LIX. ЦЕРКОВНАЯ ПОЛИТИКА КОРОЛЕВЫ ЕЛИЗАВЕТЫ

(Из соч. Боккля: «Главы из истории царствования Елизаветы»)

Занимаясь неусыпно развитием внутренних сил страны, Елизавета действовала еще решительнее в делах религиозных. Эта великая государыня была первою во всей Европе, которая открыто выказывала терпимость к религии, противной господствующей церкви. В течение многих лет она выказывала расположение не только терпеть, но даже примиряться с последователями других верований. Первым делом ея правления было собрание совета для управления общественными делами. В число членов этого совета вошло 13 католиков и только 9 протестантов.

Заведывание иностранными дипломатическими делами Елизавета поручила также последователям враждебнаго ей вероисповедания: в 1564 году королева послала в Брюгге, для важных переговоров с Филиппом, коммиссию, во главе которой стоял ревностный католик, лорд Монтэгю.

Тот же дух терпимости обнаруживала Елизавета во всех своих действиях. Совесть католиков возмущалась всего больше клятвою в признании верховной власти короля над папскою (oath of supremacy). В 1562 году Елизавета приказала, чтобы, в случае отказа от этой присяги, ни один епископ не мог требовать ея вторично от тех же лиц, не получив особенной инструкции. Духовенство времен Эдуарда, совершая ошибку, свойственную всем отщепенцам, включило в обедню следующую молитву: «От тирании епископа римскаго и всех его проклятых и скверных дел избави нас, милостивый Боже!» Слова эти, которыми протестанты призывали Бога любви и мира в поборники своих страстей, составлявшия результат прежняго фанатизма протестантов, были исключены из молитвы по приказано королевы.

Придерживаясь неуклонно того же духа терпимости, который мог бы служить хорошим примером даже и в наше время, королева издала приказ, которым запрещалось употребление бранных слов, имевших отношение к религии, как то: «папист», «еретик», «схизматик».

Как епископы, так и все духовенство остались, конечно, чрезвычайно недовольны этими разумными и благодетельными действиями королевы; духовенство, с тою нетерпимостью, которая составляла главную отличительную черту его в то время, всячески старалось побудить Елизавету к безпощадному преследованию католиков. Приказы и действия, подобные перечисленным нами выше, были приписываемы многими особому пристрастию Елизаветы к обрядам католической церкви. Но дело в том, что Елизавета вообще отличалась природною терпимостью в религиозных делах, возвышенный ум ея мало заботился о сектаторcких распрях и только гораздо позже, когда характер ея значительно изменился и ожесточился, она стала на один уровень с такими людьми, как Боннер и Кранмер.

Даже относительно ирландцев, терпевших со времени присоединения к Англии непрерывное преследование от протестантов, королева выказывала ту же терпимость.

При вступлении на престол Елизаветы, все епископы единогласно отказались короновать ее, и только с большими затруднениями удалось уговорить одного из самых ничтожных совершить это необходимое торжество. Нельзя упустить без внимания то обстоятельство, что прямая вражда главнейших сановников католической церкви не заставила Елизавету переменить относительно их свое поведение.

Мы имеем положительныя заявления, и притом с католической стороны, что, по крайней мере, тысяче священников этой религии позволено было остаться в Англии и отправлять службу по обрядам католической церкви.

Поколение людей, наследовавшее Томасу Мору, вовсе не разделяло, хотя бы в теоретическом отношении, его гуманных воззрений и на практике превзошло его жестокостью. Протестанты жгли католиков при Эдуарде, а католики жгли протестантов по вступлении на престол Марии, и несомненно, что в то время, когда Елизавета вступила на престол, ни один светский или духовный правитель Европы не решился бы на такой, по мнению того времени, беззаконный и гнусный поступок, чтобы позволить своим подданным считать религиозныя убеждения делом собственной совести, касающимся исключительно их самих.

Вот при каких обстоятельствах королева Елизавета не только выработала для своего руководства план религиозной терпимости, но в течение многих лет приводила его в исполнение, не отклоняясь ни на шаг. В тот век, когда малейший проступок вел за собою самое строгое наказание, когда ни одно слово в пользу терпимости не проникало во внутренность дворцов, эта великая государыня открыто заявляла и проводила на самом деле мнения, которыя в наше время стали общими истинами, но в тот век казались вредным и опасным парадоксом. «Мы не желаем и даже в помыслах наших не хотим дозволять, чтобы кому-либо из наших подданных могли докучать допросами и изследованием его образа мыслей, в каком бы то ни было деле веры, до тех пор, пока он придерживается христианской религии, не отрицает авторитета священнаго писания и статей, заключающихся в апостольских учениях; мы не хотим, чтобы его безпокоили за совершение какой-либо религиозной церемонии или обрядов, касающихся христианской религии, пока он по своему поведению остается спокойным и покорным, не обнаруживает прямого сопротивления законам королевства, установленным для посещения святого богослужения в общих церквах, повинуясь им так же, как и прочим законам, которым подчинены все наши подданные по долгу и присяге». Она продолжает: «Ручаюсь моим королевским словом в присутствии самого Бога, что никому не будет причинено никакого безпокойства, ни допросов, ни изследований их тайных помышлений в делах, исключительно касающихся веры». Вот, что говорила Елизавета в открытом манифесте, распубликованном 11 лет после восшествия на престол, и можно положительно утверждать, что подобная речь не выходила ни разу из уст современных ей европейских государей; но подобныя заявления королевы вызывали в умах епископов и во всем высшем духовенстве лишь ужас и отвращение. Они считали такую терпимость не только делом опасным, но, вместе с тем, самым беззаконным и безнравственным.

Сэндис, поставленный епископом города Уорчестера, через год после смерти Марии, всячески домогался изгнать всех католиков из подведомственной ему епархии; а несколько лет спустя, епископ лондонский Айльмер дал правительству совет посадить в тюрьму всех важнейших английских католиков. Уайтгифт говорит, что «если паписты распространяются безнаказанно, между тем как по закону их можно подвергнуть преследованию, то это большая ошибка со стороны правительства, которая не может быть оправдана ничем, и он просит Бога, чтобы надзор за отщепенцами был как можно строже».

Елизавета, однако, без труда разгадала замыслы этих людей. Она очень хорошо понимала, что очищение церкви составляет только предлог и что на самом деле цель у них двоякая: удовлетворение своего ханжества и увеличение своего влияния. Твердо решась предупредить это, Елизавета не упускала ни одного случая, чтобы отстранить их вмешательство. Нет никакого сомнения, что при другом образе действий в Англии не замедлила бы утвердиться такая же нетерпимая тиранния духовенства, какая существовала в то время в Испании. Достаточно привести один или два примера, чтобы показать настроение важнейших сановников протестантской церкви. В доме португальскаго посольства отправлялась открыто обедня, и всем было известно, что много англичан-католиков присутствовало обыкновенно при богослужении. В 1576 году лондонский городской судья, пораженный будто бы таким явным отправлением идолопоклонства, решился однажды силою остановить отправление религиозной церемонии. Королева, однако, вместо того чтобы похвалить такое усердие, сделала городскому судье строгое внушение за беззаконное вмешательство и велела заключить его в тюрьму.

Еще и теперь существует письмо, написанное лондонским и эляйским епископами к лордам верховнаго совета, в котором они жалуются, что католики «не хотят ни признаваться сами, ни обвинять других». Эти смиренные служители церкви советовали подвергнуть пытке одного католическаго священника, чтобы добыть от него необходимое признание. Нуэль, настоятель церкви св. Павла, говоря в 1564 г. проповедь в присутствии самой королевы, делал неистовые нападки на только-что вышедшее сочинение одного католическаго автора; но Елизавета, к величайшему его удивлению, не только не высказала ему сочувствия, а даже сделала строжайшее внушение за неумеренную речь. Единственное темное пятно правления Елизаветы—это казнь Марии Стюарт, королевы шотландской; но еще задолго до казни, и, следовательно, за много лет до осуждения Марии, многие епископы постоянно советовали казнить ее.

Пока шла борьба между склонным к терпимости правительством и крайне нетерпимым духовенством, произошло событие, которое, не смотря на свою кажущуюся неважность, повело за собою перемену во всей религиозной политике Елизаветы. Мария шотландская должна была бежать из Шотландии и искала убежища в Англии. Она прибыла сюда как гостья, но с нею поступили, как с пленницей. Со времени этого события все спокойствие Елизаветы утратилось навсегда. Английские католики, принимая в соображение свою многочисленность и правоту дела, собирались с силами и ждали только удобнаго повода. Присутствие Марии послужило им этим поводом. Молодость, красота, несчастие сделали Марию популярною; а убеждение, что она страдает за веру, возвело ее на степень мученицы. В то-же время потомки древних аристократических родов оскорблялись тем предпочтением, которое Елизавета любила отдавать людям низкаго звания. У них был составлен план изгнать Сесиля из совета; а когда это не удалось, то, соединившись с католиками, они решились взяться за оружие. Итак, обе эти партии, очень опасныя даже в одиночку, соединились теперь для совокупнаго действия против правительства Елизаветы. Местом этих стычек был назначен север Англии, заселенный последователями старой веры. Возстание распространялось с чрезвычайною быстротою, и по мере того, как оно подвигалось на юг, по всей стране стали ходить самые тревожные слухи. Правительство даже опасалось возстания в Уэльсе, значительная часть народонаселения котораго состояла из католиков; ходили слухи, что во всех частях Англии существует более миллиона людей, готовых по первому слову своих предводителей взяться за оружие и идти защищать свою веру.

Если бы такое движение случилось несколько лет тому назад, то, нет сомнения, оно бы восторжествовало и свергло бы королеву с престола; но Елизавета не даром потратила столько трудов на устройство войска. Оно дало ей в настоящее время возможность не только защитить престол, но, может быть, спасти даже собственную жизнь. Все-таки, не смотря на превосходныя силы правительства, исход дела долгое время оставался сомнительным. Вначале войска Елизаветы хотели только задержать бунтовщиков, чтобы преградить им путь к столице; но, видя совершенную неспособность вождей, которым вверено было дело католиков и аристократов, королевская армия решилась на более смелый шаг, и посл короткой, хотя упорной, борьбы возмущение было подавлено. Католики, увидавши, что проиграли эту последнюю игру, впали в совершенное отчаяние. Как только известие об этом поражении достигло Ватикана, то папа, обезумев от злобы, издал буллу, которою лишал Елизавету престола и разрешал подданных от принесенной ими присяги. Какой-то англичанин имел смелость прибить эту дерзкую бумагу к самым воротам лондонскаго епископальнаго дворца. Королева глубоко почувствовало это оскорбление, нанесенное ей в ея собственной столице, и, не забывши еще всех ужасов последняго возмущения, решилась наконец жестоко отомстить партии, выказывавшей такия безпощадныя и безпокойныя наклонности. Увидавши, что в числе подданных ея существует не мало людей, которые не только признают власть папы лишать королей престола, но даже готовы довести последствия этого признания папской власти до самых крайних пределов, королева поняла, что самая сущность вопроса стала другою. Она увидела, что дело из борьбы между двумя враждебными вероисповеданиями переходит в смертельную борьбу между светскою и духовною властью. Приходилось выбирать не между предразсудками протестанства и католичества, а между тем, кто будет управлять английским народом в духовном отношении—светския ли лица, выбранныя из среды его, или наместники римскаго первосвященника. Решение вопроса не заставило ждать себя; но, к сожалению, как для репутации Елизаветы, так еще более для интересов Англии, разрешение его сопровождалось такими мерами, которыя вполне соответствовали духу нетерпимости, преобладавшему в тот варварский век. Незачем распространяться о позорных жестокостях, которыя протестанты совершали над своими католическими соотечественниками—о позорных столбах, бичеваниях и пытках; достаточно будет сказать, что в продолжение 13 лет до 200 католиков умерли мучениками за веру, причем многих из них разрезывали на части живыми и вырывали у них сердце в присутствии дикой черни, которая наслаждалась зрелищем их предсмертных мучений.

Печально видеть, до какой степени Елисавета отклонилась от тех благоразумных и благородных правил, которым она так долго и неуклонно следовала. Преследовать людей за исповедание веры было, конечно, великим преступлением со стороны Елизаветы, и пятно этого жестокаго образа действий до сих пор лежит на ней; но гораздо преступнее поступали епископы и архиепископы, подстрекавшие ее, в продолжение долгих лет, на это гнусное дело.

Чтобы составить себе полное понятие о религиозной политике Елизаветы, необходимо познакомиться еще с образом действий ея относительно высших церковных представителей—епископов, огромное влияние которых сделало их подозрительными для верховных представителей светской власти. Совершенное подчинение духовной власти короне и окончательное установление верховенства последней в делах церкви есть, несомненно, одно из важнейших явлений царствования мудрой Елизаветы.

Народ в Англии в продолжение многих веков привык видеть в епископах естественных представителей политической власти. Католические епископы были всесильны в царствование Марии, отчего же протестантским епископам не быть всесильными в царствование Елизаветы? В первый год воцарения Елизаветы один знаменитый проповедник сказал в присутствии королевы проповедь, в которой всенародно провозглашал, что земли и доходы епископов ни в каком случае не могут быть уменьшены. Такое разсуждение было, конечно, естественно, но поведение Елизаветы вскоре разсеяло все иллюзии. Первый шаг ея церковной политики был таков, что Мария или Эдуард отступили бы от него в ужасе. Она учредила инспекторскую коммисию из 14 лиц. Власть, которую имела эта коммисия, была огромна и относительно церкви безпредельна, но из 14 инспекторов 13 были светскими людьми. Скоро она издала парламентский акт, передающий десятины, начатки плодов и проч. казне, и непосредственно другой закон, дававший право брать в казну поземельную собственность духовных лиц, когда места, занимаемыя ими, становились вакантными.

Все эти решительныя меры были приняты Елизаветой в течение первых месяцев ея царствования и внушали епископам чувства живейшаго опасения. Постановление, по которому королева имела право присвоить некоторыя из их земель, подействовало на них, повидимому, всего сильнее. Едва билль успел сделаться законом, как они начали упрашивать Елизавету не приводить его в действие. Но доводы, употребляемые ими, вовсе не были таковы, чтобы расположить королеву в их пользу. Они говорили ей, что когда Египет был опустошаем голодом, даже фараон не осмелился коснуться имущества священников; что когда Артаксеркс приказал евреям приносить дары для покрытия издержек на постройку храма, он избавил левитов от всяких взносов. Епископы англиканской церкви не постыдились предложить своей государыне взятку, в надежде удержать ее от исполнения меры, которая была уже утверждена в обеих палатах и с формальной стороны получила полное согласие короны. Королева осталась непреклонной, и епископы. видя, что не могут ни убедить, ни подкупить ее, начали стараться о быстром разрыве с римской церковью, надеясь, что тогда Елизавета не будет в состоянии удержать равновесия и должна будет отдать себя в их руки. Сандис, епископ уинчестерский, упрекал ее уже однажды в том, что она имеет распятие в своей капелле; на его увещания она отвечала угрозой—наказать его вмешательство смещением. Но теперь вся иерархия, пораженная ужасом, представила королеве формальный адрес, требующий уничтожения священных изображений во всех церквах. Королева проникла их замыслы и решилась не поддаваться никаким мерам, которыя могли бы ожесточить католиков. Она отвечала на адрес запрещением прикасаться до какого бы то ни было изображения Спасителя или апостолов. В первый год после смерти Генриха VIII Кранмер успел выхлопотать приказ вынести все священныя изображения из церквей.

Негодование епископов было громадно. Преследуемые со всех сторон, они едва могли удержать себя в пределах приличия. «Сколько мои сведения и знания позволяют мне судить,—говорит архиепископ Паркер,—все министры христианские и языческие имели обычай поддерживать служителей религии... но теперь, к нашему несчастью, мы исключены из человеческаго общества и преданы поруганию и позору». Архиепископ, воодушевясь предметом, угрожает далее сопротивлением короне. В 1575 году Уайтгифт объявлял с негодованием, что «светская власть старается поставить духовенство в зависимость от себя».

Но все это ничего не помогало и служило лишь к укреплению королевы в намерении ослабить епископскую власть. Она нашла в этом отношении сильную поддержку в нижней палате, где дух свободы снова начал поднимать свою голову.

В то время, как эти меры начинали получать новую силу закона, королева не упускала случая применять к епископам в отдельности те же начала, которыя руководили ея политикой относительно всего сословия. Епископ Дургамский в течение многих столетий пользовался привилегией включать в число своих земель все поместья, отнятыя у разных лиц за государственную измену. Эта привилегия была теперь в первый раз отнята у епископов и передана казне—pro hac vice, как говорили. Само собою разумеется, что Елизавета уже не упустила этого права из рук.

Даже министры Елизаветы прониклись ея духом и начали говорить с епископами так, как полвека тому назад не посмели бы самые высокомерные из светских людей. Когда епископы решились протестовать на такое обращение от людей, на которых они 20 лет перед тем едва ли удостоили бы обратить внимание, королева никогда не упускала случая поддерживать своих министров всей силой своей власти.

Длинным рядом этих и других подобных мер надменныя притязания епископов были, наконец, доведены до сколько нибудь разумных пределов.

Двадцать лет посл смерти Марии мы начинаем замечать большую перемену в речах духовенства. Забыв возвышенный язык апостольской власти, епископы приняли молящий тон, до котораго не захотел бы унизиться ни один из их предшественников, даже из самых ничтожных.

В то-же самое время казнь Марии и прочное утверждение протестантскаго принца на шотландском престоле, уничтожение армады, вступление на престол Генриха IV, упадок испанской ветви Габсбургскаго дома, образование Голландской республики,—все эти события, следовавшия быстро одно за другим, так укрепили власть Елисаветы, что епископы отчаявались возстановить когда либо свое значение.