LVIII. ХАРАКТЕРИСТИКА КОРОЛЕВЫ ЕЛИЗАВЕТЫ

(Из соч. Грина: «A short history of english people»)

Никогда еще могущество Англии не находилось на таком низком уровне, как при вступлении на престол Елизаветы. Страна была унижена нанесенным ей поражением и находилась накануне революции вследствие дурного и кровопролитнаго правления Марии. Старое общественное неудовольствие, подавленное на время наемными войсками Сомерсета, все-еще сохранялось, как постоянная угроза общественному порядку. Религиозный раздор зашел так далеко, что уже не оставалось надежды на примирение, так как реформаторов отделяли теперь от их противников огненныя казни в Смитфильде, и партия новаго учения далеко еще не распалась. Католики безнадежно обращались к Риму. Кальвинизм, преследуемый в стране, где он впервые появился, разлился из Женевы огненною массою в Англию, возбуждая там мечты о революционных переменах в церкви и государстве. Англия, втянутая Филиппом в безполезную и разорительную войну, не имела никаких союзников, кроме Испании, между тем, как Франция, завладевши Кале, сделалась обладательницей канала. Шотландия угрожала постоянною опасностью на севере, вследствие вступления Марии Стюарт в брак с французом и вытекавшаго отсюда порабощения французской политике; вдобавок к этому, королева приняла титул и герб английских государей и грозила возстановить всех католиков в королевстве против титула Елизаветы. В виду этой массы опасностей, страна была совершенно безпомощна, не имела ни армии, ни флота, ни средств для комплектования их, потому что казна, разстроенная разорительным царствованием Эдуарда, была окончательно истощена вследствие возвращения церковных имуществ, произведеннаго Марией, и потом расходами на ея войну с Францией.

Вся надежда Англии была на характер ея королевы. Елизавете было в это время 24 года. Она имела в себе много красоты, унаследованной от матери; фигура ея была величественная, лицо продолговатое, притом—царственное и умное, глаза живые и прекрасные. Выросшая среди свободной сферы двора Генриха, она была смелою наездницей, порядочным стрелком, грациозною танцоркой, искусным музыкантом и настоящим ученым. Каждое утро она прочитывала что-нибудь из Демосфена и, в случае надобности, могла «почистить свои заржавевшия познания в греческом языке», чтобы состязаться в педанстве с вице-канцлером. Но она далеко не была только педанткой. Новая литература, возникшая около нея, постоянно находила благосклонный прием при дворе. Она говорила по-итальянски и по-французски так-же бегло, как на своем родном языке. Она была знакома с Ариосто и Тассо. Несмотря на аффектацию ея стиля и ея любовь к анаграммам и ребячествам. она с удовольствием слушала «Царицу фей» и награждала улыбкой «мистера Спенсера», когда он представлялся ея величеству. В странных контрастах ея моральнаго темперамента обнаруживалась смешанная кровь, текшая в ея жилах. Она была дочерью и Генриха, и Анны Болейн. От своего отца она наследовала его прямоту и сердечность в обращении, его стремление к популярности и свободным сношениям с народом, его неустрашимое мужество и его удивительную самоуверенность. Свой же грубый мужской голос, свою стремительную волю, свою гордость, свои яростные взрывы гнева она получила вместе с своею тюдоровскою кровью. Она третировала знатных дворян, как школьников; она ответила на наглость Эссекса оплеухой; иногда среди самых важных совещаний она накидывалась на своих министров, как какая нибудь рыбная торговка. С этими бурными свойствами ея тюдоровскаго характера находилась в странном противоречии ея чувственная, снисходительная к себе натура, которую она унаследовала от Анны Болейн. Блеск и удовольствие были для Елизаветы атмосферою, которою она дышала. Она находила наслаждение в том, что, переезжая из замка в замок, постоянно проводила время среди блестящих празднеств, волшебных и причудливых, как сновидения калифа. Она любила веселость, смех и остроумие. Ловкие ответы и утонченные комплименты всегда ей нравились. Она копила драгоценныя украшения. Костюмам ея не было счета. Суетность сохранилась в ней до самаго преклоннаго возраста, именно—суетность молодой кокетки. Она благосклонно принимала самую приторную лесть и самые грубые комплименты ея красоте. «Видеть ее—это райское наслаждение,—говорил ей Гаттон,—а не быть с нею—это адское мучение». Она играла своими кольцами, чтобы ея придворные могли заметить красоту ея рук, или танцовала коранто (курант), чтобы французский посланник, спрятанный за занавеской, мог донести об ея ловкости своему государю. Ея ветренность, ея фривольный смех подавали повод к тысяче скандалов. Ея характер, подобно ея портретам, не был нисколько оттенен. Она вовсе не имела женской скромности и самоограничения. Инстинкт стыдливости не прикрывал сладострастнаго характера, который обнаружился в резвостях ея девичества и упорно держался у ней всю жизнь. Мужчина с красивою наружностью наверно мог разсчитывать понравиться ей. Она трепала по щекам красивых молодых дворян, когда они становились пред ней на колени, чтобы целовать ея руку, и в виду всего двора ласкала своего «милаго Робина», лорда Лейчестера.

Поэтому нет ничего удивительнаго, что государственные люди, которых обманывала Елизавета, всегда считала ее немногим лучше обыкновенной фривольной женщины, или что Филипп испанский удивлялся, как эта «распутница» могла разстраивать политику Эскуриала. Но Елизавета, которую они видели, была далеко еще не вся Елизавета. Своенравие Генриха, тривиальность Анны Болейн играли на поверхности этой личности, твердой как сталь, с характером чисто-интеллектуальным и представлявшей собою настоящий тип ума, не тронутаго воображением или страстью. Не смотря на любовь к роскоши и удовольствиям, Елизавета жила просто и воздержно и много работала. Ея суетность и капризы не имели никакого влияния на ея государственныя дела. Кокетка в приемной зале, она становилась самым холодным и самым суровым политиком в зале совета. Неотуманиваемая лестью своих придворных, она не терпела лести в кабинете; она была откровенна и говорила прямо с своими советниками и требовала, чтобы и с нею говорили так же. В своих расходах она была бережлива и даже скупа. Если какая нибудь черта ея пола и обнаруживались в ея государственных действиях, то она состояла в простоте и упорстве в преследовании цели,—в качествах, которыя часто скрываются за колебаниями женскаго чувства. Это отчасти и давало ей заметное превосходство над государственными людьми ея времени. Нигде мы не видим более достойной группы министров, чем та, которая составляла совет Елизаветы. Но она не была ничьим орудием. Она выслушивала, взвешивала, принимала и отвергала советы каждаго, но ея политика в целом была ея собственною политикой. Это была политика не гения, но здраваго смысла. Ея задачи были просты и очевидны: утвердить свой трон, охранить Англию от войны, возстановить гражданский и религиозный порядок. Может быть, и действительно некоторая женская осторожность и боязливость скрывались за безстрастным равнодушием, с которым она отложила в сторону более широкие честолюбивые планы, всегда раскрывавшиеся перед ея глазами. Она решительно отказалась от Нидерландов. Она со смехом отвергала предложения протестантов сделать ее «главою религии» и «владычицею морей». Но ея удивительные успехи, главным образом, зависели от этого мудраго ограничения ея целей. Она лучше, чем кто нибудь из ея советников понимала свои настоящие рессурсы; она знала инстинктивно, как далеко она могла заходить и что она могла сделать. Никакой энтузиазм и страх не могли повлиять на ея холодный, критический разсудок таким образом, чтобы она стала преувеличивать или уменьшать свой риск или свою силу.

Конечно, настоящей политической мудрости, в ея обширнейшем и более благородном смысле, Елизавета имела мало, или вовсе не имела ея; но ея политический такт был безошибочен. Она редко находила свою дорогу с перваго взгляда, но перебирала сотни ходов ловко и бегло, подобно тому, как музыкант бегает пальцами по клавиатуре, пока вдруг не нападала на надлежащую дорогу. Это была натура, главным образом, практическая, натура положительная. Она тем менее доверяла какому нибудь плану, чем он был отвлеченнее и чем дальше он захватывал в будущее. Все ея государственное искусство состояло в том, чтобы наблюдать, как идут дела вокруг нея, и уловить момент, когда можно наилучшим способом воспользоваться ими. Такая ограниченная, практическая и экспериментальная политика не только соответствовала Англии тогдашняго времени, ея небольшим средствам и переходному характеру ея религиозной и политической веры, но и была сообразна с качествами самой Елизаветы. Это была политика приспособления, а удивительное искусство и находчивость Елизаветы и проявлялись именно в подробностях. «Не нужно войны, милорды,—восклицала обыкновенно повелительным голосом королева, заседая в совете,—не нужно войны!» Но она ненавидела войну не столько вследствие отвращения к крови и к расходам,—хотя она, действительно, и к ним питала отвращение,—сколько по той причине, что мир представлял открытое поле для дипломатических маневров и интриг, в которых она была очень искусна. Ей доставляло большое удовольствие сознание своего остроумия, выражавшагося в тысяче сказочных причуд, в которых едва ли видна была какая нибудь другая цель, кроме простой мистификации. Она любила «обходные и окольные пути». Она играла с важными кабинетами, как кошка с мышкой, и при этом ощущала кошачье удовольствие только от одного уже обхватывания своей жертвы. Когда ей надоедало мистифицировать иностранных государственных людей, тогда она искала для себя новаго развлечения в мистифицировании собственных министров. Если бы Елизавета написала историю своего царствования, то она могла бы с гордостью похвалиться в ней не только триумфом Англии или разорением Испании, но еще и тем искусством, с каким она обманывала и перехитряла всякаго государственнаго человека в Европе в течение 50 лет. Но хитрость ея имела и политическую цену. Следя за политикой королевы в тысяче депеш, мы находим эту политику неблагородною и крайне неприятною: но она всегда достигала своей главной цели. Она выигрывала время, а всякий выигранный год удвоял силу Елизаветы. Ничто так не возмущает нас в королеве и ничто лучше не характеризует ее, как ея безстыдная лживость. Тогда вообще было время политической лжи; но по обилию и беззастенчивости этой лжи Елизавета не находила никого равнаго себе в христианском мире. Фальшивость была для нея просто интеллектуальным средством для выхода из затруднений, и легкость, с какою она утверждала или отрицала что нибудь нужное для ея целей, равнялась только циническому равнодушию, с каким она встречала разоблачения ея лжи, после того так она достигла своей цели. Такой же чисто-интеллектуальный взгляд на вещи обнаруживался и в том искусном употреблении, какое она делала даже из своих недостатков. Ея легкомыслие давало ей возможность весело переживать моменты разоблачения и затруднения, среди которых лучшая женщина умерла бы со стыда. Она скрывала свою испытывающую и медлительную политику под естественною робостью и колебаниями, свойственными ея полу. Она извлекала пользу даже из своей роскоши и своих удовольствий. Во время ея царствования бывали моменты серьезных опасностей, но страна равнодушно относилась к своим опасностям, видя, что королева проводит свои дни в охоте, а ночи в танцах и играх. Ея суетность и аффектация, ея женская изменчивость и капризы, все эти качества принимали участие в дипломатической комедии, которую она разыгрывала с претендентами на ея руку. Если политическая необходимость заставила ее вести безбрачную жизнь, то за-то она имела удовольствие предотвратить войну и заговоры посредством любовных сонетов и романических свиданий, или выиграть год спокойствия ловкою игрою кокетства.

Когда мы следим за Елизаветой по извилистому лабиринту ея лжи и интриг, то уважение к ея величию почти теряется в чувстве презрения. Но цели ея политики, как оне ни были облечены покровом тайны, постоянно были умеренны и просты и были преследуемы с особенным упорством. Внезапные порывы энергических действий, проявлявшиеся по временам среди обыкновенной ея медлительности, доказывали, что это не была медлительность, свойственная слабости. Елизавета могла ждать и хитрить; но когда приходило время, она могла наносить удары, и сильные удары. Она по характеру своей натуры скорее склонна была к самоуверенности, чем к недоверию к себе. Она, подобно всем сильным натурам, имела несомненную уверенность в своем счастии. «Ея величество слишком много разсчитывает на фортуну,—писал с горечью Вальсингам,—я желал бы, чтобы она больше надеялась на Всемогущаго Бога». Дипломаты, которые в одних случаях порицали ея нерешительность, ея откладывания и перемены в планах, в других случаях порицали ея «упорство», ея железную волю, ея решимость на то, что казалось им неизбежною гибелью. «Эта женщина,—писал посланник Филиппа после долгих и напрасных переговоров с нею,—одержима сотнею тысяч бесов». Конечно, в глазах собственных подданных, ничего не знавших об ея маневрах и отступлениях, об ея «окольных и обходных» путях, она казалась олицетворением неустрашимой решимости. Как ни были храбры люди, сокрушившие могущество Испании или плававшие среди ледяных гор мало изведаннаго Баффинова залива, однако, они никогда не сомневались в том, что пальма храбрости принадлежит их королеве. Ея настойчивость и мужество в преследовании ея целей равнялись той мудрости, с какою она умела выбирать людей для достижения этих целей. Она имела взгляд, быстро замечавший всякаго рода заслуги, и удивительную способность вызывать всю их энергию в служении ея интересам. Ни один из английских государей никогда не собирал вокруг себя такой группы советников, какая находилась в совете Елизаветы, и мудрость, избравшая Гурлейфа и Вальсингама, была почти непогрешима при выборе других главнейших деятелей. Та удача, с которою она во все время своего царствования выбирала людей, вполне годных именно для того дела, какое она поручала им, за единственным исключением Лейчестера, проистекала, главным образом, из самых благородных качеств ея ума. Если, с точки зрения возвышенности стремлений, ея характер казался ниже характера многих из ея современников, то по обширности своих взглядов и по универсальности своих симпатий она стояла выше всех современников. Елизавета могла говорить о поэзии с Спенсером и о философии с Бруно; она могла разсуждать об эвфуизме с Лили и любоваться рыцарством Эссекса; от разговора о последних модах она могла переходить к внимательному изучению вместе с Сесилем депеш и счетных книг; после назначения вместе с Вальсингамом наказаний изменникам, она могла заниматься с Паркером установлением пунктов учения, или взвешивать с Фробишером шансы северо-западнаго прохода в Индию. Подвижность и многосторонность ея ума давали ей возможность понимать всякую фразу и, как-бы по какому-то чутью, узнавать в умственном движении ея времени высших его представителей. Но величие королевы больше всего обнаруживалось в ея власти над народом. Англия имела более великих и более возвышенных правителей, но не имела ни одного, который бы пользовался большею популярностью, чем Елизавета. Страстная любовь, страстная преданность и удивление, нашедшия самое совершенное выражение в «Царице фей», одушевляли всех лучших ея подданных. «В глазах Англии, в течение полувековаго царствования, она была девственницей и протестантской королевой; ея безнравственность и совершенное отсутствие в ней религиознаго энтузиазма нисколько не омрачали блеска народнаго идеала. Самыя дурныя ея действия нимало не могли ослабить общаго благоговения к ней. Пуританин, у котораго она, в припадке деспотическаго негодования, отрубила руку, помахал обрубленною рукою над своею головою и произнес: «Боже, храни королеву Елизавету». Вне придворнаго круга в Англии очень мало знали или почти ничего не знали об ея недостатках. Колебания ея дипломатии никому не были видны вне королевскаго кабинета. Нация, взятая в целом, могла судить об ея иностранной политике только по главным, крупным чертам этой политики, по ея умеренности и благоразумию, а главным образом—по ея успехам. Но каждый англичанин имел возможность судить об Елизавете по ея внутреннему управлению, видел ея любовь к миру, ея инстинкт к порядку, твердость и умеренность ея правления, благоразумный дух соглашения и компромисса среди воинственных партий,—что даровало стране безпримерный мир в то самое время, когда почти каждая страна в Европе была опустошаема междоусобною войною. Всякий признак возрастающаго благосостояния, вид Лондона, сделавшагося всемирным рынком, и красивых дворцов, появлявшихся в каждом поместье,—все это говорило, и справедливо говорило, в пользу Елизаветы. Только в одном акте ея гражданской администрации обнаружились смелость и оригинальность великаго правителя: в начале своего царствования она выступила против социальнаго бедствия, так долго мешавшаго прогрессу Англии, и учредила коммисию, которая разрешила проблему системою законов о бедных. Для торговли законы могут сделать мало, и деятельное вмешательство Елизаветы скорее мешало, чем содействовало развитию торговли. Но это вмешательство большею частью имело хорошия цели, и ея статуя в центре лондонской биржи была со стороны торговаго класса знаком признательности за тот интерес, с каким она охраняла его предприятия и лично участвовала в них. Ея бережливость заслужила всеобщую благодарность. Воспоминание о терроре и временах мучеников выставляло в ярком свете ея отвращение к кровопролитию, явно обнаруживавшееся в первые годы ея правления и никогда совершенно не оставлявшее ее даже в самой горячей запальчивости. Но особенно важна была всеобщая уверенность в ея инстинктивном понимании национальнаго характера. Она постоянно щупала общественный пульс. Она отлично знала, когда она может сопротивляться чувствам народа и когда она должна отступить перед новым чувством свободы, которое безсознательно развила ея политика. Но в этих случаях ея отступление имело вид победы; искренность и правдивость ея уступок сразу же приобретали для нея опять ту любовь, которую она потеряла-было вследствие сопротивления. В своем внутреннем управлении она являлась женщиной, гордость которой составляло благосостояние ея подданных и стремление которой к приобретению их расположения было единственною теплою чертою в ея холодном от природы темпераменте. Если вообще можно сказать, что Елизавета могла что нибудь любить, то она любила Англию. «Ничто,—говорила она своему первому парламенту словами неподдельнаго жара,—ни одна вещь под солнцем не может быть так дорога для меня, как любовь и благосостояние моих подданных». И она вполне заслужила ту любовь и те благожелания, которыя были так дороги для нея.

Может быть, она добивалась так страстно популярности потому, что эта популярность в некоторой степени скрашивала для нея страшное одиночество ея жизни. Она была последнею из Тюдоров, последнею из детей Генриха, и ближайшими ея родственниками были Мария Стюарт и дом Суффольков; первая была явным, а второй—тайным претендентом на ея трон. С материнской стороны она нашла только далекаго родственника. Всю женскую нежность, какая только была в ней, она обратила на Лейчестера; но брак с Лейчестером был невозможен, и всякий другой брачный союз, даже если бы она могла быть склонна к нему, также был невозможен вследствие политических трудностей ея положения. Однажды крик горести вырвался из груди Елизаветы и выдал ея страшное сознание одиночества жизни. «Королева шотландская,—воскликнула она при известии о рождении Иакова,—имеет прекраснаго сына, а я—просто безплодный пень!» Но одиночество ея положения было только отражением одиночества ея натуры. Она стояла совершенно в стороне от окружавшаго ее мира, иногда выше его, иногда ниже его, но никогда в нем. Только с интеллектуальной стороны Елизавета соприкасалась с современной ей Англией. Все же моральныя воззрения и чувства Англии были для нея совершенно недоступны. То было время, когда люди возвысились до благородства, вследствие новой моральной энергии, которая, казалось, внезапно охватила весь народ, когда честь и энтузиазм приняли колорит поэтической красоты, а религия стала рыцарством. Но возвышенныя чувства людей, окружавших Елизавету, трогали ее только так, как тронули бы прекрасные цветы картины. Она с одинаковым равнодушием извлекала свои выгоды как из героизма Вильгельма Оранскаго, так и из набожности Филиппа. Самое благородное стремление, самая высокая жизнь были только элементами в ея счетах и разсчетах. Она была единственная душа во всем королевстве, в которой новость о Варфоломеевской ночи не возбудила жажды мести, и в то время, как Англия трепетала от триумфа над Армадой, ея королева хладнокровно брюзжала на большие расходы и извлекала свою пользу из награбленных запасов, собранных ею для флота, который спас ее. Она была совершенно нечувствительна к голосу благодарности. Она пользовалась услугами, какия никогда не оказывались английским государям, не имея и в мыслях отплатить за них. Вальсингам истратил все свое состояние, охраняя ея жизнь и ея трон, и она допустила его умереть нищим. Если ея проделки возбуждали негодование или сопровождались потерями, то она старалась взвалить все на своих советников. Чтобы скрыть свое участие в казни Марии, она погубила в Тоуэре убитаго горем Дависона. Но, как будто по странной иронии, этому именно недостатку симпатии она была обязана некоторыми из замечательных черт его характера. Если она не имела любви, за-то не имела и ненависти. Она никогда не питала мелкой злобы, никогда не поддавалась зависти или подозрению относительно людей, служивших ей. Она была равнодушна к клевете. Ея хорошаго расположения духа никогда не портили те обвинения в распутстве и жестокости, которыми иезуиты осыпали ее при всех европейских дворах. Она была недоступна страху. На ея жизнь было сделано несколько покушений, однако мысль об опасности с трудом могла найти доступ к ней. Даже когда католический заговор открыт был в ея собственном доме, она не хотела слушать предложений об удалении католиков от ея двора.

Эта же моральная отчужденность имела столь странное, то хорошее, то дурное, влияние на политику относительно церкви. Никогда не было на свете женщины, которая бы до такой степени была лишена всякаго религиознаго чувства. В то время, как весь свет вокруг нея все более и более увлекался теологическими верованиями и спорами, Елизавета оставалась решительно непричастною к ним. Она была скорее дочерью итальянскаго возрождения, чем новаго учения Колета или Эразма, и ея отношение к энтузиазму ея современников было похоже на отношение Лоренцо Медичи к Савонароле. Ея ум не безпокоили духовныя проблемы, мучившия умы ея современников; для Елизаветы он были не только непонятны, но даже смешны. Она чувствовала одинаковое интеллектуальное презрение как к грубому суеверию римскаго католика, так и к ханжеству протестанта. Она приказывала сожигать иконы, но издевалась и над пуританами, как «братьями во Христе». Но она не чувствовала никакого религиознаго отвращения ни к пуританам, ни к папистам. Протестанты сердились на католических дворян, которых она допускала ко двору, а католики сердились на протестантских государственных людей, которых она допускала в свой совет. Но Елизавете эти меры казались самым естественным делом. Она смотрела на теологическия разногласия с чисто политической точки зрения. Она согласна была с Генрихом IV, «что королевство стоит обедни», как выразился он при вступлении на престол. Ей казалось совершенно естественным поддерживать надежду на ея обращение в католичество с той целью, чтобы иметь в этом средство обманывать Филиппа, и завести в своей капелле распятие, с целью приобрести этим опору для переговоров. Самым первым интересом в ея уме был интерес общественнаго порядка, и она никак не могла понять, каким образом в чьем нибудь уме он может занимать не первое место. Ея находчивость помогла ей придумать систему, в которой церковное единство не нарушало бы прав совести, именно—компромисс, который требовал только наружнаго согласия или единообразия (conformity) с установленною обрядностью, а «мнению оставляем свободу», эта она безпрестанно повторяла. С этою целью она прежде всего оставила систему Генриха VIII. «Я буду действовать так,—говорила она испанскому посланнику,—как действовал мой отец». Она спокойно прекратила связь с Римом без всякаго открытаго акта отделения. Первым делом ея парламента было переделать все, сделанное Марией: отменить статуты о ереси, упразднить возстановленные монастыри и возобновить королевскую супрематию. При вступлении своем в Лондон она поцеловала английскую библию, поднесенную ей гражданами, и обещала «прилежно читать её». Дальше этого не шли ея личныя желания. Треть совета и две трети народа также не расположены были в какой нибудь радикальной перемене в религии, как и королева. Между джентри люди постарше и побогаче были на консервативной стороне, и только молодые и незначительные были на другой стороне. Но скоро оказалось необходимым идти дальше. Если протестанты были и менее многочисленны, за-то они составляли более способную и сильную партию, и изгнанники, возвратившиеся из Женевы, принесли с собою более горячую ненависть к католицизму. Пресуществление и обедня (месса) отожествлялись с огненными казнями в Смитфильде, между тем как молитвенник Эдуарда был освящен воспоминаниями о мучениках. Но, возобновляя английский молитвенник, Елизавета сделала в его языке несколько незначительных изменений, доказывавших ея желание применяться по возможности и к католикам. Она и в мыслях не имела подчиняться системе протектората. Из королевскаго титула она выпустила слова: «глава церкви». В течение нескольких лет 42 статьи не имели силы. Если бы все зависело от воли Елизаветы, то она удержала бы безбрачие духовенства и снова ввела бы в церквах распятия; но ее смущала усилившаяся ожесточенность религиозных раздоров. Лондонская чернь уничтожала кресты на улицах. Попытка Елизаветы удержать распятие не удалась вследствие горячаго сопротивления протестантскаго духовенства. С другой стороны, епископы, поставленные при Марии, понимая протестантский характер перемен, вводимых Елизаветою, решались скорее подвергнуться заключению и отрешению, чем принять их. Но массе нации компромисс, предложенный Елизаветой, казался возможным. Все духовенство, за исключением двух сот человек, подчинилось акту о супрематии и приняло молитвенник. Вообще, народ в целом не обнаружил заметнаго нерасположения к новым обрядам, и Елизавета получила возможность от вопросов религиозных обратиться к вопросам порядка. Только в одном пункте своих отношений к церкви она была упорна и не допускала никаких изменений: до конца своего царствования она оставалась такою же смелою грабительницею церковных имуществ, как и многие из ея предшественников, и награждала заслуги своих министров церковными землями с явным нарушением прав собственности. Лорд Бэрлейф образовал наследственное имение дома Сесиль из вотчин епархии Петерборо. Соседство Гаттон-Гардена с Эли Плэсс напоминает об ограблении другого епископства в пользу духовнаго канцлера королевы. Ея ответ на протест епископа против этого грабежа показывает, что разумела Елизавета под своею церковною супрематией. «Надменный прелат,—писала она,—вы знаете, чем вы были прежде, чем я сделала вас,—тем, что вы теперь! Если вы немедленно не исполните моего требования, то, я, ей-Богу, лишу вас сана». Но она никому другому, кроме себя, не дозволяла подобных грабежей и усердно старалась о возстановлении порядка и приличия во внешних делах церкви.