LIV. НАСТОЯЩИЯ ПРИЧИНЫ ПРОИСХОЖДЕНИЯ ОППОЗИЦИИ ПРОТИВ РИМА В АНГЛИИ

(Из соч. Тэна: «Развитие политической и гражданской свободы в Англии» и т. д.)

Повидимому, реформация в Англии возникла не тем путем, как на континенте, и происхождение ея объясняется, на первый взгляд, главным образом характером личности Генриха VIII и его случайным столкновением с Римом, а не вопиющей потребностью времени, обусловленной последовательным историческим развитием народной жизни. Но коренные перевороты совершаются не придворными распоряжениями и не оффициальными приказаниями, но общественным положением и народными инстинктами. Если пять миллионов людей обращаются к новой религии,—значит, эти пять миллионов чувствуют потребность в обращении. Оставим в стороне безпокойство совести и страсти Генриха VIII, угодливость и изворотливость Кранмера, изменчивость и низкопоклонничество парламента; колебание и медленность реформации, начатой, потом остановленной, потом снова двинутой вперед, затем сразу ниспровергаемой насилием, наконец, распространившейся в целом народе и заключенной в пределы легальнаго установления, прожившаго много веков. Всякая великая перемена имеет свой корень в душе, и стоит только попристальнее взглядеться в глубь ея, чтобы открыть национальныя наклонности и вековое раздражение, из котораго вышел протестантизм.

Он готов был выйдти наружу за полтораста лет перед тем. Появился Виклеф, возстали лолларды, сделан был перевод библии, палата депутатов предложила конфискацию всех духовных имуществ; но, под соединенным давлением церкви, королевской власти и лордов, рождающаяся реформация была раздавлена, принуждена таиться и лишь время от времени заявлять о себе казнями своих мучеников. Епископы получили право брать под стражу без суда всякое светское лицо, заподозренное в ереси; они сожгли живым лорда Кобгэма; короли избирали между ними своих министров; опираясь на свою власть и блеск, они заставили дворянство и народ склониться перед мечем, который был вручен им, и опутали еще более частою и жестокою сетью законов нацию, и без того связанную ею со времени завоевания. Мелкия прегрешения казнились ими так же, как и преступныя дела, и мщение правосудия, распространявшееся в одинаковой степени и на грех, и на злодеяние, преобразило полицию в инквизицию. Оскорбление целомудрия, ересь, или все, отзывающееся ересью, колдовство, пьянство, злословие, нетерпеливое слово, нарушенное обещание, ложь, неусердное посещение церкви, уклонение от платы за требы, жалоба против духовных трибуналов—все подобные проступки, взведенные на кого нибудь или подозреваемые в ком нибудь, предавали обвиняемое лицо духовному суду, соединялись с огромными издержками, с продолжительными отсрочками, затягивались надолго под обманчивым призраком процедуры и оканчивались тяжкими денежными штрафами, строгим тюремным заключением, унизительными отречениями, публичным покаянием и нередко приводимою в дело угрозою пытки и костра. Судите по одному факту: граф Серрэй, родственник короля, был предан одному из таких судов за то, что не соблюдал поста. Отсюда можно убедиться, в какой мере был мелочен и непрерывен гнет законов, до какой степени он обнимал и опутывал всю человеческую жизнь, видимые поступки и невидимыя мысли, как, вследствие поощрения и развития доносов, он проникал в каждую семью и каждую совесть, с каким безстыдством он превращался в орудия вымогательства и взяточничества, какой глухой гнев возбуждал в горожанах и крестьянах, принужденных иногда делать по шестидесяти миль туда и обратно, чтобы только оставить в безчисленных когтях процедуры какую нибудь часть добытых потом и кровью денег, а иногда все насущныя средства свои и своих детей! Когда начинают так топтать народ, то тем самым пробуждают в нем мысль; всякий невольно задает себе вопрос: неужели эти украшенные митрой служители церкви грабят и тиранствуют по воле Божией? Начинают взглядываться в их жизнь, любопытствуют, так ли строго исполняют они сами то, чего требуют от других,—и вдруг, неожиданно узнают престранныя вещи. Кардинал Вольсей пишет папе, что «священники, как белаго духовенства, так и монашествующие, совершают обыкновенно такия ужасныя преступления, за которыя, если бы не спасал их сан, они были бы немедленно казнены, и что все миряне приходят в соблазн, видя, что духовные преступники не только не подвергаются наказанию, но пользуются полнейшей безнаказанностью». В царствование Генриха VIII один священник, уличенный в самом грубом, преступном разврате, присужден был, вместо наказания, лишь нести крест во время процессии и заплатит 3 шиллинга и 4 пенса. При начале следующаго царствования, дворянство и фермеры Кернавоншейра принесли жалобу, в которой обвиняли духовенство в преднамеренном развращении их жен и дочерей. Епископы раздают бенефиции своим еще несовершеннолетним детям; у святаго отца, настоятеля Майден Брадлея, их было только шестеро, в том числе дочь, выданная замуж и награжденная приданым из монастырскаго имущества»... В монастырях «монахи пьют после трапезы до десяти часов утра или до полудня и приходят к заутрени пьяные... Они играют в карты, в кости... Некоторые приходят к заутрени только с наступлением вечера, да и то из страха телесных наказаний. Короче, около двух третей монахов в Англии вели такую жизнь, что парламент, выслушивая оффициальное донесение, закричал в один голос: «Долой монахов!»(1) Какой пример для народа, в котором начинают пробуждатся мысль и совесть! Еще за долго до великаго взрыва гнев народа глухо рычал и скоплялся для возмущения; священников осыпали бранью на улицах, или бросали в ручей; женщины отказывались принимать причастие, освященною рукою, которую они считали нечистою. Когда сторож духовнаго суда вызывал преступников, его выгоняли с ругательствами. Торговец разбивал голову сторожа аршином. Трактирный слуга говорил, что один вид священника делает его больным и что он охотно сделал бы шестьдесят миль, чтобы засадить хоть одного из них в тюрьму». Епископ Фитц-Джемс писал, что «лондонские жители так заражены еретическим духом, что если им случается быть присяжными в процессе какого либо духовнаго лица, то они осудят его наверно, будь он так же невинен, как Авель»; даже Вольсей уведомлял папу «об опасном духе», который распространялся между народом и замышлял реформу. Когда Генрих VIII поднес топор к вековому дереву и нанес решительно и медленно, сначала первый, а вслед за ним и другой удар, отсекший сухие сучья, то нашлись сперва тысячи, а вскоре сотни тысяч сердец, которыя ему сочувствовали и хотели бы помогать ему в этом деле.

Обратите внимание на то, что делается в данную минуту (около 1521 года) в епархиях, например, хоть в линкольнской, и судите по этому образчику, как поступает духовенство во всей Англии, как оно увеличивает число мучеников, усиливает ненависть и обращение к протестантизму. Епископ Лонглэн призывает к себе родственников обвиненных, братьев, жен и детей, и обязывает их клятвою доносить на своих мужей и отцов; так как они подвергались уже судебному преследованию и отреклись от ереси, то необходимо заставить их сознаться: иначе они попадают в разряд вторично отпавших, а таких ждет неминуемо костер. И вот они доносят на своих близких и друг на друга. Один имел у себя послание святого Иакова на английском языке. Другой перезабыл латинские Pater и Credo и читает эти молитвы по-английски. Одна женщина отвернулась от креста, который носили утром в день Пасхи. Некоторые, в церкви, особенно при возношении святых даров, не хотели читать молитв и сидели «немые, как скоты». Трое граждан, из которых один был плотник, провели вместе ночь за чтением священнаго писания. Такая-то беременная женщина отправилась приобщаться, наевшись. Такой-то медник отвергал невидимое присутствие Христа при совершении таинства евхаристии. Такой-то кирпичник сохранял у себя апокалипсис. Другие отзывались дурно о хождениях по богомольям, или о папе, или о мощах, или об исповеди. На основании этих обвинений, в продолжение одного года, пятьдесят человек из них осуждены на всенародное отречение, на клятвенное обещание доносить на других, на соблюдение в течение всей остальной жизни предписанных обрядов покаяния, под страхом попасть в число отпавших и погибнуть за то на костре. Их запирают по различным аббатствам с тем, что они должны кормиться здесь подаянием и заслуживать это подаяние работами; на базарах, при всеобщих процессиях и при казни еретиков они обязаны являться с вязанкой хвороста на плече; кроме того, каждую пятницу, в течение всей жизни, они не должны есть и пить ничего, кроме хлеба и воды, и носить на щеке клеймо. Шестеро из обвиненных сожжены живыми, причем дети одного из них, Джона Скривенера, принуждены собственноручно поджечь костер своего отца. Неужели вы думаете, что если человека сжечь или запереть, то этим дело и покончится? Без сомнения, все молчит и все скрывается; но под вынужденным молчанием живет продолжительное воспоминание и горькая злоба. Они видели своего приятеля, родственника, брата, когда тот, прикованный цепью к столбу, молился, сложив руки, среди дыма и пламени, между тем как тело его лопалось от жару и кожа обугливалась. Подобныя сцены не забываются; последния слова, произносимыя на костре, предсмертныя воззвания к Богу и Христу остаются неизгладимы и всемогущи в их сердце. Они уносят их с собою и размышляют о них в поле, за работой, когда остаются одни; их головы работают над этой мыслью тайком, но со всею страстью. Кроме общедоступной симпатии, заставляющей принимать сторону угнетеннаго, тут бродит еще и религиозное чувство. Перелом совести начался: он присущ этой расе. Они думают о своем спасении, тревожатся настоящим состоянием; их страшить мысль о суде Божием, и они спрашивают себя: не делаются ли преступными и не заслуживают ли они вечнаго осуждения, оставаясь в католической религии и выполняя обязательные ея обряды?.. Есть ли возможность заглушить этот ужас тюрьмами и казнями? Страх за страх; остается узнать, который из двух сильнее. Последнее обнаружится скоро, потому что существенное свойство этих внутренних томлений заключается в том, что они растут по мере стеснения и угнетения. Как живой родник, который напрасно стараются завалить каменьями, они клокочут, скопляются и наполняют душу до краев,—до тех пор, пока избыток, ломая и разметывая запоры, под которыми стараются его удержать, не хлынет неудержимым потоком через край. Вообразите себе бледное и тоскливое лицо, скрывающее тайный пыл под маскою суровости и флегмы: таковы были в Англии бедные сектаторы в изношенном платье, которые, с библиею в руках, принимались вдруг проповедывать на перекрестке, или, по окончании богослужения, затягивали на улице какой нибудь псалом, находя, что еще не довольно молились. Мрачное воображение затрепетало, и плод его растет с каждым днем, разрывая оболочку, дающую ему жизнь. Отныне человек решился спасти свою душу во что бы то ни стало. С опасностью жизни он достает некоторыя из книг, указывающих путь к спасению: «Узкую дверь» Виклефа, «Послушание христианина», иногда «Откровение антихриста», написанное Лютером, но чаще всего некоторые отрывки слова Божия, только-что переведенные Тиндалем. Один прячет свои книги в дупло дерева, другой заучивает наизусть апостольское послание или евангелие, чтобы иметь возможность думать о нем постоянно, даже в присутствии доносчиков. Один на один, если он уверен в своем соседе. он говорит с ним о занимающем его предмете. «Если вера Христова поддерживалась еще в Англии,—говорит Латимер.—то единственно благодаря сынам йоменов», а впоследствии те же сыны йоменов помогут Кромвелю одержать его пуританския победы. Когда в народ начинается подобное перешептывание, то всякие оффициальные голоса безполезны: нация нашла свою поэму; она отвращает свой слух от тех, кто силится увлечь ее в другую сторону, и скоро начинает распевать ее во весь голос и от всего сердца.

Между тем, зараза коснулась даже лиц оффициальных, и Генрих VIII позволил наконец издать английскую библию. Англия имела отныне свою книгу. «Кто мог купить книгу,—говорит Стрейп,—тот или сам читал ее прилежно, или просил других читать себе ее, а не мало было и таких людей, которые нарочно для того выучились читать». По воскресеньям бедные собирались внизу церкви для чтения библий. Один молодой человек, Мельдон, разсказывал потом, как он откладывал вместе с подмастерьем своего отца все сбереженныя деньги, чтобы купить Новый Завет, и как они, боясь отца, прятали книгу под соломенный тюфяк. Напрасно король в прокламации приказывал людям низших сословий «не слишком полагаться на свой собственный смысл, или доверять своему воображению или мнению, не разсуждать об этом предмете всенародно в тавернах, или за кружкой пива, но обращаться к людям сведущим и достойным доверия»,—зерно пускало ростки, и все предпочитали полагаться в данном случае на Бога, чем на людей. Самое предисловие к переводу священнаго писания призывало людей к независимому изучению слова Божия, говоря, что «епископ римский долгое время старался лишить народ библии... дабы нельзя было открыть его ухищрения и лжи... зная, что как только появится ясное солнце слова Божия в полуденный зной, то разсеет немедленно заразительный туман его дьявольскаго учения». По мнению даже лиц оффициальных, в священном писании заключается чистая и полная истина,—истина не философски-умозрительная, но нравственная, без которой нельзя ни жить благочестиво, ни спастись. «В священном писании,—говорит переводчик,—ищи наипаче и первее всего договора и условия между Богом и нами, т. е. данный нам Богом закон и заповеди, а потом благодать и искупление, которое он обещает всем соблюдающим его закон. Ибо все обещания везде, во всем священном писании, содержат в себе договор, то-есть что Бог обязывается даровать тебе эту благодать, с тем лишь условием, чтобы ты постарался и сам хранить его законы». Каково выражение! За-то, с каким также жаром, с каким вниманием люди, мучимые неумолчными укорами щекотливой совести и предчувствием темной вечности, обращают к этим страницам взоры и сердца свои!

Для уразумения великой перемены, произведенной в XVI веке в нравах и понятиях Англии священным писанием, постарайтесь перенестись мысленно к этим йоменам и лавочникам, которые раскладывают по вечерам библию на столе и, обнажив головы, с благоговением слушают или читают одну из ея глав. Не забудьте, что у них нет других книг, что их ум девствен, что всякое впечатление оставляет в нем глубокий след, что монотонность машинальной жизни предает их всецело на волю новых ощущений, что они открывают эту книгу не ради развлечения, но чтобы отыскать в ней для себя приговор жизни или смерти. Тиндаль, переводчик библии, писал, обуреваемый подобным состоянием духа, в то время, когда был осужден и преследуем, когда скрывался и не отрывал свой ум от мысли о близкой смерти и о великом Боге, во имя котораго он, наконец, и взошел на костер.