LX. АНГЛИЯ В ЦАРСТВОВАНИЕ ЕЛИЗАВЕТЫ

(Из соч. Грина: «A short history of english people»)

«Я всегда стремилась к тому, чтобы подданные повиновались мне не по принуждению, а из любви ко мне»,— говорила Елизавета с гордостью в своем парламенте. И любовь эта была вполне заслужена ею справедливым и разумным управлением. Хотя Елизавета и казалась вполне поглощенною переговорами с иностранными дворами и их интригами, она, тем не менее, была прежде всего английскою государынею. С энергией и уменьем занималась она внутренним государственным управлением. Мудрость ея управления обнаружилась прежде всего в изданных в ея царствование законах о призрении бедных (poor-laws) и в заботах ея о развитии промышленности и торговли, так много способствовавших экономическому процветанию Англии. Тотчас по вступлении на престол ей представилась трудная задача найти средство для успокоения общественнаго волнения. Хотя время и естественное развитие новых отраслей промышленности и содействовали облегчению участи массы рабочих, тем не менее в Англии еще было много неурядицы.

Особенное неудовольствие возбуждали постепенное ограничение и исчезновение мелкой поземельной собственности общиннаго землевладения (inclosures), вследствие быстрых изменений в сфере земледелия и промышленности, так что всякое возмущение могло всегда опираться на массу разоренных людей. В смутное время их присутствие ободряло недовольных, а в мирное оно было причиною небезопасности жизни и имущества; из них составлялись шайки бродяг, наводивших страх на целыя графства, и толпы дерзких нищих, обиравших путешественников на больших дорогах.

В начале царствования Елизаветы, так же как и при ея предшественниках, еще применялись прежние законы, присуждавшие праздных людей к труду, а бродяг—к определенному месту жительства; но теперь стали выделять из них слабых и безпомощных личностей, которых прежде с ними смешивали. Каждый город и приход обязывались теперь заботиться о своих дряхлых и неспособных к труду бедных, между тем как прежде они отвечали за праздность нищих, способных к труду. Если добровольныя пожертвования оказывались недостаточными для этой цели, то судьи имели законное право налагать контрибуцию на всех жителей города и членов прихода, которые отказывались жертвовать сообразно с своими средствами.

Закон о местной ответственности за местную бедность и о различении действительно бедных от бродяг был более точно определен статутом, появившимся в половине царствования Елизаветы. В силу этого статута, сделано было обязательным учреждение исправительных заведений для наказания и исправления бродяг посредством принудительной работы.

Право назначать общий налог во всяком приходе для помощи бедных перешло от судей к церковным старшинам. Общеизвестный 43-й указ в царствование Елизаветы, содействовавший установлению этой системы, послужил основанием для организации общественнаго призрения бедных, какою она нам является почти до нашего времени. Хотя впоследствии опыт и мог указать на некоторые недостатки предписанных в нем мер, тем не менее разумность и человечность их представляли поразительный контраст с теми статутами, которые лежали черным пятном на английском законодательстве со времени издания «статута о рабочих» (Status of Labourers). Действительность этих новых мер блистательно подтвердилась: угрожавшая общественному спокойствию опасность, для предотвращения которой оне назначались, действительно исчезла.

Но надо сказать, что этому содействовал не только статут Елизаветы относительно призрения бедных, но и естественное развитие богатства и промышленности во всей стране. Перемены в сфере землевладения и земледелия, правда, сопровождались общественными затруднениями, но несомненно благоприятствовали впоследствии производительности страны. Новая система земледелия развила вкус к новым и лучшим способам сельскаго хозяйства: разведение лошадей и рогатаго скота было улучшено, и удобрение применено с большею пользою. Один акр земли производил при новой системе вдвое больше, чем при прежней. Со введением более старательной и постоянной обработки потребовалось и больше рабочих рук: много рабочих, удалившихся из страны в начале введения этой системы, были призваны обратно. Но еще более содействовало применению рабочей силы развитие мануфактуры. Производство бумажных тканей было еще очень незначительно, а шелковых—только-что вводилось; за-то шерстяныя фабрикации служили уже важным предметом в развитии народнаго богатства. Англия уже не посылала ткать шерсть свою во Фландрию, а красить—во Флоренцию. Прядение, тканье, валянье и крашение материй быстро распространились из городов в деревни. Торговля шерстью, центром которой служил Норвич, распространилась по всем восточным графствам. Жены всех фермеров начали прясть шерсть своих овец. Южныя и западныя графства продолжали быть средоточием промышленности и богатства, главным местом горной и мануфактурной деятельности. Железоделательное производство ограничивалось Кентом и Суссексом, но здесь его успехам грозила уже опасность вследствие постепеннаго истощения и изчезновения лесов, пожиравшихся его печами. Корнваллис был тогда, как и теперь, единственным местом вывоза олова; вывоз меди только-что начинался. Тонкое сукно, изготовлявшееся в западных графствах, превосходило все шерстяныя материи Англии. Пять гаваней имели монополию на торговлю чрез канал. Каждая маленькая пристань высылала свой флот, состоявший из рыбачьих судов и управляемый смелыми моряками, которые часто поступали в экипаж корсарских судов.

Но развитие английской торговли шло еще гораздо быстрее, нежели развитие мануфактуры. Конечно, мы не должны об этом судить по нынешнему масштабу. Все население страны едва ли превышало 5 или 6 миллионов, и груз всех торговых судов оценивался не более, как в 50 тысяч тонн. Величина тогдашних судов показалась бы теперь очень незначительною: нынешнее угольное судно, вероятно, настолько же велико, как самое большое торговое судно, выходившее тогда из Лондона. Только со времени Елизаветы начинается то быстрое развитие английской торговли, которое поставило ее теперь во главе всех остальных государств. Главная торговля производилась с Фландриею. Антверпен и Брюгге были всемирными рынками и в XVI столетии; стоимость ежегоднаго вывоза английской шерсти и суконных произведений на эти рынки оценивались более, чем в два миллиона фунтов стерлингов. Только после разорения Антверпена, вследствие его осады и взятия его герцогом Пармским, установилось первенство торговли столицы Англии. Говорят, что треть купцов и фабрикантов разореннаго города нашла себе убежище на берегах Темзы. Вывоз во Фландрию прекратился, когда в Лондоне установился всеобщий европейский рынок, на котором, рядом с золотом и сахаром Новаго Света, являлись и хлопчатая бумага из Индии, шелк с Востока и шерстяныя материи самой Англии. Учреждение королевской биржи Томасом Гресгамом служит доказательством успехов торговли того времени. Прежняя всемирная торговля сосредоточивалась теперь большею частью у английскаго канала; кроме этого, внезапный порыв национальной энергии нашел еще новый исход для своей деятельности. Венецианский флот еще появлялся в гавани Соутгемптона, но со времени царствования Генриха VII был заключен торговый договор с Флоренциею, и торговля на Средиземном море, начавшаяся со времени Ричарда III, принимала все большие размеры. Сношения между Англиею и балтийскими портами производились еще ганзейскими купцами, но уничтожение их лондонскаго депо в это время доказывает, что и эта торговля перешла в руки англичан. Возвышение Бостона и Гулля было следствием развития их торговых сношений с севером. Процветание Бристоля, зависевшее от торговли с Ирландиею, содействовало завоеванию и колонизации этого острова в конце царствования Елизаветы и в начале следующаго царствования. Стремление открыть северный проход в Индию возбудило торговлю с неизвестною еще до тех пор страною. Из трех кораблей, отправившихся, под предводительством Ричарда Вилловея, для осуществления этой мечты, два были впоследствии найдены замерзшими с экипажем и несчастным предводителем на берегу Лапландии; но третий, под командою Ричарда Ченслера, достиг благополучно до Белаго моря и, открыв Архангельск, завязал торговыя сношения с Россиею. Более выгодная торговля производилась уже с берегами Гвинеи; их золоту, песку и слоновой кости соутгемптонские купцы были обязаны своим богатством. Виновником возникшей здесь торговли невольниками был Джон Гавкинс; изображение на якорных рогах его судов (негр, привязанный веревкою) указывает на его первенство в деле перевозки негров из Африки в Новый Свет. Рыболовство на канале и на Немецком море доставляло многочисленным жителям берега, от Ярмута до Плимута, средства к жизни. Со времени Генриха VIII число английских судов, отправлявшихся к берегам Нью-Фоундленда для ловли трески, постоянно увеличивалось, а в конце царствования Елизаветы бискайские моряки находили в англичанах соперников в ловле китов в полярных странах. Елизавета содействовала развитию торговли тем, что поддерживала мир и общественный порядок, как необходимыя для этого условия, и щадила кошельки своих подданных, довольствуясь обыкновенными средствами, назначавшимися для королевскаго содержания. Она покровительствовала новой торговле, принимала участие в ея спекуляциях, смотрела на ея распространение и охранение, как на дело общественной политики, и утвердила учреждение больших купеческих компаний, которыя служили единственною защитою торговца от обид и несправедливости в отдаленных странах. Лондонское общество «купцов-авантюристов», существовавшее уже за-долго перед тем и получившее привилегию от Генриха VII, послужило образцом для русской компании и компании индийской.

Но ни Елизавета, ни ея министры не были довольны переменою, произведенною распространявшимся богатством в общественных нравах. Они опасались, что неизбежное следствие этого богатства—увеличение роскоши и комфорта—истощит страну и изнежит народ. «Англия расходует теперь на вина в один год больше, нежели в старину в четыре года»,—жаловался министр Сесиль. Редкое употребление соленой рыбы и большее потребление мяса свидетельствовали об улучшении положения сельскаго населения. Их убогия хижины уступили место каменным и кирпичным домам. Деревянная посуда, бывшая прежде в употреблении у крестьян, заменена была оловянною. С этого только времени возникает и развивается столь свойственное теперь англичанам представление о домашнем комфорте. С это же времени камин делается необходимою принадлежностью почти каждаго дома. Подушки, которыя презирались фермером и торговцем, как годныя только для рожениц, вошли теперь во всеобщее употребление; ковры заменили грязныя соломенныя подстилки. Просторные дома зажиточных купцов, дорогие обои, резныя лестницы, красивыя крыши совершенно изменили скромный вид, характеризовавший до тех пор английские города, и свидетельствовали о возникновении новаго, средняго торговаго класса, которому суждено было играть важную роль в позднейшей истории. Но особенно резким доказательством происшедшей перемены служит исчезновение феодальнаго характера дворянства. Мрачныя стены, окружавшия его жилища, исчезли. На месте укрепленных замков появились роскошныя и изящныя палаты. Ноуле и Борлей, Гардвиг и другие современные писатели свидетельствуют о происшедшей общественной и архитектурной перемене, вследствие которой главное внимание стали обращать не на защиту здания от нападения врагов, а на его красоту и домашний комфорт. Мы теперь еще с удовольствием смотрим на изящныя крыши, на фасады, украшенные выпуклыми фигурами, позолоченныя башни и фантастические флюгера, на галлереи, с которых важный владетель их смотрел на свой новый итальянский сад, на их великолепныя терассы с широкими ступенями, вазами и фонтанами, на их красивые лабиринты, правильныя дорожки и т. д. И внутренность этих домов также совершенно преобразовалась: главныя комнаты были переведены в верхний этаж, появились широкия лестницы, громадные камины, украшенные фавнами и купидонами, с искусно вплетенными вензелями и арабесками; стены покрылись обоями, и комнаты наполнились резными стульями и столами. Архитектура домов стала отличаться большим количеством окон, что имело благодетельное влияние на общее состояние здоровья. Наплыв новаго богатства развил роскошь в жизни, любовь к красоте, к ярким цветам, к преобразованию одежды. Придворные королевы, имевшей до 3000 платьев, старались не отстать в этом отношении от нея, одеваясь в резной бархат, кафтаны, усеянные драгоценными камнями. «Мужчины,—по словам одного из современников,—носили целый магазин на своих спинах». Прежнее стремление к бережливости прекратилось вследствие быстраго увеличения богатства в стране. Кутилы проигрывали в несколько часов целое состояние и уезжали в Индию, чтобы составить себе новое. Мечты о кораблях, наполненых жемчугом, алмазами и слитками серебра, об эльдорадо, где все блестело золотом, занимали воображение всякаго матроса. Чудеса Новаго Света возбудили в Старом страсть к приключениям. Странное смешение прошедшаго с настоящим, каким отличались маскарады и празднества, отражало только смешение понятий людей этого времени. Чопорность, итальянская аллегория, рыцарство средних веков, римская мифология, английский медвежий бой, пастушеския стихотворения, суеверие, фарс—все это было перемешано на пиршестве, данном лордом Лестером в честь королевы в Кенильворсе.

Но именно роскоши и сильному возбуждению воображения Англия обязана возрождением своей литературы во время Елизаветы. Здесь, как и у других народов, возрождение застало отечественную литературу погруженною в мертвый сон: поэзия ограничивалась дурными стихами Скельтона, история—летописью Фабиана и Галла. Знакомство с римскими и греческими литературными образцами имело сильное влияние на возрождение английской поэзии и прозы. До сих пор Англия относительно литературы стояла далеко позади остальной Европы—Италии, Германии и Франции. Один Мор занимал почетное место в ряду знаменитых классиков XV века. Изучение классиков совершенно прекратилось в университетах во время реформации и возобновилось только в конце царствования Елизаветы. Хотя незаметно, но влияние возрождения подготовляло умственную почву Англии к обильной жатве.

Увеличение числа гимназий осуществляло мечту Томаса Мора: оне знакомили среднее сословие, начиная с эсквайра до мелкаго торговца, с греческими и римскими авторами. Страсть к путешествиям, сделавшаяся столь характеристическою чертою англичан во время Елизаветы, ускорила умственное развитие зажиточнаго класса. «Юноши-домоседы,—говорит Шекспир,—всегда отличаются недалеким умом». Поездка на континент сделалась необходимым условием для образования молодого человека. Вследствие влияния итальянской литературы на англичан, посещавших более всего Италию, появились толкования на сочинения Тассо и Ариосто. К ним присоединилось множество переводов греческих и римских авторов, сделавших их доступными для всех желавших познакомиться с ними. Большинство поэтов и историков классическаго мира были переведены на английский язык. Хорошо характеризует Англию то, что историческая литература первая пробудилась от долгаго сна.

Форма, в которой она возстала, резко доказывала разницу между временем ея исчезновения и ея новаго пробуждения. Во время средних веков не существовало прошедшаго, за исключением темнаго, неизвестнаго прошедшаго древняго Рима; летописец и хроникер разсказывали события предшествовавших лет, как предисловие к своему современному разсказу. Наконец, великая религиозная, социальная и политическая перемена, происшедшая в Англии, нарушила однообразие ея жизни. История, при своем возрождении во время Елизаветы, оставила средневековую форму простого разсказа и перешла к изследованию и возстановлению прошедшаго. Интерес к прошедшему заставил собирать летописи, печатать и возстановлять их. Отчасти желание найти для англиканской церкви прочное основание в ея прошлом, отчасти любовь к науке побудили архиепископа Паркера быть руководителем такого рода трудов. Коллекция исторических манускриптов, которую он спас от погибели в монастырских библиотеках, создала школу антиквариев, изследования и трудолюбие которых сохранили для Англии почти все сочинения, имевшия важное историческое значение и существовавшия до уничтожения монастырей. Его изданию некоторых из древних хроник Англия обязана целым рядом подобных же изданий.

Более широким развитием литературы Англия обязана Италии, которую англичане чаще всего посещали и поэзия и романы которой имели сильное влияние на их вкус и нравы. Разсказы Боккачио ценились выше разсказов из библии. Итальянская одежда и обычаи сделались предметом всеобщаго подражения, часто не вполне разумнаго и благороднаго. Подражение в литературе доходило положительно до нелепости. Джон Лили, известный как драматический писатель и как поэт, отказался совершенно от английскаго стиля и заменил его другим, слепленным с итальянской прозы, бывшей уже в упадке.

Но подражательность эта, искусственность языка произошли вследствие общаго почитания новых образцов мысли и языка, бывших теперь в распоряжении литературы. Новый взгляд на литературную красоту, не смотря на ея неестественность и страсть к фразам, свидетельствует о стремлении к изящному построению фраз, что положило начало к развитию слога. Острота и живость английской прозы развились в школе итальянских подражателей, появившихся в последние годы царствования Елизаветы. Происхождение английских романов надо искать в тех разсказах, которыми Грин и Неш переполняли книжные магазины и образцами для которых служили итальянския повести. Быстрота, с которою появлялись разные пасквили, носившие название «памфлетов», доказывала увеличение числа читателей, перечитывавших их с жадностью. Но наиболее замечательное проявление быстраго развития поэтической литературы в царствование Елизаветы представляет то недосягаемое совершенство, котораго достигла английская драма в произведениях гениальнаго Шекспира. Масса типографий и печатных книг, появившихся в конце царствования Елизаветы, доказывала, что число писателей и читателей увеличилось далеко за пределы маленькаго кружка ученых и придворных, из которых он до тех пор состоял.

Как умственное, так и религиозное движение этого века, в связи с влиянием увеличивавшагося богатства, возбудили в нации дух независимости, понять который Елизавета не могла; но все-таки она, со свойственным ей тактом, чувствовала силу его. Реформы, введенныя ею, сознательно или безсознательно, в систему новой монархии, доказывали, что она инстинктивно замечала перемену, происходившую вокруг нея. Она, подобно предшественникам своим, не допускала большой свободы толкования статутов, и давление на присяжных продолжалось попрежнему в политических процессах; произвольные аресты все-еще производились советом. Произвольным наложением пошлин на сукно и сладкия вина Елизавета как-бы подтверждала свое право на произвольную таксацию. Королевским указам придавала она значение законов. В одном отношении Елизавета уклонялась от правил, которыми руководствовались ея предшественники из дома Тюдоров. Со времени министерства Кромвеля парламент собирался почти каждый год для установления правосудия и законодательства; но Елизавета пользовалась давнишним соперничеством между двумя палатами, которое поддерживали также Эдуард IV, Генрих VII, Вольсей, и сзывала парламент только в случае крайней надобности, в промежутки от трех до пяти лет. Но вообще Елизавета применяла свою власть с большою осторожностью и умеренностью, потому что она сознавала, какия затруднения могли бы возникнуть в противном случае. Обыкновенное судопроизводство было оставлено неприкосновенным. Издававшияся предписания имели временное и маловажное значение. Две наложенныя ею пошлины были столь незначительны, что прошли незамеченными, особенно в виду всеобщаго довольства крайнею сдержанностью Елизаветы от произвольнаго взимания налогов. Вынужденные займы, бывшие в ходу при ея предшественниках, были теперь совершенно уничтожены. Монополии, которыми она отчасти сковывала торговлю, могли, правда, служить поводом к неудовольствию, но в первое время ея царствования на них смотрели как на мероприятия, необходимыя для регулирования и поддержки торговли, принимавшей все более широкие размеры, против чужеземной конкуренции. Бережливость Елизаветы давала ей возможность покрывать вполне текущие расходы. Бережливость эта была следствием не только характера, но и нежелания созывать парламент. Королева видела, что управление двумя палатами представляло ей с каждым днем все более затруднений. Появление новаго дворянства, обогатившагося грабежом церкви и привыкшаго к политической жизни среди опасностей религиозной борьбы, дало новую силу лордам. Сельское дворянство стало также в лучшия материальныя условия и стремилось получить голос в нижней палате. Давно подготовлявшаяся перемена по городскому представительству также содействовала усилению и независимости нижней палаты. По прежним постановлениям представители городов должны были избираться из числа мещан; этот обычай получил силу закона вследствие указа Генриха V. Но часто этот закон нарушался, и во время Елизаветы большая часть скамей в нижней палате были заняты посторонними личностями, часто крупными землевладельцами, людьми богатыми, которые поступали в парламент только для политических целей. Господствовавший в нижней палате тон был до того резок в конце царствования Генриха VIII, что Эдуард и Мария воспользовались привилегией государей и стали основывать новыя местечки, а жителей их, находившихся совершенно в их руках, назначали членами палаты. Таким образом действовали и их преемники. Значительное число таких членов, а именно 62, собранных Елизаветою в нижнюю палату, свидетельствует о затруднении правительства приобрести большинство голосов.

Если бы время Елизаветы было мирное, то она, при своей бережливости, имела бы возможность совсем не созывать парламента; но волнения, часто нарушавшия спокойствие ея царствования, вынуждали ее, хотя редко, просить субсидий, которых она не могла получить, не созывая парламента. Пользуясь своею силой, во время Елизаветы нижняя палата достигла постепенно того, что могла защищать своих членов от ареста в продолжение сессий, за исключением тех случаев, когда она сама на это давала свое разрешение; кроме того, палата приобрела еще право наказывать и исключать членов за совершенныя ими в стенах парламента уклонения от закона. Более важное требование свободы слова возбудило целый ряд мелких столкновений, которыя, с одной стороны, доказывали врожденный деспотизм Елизаветы, а с другой—и понимание ею новой силы, с которой ея деспотизму приходилось бороться. Во время прений по делу о браке Дарнлея мистер Дэттоп пренебрег королевским запрещением—не упоминать о престолонаследии. Елизавета велела его тотчас арестовать, но нижняя палата попросила разрешения воспользоваться своими правами, и королева приказала его освободить. Также запретила она являться в парламент мистеру Стрикленду, предложившему неприятный для королевы билль о преобразовании богослужения; но, как скоро она заметила, что нижняя палата желает его возвращения, она немедленно отменила свое запрещение. С своей стороны, нижняя палата избегала заявления неудовольствия на присвоенный Елизаветою контроль над свободою слова. Смелый протест одного пуританскаго члена, Вентворта. был наказан самою палатою заключением его в Тоуэр; а еще более смелыя речи, обращенныя им к следующему парламенту, навлекли на него вторичное заключение, продолжавшееся до распущения парламента. Но, взамен этого, палата настойчиво требовала для себя права обсуждать три важных вопроса, на решение которых все государи из дома Тюдоров смотрели, как на свое личное дело. Государственныя дела или, собственно, важнейшие политические вопросы были предоставлены решению королей; но вопрос о престолонаследии имел слишком большое значение для английской свободы и религии, чтобы быть обсужденным только в совете Елизаветы. При ея вступлении на престол, нижняя палата со смирением обратилась к ней с просьбою назначить наследника и вступить в брак, и, не смотря на неудовольствие и уклончивые ответы Елизаветы, четыре года спустя, обе палаты соединились для повторения этой же просьбы.

Хотя это и возбудило к Елизавете сильный порыв гнева, она, тем не менее, обещала вступить в брак, запретив, однако, затрогивать вопрос о престолонаследии. Тогда Вентворт поставил нижней палате вопрос: «Не есть ли подобное запрещение нарушение прав парламента?» Это подало повод к оживленным прениям. Елизавета послала приказание не продолжать дебатов, но оно было предупреждено просьбою о разрешении обсудить этот вопрос. Елизавета была настолько умна, что поняла необходимость уступить; она объяснила, что «не имела намерения ограничивать прав парламента», и приказание свое она сменила просьбою. Нижняя палата, тронутая этою уступкою, с готовностью согласилась исполнить ея просьбу. Тем не менее, одержанная ею победа была решительная. Еще в первый раз со времени новой монархии произошла такая борьба между палатою и правительством, и окончилась она полнейшим поражением последняго. Это была прелюдия к еще более неприятному для Елизаветы требованию. Подобно другим государям из дома Тюдоров, она считала верховную духовную власть принадлежащею лично ей: ни парламент, ни совет не имели права вмешиваться в это дело. Но распространение пуритан между землевладельцами с каждым днем придавало палате более протестантский характер. Все члены ея очень хорошо помнили, что верховная духовная власть, охраняемая с такою ревностию от вмешательства парламента, была предоставлена правительству именно парламентским решением. Королева, будучи представительницею двух партий, на которыя разделялись ея подданные в отношении религиозном, имела под собою более твердую почву, нежели нижняя палата, члены которой принадлежали только к одной из них. И она смело воспользовалась своим преимуществом. Билли, предложенные пуританами для преобразования богослужения, были, согласно ея требованию, переданы в ея руки и уничтожены. Вентворт, самый деятельный член пуритантской партии, был, как мы видели, заключен в Тоуэр, а позже президенту парламента было даже строго запрещено допускать билли относительно преобразования церкви. Несмотря на это, усилия произвести реформу продолжались, и, вопреки препятствиям со стороны правительства и лордов, в каждую сессию парламента представлялись духовные билли. Больший успех имела нижняя палата в своих нападениях на королевския привилегии в делах торговли. Жалобы на монополию, стеснявшую как внутреннюю, так и внешнюю торговлю, отклонялись заявлением, что это не дело нижней палаты и выше ея понимания. Когда этот вопрос был снова возбужден, 20 лет спустя, сэр Эдвард Гоби должен был выслушать строгое замечание за свою жалобу на незаконное взыскание правительства. Но, несмотря на это, билль, представленный им, был передан лордам, а в конце царствования Елизаветы волнение, возбужденное увеличением числа жалоб, произвело в нижней палате решительную борьбу. Напрасно министры возставали против билля об уничтожении монополий: посл горячих дебатов, продолжавшихся четыре дня, Елизавета уступила. Она и здесь поступила с обыкновенною своею ловкостью, объявив, что не знала о существовании этого зла; она благодарила палату за ея вмешательство и одним разом уничтожила все данныя ею монополии.