшествующий образ его жизни, не можем предполагать, чтобы он не мог обуздать, подобно другим людям, своего каприза. Папские послы были вполне правы, докладывая папе, что «было бы сумашествием объяснить намерение короля только личным отвращением к королеве или любовью к другой женщине; это человек не такого характера, чтобы суровое обращение и неприятный нрав могли его вызвать к этому; ни один здравомыслящий человек не поверит, чтобы он руководствовался одними чувственными побуждениями при разрыве союза, который, даже во цвете его молодости, не был им осквернен ни одним пятном».

Мы считаем этот взгляд вполне верным; для понимания его не требуется большого знания человеческой натуры. Личное отвращение Генриха VIII к Екатерине было велико; но, если бы он не руководствовался другими соображениями, он подавил бы его и покорился бы. Только интересы нации, находившиеся в зависимости от сохранения этого союза, побуждали его смотреть на свое положение с другой точки зрения. Если бы даже и не было возбуждено сомнения о действительности его брака, желание его разрыва могло быть вполне естественно. Обстоятельства, при которых брак был заключен, колебания королевскаго совета, нежелание папы, опасения и нерешительность отца—воспоминание обо всем этом должно было возбудить в короле сомнения, а потеря детей должна была казаться ему справедливым наказанием за нарушение священной заповеди. Развод представлялся ему нравственным долгом; национальные интересы, в связи с предразсудками, поддерживали его тайное желание. Если же он приписывал свое желание только общественным побуждениям, то нужно сказать, что самообольщение такого рода известно, вероятно, большинству людей по собственному опыту. В тех редких случаях, когда желания не противоречат справедливости, люди обыкновенно обманывают сами себя, думая, что безкорыстныя побуждения имели на них больше влияния, чем личныя.