Элизе Реклю

Земля и люди. Всеобщая География

Том XIII

Южная Африка

Южный Атлантический Океан—Камерун—Габон—Конго—Ангола—Да-Мара—Лимпопо—Ку-Банга—Мозамбик—Занзибар

Перевод под редакцией С. П. Зыкова,

ДЕЙСТВИТЕЛЬНОГО ЧЛЕНА ИМПЕРАТОРСКОГО ГЕОГРАФИЧЕСКОГО ОБЩЕСТВА

С.-ПЕТЕРБУРГ

Издание Товарищества «Общественная Польза» и К°. Большая Подъяческая, 39.

Дозв. Ценз. Спб. 30 января 1898 г.

Глава I Южный Атлантический океан и его острова

I. Гвинейское море

Воды, омывающие западные берега южной Африки, могут быть рассматриваемы как особое море, отличающееся формою ложа, особенностями в течениях и выдвигающимися из его пучин островами. Благодаря промерам и исследованиям морского дна,—которые вблизи берегов материка и островов производились на довольно близких друг от друга расстояниях, а южнее, по направлению к антарктическим землям, на расстояниях, все более и более взаимно отдаляющихся,—подводный рельеф Гвинейского моря уже нанесен на карты; и хотя получившееся, таким образом, его изображение не может быть признано строго точным, но, тем не менее, оно настолько приближается к действительности, что общие черты его могут считаться уже известными. Оказалось именно, что подводный горный кряж, пересекающий в косвенном направлении, с северо-запада на юго-восток, часть океана, заключающуюся между берегами Либерии и берегами Бразилии, изменяет свое направление, не доходя приблизительно пяти градусов до берега материка на уровне Пальмового мыса. Книзу от этой области, самая высокая часть дна океана—прикрываемая, однако же, в среднем, толщею воды от двух до трех тысяч метров—направляется как-раз прямо с севера на юг и разобщает, таким образом, пучины океана, прилегающие к Африке, от еще более глубоких бездн морей около Южной Америки. Эта—та водораздельная гряда, на которой, над поверхностью океана, высятся пик Вознесения и острова Тристан-д’Акунья и Гонзало-Альварец—и составляет срединную границу между двумя половинами Южного Атлантического океана. Все моря, лежащие от неё к востоку, принадлежат к области африканского материка, при чем западною границею их служит прямая линия, проведенная в направлении меридиана от Сьерра-Леоне к Тристан-д’Акунье и проходящая через самые высокие точки сейчас описанного водораздела между Гвинейским и Бразильским морями.

Область океана, четыреугольной формы, заключающаяся между раздельным порогом и берегами Африки, от мыса Пальмового до мыса Доброй Надежды, не везде имеет одинаковую глубину. Она распадается на два бассейна, пучины которых углубляются более, чем на 5.000 метров ниже поверхности моря. Из этих котловин одна, продолговатая по форме, простирается с запада на восток, параллельно берегам Золотому и Невольничьему, а наиболее углубленная часть другой котловины, по форме почти овальной, находится к юго-востоку от острова Св. Елены. В этой впадине африканских морей наибольшая найденная до сих пор глубина 5.840 метров. Совокупность морского пространства против южной Африки, глубина которого превышает 4.000 метров, равна приблизительно семи миллионам квадратных километров. следовательно, более, чем вдвое превосходит поверхность Средиземного моря. К югу от линии, соединяющей устье р. Оранжевой с о-вом Тристан-д’Акуньей, простирается другая котловина, глубиной тоже в 4.000 метров, ограничиваемая на юге подводными каменными грядами, на гребне которых стоил остров Бувэ (Bouvet) и которые поднимаются полого к берегам антарктических земель.

В этом обширном как-бы котле африканских морей воды находятся в вечном движении, при чем средняя равнодействующая всех переменных или даже противоположных течений выражается в том поступательном движении вод, которое в начале, на протяжении от мыса Доброй Надежды до мыса Лопец, направляется параллельно берегу, затем поворачивает на запад, к берегам Нового Света, и, наконец, для завершения всего этого громадного водоворота, возвращается снова к югу и к востоку. Это кругообращение водных масс в южной части Атлантического океана соответствует тому круговороту их в северной его области, западною ветвью которого является Гольфстрем, но, в сравнении с последним, оно совершается, во-первых, в противоположном направлении, а, во-вторых—благодаря общей конфигурации того водоема, в котором выполняется более правильными—оказываются также и его очертания. Средний диаметр этого потока может быть исчислен в 4.000 метров. Что же касается его скорости, то она весьма изменчива, но, при отсутствии влияния зыби, обыкновенно незначительна. Так, корабль «Gazelle», совершая свой переход между островами Зеленого мыса и устьем Конго, при чем путь его лежал чрез остров Вознесения,—определил, что, к югу от экватора, часть экваториального потока движется к западу со скоростью 2.906 метров в час, тогда как большинство наблюдений указывают скорость менее одного километра в час, или даже только около 150 метров. Во многих местах этих областей океана даже вовсе нет ощутительных скоростей; вся масса вод лишь медленным поступательным движением совершает свой обширный круговорот и только кое-где к главному потоку присоединяются второстепенные течения, обусловливаемые либо вдающимися в море выступами берегов (мысами и т.п.), либо местными ветрами, и происходящие в направлениях противоположных главному течению.

Самым сильным из этих отливных течений, т.е. устремляющихся от берегов, оказывается течение, направляющееся вдоль берега материка, между Пальмовым мысом и бухтою Камерун, со среднею скоростью немного большею, чем один километр в час, при чем, однако, около Пальмового мыса, в более открытом море—мористее, по выражению моряков, скорость этого течения может достигнуть в час 6 километров или в день почти 150. Моряки дают этому потоку название «Гвинейского течения», и так как оно врезывается между двумя половинами экваториального потока, направляющагося от берегов Старого Света к берегам Нового, то корабль, плывущий параллельно экватору, в направлении ли к западу или обратно, к востоку, может, отдавшись течению, или противотечению, значительно ускорить свой ход1 Philippe de Kerhallet;—Francois, „Instructions nautiques“. . «Гвинейское течение» перемещается соответственно временам года, и в сентябре занимает более половины ширины океана к югу от архипелага Зеленого мыса. Какая причина этого перемещения вод в том же направлении, как движется и земля, т.е. с запада на восток? Рассматривать этот вопрос отдельно—нельзя, так как он связан с тою великою проблемою о круговращении океанических вод, разрешение которой принадлежит еще будущему времени. Какая в этих движениях доля зависит от обращения земного шара вокруг своей оси? Поскольку они, затем, обусловливаются: влияниями ветров, различием температуры на поверхности моря или на его дне, а также взаимною противоположностью и смешением неодинаково соленых вод? Воззрения относительно всех этих вопросов различны, и ни одно из предположений не оказывается достаточным для объяснения всех явлений, наблюдавшихся метеорологами, еще слишком малочисленными, которые посещали те моря. Вообще полагают, что Гвинейское течение есть боковой водоворот, «компенсационное течение», производимое отливом экваториальных вод: однако, непосредственному действию ветра нельзя приписывать направление Гвинейского противо-течения с запада к востоку, так как оно совершенно не совпадает с направлением пассатов и муссонов, дующих в этих отделах океана; даже мористее устьев Нигера и Камерунской бухты—там, где гвинейский поток направляется сначала к юго-востоку, затем поворачивает к югу, чтобы слиться с экваториальным течением,—поступательное движение вод совершается как-раз обратно среднему направлению ветров2 „Путешествие на корабле Gazelle“, Hydrographische Mittheilungen, 1874. Annales Hydrographiques, 1-ier Trimestre, 1876 . Не составляет ли это течение,—направляющееся против бризы (т.е. берегового ветра) и оттесняемое в сторону другим морским потоком, устремляющимся в противоположном направлении—причину того грозного напора волн, который образует «бару», делая столь затруднительной, а иногда и столь опасной высадку на пляжи Гвинеи, между Пальмовым мысом и Камеруном? Против устья Конго, во второстепенном водовороте, которой образуется вследствие встречи Гвинейского течения с другим потоком, идущим с юга, параллельно берегам Португальской Африки, кружится небольшое «саргассовое море», где «тропический виноград» плавает такими же длинными полосами, как и в «Саргассовом море» около Антильских островов.

Относительно ветров анемометрические карты Brault и других моряков-наблюдателей показывают, что в африканской части Южного Атлантического океана они дуют вообще с большою правильностью. Собственно бури там чрезвычайно редки, и «общие ветры», т.е. юго-восточные пассаты, дуют там столь правильно, что экипажи парусных судов могут, особенно в эпохи солнцестояний, исчислять с весьма большой вероятностью продолжительность своих переходов в этой части океана. Однако, такое постоянство в направлении ветра существует только в открытом море; вблизи же берегов, воздушные течения изгибаются к внутренности материка: так, над южными владениями англичан, германцев и португальцев, а также и над приморскими областями Конго и Огоуэ, ветры дуют с юго-запада или даже прямо с запада; на берегах же, находящихся западнее Камеруна, они приходят с юга. Эти-то притоки морского, насыщенного парами воздуха, и приносят прибрежным странам дожди; горы Камеруна наводняются ими во всякое время года; значительное число ливней приходится на долю также и других приморских кряжей; в открытом же море, между выдающимися частями Африки и Южной Америки, целый пояс—представляющий изменчивые очертания и заключающий в себе две области пассатных ветров, северо-восточного и юго-восточного,—есть один из тех отделов океана, где дожди выпадают в наибольшем изобилии: штиль воздуха останавливает облака, приносимые со всех сторон пассатами; пары сгущаются, и образующиеся, вследствие этого, частицы воды ниспадают в находящийся внизу океан целыми потоками. Во многих местах эта выпадающая из атмосферы пресная вода, разливаясь, в силу своего меньшего удельного веса, по поверхности соленых вод, образует слои настолько толстые, что моряки проходящих кораблей могут черпать ее.

Соленость вод Южно-Атлантического бассейна, не смотря на безостановочное перемешивание их и воздушными, и морскими течениями, оказывается различною, и не только на разных местах поверхности океана, но также и на различных его глубинах. Наибольшею соленостью обладают воды, омывающие остров Св. Елены: удельный вес их равняется 1.0285; во всем Гвинейском течении,—воды которого прибывают вследствие ливней, ниспадающих в области безветрия,—соленость уже меньше; затем, во всей северо-восточной части Гвинейского моря, т.е. в тех отделах его, где потоки Нигера и Конго, этих двух самых больших рек Африки, примешивают свои массы пресной воды к воде соленой, степень солености менее двух и даже трех тысячных; и наконец, в южных областях Атлантического океана соленость меньше, чем вокруг острова Св. Елены, вследствие таяния ледяных глыб и полей, приплывающих из областей антарктических. Эти ледяные массы спускаются наидалее к северу в месяцы июнь, июль и август, когда в южных полярных морях господствуют холода; в это время года, кристальные куполы, башни и обелиски,—изменяющие, вследствие беспрерывного перемещения центра тяжести, как свои основания, так и очертания,—виднеются даже в морях, соседних с мысом Доброй Надежды, около 36° и даже 35° южной широты; а южнее такие обломки ледовитого материка непрерывно движутся друг за другом целыми мириадами. Взорам путников на кораблях, огибающих Африку, представляется на западе дефилирование, в причудливых процессиях, как-бы бесконечного города, состоящего из дворцов, храмов и колоннад, искрящихся под лучами заходящего солнца.

Уменьшая соленость воды, льдины эти значительно понижают также температуру водных масс, текущих от экватора к югу. Так, начиная от Камерунской бухты и до мыса Доброй Надежды, на поверхности моря наблюдают постепенное уменьшение тепла, соответствующее уменьшению теплоты и в слоях атмосферы. С +28° на Невольничьем берегу до +15° около южной оконечности континента, изотермы следуют одна за другой довольно правильно; но вследствие притока вод из антарктических морей в постепенно съуживающуюся воронку, которую представляет Атлантический океан, в глубоких слоях уменьшение температуры, в направлении от поверхности ко дну океана, обнаруживает замечательные противоположности. В этом отношении, всего более поражает сравнительно низкая температура экваториальных вод. Так, если взять среднюю температуру всей массы жидкости, находящейся под экватором между Африкою и Америкою, то окажется, что эта уравнительная температура между водами: теплой—на поверхности моря, и холодной—на его дне, равняется 4.8°, т.е. она теплее всего лишь на одну десятую градуса тех масс воды, которые находятся под 33° южной широты; с другой стороны, эти же самые экваториальные воды окажутся на 2,5° холоднее вод умеренного северного пояса под 33° сев. широты. Эта поразительная противоположность между северной и южной половинами Атлантического океана, свидетельствующая о большом перевесе антарктического течения над арктическим, может быть наблюдаема также и в толще каждого изотермического слоя воды: на одних и тех же глубинах океана температуры оказываются совершенно различные. Так, лот длиною в 914 метров попадает под 33° сев. широты в воду в 10°, а под 33° южной широты он встречает слой лишь в 4°: таким образом, разница между двумя соответствующими друг другу широтами определится в 6°1 Промеры кораблей „Challenger“ и „Gazelle“. . Что касается температуры воды вблизи берегов, то она несколько уменьшается вследствие прилива вод из открытого моря, так как они приносят с собою отчасти и воды из более глубоких слоев; для некоторых из прибрежных водных пространств констатирована, между водами вблизи берега и водами в открытом море, разница в два градуса2 Von Dankelmann. „Verhandlungen der Gesellchaft fur Erdkunde zu Berlin“, 2 окт 1886 г. .

Колебания в температуре слоев южных атлантических вод определяют также границы областей жизни животной, и, смотря по временам года, очертания этих областей изменяются. При этом, если виды, проживающие в глубоких водах, в холодных пучинах с однообразною низкою температурою, могут расселяться далеко, на пространстве между обоими полюсами земли, то нельзя сказать того же относительно тех видов, которые обитают в поверхностных слоях вод, каковы китообразные, рыбы и другие животные. Так, «южные киты», будучи весьма многочисленны в морях, простирающихся к западу и к юго-западу от Мыса Доброй Надежды, вплоть до западной стороны небольшого архипелага Тристан-д’Акунья,—не достигают широты острова Св. Елены: здесь, по выражению Мори, они задерживаются теплыми водами тропических морей, точно огненной стеной. Животные, обитающие в водах около Испании и Португалии, а также и в Средиземном море, постепенно исчезают в направлении к югу. То же самое наблюдается и относительно тех видов, которые держатся около Антильских островов, хотя большое число их еще и встречается даже около острова Вознесения, в самом центре Южнаго Атлантического океана3 Gunther, „Shore Fishes“; Schmarda, „Geographisches Jahrbuch“, 1882. . В сравнении с открытым морем, животная жизнь около устьев рек гораздо обильнее. Так, по мере приближения к лиману р. Конго, число рыб в поверхностных слоях воды увеличивается, а вместе с этим, несмотря на уменьшение солености в воде, усиливается по ночам и фосфоресценция волн.

II. Африканские острова южного Атлантического океана; Тристан-д’Акунья

Гвинейские моря бедны островами, хотя вплоть до новейшего времени карты и оказывались усеянными теми призрачными землями, которые создавало воображение моряков, принимавших облака на горизонте за острова и каменные рифы; существовало даже предположение, будто-бы области океана, рассекаемые кораблями на пути из Португалии в Индию, ограничиваются на юге берегами материка. Предположение Птоломея о существовании «великой южной земли», соединяющей Африку с восточными продолжениями Азии, было воспринято картографами XVI-го века, хотя, конечно, и подверглось изменениям, сообразно с открытиями позднейших мореплавателей. По их представлению, эта южная земля начиналась к югу от Америки и от всей окружности земного шара. Долгое время на картах виднелся и берег этого материка: но, по мере открытий в южных областях океана, он начинал распадаться уже на отдельные части: так на карте Homann’a, изданной в 1722 г., обозначена какая-то «Земля Жизни», с архипелагом островков впереди её, как граница Южного Атлантического океана в тех широтах, где мореплаватели открыли остров Гонзало-Альварец1 „Zeitschrift der Gesellschaft fur Erdkunde“, 1886. . Новейшие исследования отодвинули далее к югу эти воображаемые или действительные берега, превратившиеся ныне в «Антарктический материк», и Бувэ, открыв, в 1739 году, остров и небольшой архипелаг из островков, носящие ныне его имя, назвал их мысом Обрезания, предполагая, что эти снежные скалы не что иное, как выдающиеся части полярного материка. Но в этих областях, между 54° и 55° южной широты, мы находимся уже далеко за пределами африканских вод, в морях, которые своими ледяными полями составляют, так сказать, продолжение сплошных льдов и снежных земель ледовитого, пояса.

Подобно тому, как исчезла из Южнаго Атлантического океана «Земля Жизни», пропали из этих морей и многие другие острова, в существовании которых прежде не сомневались, благодаря обстоятельным повествованиям мореплавателей. Из таких островов долгое время на карты наносился, к юго-западу от мыса Трехконечного и в двух с половиною градусах к югу от экватора, остров Св. Матвея, который, однако, новейшие наблюдатели тщетно розыскивали. А между тем, некий монах, командуя эскадрою из семи парусных судов, приставал в 1525 году к этому острову и пробыл на нем в течение двух недель. Но так как даваемое им описание вполне подходит к острову Аннобон, то вероятно, что в действительности он и посетил эту землю, но при этом ошибся на тысячу километров, исчисляя ход своего корабля, что не представляет ничего ненормального в истории мореплавания той эпохи1 O. Mac Carthy, „Iles de l’Afrique“, collection de l’Univers. . Градусах в десяти к западу от о-ва Св. Матвея, значился на карте еще и другой остров—Санта-Круц, или Св. Креста, хотя повествование об его открытии не встречается ни у одного из путешественников. Возможно, что тут произошло простое смешение этого названия с «Землею Св. Креста», как впервые были названы берега Бразилии.

В Южном Атлантическом океане самою отдаленною от материка Африки землею может считаться остров Гонзало-Альварец, названный так открывшим его в первые годы XVI века кормчим; считаться же принадлежащим к африканским морям этот остров может потому, что находится около южной оконечности подводного раздельного порога, называемого кряжем Челленджера. Название этого острова тоже подвергалось видоизменениям: так, вследствие сокращенного написания слов Гонзало-Альварец: «I de go Alvarez», его стали называть островом Диего Альварец; а с 1713 г. он также наносился на карты и по имени англичанина Gough’a, который, посетив его в этом году, полагал, что остров не был известен раньше. Остров Гонзало-Альварец представляет скалистый массив, самая высокая вершина которого достигает 1.300 метров, а берега острова, составляя в общем наружность приблизительно в тридцать километров, изрезаны узкими бухточками в перемежку с утесами и кряжами. Этот главный остров окружен на северо-востоке тремя скалистыми островками, из которых один: «Утес-церковь» (Church-rock) походит на так называемый в церковной архитектуре главный, продольный, неф, фланкируемый своею колокольнею. Маленькия бухточки, защищенные этими островками, позволяют высаживаться на главный остров, а несколько плодоносных небольших долин и склонов, одетых густым низким кустарником, также так и воды, изобилующие рыбою, манят поселенцев; но, несмотря на все это, остров лишь по временам посещался кое-кем из американских рыболовов для ловли тюленя в окрестных простран­ствах океана. Земледелием эти рыбаки не занимались, а промышляли рыбою и птицами, которых привлекали, разводя большие огни на мысах. Ныне же о пребывании мореходцев на этой затерявшейся в океане земле свидетельствуют лишь камни над их могилами.

Километрах в четырехстах к северо-западу от острова Гонзало-Альварец высится над уровнем моря другая гористая группа, как бы служащая бакеном на пути от мыса Доброй Надежды к устью Ла-Платы при чем эта группа приходится на расстоянии около трех тысяч километров от места отправления и четырех тысяч километров от места прибытия. Это—островной массив Тристан д’Акунья, названный так в честь мореплавателя, «имя которого, по словам Камоенса, не изгладится никогда в морях, омывающих южные острова». Открытие этого архипелага совершилось в 1506 году, и с того времени, даже до правильного исследования его голландцами, в 1697 году, Тристан-д’Акунья часто был посещаем мореплавателями, так как он находится к югу от пояса правильных юго-восточных ветров, в тех областях океана, где моряки встречают уже сильные западные бризы, пособляющие им при огибании мыса Доброй Надежды. Главный остров, именуемый специально Тристан-д’Акуньей, приметен уже с расстояния слишком 150 километров по правильному конусу его вулкана, покрытого снегом и возвышающагося, по одним—на 2.300, а по другим—на 2.539 метров над уровнем моря. Остров Неприступный, лежащий в 32 километрах к юго-западу от Тристан-д’Акуньи, оправдывает свое наименование отвесностью своих круч, взбираться на которые возможно лишь по узким водомоинам; на вершине его находится бугристое плато, часто скрывающееся в облаках. Найтингель, или Соловьиный остров, находящийся в 20 километрах к юго-востоку от о-ва Неприступного, есть не что иное, как большая скала с двумя вершинами, окаймленная островками и подводными каменными рифами. Вулканические земли всей этой группы составляют площадь в 8.000 гектаров, при чем более трех четвертей этой площади принадлежат главному острову. Они целиком состоят из лав, или из сплошных, или уже розломившихся на бесчисленное множество кусков, или же превратившихся в черноватую и плодородную массу. Высший пик на Тристан-д’Акунье, на который уже многие всходили, оканчивается, подобно вулканическим конусам других островов, кратером, заключающим в себе голубое озеро. К северо-западу, осыпавшиеся кучи лавы приняли вид обширной морены и спустились до самого моря, которое является на протяжении нескольких километров обнесенным своего рода естественною оградою из глыб. Быть-может, это—следы древнего ледникового периода.

Ныне снег остается лежать только на высотах, и хлопья его лишь изредка доносятся бурями до местностей вблизи моря. Климат—очень мягкий, но очень сырой, и, несмотря на ограниченность поверхности небольших географических бассейнов, узких расселин по сторонам горы, во многих местах виднеются сверкающие на солнце обильные каскады, доставляющие влагу для тех облаков, которые скопляются на высоких склонах. По показаниям миссионера Тэйлора, термометр вообще держится летом на 20°, а зимой на 14° и 15°, и даже по ночам лишь изредка опускается до 4° ниже нуля. Господствующие ветры, столь благоприятные для парусных судов, направляющихся к Южной Африке или к Австралии,—западные или северо-западные: но в течение антарктической зимы, в особенности в августе и в сентябре, часто по нескольким дням и с чрезвычайной силой дуют южные ветры, которые разводят громадное волнение в океане, порою усиливаемое внезапными шквалами. На песчаные берега вскатываются, особенно во время затишья, громадные валы, называемые английскими моряками «rollers», а французами «rouleurs»: выше всего эти волны вздымаются и с наибольшим рокотом низвергаются в декабре, который представляет один из самых благорастворенных месяцев в году. Гигантские водоросли, называемые Macrocystis pyrifera, образуют вокруг острова настоящий пояс, имеющий в ширину приблизительно 600 метров: в этом водорослевом лесу растения длиною в 50 или 60 метров весьма обыкновенны; встречаются даже экземпляры, ствол которых достигает толщины боченка, а общая длина такого каната простирается до 300 метров; менее прочные водоросли разрывались бы при прибое волн к подводным рифам Эти водоросли, ниспуская свои корни в глубину, в среднем, от 25 до 27 метров, значительно ослабляют волнение, чем и облегчают морякам высадку на берег.

Представляя независимую океаническую землю, вероятно, никогда не сообщавшуюся перешейком с материковыми массами, остров Тристан-д’Акунья имеет и свою особенную флору: это центр родины тех особенных растительных форм, которые снова встречаются и по другую сторону африканского материка, приблизительно на 100° долготы более к востоку, на островках Св. Павла и Амстердама. Эти любопытные растения, область произростания которых столь обширна, суть папоротники, один вид плауна, а из других травянистых растений—колючий злак (startina arundinacea), который произрастает по всем низменным склонам, образуя рощицы из плотно переплетающихся друг с другом растений, так что во многих местах невозможно проникнуть вглубь чащи. Единственное дерево этой островной флоры—особый вид крушины, phylica arborea, которая кое-где достигает в высоту шести и даже более метров, но которая обычно стелет по земле свой искривленный ствол; на обширных пространствах, эти переплетающиеся друг с другом деревья образуют непроходимую сеть из покрытых мохом стволов и ветвей. Вместе с сплавным лесом с восточных берегов, phylica составляет единственное на Тристан-д’Акунье дерево, пригодное для топлива. Что касается растений из умеренных стран Европы и Нового Света, то они отлично удаются в защищенных долинах. Овощи, разные виды капусты, свеклы, репы, лука и тыквы произрастают удивительно, и сборы их бывают настолько обильны, что жители могут снабжать ими даже приходящие корабли; прежде сеяли также кукурузу и пшеницу, но от производства этих хлебов пришлось отказаться, так как их поедали мыши. Произведения плодовых садов: груши, персики и виноград—превосходны

Киты, преследуемые американскими китоловами, стали редки в этих областях океана. За исключением этих морских зверей, рыб и посещающих остров разнообразных пород птиц: чаек, буревестников, пингвинов, альбатросов, а также капских цесарок, на Тристан-д’Акунье нет никаких туземных животных. Не находили там также ни пресмыкающихся, ни насекомых. Дикия свиньи, встречаемые на острове,—очевидно, европейского происхождения, хотя и нельзя определить времени их привоза на Тристан-д’Акунью; то же самое следует сказать и о козах, которые некогда виднелись в большом числе на скалах, по которые недавно, по неизвестной причине, исчезли. Домашняя кошка выродилась на воле в одну из пород диких кошек, иногда с успехом отбивающуюся от собак и производящую большие опустошения на птичьих дворах. Стада крупного рогатого скота, овец и свиней, вместе с кроликами и с домашнею птицею, составляют главное богатство жителей: немного этого скота Тристан-д’Акунья вывозит и на остров Св. Елены. Животные, пущенные на о-в Неприступный, прижились также и там, и два немецких колониста в течение двух лет единственно прокармливались охотою за ними.

Тристан-д’Акунья обитаем с 1811 года. В этом году, американский матрос Джонатан Ламберт поселился там с двумя товарищами и начал распашку почвы. Затем в 1816 году, английское правительство, опасаясь, чтобы не организовалась какая-нибудь тайная экспедиция для освобождения пленника острова Св. Елены, поместила на острове Тристан-д’Акунья военную стражу. В 1821 году этот небольшой гарнизон, как уже бесполезный, был удален; но несколько солдат пожелали остаться, и с тех пор образовавшаяся таким образом колония поддерживается, то увеличиваясь лицами, потерпевшими от кораблекрушений, то уменьшаясь вследствие эмиграция молодых людей, или же и целых семейств, пожелавших освободиться из этой узкой океанической тюрьмы. В 1863 г., во время междоусобной войны в Северо-Американских Штатах, один американский капер высадил на остров сорок пленников, не позаботясь об их дальнейшем продовольствии; в других случаях мореплаватели насильственно запасаются провизиею в убогом поселении колонистов, которым уже неоднократно доводилось благородно отмщать за это, подавая помощь многочисленным кораблям, потерпевшим крушение в этих водах океана. Благодаря превосходному климату, маленькое общество, будь оно предоставлено самому себе, нашло бы, вероятно, достаточно в себе сил и для самосохранения, и для дальнейшего развития. Говорят, будто в семьях там никогда дети не умирают в раннем возрасте: таким образом, вследствие избытка в рождениях, естественный прирост населения весьма значителен, и туземцы, происшедшие от европейцев, американцев и голландцев из Капской Земли, поженившись на метисках с острова Св. Елены, а также из Южной Африки, образовали породу, тип который отличается замечательной грациозностью и гармонией форм. В 1886 году население состояло из 112 индивидов; но жестокая буря сразу погубила пятнадцать человек взрослых, что составит приблизительно одну четверть общего числа способных к труду жителей.

Язык этих островитян—английский. Как государство, они составляют республику, патриархом или «президентом» которой бывает глава семьи, имеющей наибольшее число детей, но они признают сюзеренитет Великобритании, которая иногда делает кое-какие подарки своей вассальной колонии.

III. Остров Св. Елены

Несмотря на то, что остров Св. Елены находится в тропическом поясе, на 2.350 километров ближе к экватору, чем Тристан-д’Акунья, между 15 и 16° южной широты, он был открыт всего лишь четырьмя годами ранее, именно в 1502 году, уроженцем испанской Галиции, Жуаном-де-Нова, который потерял около его берега один из своих кораблей. Но, может-быть, эту землю видел кто-либо из мореплавателей и раньше, так как берега её нанесены уже на плоскошарие Жуана-де-ла-Коза, которое было окончено в 1500 году. Находясь среди морей, где правильно дуют юго-восточные пассаты, остров Св. Елены занимает счастливое положение на возвратном пути парусных судов, плывущих из Индийского океана в северную Атлантику; от ближайшего берега материка, на котором находится португальская провинция Моссамедес,—остров этот отстоит почти на 1.300 километров.

Превосходя пространством (около 12 тысяч гектаров) почти вдвое Тристан-д’Акунью, остров св. Елены представляет лишь ядро того, чем он был некогда. Современные крутые берега острова, во многих местах представляющие отвесные утесы высотою до 600 метров, окаймлены кругообразною террасою, имеющею, в среднем, от 3 до 4 километров в ширину и на 100 или 200 метров прикрытою водою. Эта, погруженная в воду, платформа, сразу поднимающаяся из морских пучин, есть цоколь древней вулканической массы, от которой остался лишь обломок. Имея больший диаметр, остров и вздымался также на более значительную высоту; но, одновременно с тем, как морские волны подтачивали его основу и нивеллировали окаймляющую его террасу, дожди размывали горы и увлекали отделяющиеся при этом их частицы. Такое двойное размывание, продолжавшееся с незапамятных времен, должно было совершаться с большою медленностью, так как лавы вообще отличаются особенною прочностью: Мелисс, в течение долгих лет изучавший процесс разложения горных пород прибрежья, вычислил, что для разрушения иного мыса, от которого к настоящему времени остались лишь подводные рифы, было бы необходимо слишком 44 тысячи лет. Все находимые на Св. Елене горные породы: базальт, пуццолан (вулканический туф), пемза, вещества прев­ратившиеся в стекло или вспучившиеся—происхождения вулканического; до сих пор не открыли никакого иного камня, осадочного или кристаллического, который оправдывал бы высказываемое порою предположение, что остров этот был некогда соединен с материковою массою. В некоторых местах острова, между прочим, в Gregory’s Valley, базальтовые скалы пронизаны другими, значительно более твердыми базальтами, излившимися из глубины при каком-либо землетрясении. И в то время, как остатки каменистой основы острова оказываются изъеденными до большой глубины, эти базальтовые взбросы (dykes), перекрещивающиеся в разных направлениях, высятся словно стены какого-то громадного разрушенного здания, при чем иллюзию в особенности усиливают суставы колонн, напоминающие работу каменщиков.

Изучение рельефа Св. Елены показало, что центр извержения находился в той местности южного берега, которая ныне называется Sandy-bay, или Песчаною бухтою. Кратер виден еще—правильный полукруг, куда проникают волны с открытого моря, окаймляя черный пляж своими белыми фестонами. Но вокруг этого центрального кратера развертывается, в виде величественного амфитеатра, другой полу-кратер, край которого образован самыми высокими пиками острова. Некоторые выступы на этой иззубренной окраине походят на гигантские колонны: таковы колонны Лота и Жены Лота, которые, находясь на южной части этой вулканической ограды, высятся на 90 и 80 метров; на вершине же её, на подобие тех качающихся камней, которые прославлялись в мифологии народов Европы, покоится громадная фонолитовая глыба. Диаметр верхнего кратера не менее 7 километров, а многие места этого жерла являют хаотическое нагромождение камней, как об этом свидетельствуют и такия названия, как «Врата в Ад» и «Сад Дьявола»; но на внутренних склонах этого кратера находятся также самые богатые нивы и наиболее густо разросшиеся сады. Извиваясь змейкой вокруг утесов и скал, идет годная для проезда в экипаже дорога, спускающаяся с самого верхнего гребня до дна жерла.

Изгрызенный временем, развенчанный, лишенный своих эруптивных конусов, остров Св. Елены не имеет с северной стороны того величественного вида, какой являют другие вулканические острова. Он представляется в виде груды черных и красноватых скал, при чем крутые берега и откосы на его окружности кажутся как бы поверхностями излома; но над прибрежными оврагами, выше их, профиль острова представляет уже мало разнообразия; и только на востоке глубокая вырезка отделяет вдающийся в океан мыс от остальной массы острова. Многие из высот превышают 600 метров, а самая высокая из них, пик Дианы, достигающий 825 метров, господствует над панорамою всего острова, с его хребтами и долинами, с его шпицами и прибрежными оврагами. В то время, когда остров Св. Елены только-что нашли, он казался темным от покрывавших его лесов, а вверху над его берегами виднелись нависшие над краем морской бездны деревья. Ныне уже не то: пять шестых острова лишены всякой зелени, и почти все встречающиеся на нем деревья—иностранного происхождения, будучи ввезены из Европы, Африки, Нового Света и даже из Австралии1 Ioseph Hooker, „Nottingham meeting of the British Association“, 1886. .

Мягкий климат благоприятствует разведению этих иноземных растений. Хотя о. Св. Елены находится в так называемом «жарком поясе», тем не менее, летние жары там не сильнее, чем в Англии: северо-восточные ветры и прохладные воды антарктического течения беспрерывно понижают нормальную температуру, а облака, скопляющиеся вокруг возвышенностей, защищают низменные долины от солнечных лучей. В течение года число облачных дней вдвое более безоблачных; средняя разница между холодами зимою (12°) и жарами летом (29°) всего лишь 17°. Дожди весьма обильны: так, годичное выпадение атмосферных осадков в течение 110 дождливых дней достигает 685 миллиметров для Джемстаунского порта, где атмосфера относительно еще суха; но в горах, в Лонгвуде, средний дождь превышает один метр и 20 сантиметров в год; там травы почти непрерывно купаются во влажном тумане, а с листьев деревьев ниспадают капли. Большие ливни бывают главным образом в марте и апреле, т.е. в начале южной зимы. Грозы в областях океана, окружающих Св. Елену, крайне редки: иногда поколения отходят в вечность, ни разу не слыхав грома. Поэтому, громоотводы оказываются бесполезными на острове, и их не помещают даже над пороховыми заводами. Так называемая толчея, по-беломорски сула2 По-английски: race, tide-gate, по-французски: rus de maree—есть особенное волнение, а также и возвышение воды, которое независимо от ветра образуется мгновенно у некоторых берегов и часто бывает причиною больших несчастий. , возникающая у северо-западных берегов, происходит преимущественно в январе и в феврале, при прекрасной погоде и слабом ветре; природа затихает, как бы для того, чтобы созерцать этот грозный прибой морских валов.

Народясь вдали от всякого материка, остров Св. Елены имел некогда и свою совершенно отличную от других флору; но многие из туземных видов, в том числе черное дерево, исчезли, будучи либо вырваны человеком. либо съедены овцами и свиньями, либо заглушены ввезенными растениями; таким образом, в течение настоящего столетия, одна часть первоначальных растений погибла, а другая сохраняется пока еще в садах, и ботаники опасаются, что скоро не будут иметь их иначе, как в своих гербариях. На всю флору, состоящую из 746 явнобрачных растений, увеличившуюся ныне приблизительно 300-ми видами, Дарвин насчитал всего 52 туземных вида, в числе коих находятся красивый древовидный папоротник и верески; Мелисс же перечисляет 77 этих «представителей древнего мира», которые почти все нашли себе убежище на пике Дианы и на окрестных гребнях; растения эти сероваты и не окрашены в яркие цвета3 Mrs Gill, „Six Months in Ascension“. . Дуб, сосна, европейский кипарис прижились превосходно, а между промышленными и пищевыми растениями наблюдаются друг возле друга занесенные как из жаркого пояса, так и из умеренного; но возделывание хинного дерева было оставлено. Кофейное дерево, даже чайный куст, сахарный тростник, хлопчатник, индигоносница, ананасовые растения, гуиява и банан процветают в одних и тех же садах рядом с яблонями, грушами и виноградом; картофель растете рядом с бататом и диоскореею. Завладели полями Св. Елены также и сорные травы различных стран, и ежевика, дикий терн и дрок дотого вредили возделываемым растениям, что пришлось, в видах общественной пользы, предпринять всеобщее их искоренение.

Первоначальная фауна острова равным образом отличалась от фауны обоих ближайших материков; она заключала в себе даже одну птицу (charadrius pecuarius), неизвестную на всех других островах. Кроме того, остров Св. Елены служит местом остановки и роздыха для морских птиц дальнего полета, каковы «белая» птица и фрегат, который, по выражению Мишле (L’oiseau), есть как-бы одно только крыло и «который спит на буре». Дикия козы, довольно многочисленные в первое время колонизации, но неоднократно осужденные декретом на истребление, уже почти исчезли, и ныне свободная фауна заключает в себе только лишь кроликов и крыс, наносящих много вреда земледельцам. Не существует и пресмыкаюющихся, если не считать тысяченожек и скорпионов, попавших на остров, повидимому, по недосмотру. Из 96 видов мотыльков половина самобытные, тогда как другие формы встречаются также либо на африканском материке, либо на островах Атлантического океана, вплоть до Азорских1 Т. Vernon Wollaston, „Testacea Atlantica“. . Из наземных раковин на о. Св. Елены живут еще 11 туземных видов, которые походят на моллюсков, обитающих на островах Сешельских и в Океании, но не тождественны с ними. На высотах находят много и других видов, но уже в «подъископаемом» состоянии, т.е. погибших в недавнюю эпоху, после уничтожения на острове лесов2 Darwin;—Mellis и др. . Что касается хлева и птичника, то обитатели их те же самые, как и в Европе: это—лошади, коровы, овцы, козы, фазаны, цесарки и прочая домашняя птица; все они завезены первыми колонистами острова, португальцами и голландцами; затем многочисленные разновидности привезены и англичанами. В числе завоевателей острова находится также и воробей, большой враг посевов. Некоторые насекомые, и в том числе пчела, не могли приспособиться к климату и исчезли спустя немного времени после занесения; но другие, напротив, через-чур размножились: таков, именно, термит, по недосмотру занесенный в 1840 г. из Бразилии. Уже пять лет спустя, город Джемстаун оказался разрушенным на-половину, точно от землетрясения; для исправления разрушений, причиненных этим насекомым, понадобилось полтора миллиона франков. Некогда часто посещали смежные с Св. Еленою области океана также ламантины (манаты), прозванные островитянами «морскими коровами»; последнего из них видели в 1810 г. Но рыбами, особенно тунцами, окружающие остров воды изобилуют.

Поселенцев остров Св. Елены стал получать в первые же годы после его открытия; так, в 1513 году туда были высажены португальские солдаты, осужденные Альбукерком за побег; с ними вместе были свезены на берег также несколько рабов из негров, домашния животные и провиант; обработывать эти колонисты стали ту долину, где находится ныне столица острова, Джемстаун. Впоследствии, однако, наступил период, когда остров оказался покинутым совершенно; в 1651 году португальским поселенцам наследовали голландцы, а им, в свою очередь, англичане, между которыми было много семейств, разорившихся после большого пожара в Лондоне в 1666 году. Были привозимы на остров также негры и другие невольники из Африки, а с 1810 года последовал ввоз земледельцев из Китая и с Малайских островов. Образовавшаяся таким образом из столь различных элементов раса далеко не представляет той розоватой белизны кожи, которою отличаются англичане метрополии, но грациозность тела и красота черт составляет общий отличительный признак островного населения. За пятнадцать лет до уничтожения рабства в других английских колониях, на острове Св. Елены, в день Рождества 1818 года, была провозглашена свобода детей, рожденных от женщин-рабынь; а в 1822 году были освобождены также и последние, еще остававшиеся в рабстве 614 человек.

Имя этого маленького острова Южного Атлантического океана прогремело в истории Франции, а также и всего мира: здесь Наполеон, пленник Англии, провел в ссылке последние шесть лет своей жизни, и в течение этого периода мира, сменившего эпоху волнений и войн, все взоры были устремлены «на этот подводный камень, о который ударяла жалобная волна», на эту недавно безвестную глыбу лавы, где умирал завоеватель. С островом Св. Елены связаны также многозначительные воспоминания и в истории науки. Так, вершина горы Галлея, возвышающейся в центре острова на 741 метр, была избрана в 1676 году астрономом того же имени для устройства обсерватории, имевшей задачею составить каталог южным звездам и наблюдать прохождение Меркурия; другая вершина была избрана в 1840 г. Сабином для магнитной обсерватории; наконец, на Св. Елене производили свои, капитальной важности, исследования как над распределением растительных видов, так и в области физической географии, Дарвин и другие ученые.

Этот знаменитый остров имеет в мировом хозяйстве лишь весьма небольшое значение. В прежнее время, когда путешествия вокруг земного шара или вокруг континентов были не часты, остров Св. Елены служил местом остановки для кораблей, и в течение долгого времени он был почтовою станциею для плавающих в Атлантическом океане: так, еще до сих пор сохраняется та глыба лавы, под которою проходящие суда клали свои депеши1 Melliss, „Saint-Helena, physical, historical and topographical description“. . Замена парусных судов пароходами повлекла за собою изменение в обычаях, а прорытие Суэзского перешейка уменьшило посещение судами южных морей. Торговая деятельность на острове в 1894 г. выразилась следующими цифрами: движение судоходства по приходу и отходу судов—81.161 тонна; ввезено товаров на 31.777, а вывезено на 14.717 фунт. стерл. Остров потерял почти всякое значение как якорная стоянка и место запаса провизиею; сам он не вывозит почти ничего, кроме добываемых американскими китоловами продуктов (ежегодная цен­ность улова—около 2.000 фунт. стерл.); островитяне, привыкшие жить на счет посещающих их иностранцев, а также получать и денежные вспомоществования от британского правительства, не обладают необходимым почином для возмещения путем земледелия тех доходов, которые они некогда извлекали из торговли; к тому же, большая часть землевладельцев, будучи обременена долгами, должна была продать свои земли городским купцам, и последствием монополии явилась нищета. Подумывали было о расширении полей, засеваемых новозеландским льном, об увеличении табачных плантаций и других промышленных растений; но все эти благие помыслы не возъимели последствий, и население острова значительно уменьшилось, вследствие эмиграции, по преимуществу на мыс Доброй Надежды. В 1861 году число жителей достигло 6.860 человек, двадцать лет спустя оно равнялось уже 5.060, а в 1891 г, состояло уже только из 4.116 душ, хотя народное здравие оставалось превосходным, и рождаемость значительно превышала смертность. Так, в 1893 году рождаемость составляла 26,9, а смертность 13,8. Доходы колонии в 1894 г.: 9.152, расходы—7.874 фунт. стерл. В 1891 г. было 11 начальных школ, с 822 учащихся. Хотя, благодаря здоровости климата, на острове Св. Елены и поселяются, на более или менее долгое пребывание, иностранцы, но они немногочисленны.

Единственный город Св. Елены, Джемстаун, расположен на западном берегу, или «под ветром»; в другом месте его нельзя было построить, так как судам почти никогда невозможно приставать к бухточкам противоположного берега, где волны, гонимые пассатами, с яростью разбиваются о каменья. Местоположением городу служит треугольная выемка между откосами крутых берегов; окружающие их дома и сады занимают исходный конец долины, съуженной в своей верхней части и расширяющейся к устью; иногда, после больших дождей, массы воды, стекая чрез это ущелье, уносят в море скот, древесные стволы и обломки строений. К западу от Джемстауна, откосы повышаются и образуют Ladder-hill, или «Лест­ничную гору», имеющую 183 метра высоты и увенчанную укреплениями и военными постройками; своим наименованием гора обязана лестнице в 700 ступеней, которая по прямой линии ведет к её вершине из города. Тоже к западу от города, дорога, поднимающаяся косвенно на холм Руперта, ведет к домику в Лонгвуде, в котором жил Наполеон. Неподалеку оттуда находится «долина могилы»: похороненное там, под группою ив, тело этого изгнанника было перевезено, в 1840 году, в Дом Инвалидов в Париже.

Жители острова Св. Елены не имеют никаких представительных учреждений: остров, до 1834 г. принадлежавший Ост-Индской Компании, составляет ныне «коронную колонию», и администраторы его назначаются лондонским правительством.

IV. Остров Вознесения

Этот остров—тоже «земля английской короны»—был открыт в том же году, как и о. Св. Елены и тем же мореплавателем, Жуаном-де-Нова. Он лежит почти на срединной линии атлантического бассейна, а поддерживающий его цоколь покоится на подводном кряже Челленджера, который отделяет африканские пучины от еще более глубоких бездн бассейна, омывающего Новый Свет. Остров Вознесения находится приблизительно в 2.200 километрах от бразильских берегов, именно от Пернамбуко; от берегов же Африки, находящихся под тою же широтою, именно от Анголы, он отдален несколько более, хотя от ближайшего к нему континентального мыса, Пальмового, он, по направлению к юго-западу, отстоит всего лишь на 1.550 километров. Подобно Св. Елене, остров Вознесения лежит в области юго-восточных пассатов: около него наблюдаются точно такия же явления морской зыби, вследствие чего его южный берег превращается почти в неприступный, и суда бывают вынуждены причаливать «под ветром» к берегу северному; что касается внезапно набегающих огромных волн (raz de maree или «rouleurs»), которые, даже в тихую погоду, особенно в период с декабря по апрель, обрушиваются на плоские берега, то, быть-может, здесь они еще более грозны, чем на острове Св. Елены. Иногда это величественное зрелище продолжается целые дни и недели: но случается также, что достаточно каких-нибудь десяти минут, чтобы поднялись громадные валы в 8 или 10 метров высотою и, затем, все снова успокоилось. Эванс приписывает образование этих валов падению громадных масс льда, отрывающихся от крутых берегов антарктических земель и сразу погружающихся в море1 Mrs Gill, упом. соч. .

Пространством остров Вознесения меньше Святой Елены, так как занимает всего лишь 90 кв. километров; по форме же он более правилен, при чем очертания его представляют сферический треугольник, а круче всего та из его поверхностей, которая обращена к пассатным ветрам; в центре острова возвышается в 850 метров конус, с которого у его же подножия виднеются множество кратерообразных холмиков, некогда извергавших пепел или лаву: геологи насчитывают на острове сорок один угасший вулкан. С высоты центральной горы, Дарвин убедился, что все пепельные холмики имеют более продолговатый склон со стороны юго-востока, откуда дует пассатный ветер, и что наиболее значительные кучи обломков были выбрасываемы на противоположную сторону, где и образовали крутой откос; большая часть кратеров, под влиянием воздушного течения, срезаны наискось2 Ch. Darvin, „Geological observations on the Volcanic Islands“. , но почти все внутренние цирки представляют большую правильность, при чем один из них получил наименование Riding school, или «манеж». На протяжении острова, повидимому, уже не чувствуются подземные толчки; однако, мореплаватели рассказывают о землетрясениях, ощущавшихся в экваториальных морях, к северу от острова Вознесения3 „Comptes rendus de l’Academie des sciences“, 1838,—„Nautical Magazine“, 1838. .

Вокруг жерл извержения рассеяны вулканические бомбы, а в массе окалин оказываются заключенными глыбы других пород, именно сиенита и гранита. За исключением этих извергнутых из недр земли обломков, остров Вознесения, красная и кальцинированная масса, представляет лишь формации огненного происхождения, базальты, пемзу, пуццолан или глину, и только по окружности острова кучи изломанных раковин, кораллы и вулканический песок оказываются сплоченными в такую известковую породу, что ее можно употреблять на постройки. Некоторые разновидности этой породы достигают плотности и белизны мрамора; другие, отлагаясь прозрачными и почти кристаллическими слоями, на подобие эмали покрывают подводные камни, омываемые водами приливов и отливов. Это обволакивание естественным цементом совершается столь быстро, что вылупляющиеся в песке из яиц черепашки охватываются и замуровываются в этой массе.

Температура, когда бриза не обновляет воздуха, очень тягостна, так как остров Вознесения находится к югу от экватора всего лишь в 900 километрах (7°57'). Средняя годовая температура, в месте якорной стоянки, 29° по Ц., тогда как на тех плато, которые освежаются правильным дуновением пассатов, термометр колеблется между 20 и 21° и спускается даже до 15°. Хотя в 1823 году эпидемия желтой лихорадки похитила треть гарнизона, однако климат Вознесения, несмотря на его высокую температуру, считается исключительно здоровым; поэтому остров служил санитарною станциею для европейцев, проживающих на берегах Африки. Дожди, будучи значительно изобильнее, чем на Св. Елене, не достаточны, однако, для потребностей жителей: вследствие этого, заботливо охраняются малейшие ключи, между которыми называют и один родничек, открытый, в 1701 году, Дампиером, во время претерпенного им кораблекрушения; вершину одной горы пробуравили даже туннелем только для того, чтобы струю воды, сбегавшую по противоположному откосу, направить к месту якорной стоянки. Редкие ливни, приносимые облаками, почти полностью поглощаются тем пеплом, который покрывает большую часть острова1 Lyell, „Principles of Geology“. . И только остроконечные вершины, купающиеся порою в туманах самого верхнего пояса, получают немного влажности: относительной зелени своих склонов центральный конус и обязан наименованием «Green Mountain» (Зеленой Горы). Впрочем, в 1836 году, во время посещения острова Дарвином, на этой горе не было уже ни одного дерева.

С 1860 года, на высотах острова стали делать уже попытки к облесению их вновь и эти опыты удались превосходно. В туземной флоре насчитывается всего шестнадцать видов явнобрачных растений, и между ними одно полукустарное деревцо, называемое hedyotis Ascensionis; ввезенных же растений насчитывают сотнями. Один из ботаников, Bell, превратил высокие склоны в обширный опытный сад, и народившиеся вскоре леса из акаций, чилийских сосен, каучуковых деревьев, сосен, можжевельника и эвкалиптов изменили, приблизительно на пространстве 160 гектаров, внешний облик вулканических холмов. При этом, не только вновь посаженные растения нашли в окружающем воздухе необходимую для себя влагу, но от туманов, прежде уносившихся ветром без увлажнения почвы, теперь на листьях деревьев оседает излишек влаги, медленно стекающий и собираемый под деревьями не только для водопоя животных, но даже и для удовлетворения потребностей человека. Таким образом, прямыми опытами было доказано, что, по крайней мере в этих жарких климатах, насаждения растений в состояния в некоторой степени увеличивать осаждение влаги из атмосферы, при чем водяные пары облаков превращаются в капельножидкое состояние2 Bell, „Gardener’s Chronicle“, апрель 11, 1874 г. .

Подобно флоре, и фауна острова—за исключением птиц дальнего перелета и морских животных—по своему происхождению чужеземная. Так, издавна уже одичавшие козы, превратившиеся в хищных зверей кошки, крысы и собаки занесены из Европы; то же самое следует сказать как о фазанах в лесах на вершинах, так и о домашней птице в птичниках; цесарки, впрочем, были привезены с африканского материка. Змеи неизвестны на этой океанической земле; но остров Вознесения представляет один из тех островов океана, на которых практикуется ловля черепах: с декабря по май из океана выходят для кладки в песок своих яиц большие chelonia; в сравнении с черепахами Антильских островов, эти животные оказываются громадными, но любители поесть ценят их мясо менее. Подстерегающие их охотники сначала переворачивают их на спину, затем переносят в садки, наполняющиеся водою при приливе. Большая часть этих животных весит от 200 до 250 килограммов, но порою бывали находимы также и такия черепахи, которые весили до 400 килограммов; общее число пойманных таким образом животных в исключительные годы доходило прежде до 2.500, а ныне оно, в среднем, не превышает 300. Чтобы, во время этой кладки яиц, не напугать робких черепах, не делают выстрелов ни с кораблей, ни с фортов, а также не зажигают огней и на морских берегах. Никогда не наблюдали, чтобы на остров выходила черепаха-самец. Что же касается молодых черепах, то по выходе из яиц, они делаются днем добычею птиц, кружащихся над побережьем.

Единственное население острова Вознесения составляют солдаты, матросы, чиновники и поставщики на гарнизон. В политическом отношении остров Вознесения рассматривается как военное судно, а его жители—как экипаж. Губернатор острова, подобно капитану судна, есть полноправный властелин; никто не вступает на остров без особенного разрешения лордов адмиралтейства, а в случае высадки получает содержание от государства3 Mrs. Gill, упом. соч. . Военный пост английское правительство поместило там в 1815 году, с целью сторожить Наполеона; но и с 1821 года пост этот был сохранен, благодаря тому, что остров представляет как-бы караулку в центре Атлантического океана и находится на половине пути между двумя материками; проходящие пароходы находят в Джорджтауне, поселении на острове, запас угля и некоторой провизии, но воду им отпускают только в случае крайней необходимости.

V. Острова Гвинейского залива

Эти четыре острова отличаются от груд лавы, приподнявшихся над уровнем Южного Атлантического океана, если не способом образования,—так как все они тоже вулканического происхождения,—то по крайней мере своим местонахождением в сравнительно неглубоком заливе и в соседстве материка. В Гвинейском заливе дно повсюду углублено менее, чем на 1.000 брасс (т.е. саженей в 6 англ. футов), и даже остров Фернандо-По выступает одною из своих сторон с части морского ложа, имеющей менее 100 метров глубины. Острова эти составляют естественную принадлежность Африки, как по своему положению на наклоненном дне, на котором они покоятся, так и потому, что образуют прямолинейный ряд кратеровидных гор, которые на материке продолжаются другим вулканом, пиком Камерун: нет поэтому никакого сомнения, что как эти островные массивы, так и тотчас упомянутая континентальная группа, находятся на одной и той же расселине вулканического извержения. Может-быть, принадлежащим к этому же ряду должен считаться также и остров Св. Елены; однако, он настолько отдален, подвержен столь отличным климатическим условиям и разобщен с материком столь глубокими морями, что, в действительности, составляет как бы особенный мирок. Рассматриваемые же четыре острова, размещенные в Гвинейском заливе на одной и той же линии, протягивающейся с юго-запада к северо-востоку, представляют также особую географическую группу, земли которой правильно отстоят одна от другой на расстояниях приблизительно в 200 километров. В политическом отношении эти острова распределены между двумя европейскими державами: два внутренних, св. Фомы и Принсипе, принадлежат Португалии; два же крайних, Аннобон и Фернандо-По, с 1778 г. составляют земли испанские.

Аннобон, Anno Bom, или «Добрый Год»,—названный так открывшими его 1-го января португальцами Эскобаром и Сантарем,—есть самый малый из островов Гвинейского залива; поверхность его равняется всего лишь 17-ти квадр. километрам. Это не что иное, как гора из потрескавшейся лавы, возвышающая свой центральный пик, Пико-до-Фого, на 990 метров и окруженная несколькими боковыми холмами, сплошь покрытыми лесом; вблизи вершины, небольшой кратер превратился в озеро, отражающее в своих голубых водах листву апельсинных деревьев: нижняя часть острова составляет к густым лесам внутренности пояс из более нежной зелени, образуемой пальмовыми и банановыми деревьями. Около берегов Аннобона находится несколько островков, с островерхими горами. Зеленеющая наружность острова свидетельствует о значительно большем количестве дождей, чем на островах Св. Елены и Вознесения; но, по сравнению с дождливостью северных островов, дождей здесь все-таки меньше. Будучи же менее сырым, чем острова Фернандо-По и Принчипе, Аннобон, вследствие этого, оказывается и значительно более здоровым; экваториальное течение, в начале которого он находится и которое питается сравнительно холодными водами, притекающими параллельно берегу из антарктических морей, способствует своими свежими водами очищению атмосферы. Тем не менее, остров не сделался европейскою колониею. Все жители, числом приблизительно до 3.000, суть негры или цветнокожие, потомки либо моряков, потерпевших кораблекрушение, либо невольников, сопровождавших португальцев, впервые овладевших островом; по вероисповеданию, это ревностные католики, по крайней мере в отношении исполнения обрядов. Главное селение этой маленькой чернокожей республики, Сан-Антонио-да-Прайя, расположенное на южном берегу острова, продает проходящим судам воду, дрова и плоды, и между последними в особенности—превосходные апельсины.

Остров св. Фомы, имеющий овальную форму, как и другие острова Гвинейского залива, значительно больше острова Вознесения, так как поверхность его равняется 929 квадратным километрам. Будучи тоже образован из остывших лав, остров этот имел, повидимому, нес­колько центров вулканических извержений, ибо профиль его показывает не один господ­ствующий вулкан, но несколько массивов с островерхими вершинами, каковы: пик Санта-Анна-Шавес, посредине острова, и пик Св. Фомы, неподалеку от его западного берега. По сравнению с С. Анна-Шавес, пик Св. Фомы несколько выше, достигая высоты 2.142 метров: на склоны его проникали—сквозь леса, низкие кустарники и скатывающиеся камни—ботаник Мюллер и другие путешественники; а к северу и к востоку от него находится, расположенный полукругом, высокий гребень, относительно которого полагают, что он—часть кратера; называют его Кордильерою Св. Фомы1 Greff, „Petermann’s Mittheilungen“, 1884, тетр. IV. . Существуют и другие островерхия вершины, менее высокие, но более поражающие смелостью своих контуров и представляющие бурые или черные утесы, возвышающиеся над зеленью лесов; таковы пик Прайя-Ланса и пики двух «Собак»: Кан Гранде и Кан Пекено, находящиеся на южной оконечности цепи из этих вершин. Вблизи крутых берегов острова выступают из воды несколько островков, из которых самые большие суть: на севере, остров дас-Кабрас, или Козлиный, а на юге, остров дас-Ролас, или остров Горлиц; этот островок составляет частную собственность и отделяется от большого острова экватором. Бухточки, врезывающиеся в берега неглубоко, представляют для кораблей лишь весьма ненадежное пристанище, а местами рокочущие волны проникают даже и в глубокие гроты.

Экваториальный поток, омывающий Аннобон, касается обыкновенно и южной оконечности острова Св. Фомы; иногда же, в период лета северного полушария, когда вся система ветров и течений устремляется к северу, широкий водный поток, увлекаемый с востока на запад, вполне опоясывает остров и, благодаря своей относительной свежести, умеряет температуру. Это и составляет причину того, что даже низменные местности острова Св. Фомы значительно здоровее других островов, лежащих в глубине залива и вблизи болотистых областей материка; таким образом, тогда как месяцы июнь, июль и август самые нездоровые на берегу континента и на острове Фернандо-По,—на острове Св. Фомы, они, напротив, менее всего неблагоприятны для здоровья европейцев; но они опасны для негров, которые страдают в течение их от холода и заболевают ревматизмами. Вообще, европейцы без затруднений могут акклиматизироваться на высотах острова, где жар менее силен в сравнении с берегами; там каждая возвышенная плантация становится и санаторией. А это уже весьма важный факт в виду таких областей Африки, каковы: Калабар, Камерун и Габон, где до сих пор так мало удавались попытки белых к акклиматизации. Со всем тем, хотя и менее нездоровые, чем берег материка, прибрежья острова Св. Фомы считаются вообще весьма опасными для иностранцев. Остров лежит почти на границе перехода океанического климата в климат тропической Африки; количество дождей на нем значительно; так, по J. А. Henriquez, среднее количество их в долине Св. Фомы, с 1877 по 1881 год, равнялось 1 метру и 8 миллиметрам; вследствие этого, каждая долина имеет свою ribeira, несущуюся с скалы на скалу; между этими реками наибольшею известностью пользуется, благодаря городу, находящемуся при её устье, река Агоа-Гранде, на северо-восточной покатости острова; при водопаде Блю-Блю, её кристальные воды низвергаются в сады, орошая своими брызгами листья бананов.

Разстояние острова Св. Фомы от ближайшего берега материка, именно мыса Лопец, всего лишь около 250 километров, и потому флора этого острова, в которой насчитывается 430 различных растений, большим числом своих видов походит на флору смежной суши; а между тем некоторые естественно-исторические факты заставляют думать, что остров никогда не находился в связи с Африкою; так, из 18 видов наземных моллюсков только один оказывается общим ему и материку; только на острове водится одна из летучих мышей (cynonycteris stramineus); также точно только в его лесах живет один вид обезьяны (cerco­pithecus albigularis)1 Greeff, „Zoologischer Anzeiger“, 1883. . Ядовитая змея, cobra negra, делает опасными работы по расчистке нови, а крысы часто пожирают жатвы.

Уже с конца 15-го столетия, на острове Св. Фомы были колонисты европейцы, плантаторы, обрабатывавшие свои поля при посредстве рабов. Однако, эти владетели острова, португальцы, не всегда имели возможность мирно пользоваться своими поместьями. В 1567 году, французские корсары принудили жителей укрыться в глубь лесов; а спустя несколько лет негры из Анголы, пристав, вследствие кораблекрушения, к острову, поселились в его юго-западной части и отсюда повели войну с северными собственниками. Часто они сожигали жилища и опустошали жатвы; такая война между беглыми неграми и белокожими продолжалась более, чем столетие, пока наконец, в 1693 г., один «капитан лесов» не заставил негров покориться. Эти-то ангольцы, в числе приблизительно полутора тысяч, до сих пор еще владеют большею частью западного берега, при чем ревностно сохраняют свои обычаи; будучи дровосеками, солеварами, садовниками, разводителями птиц и свиней, они сами производят все необходимое для удовлетворения своих потребностей и держатся в стороне от остальных островитян. Наречие bounda, которым они говорят, исказилось лишь немного2 Greeff, „Petermann’s Mittheilungen“, 1884. тетр. IV. . Во время первой половины этого столетия, остров Св. Фомы потерял было свою экономическую важность, вследствие переселения многих из его обитателей в Бразилию; однако, с 1876 года—времени освобождения рабов—он сделался одним из наиболее богатых колониальных владений Португалии: число обработанных земель увеличилось, и с низменных, лишь слегка наклонных к северу, местностей плантации распространились уже по склонам и даже заняли верхния долины. В первое время колонизации возделывали в особенности сахарный тростник, ввезенный с Мадеры, и годичное производство сахара достигло 2.000 тонн. Но в садах острова произрастает также большое число и других тропических растений; так, в настоящее время, между 600 и 1.400 метрами высоты, растут до миллиона хинных деревьев; однако благосостояние острова зиждется на разведении деревьев кофейного и шоколадного; продукты с них почти исключительно вывозятся в Лиссабон, где они весьма ценятся и считаются в числе лучших сортов, значительно превосходя кофе и какао с Антильских островов. Так, при общем торговом балансе в 1881-82 году в 5.519.640 франков, в течение 1882-83 податного года вывезено в килограммах: кофе—1.893.608, а какао—505.338. Возделываются вся низменная и вся средняя области северной части острова: южная же половина его находится почти повсюду в состоянии первобытном.

Плантаторы острова Св. Фомы, лишившись труда своих прежних рабов,—которые ныне либо возделывают свои собственные поля, либо занимаются в городе и в селах мелкою торговлею,—нанимают для полевых работ негров с материка, по преимуществу из Анголы; в числе пришлых рабочих есть также несколько круменов и кабиндцев, но большая часть этих переселенцев нанимаются на суда в матросы. Впрочем, земледельцы плохо вознаграждаются; по миновании двух или пяти договорных лет, ангольцы или другие работники нанимаются у плантаторов уже по полюбовному соглашению. В довольно большом числе прибыли также колонисты из Бразилии, привезя с собою растения и животных из своих областей; между прочим, по недосмотру, ими же занесена нигва (pulex penetrans), насекомое, которого так боятся расчищатели почвы под пашни. Последствием увеличения площади возделываемых земель было значительное возрастание населения. Так, в 1855 году, число жителей—свободных, рабов и ссыльных—равнялось 8.072; а в 1878 году оно поднялось до 18.260 человек, из которых 1.200—было белых или метисов. Образование распространено пока весьма незначительно; в год переписи насчитали умеющих читать и писать островитян только 261, что составит около одной семидесятой части населения.

Столица острова, называющаяся Сидадэ, что значит «город», красиво расположилась, утопая в зелени, по окраине полукруглой бухты Анна-де-Шавес, находящейся на северо-восточном берегу. Ручей Агоа-Гранде делит город на две половины, при чем в соседстве залегают солончаки и нездоровые болотистые местности. В этом городе имеют пребывание губернатор и комендант португальского гарнизона.

Остров до-Принсипе, или «остров принца», прозван так вследствие того, что спустя 30 лет после своего открытия, в 1471 году, был отдан в удел наследному принцу; он в шесть раз меньше острова Св. Фомы, так как занимает всего лишь 151 кв. километр. Довольно низменный в северной части, остров этот поднимается в южной своей половине, где высится и главный, в 825 метров, пик, окруженный другими вершинами, усеянными утесами в форме шпицев. Изобильные дожди, выпадающие на острове, этом «саде Африки», одели склоны гор густыми лесами и избороздили их столькими же потоками, «сколько дней в году»1 F. Travassos Valdez, „Six Years of а Traveller’s Life in Western Africa“. . На о. Принсипе воздух более нездоровый, чем на южных островах: Св. Фомы и в особенности Аннобоне; зависит это от того, что экваториальное течение, с своими водами сравнительно более освежающими, чем воды Гвинейского потока,—никогда не простирается настолько к северу, чтобы омывать берега Принсипе. Возделываемый руками рабов—с самых первых лет занятия его португальцами,—остров Принсипе, подобно острову Св. Фомы, имел большие плантации сахарного тростника; но в особенности он играл важную роль в торговле, благодаря своим депо негров, откуда они и вывозились в Новый Свет. Ныне его торговля ничтожна; вывозятся лишь небольшие количества кофе и какао, добываемые с плантаций на северной половине острова. Народонаселение острова, почти исключительно состоящее из чернокожих, именующих себя португальцами и католиками, значительно уменьшилось с половины этого столетия: так, будучи в то время почти пятитысячным, оно свелось ныне приблизительно к половине этого числа. Именно, в 1878 году, оно равнялось всего лишь 2.262 ч. Почти все островитяне пребывают на северо-восточном берегу, в городе Св. Антония, расположенном по окраине хорошо защищенной бухты, в водах которой качается несколько гребных судов.

Из всей цепи вулканов, делящих надвое Гвинейский залив, остров, сохранивший имя открывшего его португальца. Fernao do Роо, или, по-испански, Фернандо-По, есть самый большой и самый красивый; в начале он был прозван островом Формозою, (Прекрасным), каковое наименование действительно вполне заслуживает. Поверхность его равняется 2.071 кв. километру; но из этого пространства на долю равнин приходится весьма немного, так как остров представляет лишь горы, постепенно возвышающиеся от его окружности к центру, где и высится, сокрытый в облаках, пик, почти постоянно называемый англичанами: Кларанс-пик, а испанцами: пико Санта-Изабелла. Высота этого пика может быть принята приблизительно в 3.000 метров, так как исчисления её неодинаковы: по Буртону, она равняется 3.261 метру, а на морских картах показывается различно: в 2.900, в 3.108 и в 3.500 метров. По форме, остров представляет параллелограмм, удлиненный в направлении от северо-востока к юго-западу и оканчивающийся на всех четырех фасах крутыми берегами, которые лишь в некоторых редких местах прерываются отлогими покатостями, спускающимися к закругленным бухтам. От африканского материка остров отделяется проливом всего в 30 километров. Мореплаватели, вступающие в этот пролив, при ясной погоде, созерцают одну из грандиознейших картин, какие встречаются на нашей земле. С одной стороны, массив Камерун, с его лесистыми холмами, его лысыми горами, его конусом, пестреющим полосами снега, с другой, остров Фернандо-По, с его высокими берегами, его зеленеющими от подошвы до маковки склонами, его геометрически правильным вулканом,—образуют величественный портал. Этот великолепный вход внутрь Гвинейского залива был бы одною из местностей, пользующихся, за красоту пейзажа, всемирной известностью, если бы он, как Гибралтарский пролив или Босфор, вел в оживленное плавающими судами море или в многолюдный город, а не к пустынным или окаймленным убогими деревеньками морским берегам.

Фернандо-По—не океанический остров, как другие земли Южного Атлантического океана: северной своей половиной он покоится на цоколе, образующем окружность материка Африки, и который моряки называют «промерочным плато». Самая большая глубина пролива между берегами Камеруна и Фернандо-По равняется 88 метрам, и отсюда морское дно в обе стороны быстро приподнимается к песчаным берегам. На восток и на запад от острова промерочное плато сохраняется до некоторого расстояния, затем море вдруг становится глубоким, а резкия крутизны морского дна указывают начало океанских пучин; так, на небольшом расстоянии от Фернандо-По к югу, глубина океана переходит уже за тысячу метров. Остров расположен, так сказать, наискось, при чем одна его часть покоится на морском дне, а другая на откосе африканского материка. Границе между этими двумя отделами соответствуют два углубления берегов острова: на западе—глубокая бухта Сан-Карлос, а на востоке—бухта Зачатия. Таким образом, четыреугольник острова оказывается разделенным на две половины, при чем упомянутым выемкам в берегах соответствует также форма рельефа острова: именно, между двумя сейчас названными заливчиками проходит невысокое ущелье, отделяя северные вулканы от южных. Южный массив ниже массива центральной области, над которою господствует пик Св. Изабеллы; однако, и его вершина достигает высоты 2.098 метров. Из всех этих гор ни одна не извергает пламени; хотя иногда и говорили о дыме, будто-бы исходящем из самого высокого пика, но так как разбиваемые и разносимые ветром густые морские туманы легко можно смешать с клубами дыма, то надо подождать точных свидетельств в этом отношении. До сих пор ни о каком извержении вулкана островитяне не рассказывали.

Повсюду на Фернандо-По льются с гор воды, в виде небольших каскадов, даже ручьев; в каждом ущелье, в каждой долине имеется по своему потоку, обновляющему производительную силу почвы и поддерживающему свежесть и блеск растительности; каждое дерево покрыто сплошь целым леском орхидей, папоротников, бегоний, каждая ветка увешана мхом. Чащи из переплетающихся друг с другом растений представляют для исследования острова еще большее препятствие, чем крутизна его склонов; тем не менее остров пройден во всех направлениях, и со времени восхождения, совершенного Бикрофтом,—тем самым, который первым поднялся вверх по реке Уаоно,—много раз взбирались уже как на центральную вершину острова, так и на соседние с ним конусы, тоже с кратерами. Густые деревья виднелись даже внутри кратера1 Mann;—Burton, „Abeokuta and the Cameroons Mountains“. , но, в одно из последующих восхождений, Манн удостоверился, что буби выжгли весь самый верхний пояс леса, с целью заставить дичь спуститься с горы в леса, лежащие внизу. Изобилие древесной растительности на Фернандо-По объясняется большим количеством дождей, которое приносят юго-западные муссоны, дующие регулярно в течение большей части дождливого сезона; пассаты и муссоны часто бывают прерываемы бурями, которые вообще обозначаются именем торнадосов, как и ветры с круговращательным движением, и которые иногда также изливают значительную массу воды на высоту острова. Пельон упоминает об одном смерче, из туч которого в один час низвергся на землю слой воды, толщиною в 150 миллиметров. Нет сомнения, что в возвышенных цирках гор выпадают еще более обильные дожди, так как часто, даже во время сезона, сухого для нижних склонов, в возвышенных поясах острова наблюдают образование таких скоплений облаков, что вершины постоянно остаются скрытыми в них.—Средняя температура в главном городе о. Фернандо-По, Санта-Изабель, равняется 25°,60 (25°,44); крайния же температуры наблюдались: в феврале 1871 г. 32°,8, и в сентябре 1862 г. 19°,1. Дождливых дней насчитывали 167, а среднее количество выпадавшей из атмосферы воды составляло 2.577 миллиметров (или по Rey'ю—3.057 миллиметров).

Флора на острове Фернандо-По весьма разнообразна, благодаря тому обстоятельству, что его высокие горы, поднимаясь над тропическою жарою, вступают в области холодного верхнего воздуха; поэтому внизу растения соответствуют флоре соседних берегов материка, а вверху—флоре африканских гор. Вершина пика покрыта такими растениями, которые походят на растения умеренного пояса, при чем в их числе Манн распознал семнадцать видов, встречаемых на высоких горах Эфиопии, удаленной от Фернандо-По на 3.300 километров. Тот же ботаник утверждает, что флора пика Фернандо-По представляет родственные черты с флорой Индийского океана, но, зато, вполне отлична от флоры Капской земли и атлантических островов1 „Journal of the Linnean Society“, 1861.—„Petermann’s Mittheilungen“, 1862, тетр. IV. . Все возделываемые растения тропического пояса преуспевают на низменных местах Фернандо-По, как равным образом превосходно удаются на средних склонах и все ввезенные растения умеренного пояса. И вообще, остров мог бы сделаться аклиматизационным садом для всей наземной флоры. Главные возделываемые растения—те же самые, как и на острове Св. Фомы: шоколадное и кофейное деревья, сахарный тростник, хлопчатник и табак. Банан, кукуруза, рис, маниок, иньям, идут в пищу чернокожим; на распаханных новях высот произростают все овощи Европы; плантации хинного дерева дали столь же хорошие результаты, как на острове Св. Фомы и в архипелаге Зеленого мыса, на острове Св. Антония.

Европейцы ввели на Фернандо-По также и своих домашних животных. Рогатый скот живет стадами по полянам в лесах, а изобилие морской фауны в прибрежных бухточках присоединяет и свою долю к продуктам культуры и к разведению животных. Что-же касается первобытной (туземной) фауны острова, то, за исключением червей, насекомых и птиц, она чрезвычайно бедна; в траве ползают различного рода змеи, как ядовитые, так и безвредные. Из диких четвероногих животных известен только один вид антилопы, кожей которой, изрезанной на тонкие ремешки, украшают свои головы туземцы cabeceres (начальники племени): бедное преследуемое животное должно было искать убежища на высотах и потому ныне оно встречается только по соседству с высокими кратерами2 Thiercelin, „Journal d’un Baleinier“. . Прежде между обитателями лесов острова перечисляли также три вида обезьян, и большая часть натуралистов еще и до сих пор признает их происходящими с Фернандо-По. Но, по словам Марша3 „Trois voyages dans l’Afrique occidentale“. , хотя шкурки этих четвероруких действительно и получаются с Фернандо-По, тем не менее, они все-таки попали туда с материка.

О человеке на Фернандо-По имеется древнее сказание, будто бы чернокожие, населявшие некогда этот остров, отличались от негров. проживающих там ныне4 Richard Burton, упом. соч.;—Adolf Bastian, „Ein Besuch in San-Salvador“. , и будто бы найденные в различных местностях острова каменные топоры принадлежат этим первобытным его жителям. Как бы то ни было, не подлежит сомнению, что нынешнее население острова прибыло с материка, при чем это совершилось или до появления европейцев, или же в первые годы после открытия острова. Население это состоит из рассеянных групп, в общем, по приблизительному исчислению, заключающих в себе около 30 тысяч индивидов. Как ни мал остров, по сравнению с соседним материком, обитатели его считают его бесконечным. Они называют его «атшимама», что означает «все страны»: по мнению туземцев, он—вселенная, а сами они—человечество; название, даваемое ими себе: буби, превращенное англичанами в boobies, означает просто «людей»5 Richard Burton, упом. соч.;—Rogozinski, „Revue Scientifique“, 20 марта 1886. , и, по словам одного мифа этих островитян, они изошли из кратера горы6 J. Hutschinson, „Ten Year’s Wanderings among the Ethiopians“;—Adolf Bastian, упом. соч. . Повидимому, они происходят из различных племен, так как говорят по крайней мере на пяти наречиях, происходящих, подобно наречиям на соседних берегах7 R. N. Cust. „The modern Languagues of Africa“. , от банту, и хотя трудно понимают друг друга, но, тем не менее, по наружному виду и приемам, все они схожи между собою. Застенчивые и боязливые, вследствие чего умаляется достоинство в их осанке, они также значительно меньше ростом и слабосильнее по сравнению с неграми материка: они худощавы, с большим животом и выдающимся пупом. Они татуируются, или, вернее сказать, глубоко надрезывают кожу лица и тела, вследствие чего гладкая сама по себе кожа становится шероховатою; кроме того, они покрывают тело красною глиною, смешанною с пальмовым маслом, и это же косметическое средство употребляют для превращения в твердую массу своих волос на голове, которые прикрывают шляпою из сплетенных трав; у мужчин борода довольно густа, и, встречаясь, они в знак выражения дружбы, взаимно трутся подбородками. Все буби, мужчины и женщины, носят на левом плече ремень из жесткой кожи, с тою целью, чтобы низвести размеры этой части руки к размерам кисти руки (запястья): мужчины засовывают за этот ремень свой нож. Этим браслетом, шляпою и передником и ограничивается костюм в деревушках, удаленных от морских берегов. Когда же туземцы спускаются к морю—при чем они всегда бывают вооружены палкою, на подобие употребляемой путешествующими в Альпах—то, чтобы появиться в благопристойном виде между белыми, они украшают себя различными материями; в качестве монет, у них есть два рода раковин, которые они находят в бухтах острова, и которые служат им также для украшения самих себя, и для защиты их хижин от злых духов.

Все буби живут в глубине острова, в отдалении от горожан, которым они с полным правом не доверяют. В прежнее время они страшились быть плененными и проданными в рабство; поэтому прятались в пещерах и в непроницаемых чащах, будучи охраняемы храбрыми собаками, которые ворчат и кусают, но не лают1 Jose Maria Gomez у San Juan, „Ausland“ 1884, № 42. ; ныне буби обзавелись хижинами, но проникать в них европейцам они позволяют лишь с крайнею неохотою. С другой стороны иногда они бывали весьма опасными соседями: так, они два раза отравляли ручьи и источники, с целью изгнания португальцев, которые, вследствие этих попыток, и действительно покинули остров. Также и испанцы в 1858 году собирались-было, все до единого человека, удалиться с острова, так как туземцы отказались доставлять им жизненные припасы. Ныне буби признают власть губернатора, которому, для восстановления мира, достаточно послать двум воюющим племенам свою палку с толстым набалдашником. Буби не живут выше 1.000 метров над уровнем моря, так как на верхних областях острова не произрастают ни масличная пальма, ни банановое дерево, доставляющие им пищу. Они нажимают немного масла, которое и продают в Санта-Изабелле, но не берут на себя труда доставить на рынок самые орехи. Их инъямовые поля содержатся с такою же тщательностью, как овощные грядки у европейских огородников.

К какому из африканских племен должны быть причисляемы буби по их религиозным воззрениям—неизвестно. Их Великий Дух или Умо, есть существо, которое никто не может видеть, но которое проявляется в ослепительном блеске и в пещерном голосе, исходящем из недр земли. Когда туземец желает себе вымолить прощение, или узнать свое будущее, он проникает чрез узкую щель в пещеру, в которой пребывает жрец и, идя ощупью, кладет свое приношение. Тотчас из отверстия в своде грота показывается сноп лучей, и предстает жрец, осеняемый божественным светом. Ему предлагают вопросы, он же передает Умо молитвы, и вскоре пещера оглашается звуками: голос самого бога, кажущийся исходящим из бездны, отвечает своим верующим2 Rogozinski;—Janikowski, и т. д. . Подобно этому Великому Духу, и «могущественный царь», пребывающий вблизи восточного берега, при бухте Зачатия тоже не допускает к себе приближения, но свою исполнительную власть передает обществу, называемому буля, которое и действует от его имени; со времени своей коронации, он затворяется в гроте, для общения, при посредстве змей, с дияволом3 Hutchinson;—Bastian, упом. соч. . Второстепенные же царьки племен, соседних с Санта-Изабеллой, ничем не отличаются от большей части своих подданных. Что касается женщин, то они еще довольно порабощены обычаем: перед замужеством, невесту запирают в хижине, где ее и откармливают до свадьбы; затем, после совершения брака, она снова возвращается в свою лачугу, где и остается год или более, если только рождение ребенка не возвратит ей свободу ранее4 Rogozinski:—Baikie, „Narrative of an exploring voyage up the rivers Kwera and Binue“. ; с своей стороны, жених должен подчиниться некоторому роду искуса, даром работая в течение двух лет родителям своей будущей жены. Неизлечимых больных относят в лес, кладут около них немного пищи и затем предоставляют ожидающей их участи.

Население прибрежья Фернандо-По, сосредоточивающееся в Санта-Изабелле, на северном берегу, и в нескольких деревушках, в большей своей части состоит также из чернокожих, похожих на буби; но это—потомки рабов, освобожденных или английскими крейсерами, или их испанскими владельцами. Европейские торговцы привезли с собой или поставили своими заместителями, для ведения их дел, негров из Лагоса, Кап-Коста, Сиерра-Леоне и с острова Св. Фомы, которые представляют наиболее цивилизованную часть чернокожого населения и доставляют преобладание английскому языку над испанским. Изгнанники с Кубы, недавно находившиеся на Фернандо-По в числе двухсот, более всего содействовали развитию промышленности и торговли острова; им принадлежит честь введения плантаций шоколадного дерева, сахарного тростника и табаку; ими же начато выделывание прославленных санта-изабельских сигар; но, по отбытии наказания, большая часть этих ссыльных возвратились на родной остров и никем не заменены в их занятиях.

Торговля Фернандо-По, также как и Аннобона, другого испанского острова в Гвинейском заливе, находится в руках английских и португальских купцов. Впрочем, она незначительна и даже в последнее время уменьшилась. На этом «Прекрасном» острове господствует система крупного землевладения: земля поделена на обширные поместья, поля которых обработываются руками круменов; но эти временные рабочие, часто подвергаясь дурному обращению, неохотно возвращаются на остров, и потому иногда плантаторам не хватает рук для сбора их произведений1 Hugo Zoller, „Kamerun“. .

Единственный город острова, Санта-Изабелла (Санта-Изабель), англичанами именуемый Кларанстаун, представляет скопление деревянных домиков, окруженных каждый верандою и сплошь утопающих в зелени, в тени драцен и индийских poinciana pulcherrimа, с пышными блестящими цветами. Терраса, на которой стоит город, простирается по гладкой равнине, при подошве зеленеющих холмов и по берегу хорошо защищенной бухты, похожей на половину кратера; с песчаного же берега взор, переходя с вершины на вершину, достигает до высот внутри острова и, при ясной погоде, на горизонте севера виднеется подернутые фиолетовой дымкой очертания «горы богов». Лавки в городе насчитываются сотнями, но в них производится лишь мелочной торг с рабочими с плантаций и с туземцами. Собственно торговое движение совершается в резиденции большей части белокожих, в порте, где англичане и американцы содержат свои суда с запасом угля и где качаются на волнах понтоны. Общее число жителей города, включая и гарнизон, около 1.300, белых же в этом числе только 50 человек. Климат Фернандо-По есть один из самых нездоровых в экваториальном поясе: землю эту называли «островом смерти». В 1862 году, четвертая часть белого населения, состоящего из 250 человек, была похищена желтою лихорадкою. Три кладбища, на которых покоятся тела знаменитых путешественников, в том числе Ричарда Лендера, занимают обширное пространство земли близ города. С 1859 года Фернандо-По обладает санаторией, первой из устроенных в тропических странах белыми. Это—селение Basileh, расположенное на высоте 300 метров, в небольшом расстоянии к югу от Санта-Изабеллы и вблизи деревни племени буби; главные плантации хинного дерева разведены по соседству с этим возвышенным пунктом.

Фернандо-По был уступлен с 1778 года Португалией испанцам, которые, однако, вскоре покинули остров, как весьма нездоровый; между тем англичане исподволь замещали испанцев, не заявляя, впрочем, прав на обладание островом, а в 1827 г., во время своих преследований судов негроторговцев, основали там одну из своих главных станций, Кларанс, расположенный в соседстве «Невольничьего берега». Но Испания, опасаясь, чтобы Англия не завладела этим островом совершенно—с которым, однако, сама ничего не делала,—в 1845 году снова и окончательно взяла его в свое владение. Ныне небольшой гарнизон занимает форты, испанские миссионеры обращают в христианство чернокожих, и часто на остров ссылаются политические преступники. Губернатор назначается на два года и, в виду угрожающих ему опасностей со стороны климата, получает весьма значительное содержание.

Глава II Камерун

Португальское название «Camaraos», что означает «Креветты», было первоначально дано мореплавателями главному лиману, находящемуся в глубине Гвинейского залива; но это наименование, видоизмененное в различных европейских языках, Camarones по-испански, Camaroons, по-английски, Kamerun по-немецки, в этой немецкой своей форме сделалось общеупотребительным в последнее время. Вместе с этим, под названием Камерун стали разуметь не только ту область, которая обнимает собственно бассейн Камерунской реки, но также распространили его, во-первых, на все низменные равнины по соседству с лиманом, и во-вторых, на величественный массив вулканов, которым на материке продолжается цепь островов, простирающаяся от Аннобона до Фернандо-По; напоследок оно было распространено на всю ту Гвинейскую территорию, которую германцы отграничили на карте, как долженствующую составлять их владение в этой части экваториальной Африки. К этому следует прибавить, что главной горе и соседним с нею берегам португальцы давали название «Terra Amboses», а на старинных французских картах она обозначалась под именем «Terre des Zambous ou d’Ambois», и, в виде остатка от этого наименования, один из островов залива называется даже и поныне ile d’Ambas.

Известно, как, после долгих дипломатических препирательств,—Германия сделалась сюзереном этого обширного края. Английские миссионеры уже издавна имели свою станцию при подошве Камерунской горы, английский язык сделался общеупотребительным между жителями приморских берегов, и даже британское знамя развевалось над многими селениями внутри страны. С другой стороны, германские негоцианты тоже имели свои фактории на морском берегу и приобретали в собственность земли на склонах горы. С течением времени между агентами обеих наций стали возникать столкновения, правительства начали обмениваться резкими нотами, и, наконец, все эти распри завершились тем, что в 1885 г. Великобритания отозвала своих миссионеров и консулов, отказавшись от всяких претензий на Камерунский массив.

В ином положении находился лежащий южнее лимана морской берег, который через ряд бухточек тянется по направлению к Габону. Эту приморскую полосу, разделенную на множество небольших владеньиц, посещали многочисленные моряки и торговцы, принадлежащие к различным нациям, при чем все они заключали договоры с царьками, у которых, за несколько ружей и боченков дрянной водки, и приобретали себе поместья. Старинные документы, затерявшиеся в архивах, удостоверяли, что иной мыс, иное речное устье принадлежат Испании или Франции. Таким образом, к тому времени, когда европейскими правительствами овладела бешеная страсть к приобретениям, весь южный берег Камеруна оказался разделенным на целую массу небольших землиц, чередующихся, точно клавиши в клавиатуре, и присваиваемых—одне Франциею, а другия—Германией1 Hugo Zoller, упом. соч. . Все эти распри, в свою очередь, были урегулированы тоже в 1885 году, когда, в силу особого договора, гвинейские концессии были уступлены Германской империи, в замен немецких факторий, расположенных на «Южных реках», которые отныне уже составляют часть Французской Сенегамбии.

Обширная область, центром которой является Камерунский лиман, занимает великолепное географическое положение, и понятны те старания, которые географ Нахтигаль,—уполномоченный вести переговоры с туземными начальниками,—приложил к тому, чтобы приобрести это побережье для своего отечества. Возможно, что массив Камерунских вулканов, возвышающийся над равнинами и нездоровыми протоками-каналами, образующими побочные устья рек, со временем превратится в область, пригодную для заселения её белыми; но даже если бы этой территории суждено было обработываться руками только одних чернокожих, то и тогда, рано или поздно, она не преминет приобрести существенную важность, как место слияния великих путей сообщения на материке. Так, между прочим, не может не продолжиться до Камерунского залива и та железная дорога от Триполи к озеру Чад, вопрос о которой столь часто возникал при проектировании дальнейшего устройства Африки.

Ныне границы германской территории, по морскому прибрежью, определены точно. Именно, на севере эта территория отграничивается от английских владений Нигера при посредстве Мемэ или Рио-дель-Рей; на юге же, от французской колонии, она отделяется посредством Этамбэ или Рио-дель-Кампо; и в общем, все это поморье—не вводя в исчисление тысяч незначительных углублений в береге—имеет от лиманообразного устья Рио-дель-Рей до места впадения Рио-дель-Кампо приблизительно около 500 километр. длины. В глубь-же материка, к северо-востоку, границы территории еще не определены. * Со стороны британских владений на Нигере граница Камеруна, по трактатам с Англией от 14 апреля и 15 ноября 1893 г., идет от устья Рио-дель-Рей, к Иоле, обходя полукругом этот город, и продолжается к южному берегу озера Цад (14° вост. долготы от Гринвича). На востоке и юге колония эта трактатами с Францией от 24 декабря 1885 г. и 15 марта 1894 г. отграничена таким образом, что от озера Цад к Багирми границу составляет р. Шари до 10° сев. широты, вдоль которого граница следует к западу до 14°20‘ вост. долготы, затем она тянется до 15°, вдоль которого следует до 4° южн. широты, потом направляется на юг к р. Санга, откуда вообще параллель 2°15' южн. широты и р. Кампо образуют южную границу. В этих пределах пространство германской колонии Камерун 493.600 кв. километр., а население ныне исчисляется в 3.500.000 душ *

Гора Камерун,—возвышающаяся, насупротив Фернандо-По, на тысячу метров более, чем пик на этом острове,—представляет одну из наиболее величественных вершин на земной поверхности. Правда, вершина эта не самая большая на африканском материке; высотою она уступает Кении, Кили-манджаро и главным вершинам Симена, в Эфиопии; возможно, затем, что существуют соперники ей и в Марокском Атласе, но, тем не менее, благодаря своему положению на берегу моря, внешность этой горы величественнее всех названных гор, начиная с приподошвенных заливчиков, кругообразно углубляющихся между покрытыми лесом мыс­ками, взор сразу окидывает гору во всю её высоту в 3.960 метров, вплоть до её трех остроконечных глав, которые стяжали вершине наименование «Трех Сестер». Сменяются на склонах горы также и климаты, о разнообразии которых свидетельствует нахождение: внизу горы—лесной растительности; выше—лугов, а ближе к вершине—оголенных пластов пепла и лавы, пестреющих, порою, даже и снегом. Колосс этот казался туземцам столь страшным, что они прозвали его Монго-ма-Лоба, т.е. «горой богов». И в былое время, когда белые не совершали еще восхождений на пик, негры не осмеливались даже приближаться к самым высоким пикам, опасаясь быть схваченными и замученными злыми духами Ныне вера в чародейственную силу горы подорвана. В 1847 году, Меррик поднимался уже до лугов на высоких хребтах; но полное восхождение совершено в 1861 году группою путешественников, состоявшею из Буртона, Кальво и ботаника Манна, которые обследовали уже и средние области горы. С того времени многие путешественники также поднимались до края самого верхнего кратера Камеруна.

По своему происхождению. Монго-ма-Лоба—хотя вполне она еще и не исследована—принадлежит, несомненно, к горам вулканическим. Восходившие на нее видели на её склонах только конусы из пепла, потоки лав и конусы извержения, а между грудами выброшенных из недр горы окалин некоторые казались даже недавнего происхождения; на многих местах обширные пространства разрыхлевшей лавы вовсе не оделись еще растительностью; по сторонам главной горы десятками высятся боковые конусы, настолько высокие, что их называют пиками и горами, при чем один из них, на юго-западе, называемый Монго-ма-Этиндех, т.е. «Отдельная гора», или Малый Камерун, с некоторых мест кажется соперником главнаго пика. Во время восхождения Буртона, одна из трещин большого кратера светилась; островитяне с Фернандо-По неоднократно рассказывали о поднимавшемся в виде спиралей дыме с горы богов; отблески клокочущей лавы окрашивали в красный цвет небо над кратером, в 1868 году. Эта гора Камерун, по мнению Буртона и большинства других комментаторов, и есть та «колесница богов», которую, двадцать пять столетий назад, видели карфагенец Ганнон и его спутники, рассказывавшие о громадном пожаре, увенчивавшем вершину. Как бы то ни было, внешний вид горы, с её второстепенными конусами, при чем из каждого из них совершались извержения и исходили потоки лавы, свидетельствует о длинном ряде годов деятельного состояния горы: весь массив представляет из себя не что иное, как громадный вулкан, покоющийся на основании приблизительно в две тысячи квадратных километров. Отовсюду он вполне отделен: с юга и с запада он омывается водами, а с севера и с востока окружен наносными землями. Комбер, путешествовавший в 1878 году, исчисляет высоту равнины, простирающейся на северной стороне основания горы и отделяющей ее от других возвышенностей континентального рельефа, всего лишь в триста метров1 „Proceedings of the Royal Geographicaд Society“, апрель, 1879. . Наклон того цоколя, на котором покоится Фернандо-По, продолжается правильно к северу, под гору Монго-ма-Лоба.

Лес, опоясывающий основание вулкана, сохраняет характер тропического леса вплоть до высоты приблизительно в две тысячи метров. Возделываемые растения: кокосовые деревья, бананы и масличные пальмы исчезают последовательно, и выше тысячи метров—границы обитания негров—их не видно и вовсе; но большие деревья, eriodendron и bombax, поднимаются по склонам горы и выше, сплетаясь друг с другом своими мшистыми и украшенными гирляндами из лиан ветвями. Под высокими ветвями деревьев воздух всегда влажен и тепел, так что проходящий под ними путешественник чувствует себя как-бы в теплице между листвою древовидных папоротников. Вблизи верхней окраины лесов, деревья по своему наружному виду походят на деревья европейских лесов, с тою лишь разницею, что гнездящиеся на них паразитные растения, образуя густую сеть, сплетают друг с другом соседния деревья. Так как лесистый пояс быстро, без всякого перехода, сменяется луговым, то путешественник, идущий лесом. вдруг попадает в полосу пробивающагося сквозь листву яркого солнечного света, и взорам его открываются поросшие травой хребты, скалистые кручи, откосы из осыпавшихся обломков, вздымающиеся к конечному пику горы. Выше раздельной линии между поясом лесов и поясом низких трав, путешественник встречает деревья только в хорошо защищенных небольших долинах; но здесь они уже вообще рассеяны группами или порознь, на подобие того, как рассаживаются деревья в парке; затем, выше двух тысяч метров вовсе нет даже и одиночных деревьев. Вблизи вершин все голо, как-бы сдуто ветром, и лишь в прогалинах приютились кое-какие ползучия растения. Облик растений в верхних областях такой же, как и в Европе; кроме того, встречаются некоторые из растительных форм, свойственных Эфиопии и Маскаренеким островом; но нельзя сказать, чтобы на Камеруне,—подобно другим высоким горам тропического пояса,—находилась «в резюмэ вся земная флора»; альпийские растения там редки, что, несомненно, зависит от сравнительной молодости вулкана, образованного из бесчисленных, напластованных друг над другом, слоев лавы и пепла. Из млекопитающих животных на высотах встречается только один вид антилоп; в лесах же нижних склонов водятся слоны, буйволы, обезьяны и леопарды.

Около верхней границы деревьев находятся по отлогостям горы также и последние из родников. Источник Манна вытекает на высоте 2.200 метров, недавно открытый источник Левина—на высоте 2.740 метр. Эта редкость родников удивляла первых путешественников, так как в Африке вообще мало таких областей, где бы дожди выпадали в таком изобилии, как на скатах Камерунской горы; объясняется же это явление ноздреватостью почвы, на которой, как и на почве Этны, дождевые и снеговые воды уходят немедленно в глубь и уже не пробиваются снова наружу на склонах. Поэтому и санатории для европейцев могли бы быть устраиваемы только в тех редких местах, где таится необходимая для них вода. Одну из таких оздоравливающих станций уже пытались учредить шведы Вальдау и Кнутсон, а после них и миссионер Томсон; избранная ими местность находилась около источника Манна, и вокруг дома был разведен даже и сад; однако, продержаться в этом жилище они смогли только несколько месяцев, так как оно оказалось выставленным слишком влажным ветрам, дующим с моря; не подлежит, однако, сомнению, что на других склонах горы нашлись бы более подходящие местности. Впрочем, пребывание на высоких склонах Камеруна делают довольно тягостным также и жестокия бури: так Комбер рассказывает, что на краю большого кратера его с одной стороны пронизывал леденящий ветер, а с другой—жгло палящее солнце. С этих высот, доминируемых остроконечной горой Альберта (Альберт-Пик), можно созерцать на громадном пространстве нижния террасы, океан и побочные долины. По направлению к северу Буртон видел на горизонте, как ему показалось, другие конические массы, служащие, быть-может, продолжением того ряда вулканов, которые начинаются южнее, на Аннобоне.

Горы и действительно существуют в этой области: когда, в 1885 году, Шварц и Кнутсон углубились слишком на 120 километров внутрь страны, они увидели, что северный горизонт ограничен рядом пиков, весьма отличающихся друг от друга по форме и опоясанных вокруг своих подошв лесами. Высота этих гор казалась им колеблющеюся между 2.500 и 3.000 метров; называют же их Ба-Фарами, по имени того племени, которое обитает на их склонах. Вопрос о том, не вулканического ли происхождения и эти горы, лежащие на продолжении, к северо-востоку, той оси, на которой находятся вулканы Камерун и Фернандо-По, могут разрешить лишь будущие исследования; пока же известно, что в обширном проломе между Камеруном и Ба-Фарами,—занятым широко раскинувшимися равнинами,—во многих местах нагромождены скалы из лав. Следует, однако, заметить, что эта последняя цепь не представляет, в противоположность «горе богов», островного характера; напротив того, она покоится на плоскогории, южные откосы которого, около пятого градуса широты, имеют уже в высоту 259 метров. К северо-западу от Камеруна возвышается другой массив гор, приблизительно в 900 метров высоты, называемый Румби и господствующий над низменными землями, разделенными на полуострова побочными устьями Рио-дель-Рей.

К востоку от Камерунского лимана ни один путешественник не проникал еще так далеко, чтобы видеть внутри страны другие высокие горы; те же, которые были усмотрены Джонстоном на северо-западе, были, повидимому—судя по местонахождению и расстоянию—уже упомянутыми выше горами Ба-Фарами.

Что же касается высот, лежащих к югу, то они находятся не вдалеке от берега моря. Первые кряжи показываются к югу от устья Лакундже, приблизительно в 80 километрах к юго-востоку от мыса Суелаба; а за этой невысокой цепью с моря виднеется еще второй ряд, унизанный конусами и остроконечными пиками. Самая высокая из вершин в этой области есть гора, называемая туземцами Муоди, а европейцами Слоновою горою: возвышается она, будучи в 15 километрах от берега, всего на 520 метров, но, несмотря на то, никто еще не всходил на нее до верху. Также не вступала нога белого и на массив, называемый «Перси», на «пик Жаворонка» (1.041 метр) и на горы «Седло» и «Стол»—хотя все они одинаково находятся в небольшом расстоянии от прибрежных факторий. Так как внешния предгория, нес­колько небольших второстепенных цепей и господствующие вершины—единственные высоты, видимые с моря, то можно сказать, что орография этой части африканского материка остается пока еще «неведомою землею». В общем же, сообразуясь с некоторыми показаниями путешественников, большая часть картографов считают рельеф этой области состоящим из краевого кряжа, расчленяющагося на несколько параллельных цепей, ограничиваемых на востоке землями, которые полого спускаются к бассейну Конго и которые в изобилии орошаются протекающими там реками.

Камерунский массив почти совершенно окружен либо морскими, либо речными водами. На западе, в обширный лиман, называемый Рио-дель-Рей, вливается река Мемэ, многочисленные притоки которой зарождаются в равнине Ба-Кунду, причем истоки этих притоков перемешиваются с истоками реки Мунго, которая огибает Камерунскую гору уже с востока; в непосредственном соседстве с водоразделом этих рек находится каменистый водоем, представляющий озеро, которому Комбер дал название озера Риккарда, и которое изобилует рыбой; из него поток воды низвергается каскадом, и возможно, что в дождливый сезон, вследствие переполнения водоема, образуется и другой поток, спускающийся по направлению к Мунго; во всяком случае, Вальдау удостоверился, что в сезон жаров, водоем этот не имеет истока; тогда воды его мутны, вонючи и негодны для питья. Возможно, что это озеро,—имеющее в окружности около десяти километров,—было некогда кратером: в центре бассейна высится дикий, кое-где одетый деревьями, утес, представляющий древнюю остроконечную вершину из лавы, и служащий ныне местонахождением поселению Баломби-ба-Котта, имеющему несколько сотен жителей. Будучи защищены от внезапного нападения окружающими их громадными пространствами болотистых вод, эти поселяне каждый день отправляются возделывать свои поля на речных берегах, а на ночь возвращаются снова в свои хижины. По вечерам же на деревьях острова резвятся миллионы попугаев—птицы, священной в глазах туземцев; ветви деревьев тогда сплошь усеяны ими, и в воздухе стоит шум от драки за обладание местом для насеста. Утром эти птицы тучами снимаются с деревьев и, в поисках за пищею, разлетаются по всевозможным направлениям1 „Deutsche Geographische Blatter“, 1886. I. .

Другое озеро, более обширное, расположено в шестидесяти километрах, по направлению к северо-востоку. Оно называется обыкновенно Баломби-ма-Мбу, или обычнее Мбу, а иногда также и «озером слонов». Уподобляясь, по форме, кратеру вулкана, оно овально, а высокие, огневого происхождения, скалы съуживают то тесное ущелье, чрез которое избыток этих озерных вод изливается в сторону реки Мунго. Первое плавание по этому озеру совершил в 1883 году Томчек. И он же, вместе с Рогозинским, за несколько недель до этого, поднялся до той же самой широты также и по реке Мунго. В этом месте река—верхния воды которой глубокими ущельями проходят сквозь Ба-Фарамийские горы—достигает берега скалистой террасы и, будучи шириною до тридцати метров, низвергается посредством семи последовательных уступов с высоты, в общем равняющейся 20 или 25 метрам. Приближаться к этому водопаду туземцы отваживаются редко, будучи уверены, что около него бродят злые духи2 Rogozinski, „Petermann’s Mittheilungen“, IV, 1884. . Во многих местах соседних лесов, на восточном склоне бассейна, Рогозинский встречал днища древних болотистых озер, ныне высохших и замечательных своим внешним видом: именно, по выходе из чащи сплетенных друг с другом деревьев, сразу попадаешь на окраину кругообразных бассейнов, где деревья уступили место высоким травам; затем, после трудного перехода чрез это море зелени, расстоянием в один или два километра, снова вступаешь в темный лес.

Мунго становится судоходною для лодок в двадцати километрах книзу от водопада. В этом месте, река, шириною в 80 метров, равномерно течет по песочному дну, меж больших деревьев, свесивших свои ветви с крутых берегов. На протяжении всего нижнего течения, длиною приблизительно около 120 километров, Мунго имеет до некоторой степени опасные подводные камни только в одной местности; повсюду глубина её не менее полу-метра, и обыкновенно она достаточна для того, чтобы слоны могли пройти в брод, погрузившись в воду по самые уши, которые они, в виде опахала, выставляют над водой. Однако, река эта непосредственно не втекает в море. Еще вдалеке от него, она широко расплывается по илистым наносам, скопляющимся около корней ризофор. Архипелаг необитаемых островков тянется вдоль морского берега, который перерезан бесчисленными извилистыми потоками, наполненными грязною, с полосками пены, водою. Самый широкий из потоков-каналов, называемый «рекою Бимбиею»,—потому что он ведет к фактории этого имени,—направляется к юго-западу и, омыв подошву цепи лесистых холмов, соединяется с океаном посредством широкой и глубокой гавани, в которую могут проникать самые большие суда. В южном и юго-восточном направлении открываются другие каналы-протоки, не практикуемые судами; главный поток, за которым сохранилось наименование Мунго, делает поворот к востоку и вливается не в море, а в лиман реки Камерун, выше бара (мелководия пред входом в реку или в гавань). Таким образом, Мунго находится в переходном состоянии; некогда она изливалась непосредственно в море, ныне же, вследствие увеличения поверхности материка, происшедшего от отложения ила, приносимого мутными водами, превратилась в простой приток другой, более значительной реки.

Река Камерун (Rio-dos-Camaraos, или «река Креветок»), средний между несколькими сливающимися во-едино потоками, еще не была обследована на столь же значительной длине её течения, как Мунго. Джонстон, восходивший на Килиманджаро, поднимался, в 1886 году, по реке Камерун на сотню километров от начала бара, довольно далеко, следовательно, от пляжей, покрытых корнепусками (rhizophorae). В этом месте, Камерунская река, известная под именем Вури, течет с северо-запада на юго-восток, между гнейсовыми скалами, и только-что спустилась водопадом с тех внутренних террас, которые, в этой области Африки, повидимому, образуют как бы лестницу, ведущую к окружности континента. В нижнем своем течении, Вури сначала делится на два рукава, обходящие с обеих сторон большой остров; затем принимает в себя с севера реку Або или Абиянг, истоки которой находятся недалеко от места низвержения Мунго. Вплоть до самого слияния Вури с Або ощутителен морской прилив, а далее книзу река постепенно преобразуется в лиман. По берегам же её, лесные деревья сменяются панданами, пальмами raphia, тростниковыми растениями, а затем начинаются корнепуски, свешивающие свои густые ветви на те наносы ила и тины, которые дважды в день покрываются водою на два или на три метра; наконец, лиман вступает в широкий внешний, т.е. соединяющийся с морем, залив, в который, на подобие аллей, изливается множество других речек: так, с севера и с северо-запада несутся воды тех протоков дельты, которые сообщаются с Мунго; на востоке, извилистые каналы-протоки соединяют залив с рекою Лунгази; на юго-востоке, дельта Донга и речка Куа-куа проникают внутрь земель, а на юге проток Молимба отсекает лесистый остров того же имени, некогда уступленный французским мореплавателям его жителями, называющимися тоже молимба. Впереди этого залива, командующего над входами в многочисленные речные устья, выдаются два низких мыса: на северо-западе—мыс Камерун, окруженный песчаными мелями, а на юго-востоке—мыс Суеллаба, своею удлинненностью походящий на наконечник копья. Самое близкое расстояние между этими двумя низменными мысами, во время прилива, равняется приблизительно двенадцати километрам.

К югу от Камерунского залива, между ним и мысом Сен-Жан, изливаются в море также многие другие реки, между которыми есть и такия, которые по массе своих вод не уступят Мунго и Вури. При этом, все эти потоки сходны друг с другом в том отношении, что русло их еще не установилось: именно, на различном расстоянии от моря их прерывают водопады, низвергающиеся с окраин первой континентальной террасы, в которой эта стекающая вода еще не успела промыть для себя углубление. Устья этих рек также представляют одно постоянное явление: все они замаскированы покрытым корнепусками выступом наносной земли; выступ этот протянулся с юга на север и заставляет отклоняться в том же направлении и реку; очевидно, причину такого удлиннения берега в направлении к северу следует искать во влиянии прибрежного морского течения1 Hugo Zoller, упом. соч. . Наиболее северная из рек этой части берега есть Эдея, по которой судно даже с килем более одного метра может плавать на протяжении 56 километров от поморья2 George Grenfell, „Proceedings of the Royal Geographical Society“, 1882. ; река эта сообщается посредством боковых притоков с Молимба и Куа-куа, т.е. с Камерунским заливом, а посредством своего раздвоенного устья—с морем. Затем следует Моания, т.е. «Большая вода», по которой до водопада, находящагося в 40 километрах от её устья, первым поднялся Целлер. Эта река, имея в ширину 150, а в глубину от 4 до 8 метров, судоходна на протяжении всего нижнего течения, и небольшие пароходы, поддерживаемые волнами прилива, могли бы доходить до подошвы пяти гранитных островков, оставшихся среди водопада. Во время посещения реки упомянутым немецким исследователем, в середине сухого сезона, водопад, низвергаясь тремя последовательными прыжками, в общем имел около десяти метров высоты; в дождливое же время года, форма каскада должна быть совершенно иная, так как уровень вод поднимается тогда на несколько метров и оба берега затопляются на большое расстояние. По словам туземцев, Моания судоходна кверху от водопада на всем том её протяжении, которое ныне известно; однако, этим путем передвижения жители пользуются очень редко.

Другой поток Камеруна еще более славится в стране, за красоту его водопада: это—Лобэ, или «Большая Ба-Танга» мореплавателей,—небольшая река, как кажется, питаемая преимущественно избытком дождей, выпадающих на Слоновую гору. Водопад этот виден даже с моря, и мореплавателям он представляется как бы серебряною нитью. Вблизи же, это широкая поверхность воды, низвергающаяся одною цельною струею с высоты 15 метров, при чем из недр клокочущих вод выдвигаются два гранитных утеса, с деревом и сотнею кустов на вершине одного из них; в 700 метрах ниже, река впадает в море между двумя песчаными мелями, по которым разбросаны гранитные камни1 Hugo Zoller, упом. соч.—Langhans, „Petermann’s Mittheilungen“, 1887, тетр III. .

Германская территория Камерун—с исключением «горы Богов», составляющей особый мирок—отличается от Невольничьего берега и низменных земель Нигера лишь оттенками в отношении климата, флоры и фауны. Подобно соседним областям тропического пояса, дожди выпадают в изобилии в то время года, когда в северном полушарии бывает лето, когда землю освещают вертикальные лучи солнца; при этом, будучи сильными уже в мае, ливни увеличиваются в июле и в августе, а к концу сентября обыкновенно прекращаются. Порывистый ветер, так называемый торнадо, часто бывает в ноябре; но с особенной яростью,—хотя и не с такой силой, как циклоны,—он дует в апреле и в мае, в период смены одного времени года другим. Пары образуются в таком изобилии, что, даже с берега моря, у подошвы вулкана, вершину можно бывает разглядеть только утром и вечером, если, впрочем, не дует так называемый харматан, т.е. сухой северо-восточный ветер.

Столь же сильно нагреваемый солнечными лучами и в таком же изобилии орошаемый, как и находящаяся западнее прибрежная область,—Камерунский край представляет ту же самородную растительность: это корнепуски—на приморских болотистых пространствах, панданы и пальмы raphia—на незатопляемых низменных землях, а выше—леса из высоких деревьев, сплетенных в одну волнующуюся массу сетями лиан. Равным образом и негры возделывают те же самые роды древесных и травянистых растений как-то: пальмы кокосовые, масличные и винные, бананы, инъямы, арахиды (земляные фисташковые орехи), пататы, маниок, и в особенности colocasia (caladium esculentum, arum acaute, и т.д.), одно из клещевинных растений (aroideae), которое называют «коко» в камерунских поселениях, и которое не что иное, как таро океанийцев.

Хотя область эта пока еще была посещена лишь небольшим числом естествоиспытателей, да и те не переступали за черту приморской полосы, тем не менее известно, что фауна Камеруна весьма богата. Так, на берегах Або, Бухгольц нашел около сорока видов змей и ящериц, как ядовитых, так и безвредных; правда, что для того, чтобы собрать столь великолепную зоологическую жатву, у него был опытный «заклинатель», который, посредством мелодичных и часто повторяемых подсвистываний, умел вызывать упомянутых пресмыкающихся из их норок2 Reinhold Buchholz, „Reisen in Weet-Afrika“. . Этот же германский естествоиспытатель нашел в Камеруне и новые виды черепах, хамелеонов, лягушек, жаб и рыб. Доказано также, что как река Камерун, так и соседние лиманы, периодически, чрез четыре года, переполняются в августе или в сентябре маленькими желтоватыми креветками (принадлежащими к tha’assina), прежде неизвестными для зоологов: вследствие изобилия этих рачков, их собирают корзинами. Во время охоты за ними, которая, смотря по числу образовавшихся отмелей, длится от трех до пятнадцати дней, все другие работы прерываются; даже между селениями, ведущими междоусобную войну, наступает перемирие, и живущие по берегам жители становятся друзьями. Эти-то креветки, которых коптят миллиардами для отсылки внутрь страны, жителям плоскогорий, вероятно, и дали повод для наименования главной реки края по их имени. В некоторых областях Камеруна чрезвычайно богат также и мир насекомых; часто бабочек бывает так много, что в воздухе стоит как-бы густой туман, а жуки усеевают почву рубинами и изумрудами. Один из видов glossinae,—почти не отличающийся от настоящей мухи цеце,—жужжит около людей и животных; но укол этого насекомого, не влекущий за собою никакой опасности, даже не очень болезнен. Пауки представлены лишь весьма малым числом видов, и это тем удивительнее, что здесь они могли бы найти для себя обильную пищу.

Большие млекопитающие мало-по-малу удаляются от приморского берега, уже часто посещаемого белыми, с их меткими ружьями и разрывными пулями. Ламантины стали редки в лиманах; обезьяны еще многочисленны в прибрежных лесах, но пока еще ни один натуралист не встречал там ни шимпанзе, ни горилл, хотя, по словам миссионеров, эти породы обезьян не подвергались истреблению. Что касается слонов, то некоторые из запоздавших из них еще остались вблизи моря; но чтобы проникнуть в ту область, где они еще водятся массами, следует подняться по Мунго уже на сотню километров: там эти представители древней фауны на некоторое время все еще остаются властелинами лесов. Комбер, Рогозинский, и Томчек рассказывают об опасностях, которым они подвергались, желая незаметно проскользнуть между стадами слонов, и как им часто приходилось изменять направление своего пути, чтобы не пересечь дороги, проторенной слонами. В равнинах, пересекаемых Мунго, туземцы не осмеливаются охотиться за этим животным, которое, при виде человека, приходит в ярость: но, рассказывают, будто-бы, горцы с Ба-Фарами не опасаются, собравшись в весьма большом числе, нападать на слона, и хотя часто они теряют по несколько человек, но, в конце концов, животное, подвергшись тысяче поранений пулями, дротиками и копьями, становится добычею нападающих1 Bernhard Schwarz, упом. соч. . Защищаются Камерунские слоны довольно толстыми, темно-коричневыми бивнями2 Westendorp, „Ausland“, 12 дек. 1885. . При известных обстоятельствах и, быть-может, в случае болезни слон может освобождаться от этих своих огромных клыков, подобно тому, как олень сбрасывает свои рога; по крайней мере так говорят купцы, которые также уверяют, будто-бы, судя по весу бивня, можно распознать: был ли слон здоров или болен3 Hugo Zoller, упом. соч. .

Почти все туземцы территории, принадлежащей Германии, причисляются этнологами к неграм банту, т.е. относятся ими к семейству южно-африканских народов, типическими представителями которых являются кафры. Только к северо-западу от Камерунской горы, племена, родственные племенам Старого Калабара и тоже говорящие на языке, называемом эфик, занимают часть областей, простирающихся по левому берегу Мэмэ, главного притока Рио-дель-Рей. Помимо этих народцев—которые исчисляются приблизительно в 20 тысяч человек4 Koss, „United Presbyterian Mission Record“, авг.—сент. 1877. —в обследованной доселе европейцами Камерунской области не знают других, говорящих на таких негритянских наречиях, которые представляли бы некоторое сходство с говорами, слышимыми вдоль Нигера. Правда, что научное исследование этой территории едва началось, и что из племен, проживающих внутри её, многие известны только по имени. Поэтому определение границ глоссологических областей может быть делаемо лишь предположительно. По крайней мере достоверно известно, что весь приморский берег—за исключением болотистых или очень сырых земель, вследствие нездоровости климата необитаемых—населен сравнительно цивилизованными туземцами, говорящими на наречиях, родственных с теми, которые господствуют во всей южной Африке; однако, нужно заметить, что сходство языков вовсе не предполагает общности происхождения самых племен. От устьев Нигера до Камеруна и до Моании, переходы в облике жителей почти нечувствительны. Черты и окраска кожи одни и те же; что же касается до достоинства, с которым они держат себя, то оно зависит не от расы или языка, а от степени свободы, которою данное племя пользуется.

Если бы нужно было подъискать коллективное название для жителей этой территории, то им можно было бы просто дать имя камерунских банту, так как ни одно из обитающих там племен не оказывается ни настолько многочисленным, ни настолько могущественным, чтобы его можно было рассматривать как нацию-представительницу; при том-же многие из них представляют большие отличия друг от друга. Главные племена суть следующие: ба-киш, или «люди» земли Киш, на левом берегу Мэмэ; ба-фарами, при подошве и в долинах гор того же имени; ба-кунду, в равнинах, простирающихся к северу от «Горы Богов»: ба-мбуку, на западном склоне того же массива; ба-куири и изубу, на юге, около бухты Амбаской; ба-лонг и муфунду, на Мунго; дуалла, або, вури, будиман, в пределах бассейна реки Камерун и, южнее, басса, ба-коко, ба-ноко, ба-пуко и ибея. Многие из этих племен воюют между собою и, вследствие взаимной боязни, между их селениями остаются необитаемые полосы, посещение которых не безопасно.

Наиболее известно, в западной части территории, племя ба-куири, которое владеет селениями в соседстве с факториями Виктория и Бимбия, и через землю которого нужно пройти для восхождения на «Гору Богов»; европейцы часто проживали у этих туземцев месяцами и годами. По собственному их преданию, ба-куири пришли с востока, увлекаемые тем общим стремлением к переселению, которое побуждает народы материка направляться, следуя движению солнца, с востока на запад. «Люди кустов»—таково значение их наименования—вообще ростом несколько выше своих соседей, жителей равнин, но в особенности велика разница у них между обоими полами, так как большая часть женщин замечательно малорослы; цветом же кожи они светлее своих соседок. Ба-куири, разделенные, по числу своих селений, на шестьдесят общин,—смелые охотники и мужественные воины1 Rogozinski, „Bulletin de lа Societe de Geographie de Paris“, 1885 . Они обладают живым умом и в своих совещательных собраниях,—председательствуемых ответственным старшиною, называемым «королем», и состоящих из всех женатых мужчин,—бакуири выказывают истинный ораторский талант страстностью речи, меткостью и картинностью образов, удачным выбором выражений. В вечерние отдыхи, они импровизируют рассказы и песни, при чем отличаются своим музыкальным вкусом; их трио приятны даже и для уха европейца2 Bernhard Schwarz, упом. соч. . Выражение их отеческой или сыновней любви трогательно, и рассказывают даже о случаях помешательства и самоубийства, вызванных потерею ребенка. Затем, у ба-куири чувство взаимной общности интересов не ограничивается своим семейством. Охотник из племени, принеся дичь, никогда не преминет поделиться ею и с своими соседями; бутылка водки, данная носильщику, тотчас же распивается сообща всем обществом. Когда старейшины налагают на кого-нибудь штраф и наказанный не в состоянии его уплатить, то друзья складываются и этим предотвращают изгнание бедняка из племени. Но в случаях убийства, вольного или невольного, обычай неумолим. «Кровь за кровь!»—таков закон в стране «кустов». До объявления шведскими поселенцами приказа туземцам жить в мире, между многими селениями происходили беспрестанные войны, если—что, впрочем, бывало редко,—обиженное село не удовлетворялось вознаграждением, в виде известного количества скота. Часто путешественники и торговцы должны бывали делать большие обходы, так как их носильщики не могли, вследствие междоусобий деревень, проходить по той или другой местности.

Колдовство влечет, однако, к еще большему взаимному истреблению, чем кровавая месть: обвинения в чародействе, возбуждаемые фетишерами против бесплодной женщины, или, всего чаще, против личного врага, прежде бывали весьма часты; на целые территории налагалось табу, и жители бывали принуждены покидать свои села; остров Амбас, в небольшом заливе того же имени, около Виктории, обратился в совершенную пустыню, так как боль­шинство его жителей отравили друг друга, а последние, оставшиеся в живых, сами покинули остров, из боязни того воздуха, которым они дышали, и того моря, которое их окружало; благодаря проделкам и мщению чародеев, племя изубу, проживавшее на южном склоне горы, было почти совершенно истреблено3 Saker;—Cust, „Modern Languages of Africa“;—Hugo Zoller, упом. соч. . Жизнь каждого из ми-куири наперед урегулирована предписаниями чародеев. Так, ни один из начальников не мог бы, под опасением смертной казни, спуститься к морю. Те или другие мясные блюда и плоды воспрещены ему—под опасением дурного рока либо собственным его отцом, либо фетишером. Ни одна женщина не должна есть яиц или домашней птицы. Во многих местностях баранина может быть употребляема в пищу только в праздничные дни: есть ее в будни значит совершать преступление, наказуемое смертью. Когда европейцы впервые проникли в страну, то каждая брошенная ими бумажка считалась предметом, сулящим несчастие, и её торжественно возвращали с просьбою не заграждать более дорог такими чародействами1 Buchholz, упом. соч . Клятва, произнесенная над книгою, считается самой страшной, в особенности если это Библия, указанная миссионерами туземцам, как «самая важная из всех книг»2 Valliau, „Deutsche geographische Blatter“, т. IX. тетр. 1, 1886. . Обрезание совершается у мо-куири точно таким же образом, как и у большей части негров-язычников в Западной Африке. Мертвые, как и у племен Нижнего Нигера, погребаются в их хижинах, и во время траура женщины обязаны, в знак печали, прогуливаться нагими. Религия, не выражаясь в определенных догматах, в сущности есть культ предков. В случае смерти короля, ему, по обычаю, приносят в жертву одного из пленных, и в прежнее время труп этого пленника делился, для похоронной трапезы, между мертвецом и живыми. Боги, добрые и злые, господствуют на земле; бог лесов и бог гор считаются особенно грозными. Для горцев Камеруна, «местопребывание бога»—то же самое, что сам бог: «полу-камень, полу-человек», он облекается в белую одежду, в снег вершин, каждый раз, когда для верующих в него приуготовляется какое-либо важное, сулящее счастье или несчастье, событие.

Как это замечается в большинстве областей африканского поморья, наиболее цивилизованные племена Камеруна не те, которые обитают в непосредственном соседстве берега. Эти прибрежные народцы по большей части состоят из рассеянных и обедневших беглецов, потерявших, при своем переселении, часть своей первобытной культуры и приходивших затем в соприкосновение с европейскими матросами и торговцами, которые развратили их своими пороками и отравили своею водкою. Западный склон горы, принадлежащий племени ба-мбуку, почти необитаем; но на севере, ба-кунду, занимающие большую часть равнин и террас, расположенных между Камерунским массивом и горами Ба-Фарами, весьма многочисленны; по своим промыслам, они значительно превосходят ба-куири, хотя от природы в умственном отношении и не кажутся выше их. Физически они отличаются выдающеюся нижнею губою. Их хижины—не простые плетенки из ветвей или тростника, как в приморских поселениях, но настоящие, построенные из камня и тщательно обмазанные, дома; некоторые дома даже разрисованы грубыми фресками, изображающими животных или людей. «Дворцы» королей украшены изваянными фетишами; но особенно проявляют свой талант ба-кундские артисты в украшения тех зданий, в которых собираются представители племени, и которые, кроме того, служат бойнями1 Bernhard Schwarz, уп. соч. . Воин, убивший врага, женщина, родившая сына, выкрашивают себя в красный цвет, для засвидетельствования своей славы пред всеми. Предметы из плетения, цыновки и корзины, делаются с большим искусством и вкусом, и умело окрашиваются в различные яркие и прочные цвета. Будучи весьма искусными дубильщиками, ба-кунду приготовляют замечательно мягкия кожи. Главное занятие жителей—плетенье сетей и витье веревок, при помощи которых они окружают обширные пространства в лесу, чтобы запереть дичь, загоняемую загонщиками; когда животные ослабеют от голода, их атакуют охотники, вооруженные ружьями, дротиками и ножами

Многими своими обычаями ба-кунду приближаются к племенам, населяющим внутренность Африки: так, в знак доброго расположения, они предлагают своим гостям орехи кола2 Rogozinski, „Petermann’s Mittheilungen“, 1884, тетр. IV. . К тому же они состоят в частых сношениях с северными племенами, а чрез эти племена знакомы с арабами и фулами. Почти все их рабы покупаются по другую сторону гор Ба-Фарами: в среднем, более высокие и сильные, чем их владельцы, а также более храбрые и равные им по уму, эти невольные эмигранты оказываются слугами только по имени: они скорее колонисты-дольники, чем рабы, хотя владельцы все-таки считаются сохраняющими относительно их право жизни и смерти. Эти рабы не живут в одних и тех же городах с ба-кунду, так как их владельцы не без основания опасаются, чтобы рабы не стали вскоре предписывать им законы; населяемые же рабами деревни, или батанга, рассеяны по плантациям в лесу, которые почти все столь же тщательно обработаны, как хорошие сады в Европе3 Valdau, упом. соч. . Независимость их общин полная, и во многих местах они совершенно освободились от всякого поземельного оброка. Многие из невольничьих деревень образуют самостоятельные республики, имея своих начальников и свои совещательные представительства; и случается, что в важных делах, уполномоченные рабов, на равных правах, заседают с своими мнимыми властелинами, с ба-кунду. По словам миссионера Ричардсона, много лет прожившего в этой стране, можно ожидать перехода политической власти к «рабам»; вместе с этим возможно также, что и господствующим языком перестанет быть наречие банту, так как между собою колонисты говорят на языке нигрицийского происхождения.

Власть фетишеров почти не менее сильна у ба-кунду, чем у ба-куири. Есть цыпленка запрещено под страхом смерти: один молодой человек, провинившийся в том, что ел его за столом у миссионера, был сам съеден своими сотоварищами. Вид ночной совы сулит боль­шие беды, и когда эта птица сядет на каком-нибудь доме, женщины бросаются с мольбами к ней избрать себе другой насест. Туземцы эти страшатся привидений, в особенности привидений врагов и, без сомнения, приписывают им вкусы вампиров, так как в случае смерти мо-кунду, ему вырывают две могилы, одну в его хижине, а другую в лесу, с целью сбить с толку злых духов и не дать им возможности узнать, где погребен труп; однако эта предосторожность оказывается, повидимому, недостаточною, так как, по миновании известного времени, труп вырывают и переносят в отдаленный грот. Церемонии похорон становятся в особенности таинственными, когда приходится скрыть труп короля или одного из членов тех тайных обществ, которые почти у всех африканских племен косвенно властвуют посредством террора. Случается, однако, что страх перед злыми духами в конце концов перевешивается тщеславием королей: так, во многих местах страны, населенной племенем кунду, находят могильные курганы, прочно облицованные камнем по окружности и покрытые сетями из сплетенных трав; предполагается, вероятно, что эти препятствия должны предотвратить ночное посещение привидений.

К востоку от ба-кунду живут ба-лонги, на берегах Мунго, и або на берегах Ябианга: оба эти племени ревностно соперничают друг с другом в качестве судовщиков и торговцев. Впрочем, ба-лонги из всех народов Камерунского края менее всего увлекаются стремлением к личной наживе: доходы каждого из них суть в то же время доходы общины. Некоторые из их жилищ настолько велики, что могут укрыть население целой деревни: в них проживают вместе до пятисот лиц; для совместного проживания в одном большом помещении собираются также и меньшие группы, семейств в десять. Напротив, або проживают отдельными семействами, каждое в своей хижине, достаточно удаленной от других; при этом, даже в селениях на низинах, хижины возводятся на искусственных холмиках и окружаются каналами, в которых и собираются воды при наводнении; во время половодий каждый домик представляется отдельным островком1 Grenfell, „Proceedings of the Roval Geographical Society“, 1882. .

Из всех народов-банту Каммерунской территории наиболее известен—благодаря положению своих поселений на берегах лимана и постоянным торговым сношениям с немцами и англичанами—народ, называемый дуалла. Численность этого племени, по Нахтигалю и Целлеру, равняется 28 тысячам; по своему же типу оно из всех негритянских племен Камеруна наиболее приближается к типу европейцев и семитов, хотя цвет его кожи столь же темен, как и у соседних племен. Женщины покрывают свое тело рисунками, но мужчины татуируют себе только лицо, да и то весьма осторожно, проводя лишь несколько геометрических линий; есть, впрочем, и такие, у которых на лице нет ни одного значка2 Carl Passavant, „Craniologische Untersuchung der Neger und der Negervolker“. . Здесь следует, кстати, заметить, что у большинства племен, в особенности же у племени молимба, и мужчины, и женщины имеют привычку вытаскивать себе ресницы3 Buchholz, ^Reisen in West-Africa“.—Rabenhorst, „Ausland“. . Дуалла прекрасного телосложения, а развитие их икр доказывает, как ошибочен взгляд тех писателей, которые в этой анатомической черте видят характеристический расовый признак для западных арийцев. Дети растут быстро, и в возрасте девяти или десяти лет это уже маленькие мужчины, которые женятся и продают свое пальмовое масло, как настоящие торговцы. Ни в одной стране Африке женщины не считаются столь общепринято простыми предметами торговли, как здесь. Спустя несколько лет после рождения, маленькая девочка бывает уже продана какому-нибудь богачу, который воспитывает ее с целью либо превратить ее впоследствии в свою жену, либо уступить кому-либо другому; таким образом, каждый король может торговать целыми сотнями своих подданных женского пола, которые в то же время составляют также его движимую собственность. Даже разбогатевшие рабы бывают иногда владельцами многочисленного гарема, содержимого в большом подчинении. Но женщины, с виду лишенные всяких прав, рабыни, которых можно обменивать и продавать, умеют—благодаря взаимной поддержке—добиваться, в важных случаях, некоторой свободы. Так, несколько лет тому назад, все женщины племени акуа ушли в отдаленную деревню, отказываясь, если им не будет воздана справедливость, возвратиться в дома своих мужей1 Pauli, „Petermann’s Mittheilungen“, 1885, тетр. I. . Детей у женщин обыкновенно бывает мало, двое или самое большое трое, и свободное население возрастает медленно; наибольшую часть жителей в стране составляют рабы. Дуалла весьма ревниво охраняют чистоту своей крови, и еще недавно они убивали мулатов, как каких-нибудь уродов, бесчестящих племя своим оттенком кожи2 Hugo Zoller, упом. соч. .

Всем африканским племенам известен барабан или там-там; этот инструмент употребляется ими при танцах, во время церемоний и в битвах: но дуалла, вместе с своими соседями: ба-куири, ба-лонг, або, вури, басса и донга, составляют единственную группу негров, которые пользуются барабаном не только для призыва к войне или к празднованию, но также и для подробной передачи новостей3 Рогозинский;—Buchner;—Zoller;—Langhaus;—Reichenow и т. д. . Эта своеобразная телефония,—изобретение которой, конечно, свидетельствует о столь же большом остроумии, как и изобретение идеографического письма,—состоит в том, что с различною силою и звучностью ударяют по барабану, при чем различным комбинациям этих ударов соответствуют или слоги, или отдельные слова. Это настоящий язык, для понимания которого требуется весьма изощренный слух и который посвященные умеют воспроизводить, бормоча губами: ба-куири, кроме того, переговариваются также при помощи особого рожка, звук которого несется от одной горы к другой. При этих переговорах, все посвященные в дело, услыша бой барабана, должны тотчас же повторять его, и таким образом новости передаются вплоть до самых границ края, «на подобие того, как по воде распространяются круги от брошенного в нее камня»4 Buchholz, упом. соч. . Рабы не имеют права учиться языку барабана; также весьма мало женщин, которые его понимают; с другой стороны, до сих пор еще ни один туземец не открыл секрета относительно этого языка кому-либо из европейских путешественников. Понятно, какое важное политическое значение имеет это средство переговариваться на протяжении всей страны. При существовании такого способа взаимного обмена сведениями, стоит только путешественнику появиться в каком-нибудь селении, как тотчас же об его прибытии сообщается с этапа на этап, и все те, которых ему предстоит посетить, бывают уже ранее предуведомлены о предстоящем его прибытии к ним.

Людоедство, как религиозный обряд, существовало еще в недавнее время; так, при торжественных случаях расчленяли тело одного мужчины, и четыре главные начальника получали каждый по четвертой части. Убийство предшествовало всякому вступлению во власть, так как, не обагрив рук в крови, король не имел права повелевать своими подданными5 Buchholz, упом. соч. . Королевская власть—по сравнению с большею частью других камерунских племен—сильнее всего у дуалла. Объясняется это большим влиянием, которое доставили властелинам этой страны выгоды от торговли: богатство их далеко разносит славу их имени. Один из этих царьков есть несомненно один из богатейших людей во всей Африке, и даже в Европе он был бы в числе крупных капиталистов. Приобретают эти значительные богатства начальники дуалла путем посредничества, так как вся меновая торговля между внутренностью страны и приморскими факториями идет через их руки. В качестве же носильщиков, охранителей и складчиков товаров, в этой торговой монополии участвуют также и все дуалла, а потому и между ними есть весьма много богатых «джентльменов», которые с важностью прогуливаются перед своими домами, играя, висящею у них на животе, связкою ключей, свидетельствующею об их богатстве. Нравственно испорченные своим ремеслом паразитов, дуалла с боязнью взирают на попытки европейцев проникнуть в глубь страны, и всеми имеющимися у них средствами стремятся отвратить их от этого. Эта торговая зависть и составляет главную причину, которая до сих пор препятствовала исследованию этой части Африки. Путешественники, перешедшие за пределы приморской полосы, задерживаются всевозможными препятствиями: проводники отказываются их сопровождать; носильщики скрываются или покидают свою ношу на половине дороги: быть-может, в некоторых случаях даже прибегали к отравлению, чтобы охладить рвение этих белых, вечно жаждущих новых открытий. Даже когда прибрежные складчики товаров и допустят организоваться экспедициям, они все-таки находят средства остановить их на недалеком расстоянии от места отправления, раньше чем такие пионеры белых успеют завязать непосредственные торговые сношения. В свою очередь, и белые стремятся обеспечить за собою монополию. Еще не так давно восемь домов, английских и германских, оспаривали друг у друга привилегию меновой торговли с камерунскими племенами: ныне политическое обладание страною решило спор в пользу торговцев Гамбурга.

Также как на устьях Нигера и на западном берегу, в Камеруне главный предмет вывоза составляют пальмовые орехи и масло. Если же негоцианты и предпочитают заниматься торговлею слоновою костью, то это лишь благодаря легкости торговых сделок и большой прибыли, доставляемой этим драгоценным товаром: но, в общем обороте, эта «благородная» торговля оказывается значительно менее важною, чем пачкотливая возня с маслом; наконец, торговле слоновою костью, по мере сокращения стад толстокожих, благодаря употреблению огнестрельного оружия,—предстоит из года в год уменьшение. Далее, камерунские негоцианты вывозят также некоторые красильные деревья, а в последнее время прибавился еще один продукт—каучук, который шведы, поселившиеся на склонах главного пика, добывают из одного вида лиан, обвивающих лесные деревья; лиана эта, называемая landolphia florda, имеет в длину от 50 до 60 метров, и самый лучший продукт дает на высоте между 900 и 1.000 метр. над уровнем моря. Ротанг (calamus rotang), эбеновое дерево (аспалат, aspalatus arboreus, brya ebenus) и небольшое количество кофе—дополняют груз судов, а, в обмен, белые доставляют туземцам: гибельную водку, под громким именем рома, табак, ткани, оружие, бусы и разные предметы роскоши и омеблирования. При этом, две трети ценности всего ввоза приходятся на долю спиртных напитков1 „Afrique exploree et civilisee“, июль 1886. . Продажа доброкачественного пороха и хороших ружей воспрещена купцам законом. Употребление денег еще не распространилось в крае, и ценность товаров исчисляют на фиктивные монеты, при чем данное число их приравнивают к тому или другому количеству товара, которое, в свою очередь, различно, смотря по тому, ближе или дальше от факторий совершается торговая сделка. * С 1886 г. в Камеруне господствует германская имперская валюта.

Хотя с 1885 года Камерун числится германскою «колониею», но колонистов в крае еще нет, если не считать таковыми нескольких шведских охотников и торговцев, которые, как упомянуто, занимаются на склонах гор добыванием каучука. Проживающих же на приморском берегу негоциантов или миссионеров из белых так мало, что на всю территорию они насчитываются только десятками, и многие из торговых домов управляются не европейцами, а либо неграми, либо цветнокожими, из которых последние обнаруживают такой большой навык к торговле, что еще неизвестно: не кончат ли они присвоением себе и монополии занятия ею? Непосредственное пользование богатствами почвы вокруг факторий еще незначительно: несколько аллей из пальмовых деревьев, несколько украшающих местность растений—вот пока все, что, с точки зрения культуры, дало присоединение Камеруна к Германской империи. Впрочем, в Гамбурге образовалось общество для разведения плантаций, при чем сделанный им выбор местности для них, естественно, упал на южный склон «Горы богов». Впрочем, хотя бы даже климат расчищаемой под культуру местности оказался не слишком неблагоприятным для европейцев, все-таки они могут поселиться в крае лишь в весьма незначительном числе, так как труд, который потребуется для плантаций, несомненно, примет форму возделывания почвы руками плохо оплачиваемых негров, а организация собственности выразится в создании больших поместий. Таким образом, собственно колонизация окажется невозможною.

В лимане Рио-дель-Рей, составляющем границу Камерунской территории, европейцы не имеют факторий: впрочем, намывные земли в этой части берега дотого нездоровые, что там не основалось даже ни одного поселения негритянского; самые близкия к морю хижины находятся на расстоянии 50 километров. На западном же берегу собственно Камерунской возвышенности, первым поселением является деревня Бибунди, населенная рыбаками, отваживающимися пускаться на узких лодочках в открытое море даже на расстояние десяти километров от берега. Эта деревня Бибунди служит портом для большого поселения Бомана, расположенного на пятнадцать километров дальше внутри страны. Германские негоцианты предполагают устроить в этом пункте склад тех товаров, которые идут с верховьев р. Оионо (Кросс) и которые доставляются ныне в английские фактории Старого Калабара.

Главная станция Камеруна, Виктория, основана в 1858 году миссионерами-баптистами, удаленными с острова Фернандо-По тогдашним его губернатором; при этом, отошедшая под станцию территория, вместе с соседними островами, была приобретена от туземцев всего лишь за несколько боченков солонины и сухарей. Виктория находится в одной из самых красивых местностей в свете, у покрытой лесом подошвы «Горы богов» и на берегу залива, усеянного островами: так, на западе и на юге, перед взорами наблюдателя развертываются зеленеющие крутизны берега, а на юго-западе, два красивых островка: Амбасский (Ambozes и Amboise) и Мандолэ—выделяются своею темною зеленью на туманном фоне острова Фернандо-По, с его конусом, окруженным облаками. Как морская станция, Виктория представляет некоторые удобства: сбегающая с гор вода чиста и изобильна, а суда, среднего водоизмещения, без труда становятся на якорь в рейде, к северу от островов; кроме того, глубокая бухта, именуемая «Man-of-War», что значит «военное судно», глубоко вдается внутрь той части берега, который причисляется к Виктории, и эту, созданную природою, гавань было бы легко соединить с городом посредством короткой дороги или даже канала, прорытого в илистой почве. В настоящее время в Виктории проживают лишь ба-куири, выселившиеся из Бонионго, Мапунии и других горных деревень, да несколько беглецов, которым грозит мщение или преследование какого-нибудь фетишера; но, несомненно, город этот современен получит важное значение, как порт западной гористой области и как центр плантаций деревьев шоколадного и кофейного; предлагали перенести сюда столицу всей территории. Политическая перемена повлекла за собою перемену и в религии жителей, населяющих страну; именно, миссионеры-баптисты. проживавшие в Виктории, были принуждены продать как свое заведение, так и патронат над соседними землями, а на их место германское правительство привлекло миссионеров из Базеля, которым поручено обучать туземцев немецкому языку и приучать их к повиновению новым владельцам края.

К востоку от лесистого мыса, которым оканчивается весь вулканический массив Камерунских гор, находится другой порт: гавань Бимбия, отчасти защищенная от морского волнения островом Николь (Nichols); но вход в нее извилист и труден, а во время дождливого сезона волны яростно разбиваются на баре. Три деревни, образующие почти непрерывный ряд домов и известные под собирательным именем Бимбии, опоясывают бухту, но проживающие в них рыбаки настолько боязливы, что не отваживаются пускаться в открытое море; ловят же они рыбу, устанавливая свои тростниковые снасти по дну. Бимбия является естественным портом для наиболее населенных бакуирийских селений: Сопа, Лиссока, Буасса, Буэа или Беа, расположенных приблизительно на высоте тысячи метров, посреди лесов и пастбищ, над которыми господствует с запада, в виде высокого вала, одно из нагромождений скал на горе Монго-ма-Лоба. Буэа—подобно всем другим деревням, или нбука, горцев—состоит из уединенных хижин, рассеянных на большом расстоянии одна от другой по неболь­шим долинам. Жители, самые сильные и отважные между ба-куирийцами,—смелые охотники, проводящие целые недели в горах; они любят купаться в холодной воде потоков и, подобно швейцарским горцам, часто предаются состязаниям в силе и ловкости. Их коровы пасутся стадами на соседних лугах и своею силой и красотою масти напоминают швейцарский скот.

В бассейне Мунго, входный порт и главный рынок, неподалеку от большого местечка Мбинга, сообщается с Бимбиею глубоким каналом-протоком, представляющим при своем устье превосходные рейды для судов. Выше по реке находится город Бакунду-ба-Намбелэ; он лежит, как это видно из его названия, в земле племени ба-кунду и представляет там единственный город, в котором проживали белые люди, именно американские миссионеры; хорошо проторенная дорога соединяет его с его пристанью на р. Мунго, которая протекает в нескольких километрах к востоку. Другой город отчасти того же имени, Бакунду-ба-Мусака, группирующий свои домики к западу от озера Rickards’a, Баламби-ма-Мбу, вблизи западного берега озера Мбу; Мококуэ, Кумба или Бафон, Кименди—следующие один за другим севернее, на дороге к горам Ба-Фарами,—пока еще были только мимоходом посещены европейскими путешественниками, но, тем не менее, и они входят в круг притяжения торговли Камеруна. Кумба—большой рынок рабов и пальмового масла; по Шварцу, в нем около четырех тысяч жителей. Город этот содержится в образцовой чистоте; каждый день отряд рабочих чистит улицы и вырывает сорные травы.

Города с именем Камерун собственно не существует, но это собирательное наименование дают дюжине деревень, расположенных вдоль высокой глинистой террасы, на восточном берегу лимана, и имеющих вместе до двенадцати тысяч жителей: это—«города» королей племен бель, акуа, дидо. Досюда поднимаются суда среднего водоизмещения; суда же, глубоко сидящие в воде, останавливаются при входе на рейд. Несколько понтонов стоят на якоре перед факториями; но большая часть торговцев пребывает на суше, в хорошо вентилируемых домах новейшей конструкции. Кроме того, в Камеруне есть несколько зданий, соответствующих его рангу столицы: таковы, между прочим, таможня и тюрьма. Дворец губернатора стоит на вершине отлогой террасы, на том месте, где находилась негритянская деревня, разрушенная в 1885 г. бомбами германской флотилии. Высота эта, обвеваемая ветром с моря,—самая здоровая местность в Камеруне; но санатория, в которой обыкновенно проживают высшие чиновники, находится на оконечности мыса Суеллаба, на плоском песчаном берегу, на который с открытого моря вкатываются волны; в соседнем лесу, превращенном в парк, змейками извиваются аллеи. Поселок, в котором устроены купальни, назван немцами странно звучащим в Африке именем: Kaiser Wilhelm’s Bad. Внешняя торговля Камеруна в 1896 г., по ценности оборотов: привоз—5.377.943, вывоз—4.323.656 германск. марок. Главные предметы вывоза (в тысячах марок): пальмовые орехи—1.282, каучук—1.074, пальмовое масло—988, слоновая кость—562, какао—159.

Между многочисленными деревнями, рассеянными на берегах верхней Вури, Або и других рек, впадающих в Камерунскую бухту, нет ни одной, носящей имя Биафры, показанное на большей части новейших карт, даже тех, которые были составлены португальцами, и присвоиваемое, кроме того, половине Гвинейского залива, заключающейся между вулканическими островами от Аннобона до Фернандо-По. Следовательно, это имя, относящееся к какому-то воображаемому королевству или главному городу, не имеет более причины бытия и должно быть вычеркнуто из географического словаря. По мнению португальских авторов, это слово обязано своим происхождением просто недосмотру переписчика. Именно, первым мореплавателям была известна гора Мафра (Маfra mons), расположенная на северо-востоке залива и, с их слов, это название и было нанесено на одну из Страсбургских карт, изданную в 1513 году; впоследствии же это наименование превратилось в Биафра, Биафар и Биафара1 „Atlas de Santarem“;—Carlos de Mallo, рукописные заметки. . Следует, однако, заметить, что на первых картах положение горы Мафра или Биафра вполне соответствует положению гор Ба-Фарами, и потому, возможно, что смешение этих наименований друг с другом произошло не случайно.

По берегу, простирающемуся к югу от Камерунского лимана, следуют одна за другой многочисленные фактории, вокруг которых группируются также и деревни негров. Три таких фактории находятся на косе, которая загибается спереди устья реки Моания: называются же эти фактории конторами «Малых» или Северных Ба-тангов. Далее от берега, возвышеннее, лежит большое селение Джаванджа: на реке оно расположено как раз в том месте, до которого достигает верхняя граница прилива; служит это селение центром местной торговли и является пунктом соприкосновения более цивилизованных ба-тангов низовья реки с жителями внутренней страны, известными под именем ба-коко; оба эти народца проживают друг с другом в мире и уже сливаются в одну расу. Отличаются от ба-тангов ба-коки первобытностью своего оружия и украшениями: мужчины носят небольшие браслеты из слоновой кости; кроме того, они завивают свои бороды по-ассирийски, в космы, расположенные вертикально и, для придания себе более важности, в свои волосы вплетают также и волосы животных; усы же совсем выщипывают; у женщин к ушам подвешиваются толстые деревянные кружки, а южнее женщины из племени ба-ноко прокалывают себе также носовой хрящ и пропускают через него косточку из скелета животных1 Wilson, „Western Africa“. . Под общим именем «больших» ба-танга обозначают два племени: ба-пуко, живущее к северу от Слоновой горы, в прибрежном округе, называемом Плантацией, и ба-ноко, живущее у подошвы этой горы, в местности, называемой Криби, и еще южнее, вплоть до устья Рио-дель-Кампо. Эти малочисленные племена часто воюют друг с другом; но войны эти—не что иное как кровавая месть, которая и прекращается, как только с обеих сторон окажется одинаковое число убитых; недавно одна из таких войн между ба-пуко и ба-ноко, продолжавшаяся четыре года, окончилась, благодаря вмешательству европейских купцов, принесением в жертву одного из мужчин того племени, которому довелось отрезать более голов; по достижении же такого уравнения долей обеих сторон, устроен был роскошный примирительный пир. Из всех африканских народов, боль­шие ба-танга наименее интересуются религиею; у них нет ни фетишизма, ни фетишей, и вся их религия сводится к неопределенному чествованию предков и страху пред мертвецами. В противоположность нитерским племенам и банту, у ба-танга детей не обрезывают2 Hugo Zoller. упом. соч. . Хотя матери очень привязаны к своим младенцам, однако, им удается сохранить жизнь не более пятой части своих детей: так велика смертность в младенческом возрасте3 Beyrich, „Petermann’s Mittheilungen“, 1885. .

Ба-коко, также как северные и южные ба-танга, суть самые искусные на всем материке Африки строители лодок. Они спускают на Моанию большие, вмещающие по пятнадцати гребцов, военные суда, с которыми не может состязаться в скорости ни одно европейское гребное судно. На тех же берегах, где проживают южные или большие ба-танга, этих лодок уже не видно, и скользят лишь утлые, поразительно легкие, челночки, сравниваемые Целлером с рыбкою-коньком (hippocampus). Это нечто в виде выдолбленных поплавков, длиною в два метра, шириною в 30 сантиметров, глубиною в 15 сантиметров и весом от 4 до 8 килограммов; садятся в них как-бы верхом, высовывая за борты направо и налево ноги, которыми или веслом и гребут; а так как каждый пенистый гребень волны до половины заливает челнок, то одною рукою пловец все время отливает из него черпаком воду. Когда же плавающие на таких причудливых судах взбираются на борт настоящего корабля, то свои челночки они берут подмышку, при чем, может-быть, ими сохраняется эта старая привычка просто с той целью, чтобы похвастаться своею ловкостью. Любо смотреть, как эти утлые челны скользят по гребням волн, едва погружаясь в воду, вздымаясь с каждым ударом весла и, легкие как насекомые, рассекая те грозные прибои волн на барах, к которым гребцы европейских лодок подходят не без волнения. Пускаться далеко в открытое море ба-танги, однако, не любят, опасаясь, впрочем, не волн, а акул4 Hutchinson, „Ten Years Wanderings among the Ethiopians“;—Wilson;—Zoller. .

Фактории южных ба-танга сохранили, в Германской Гвинее, наиболее важное значение по торговле слоновой костью. Туземцы, приносящие из лесов Внутренней Африки эти клыки, принадлежат к «народу кустов», ибеа или ма-беа, и говорят на языке, отличном от языка более развитых жителей поморья, хотя, вероятно, язык этот также принадлежит к семейству языков банту. Эти ибеа, также как фаны или пагуины, следующие за ними, постоянно подвигаются вперед в направлении с востока на запад; подобно дуалла и бакуири, они пришли с востока, тесня пред собою приморские племена. Ныне ибеи достигли берега моря уже в двух местах, к северу и югу от реки Лобэ, где они образуют помеси с племенами, поселившимися там раньше. Надо пройти чрез их землю, чтобы, по ту сторону прибрежных плоскогорий и предполагаемого горного кряжа, Сиерра Геррейра, проникнуть в те внутренния области, которые простираются до верховьев У-Банги и Хари, и где находится «Озеро» или Либа, часто упоминаемое туземцами. Действительно ли это обширная водная площадь или большая река, быть-может, самая У-Банги—пока не известно Вообще, из всех неизведанных стран Африки, эта область всего лучше хранит свои тайны.

Глава III Габония

Испанские, французские и португальские владения

До недавнего времени наибольшая часть африканского поморья, простирающагося приблизительно на пространстве 1.500 километров, между устьями Pиo-дель-Кампо и Конго или Заирою, была оставлена её туземным чернокожим обитателям, и европейские государства ограничивались занятием только нескольких пунктов на берегу, как-то: Кориско, Либревилля, Кабинды. Но теперь нет ни одного пустынного пляжа, ни одной рощицы корнепусков (rizophorae), на которые не заявлялось бы притязания как на нераздельную часть чьего-либо политического владения, и даже в глубине еще неизследованных или по крайней мере мало известных стран уже проведены воображаемые границы этим владениям европейских держав. Если бы первенство открытия страны составляло единственное основание для права обладания ею, то нельзя было бы оспаривать притязаний португальцев, ибо уже с 1470 года лузитанские мореходы, следуя берегом Африки, переплывали экватор, а многие из мысов и бухт африканского поморья еще и по-ныне носят или настоящие, или исковерканные португальские наименования. Так, наидалее выдвинутый мыс этого поморья, мыс Лопец, напоминает имя кормчего Лопе Гонзальвеса, а несколько южнее этого песчаного выступа, назван по имени португальского же мореплавателя, Фернанда Ваца, и один из лиманов. Известно, что во многих местах поморья португальцы пребывали в течение долгого времени; так, напр., на находящемся посреди Габонского лимана острове Коникэ найдены остатки их зданий и попорченные пушки. Однако, со времени открытия этих берегов, европейцы, в течение трех с половиною столетий, занимались там только одною торговлею рабами; при этом, негроторговцы старались всячески вести втихомолку свои прибыльные операции, и чем более процветала их гнусная торговля, тем менее слышалось об их факториях.

Дело исследования габонской области началось, собственно говоря, лишь с половины XIX столетия, после приобретения Франциею полосы земли на северном берегу Габонского лимана, как продовольственного пункта для экипажей крейсеров. Первый пост был основан в 1842 году, и вскоре после того моряки эскадры изучили весь лиман; затем посылались разведочные экспедиции вверх по двум рекам, впадающим в залив, Комо и Рамбоэ, а дю-Шалью совершил, несколько охотничьих экскурсий внутри материка и своими рассказами о горилле, страшном «лесном человеке», привлек всеобщее внимание к этим странам. После того бассейн большой реки Огоуэ (Оговэ) открылся перед исследователями, и Braouezec, Serval, Griffon du Bellay, Aymes, de Compiegne и Marche поднимались вверх по реке и её притокам и описали речную долину, с её жителями и продуктами. Англичан Walker принял участие в этих открытиях, равно как и австриец Ленц, начавший исследованием Огоуэ свои большие путешествия для перехода через весь континент Африки, столь прославившие его имя. С 1875 года начались следующие одна за другою экспедиции, руководимые Браццой и направленные к исследованию страны в географическом и торговом отношениях. Благодаря его усилиям, а также и усилиям многочисленных его сотрудников: Ballay, Jaques de Brazza, Guiral, de Chavannes, Ponel, Fourneau, Cordier, Dolisie, Mizon, Rouvier и других, почти вся треугольная область, ограниченная с востока и с юга—Конго, а с севера—Габонским лиманом и экватором, уже известна в главных чертах, а астрономическое определение многочисленных пунктов сделало возможным также начертание и подробных карт. С своей стороны, испанские путешественники: Iradier, Montes-de-Oca и Ossorio, в разных направлениях исследовали также всю ту часть области, которая, к северу от Габона, простирается до Рио-дель-Кампо; при этом, внутрь страны они углублялись километров на двести. Таким образом, остается лишь посетить некоторые части северо-восточной области, орошаемой притоками Конго, и тогда весь этот край—в силу дипломатических договоров, отошедший, в тропическом поясе африканского материка, к тому или другому из европейских государств—окажется предварительно уже исследованным.

Так как путешествия с целью исследования часто сопровождались покупками у туземных начальников земель, то непосредственное завладение начиналось на части территории, где находились эти купленные земли. В настоящее время наибольшая часть края принадлежит Франции, которая владеет областями, находящимися в пределах бассейнов Габона, Огоуэ, Куилу и притоков Конго до У-Банги. Испании, кроме острова Кориско и двух островков Флобей, принадлежит на материке лишь небольшая полоса: на долю же Португалии приходится местность, ограниченная на севере рекою Массаби, а на востоке и юге теми геометрическими линиями, которые отделяют ее от нового Конгского государства. Поверхность португальских владений может быть исчислена приблизительно в 2.400 кв. километров, а число жителей, принимая во внимание относительно густую населенность территорий, по крайней мере в 30 тысяч. Что же касается французских и испанских владений, то для исчисления их пространств остается воспользоваться пока только сетью градусов. В этом отношении, об «экваториальной Франции» можно лишь сказать, что она имеет свыше шести сот тысяч квадратных километров и пространством превосходит европейскую Францию. Относительно границ политической области Испании следует заметить, что на севере Габона они не определены; пространство же области, по показаниям испанских картографов, исчисляется слишком в двадцать пять тысяч квадр. километров, между тем как по другим документам оно едва-ли составит и два десятка кв. километров. Что касается населения Габонии вообще, то путешественники, пересекавшие страну в различных направлениях, сильно противоречат друг другу: по берегам многих рек деревни следуют друг за другом так тесно, что составляют как-бы один непрерывный город; но зато, в обширных лесах, удаленных от рек, охотничьи семейства расселены далеко одно от другого. Приблизительно, все население края, включая также и склон к Конго, нужно считать не менее двух миллионов; а если принять предлагаемую Бэмом и Вагнером цифру для средней плотности населения в экваториальных областях, т.е. 12 человека на один квадратный километр, то получится около семи миллионов1 „Petermann’s Mittheilungen“, Erganszungshefte, № 62 и 69. . По мнению Браццы, наиболее вероятная цифра—пять миллионов2 „Bulletin de la Societe de Geographie de Paris“, assemblee du 21 janvier 1889. .

Всю совокупность французских владений в этой части континента назвали «Африкан­ским Западом». Однако, было бы весьма желательно, чтобы это наименование, гораздо более пригодное для Сенегамбии, было оставлено раньше, чем оно войдет во всеобщее употребление. На весь этот край гораздо лучше распространить название «Габония», имея в виду, что в данном португальскими мореплавателями наименовании «Gabao или Gabon» подразумевался не только тот лиман, над которым ныне господствует Либревилль, но что оно также распространялось и на весь берег, простирающийся от мыса Сен-Жан, иногда даже от самого Камерунского лимана до Лоанго3 Richard Burton, упом. соч.;—Wilsou, „Western Africa“. . Этот же термин «Габон» встречается, между прочим, также на карте Жуана-де-ла-Коза, относящейся к концу 15-го столетия1 Atlas de Santarem;—Carlos de Mello, рукописные заметки. .

Габонийская область, в пределах между морем и р. Конго, высоких гор не имеет. Наиболее возвышающиеся вершины не превосходят полутора тысяч метров, да немного и таких, которые были бы выше тысячи метров. На севере больше всего бросается в глаза морякам гора Батта, представляющая башню, возвышающуюся над близкими друг к другу холмами. По ту сторону её, к востоку, протягиваются параллельные горы, называемые по-испански Siete sierras, т.е. «Семь Кряжей». Гора Митры (1.201 метр), раздвоенная вершина которой виднеется со скалистого и лесистого мыса Сен-Жан, и на хребте которой находятся остатки укреплений, возведенных, вероятно, португальцами1 Hugo Zoller, „Mittheilungen der Afrikanischen gesellschaft in Deutschland“. T. IV. 1833-1885. ,—соединяется, при посредстве Сиерры Палювиоль с наиболее возвышенными кряжами области, в былые времена называвшимися Serra-do-Crystal: там именно и высятся вершины, превосходящие 1.100 метров. К югу от Огоуэ, самый высокий—господствующий над приморским склоном Сетте-Кама—пункт, называемый Игумби-Иделэ, достигает лишь 1.097 метров над морским уровнем, а горы, гос­подствующие над верховьями Киулу, не поднимаются и на тысячу метров. В общем, рельеф габонийского края представляет большую правильность: он состоит из параллельных берегу возвышенностей, в форме окаймленных гористыми гребнями террас, следующих от запада к востоку, и составляет продолжение орографической системы восточной части Камерунской территории. При этом, центральная терраса—на которой виднеются самые живописные скалы, в форме башен,—состоит из гнейса, к массам которого на востоке примыкают кварц, слои слюды и талька, и. наконец возвышенные песчаные раввины, с гладкой, точно озеро, поверхностью2 Giacomo de Brazza, „Bolletino dello societa italiana“, 1887. ; к западу простираются пласты мела и юрские образования3 Ossono, „Rivista de Geographia comercial“, julio-sotiembre 1884. , профили которых, с некоторыми перерывами, виднеются на незначительном расстоянии от поморья; во многих местах они прикрыты теми латеритами, или распавшимися на глинистые слои скалами, которые покрывают столь большую часть Африки, в виде серых, желтых, синеватых, чаще всего темно-красных утесов, кряжей и остроконечных вершин. Наконец, там и сям на террасы вылились также и лавы4 Oscar Lenz, „Geologisches von Africa“;—„Petermann’s Mittheilungen“, 1882. Тетр. I. , а первые путешественники рассказывали даже об «огнедышащих» горах, Ониико и Отомби, которые, будто-бы, находятся в северной части бассейна Огоуэ, приблизительно—с высоты птичьего полета—в 200 километрах от моря. Новейшие исследования показали, что эти «горы-фетиши» не вулканы, и что окутывающие их вершины пары суть облака, приносимые муссонами. Не подлежит, однако, сомнению, что и в этой части Африки совершились великие геологические перевороты: о значительном видоизменении в относительном рельефе моря и суши свидетельствует и самая форма поморья. Разрывы берега, видимые между мысами Сен-Жан и Лопец, напоминают вторжения морских вод, имевшие место к югу от мыса Белого, в Сахаре, и к югу от р. Казаманки, в Сенегамбии. Кривая берега, довольно правильная к северу от мыса Сен-Жан и имеющая почти геометрический профиль к югу от мыса Лопец, прерывается между этими двумя пунктами глубокой вырезкой, и берег образует три залива: бухту Кориско, Габон и бухту Назарет. Самый остров Кориско есть лишь отломок от прежнего берега. К югу от мыса Лопец многочисленные мертвые, т.е. несообщающиеся с морем, лагуны суть остатки от прежних речных потоков, переместивших свои ложа; быть-может, даже следует, вместе с Пешуэль-Леше, видеть в большой приморской лагуне Бания остаток устья р. Конго.

Область, заключающаяся между Камеруном и Конго, будучи орошаема изобильными дождями, прорезывается также и большим числом рек, имеющих многочисленные ветвистые притоки. Из них Рио-дель-Кампо или Этамбуэ, служащая южною границею для германских владений,—одна из наименее значительных. Эйо туземцев, Sao-Bento (Сан-Бенито) португальцев, изливающаяся в море приблизительно в 60 километрах к северо-востоку от мыса Сен-Жан, представляет уже реку более величественную; она судоходна на пространстве 35 километров, вплоть до своего первого водопада, называемого Йобэ, т.е. «могучия воды»5 Guiral, „Bulletin de la Societe de Geographie de Paris“. Seance du 8 mai 1883. ; выше следует ряд других водопадов: все потоки, спускающиеся с краевого кряжа континента, до своего вступления на наносные равнины приморского берега, запружены таким образом скалами и камнями. Так, и Рио-Мунио—Angra на португальских картах, и Danger английских моряков—изливающаяся в бухту Кориско, насупротив двух островков Элобей, тоже прерывается мощными каскадами при своем проходе чрез горные валы из красноватого песчаника. Данное ей туземцами название «Муни», что значить «берегись!», объясняется страхом, который им внушала эта река.

К югу от Муни, узкий и усеянный островами залив, ограничиваемый с запада полуостровом мыса Эстейрас, получил название Pиo-Мунда, как будто здесь и в самом деле протекает река; в действительности же это не что иное как лиман, в который изливаются простые ручьи. То же самое следует сказать и о другой, следующей за ним, выемке в морском берегу, о Габоне, которому дали название «rio» не только первые посетители гвинейских морей, но который даже и во второй половине девятнадцатого века рассматривали как одну из пяти великих рек Африки, приравнивая его к Нилу, Нигеру, Конго и Замбезе, при чем исток его искали даже в великих восточных озерах1 Heimburger, „Petermann’s Mittheilungen“, 1858. . В действительности же Габон есть собственно лиман, лишь углубляющийся на 70 километров внутрь суши. Некогда весьма посещаемый негро-торговцами, этот залив—на берегу которого ныне находится главный город французских владений, лежащих между морем и Конго—сообщил свое имя также и соседнему берегу. Что же касается происхождения этого названия, то следует заметить, что португальское слово gabao, однозначущее с французским caban, т.е. матросская шинель для прикрытия от непогоды, было дано португальскими моряками заливу вследствие сходства его формы с формою такой шинели, матросского зипуна. Залив Габон, по своим очертаниям и всему режиму, напоминает лиман Жирондский с его «междуморьем» (Entre-deux-Mers), косой Амбез, отмелями, протоками и съуженным устьем; приблизительно он имеет те же размеры, как и залив французский; но, в среднем, Габон несколько шире и глубже, хотя, при промере, в его дне и не найдены впадины, схожия с теми, которые поток Жирондских вод выдолбил около мыса де-Грав. Габон, как и Жиронда, загражден при входе песчаными отмелями, требующими тщательной бализации, т.е. обставления их вехами, баканами и буями; но с открытым морем он сообщается четырьмя проходами, имеющими от 8 до 10 метров глубины при спавшей воде; прилив, смотря по времени года, увеличивает еще на один или два метра эту толщину слоя воды. В верхней своей части лиман доступен только тем судам, которые сидят в воде не более как на четыре метра. Равным образом и сходные по форме своих устьев с Дордонью и Гаронною две главные втекающие в залив реки: Комо и Рамбоэ, а также и многие из их притоков—тоже проходимы для судов с неглубокою осадкою. Из двух сейчас названных потоков более значительна река Комо, которая, подобно Муни, берет свое начало в высоких долинах Кристального кряжа (Serra-do-Crystal).

В сотне километров к юго-западу от Габонского лимана, изливается в море самая мощная из двух рек между Нигером и Конго—Огоуэ2 Ого-Увай, Ого-вай Оговай, Оговэ и Огуэ других авторов. Также: Оканда—по Walker’y, Авонго—по Робертсону и т. д. . Первые исследователи её дельты полагали, что это одна из главных рек Африки, и даже когда Ливингстон открыл Луа-Лаба, в которой он ошибочно признавал Верхний Нил, многие географы полагали, что канал истечения больших озер Казембэ изгибается к западу, для соединения с рекою Огоуэ; это-то предположение и было побудительною причиною путешествий, предпринятых в область этой реки Ленцом и другими исследователями. Конечно, роль Огоуэ очень скромная в сравнении с той, какую ему приписывали: он не собирает, как думали, более половины вод центральной Африки; тем не менее по его руслу пробегает значительно большая масса воды, чем по Рейну, Роне или какой-либо другой реке Западной Европы. Говорили даже,—вероятно, ошибочно,—что дебит Огоуэ в половодье составляет от 45.000 до 50.000 кубич. метр. в секунду3 F. Czarny, „Zeitschrift der Gesellschaft fur Erdkunde“.—J. Chavanne, „Africa’s Stromen und Flusse“. . Как бы то ни было, невозможно допустить, чтобы он катил, в среднем, более 10.000 куб. метров, предполагая даже, что четыре пятых атмосферной воды, выпадающей в его бассейн—обнимающий триста тысяч квадратных километров—достигают, в конце концов, моря. Развернутая длина его течения приблизительно равняется 1.200 километров.

Первые его воды вытекают на поверхность земли менее, чем в 200 километрах к западу от Конго, в стране племени ба-теке: небольшая лужа, посещенная Браццой в 1882 году, есть начало главной реки бассейна. Огоуэ описывает большую дугу к западу; и к северу, идя на соединение с Пассою, после чего образует с этим притоком уже настолько сильный поток, что, по крайней мере во время дождей, он судоходен для пирог. Кверху от слияния этих рек, обеим им приходится пробегать чрез целый ряд уступов каскадами, из которых иные имеют от 12 до 15 метров высоты, вследствие чего торговые тропы переходят Пассу по висячим мостам из сплетенных лиан. Книзу от соединения, Огоуэ течет излучинами, сначала к западу, затем к северу, при чем местами реку прерывают наклонные плоскости, а местами даже настоящие водопады, где пироги, влекомые бичевою из лиан, испытывают большой риск опрокинуться; да и вообще, на протяжении всего своего среднего течения, Огоуэ есть не что иное, как один «длинный порог». Около каскада Думэ, река круто поворачивает к западу и, после нескольких новых отклонений вправо и влево, подходит к экватору, параллельно которому и следует, направляясь на запад, как-бы для впадения в Габонский лиман. Кверху от водопада Боуэ, к главной реке присоединяется большой приток Ивиндо, исток которого, как полагают, находится по соседству с У-Банги. Воды в реке теперь уже весьма большая масса, но поток—прерываемый местами скалистыми порогами, составляющими продолжение поперечных горных кряжей—снова бежит неровным ходом между утесами и «камнями-фетишами», разбить о которые свой челнок страшится пловец и которые он, проплывая мимо, окропляет концом своего весла. Далее, отклоняясь от экватора, река делает новую излучину к юго-западу, и отсюда-то и начинается нижнее её течение, уже доступное пароходам. Из недр клокочущих вод высятся два утеса, и поток, в теснине канала, имеющего не более ста метров в ширину, несется между крутыми берегами со скоростью, при половодии, в десять слишком километров в час. Длина течения от поста Нжолэ, находящагося книзу от последних порогов, до бухты Назарета, равняется 350 километрам1 Trivier. „Bulletin de la Societe de Geographie de Rochefort“, 1886, № 4. .

На этом нижнем течении ширина реки весьма значительна: в некоторых местах она съуживается до 500 метров, тогда как в других имеет не менее трех километров в ширину; во время же половодий, её красноватые воды разливаются по состоящим из наносных почв берегам вглубь лесов так далеко, что очертания берегов становятся уже неуловимы для глаза. Многочисленные острова усеевают реку, при чем одни из них скреплены корнями деревьев, а другие—простые песчаные отмели, на которых задерживаются громадными пластами несомые волнами травы и сучья, исподволь превращающиеся впоследствии в перегной; во многих местах образуются даже пловучие острова из всякого рода речных выкидок, зацепившихся за длинные растения, поднимающиеся со дна реки: лодки могут находить себе защиту, укрываясь за этими островами, но ногою ступить на них было бы опасно. Редко случается, чтобы плывущее вверх или вниз по реке судно не село на мель; но подобные приключения обыкновенно влекут за собою только потерю времени, так как дно состоит из чистого песка, который легко перемещается под опорным якорем килем2 E. Duboc, „Bulletin de la Societe de Geographie de Paris“, 1884. ; канонерка, сидящая в воде на один метр, может подняться, в сезон мелководья, более чем на 300 километров от устья. До недавнего времени белые не могли переступать за «Мыс-Фетиш», находящийся при слиянии реки с самым большим её притоком, с Нгунье, по которому гребные суда могут подниматься на сотню километров к югу, до водопадов Замба, где высота воды, даже в половодье, едва достигает одного метра.

Книзу от впадения Нгунье, Огоуэ, на подобие Сенегала, разветвляется на побочные потоки (мариго), получающие излишек вод разлива, и даже соединяется с обширными озероподобными и болотистыми резервуарами, усеянными островами. Таково и то большое озеро—элива или либа—которое обычно называют Зоненге и которое прославилось между туземцами, как своим священным островом, местопребыванием могущественного фетишера, так и миражами, в которых отражающиеся, в дождливое время года, корабли в море дают повод туземцам принимать их за суда, плывущие на небо1 Griffon de Bellay, „Revue Maritime et Coloniale“, Septembre, 1863- . Целый архипелаг из нескольких островков со скалистыми берегами усеевает—по преимуществу южную часть этого озера—горами и группами зелени; в самых впалых местах дна оно достигает глубины 13 метров. Вся же поверхность этой массы вод—не менее пятисот квадратных километров. С Огоуэ озеро сообщается тремя судоходными каналами, при чем при посредстве двух из них шлет свои воды в озеро река, а третий вытекает из озера в реку. Западнее, и все на том же южном берегу, другая элива, Ананге2 То же имя, как и Зонанге. Пишут, кроме того, и так: Ионенга, Онангюэ, Джонанго и т. д. , тоже получает излишек высоких вод; наконец, к северу от Огоуэ, берега одного из его разветвлений окаймляются большими лужами, заслуживающими названия озер; при этом в сухое время года, на обнажившемся дне одной из луж, именно Азинго, находят куски копаловой камеди, происходящие от прибрежных деревьев3 Trivier, упом. мемуар. .

Собственно дельта начинается против озера Ананге, при чем два её главные разветвления: нижний Огоуэ, или северная река, и Уанго, или южная река, охватывают пространство приблизительно в 4.800 квадратных километров, считая в этом числе и остров с мысом Лопеца, который далеко вдается в море. Эта область во всех направлениях прорезывается переменчивыми побочными потоками и каналами, сеть которых еще не исследована вполне; проникнуть же в нее, во время половодий, можно по крайней мере по трем устьям, именно: на севере,—бухтой Назаретской, имеющей глубину от 6 до 9 метров, или бухтой мыса Лопец, на юге—бухтой Фернандо Ваца. Кроме того, к югу от пояса дельты находится большая лагуна Нкоми, берега которой, в свою очередь, изрезаны тысячами бухточек и в которую изливаются: с севера—Уанго, вытекающий из Огоуэ, а с юга—самостоятельная река, или рембо, Овенга, истоки которой находятся в горах, возвышающихся к югу от озера Зоненге. В этой еще неопределенной области между землею и морем перемешиваются друг с другом реки, лагуны и морские воды: иное устье реки одновременно является также и морским проливом. Так, прибрежный морской поток, проникнув чрез пролив Мексиас к югу от острова Лопеца и проследовав по целой сети каналов-протоков, в конце концов, через бухту Лопеца снова вливается в море, к востоку от её конечного мыса. От такого изобилия материковых вод, на весьма большое расстояние поверхность моря покрыта слоем пресной воды.

Другие лагуны продолжают на юго-восток полу-затопленную прибрежную область, затем другая река, Нианга—истоки которой недавно открыты путешественником Мизоном—вырывается из ущелий окаймляющего область горного кряжа, чтобы излиться в море, оградив себя от морского потока посредством длинного песчаного пляжа; ни в каком другом месте габонийского берега не бывает так сильна морская зыбь, или калема, при чем часто бури совершенно изменяют очертания берега. Вообще все реки этого края, за исключением Луэммэ, изгибают на-подобие Нианги, свое устье к северо-востоку, параллельно как течению в море, так и среднему направлению морской зыби: задерживаемые при своем излиянии морскими волнами, они разливаются кверху от бара, образуя лагуны. Что же касается Луэммэ, то наблюдаемый в её устье изгиб к югу объясняется присутствием скалистых отмелей, изменяющих направление даже и самого прибоя волн4 Pechuel-Losche, „Die Loango-Expedition“. . Воздействию на берег прибоя морских волн, приносящих с юга песок, должна быть приписана также и форма тех бухт, которые, на-подобие зарубок, уступами, как бы пилообразно, врезываются в низменные берега поморья.

Куилу (Нгюэлла), называемая в её верхнем течении Ньяди или Нияри, представляет самую многоводную реку в области, заключающейся между Огоуэ и Конго, при чем длина её равняется приблизительно 600 километрам. О названии этой реки следует заметить, что в бассейне Конго то же самое наименование «Куилу» дается многим потокам вод, и что в этих случаях оно, вероятно, употребляется как родовое обозначение «реки» вообще. Подобно Огоуэ, с которым она представляет некоторый параллелизм, р. Куилу описывает большую дугу к северу, затем, соединившись с одним значительным своим притоком, Лалли, а также с притоком, посылаемым к ней рекою Нианга, проходит, рядом дефилей с крутыми поворотами, область сланцевых гор. Подниматься от устья реки вверх паровые барказы могут лишь на 60 километров, к так называемым «воротам», где вертикальные скалы возвышаются на 30 метров над уровнем воды в реке: здесь могущественный фетиш, хотя и держит ворота открытыми, но туземцы опасаются, чтобы, рассердясь, он когда-нибудь не запер их, мгновенно сблизив, на-подобие челюстей дракона, оба крутые берега реки. За этим узким проходом, вверх по реке следуют друг за другом еще более величественные ущелья, и в одном из них, река—имеющая в нижней своей долине от 300 до 700 метров расстояния от одного берега до другого—низводится к ширине всего в шесть метров. Вообще, в этой области прохода реки через горы, пороги и водопады сменяются одни другими1 Paul Gussfeldt, „Loango-Expedition“.—Peschuel-Loesche, „Petermann's Mittheilungen”, 1877, тетр. 1. . Тем не менее в целом, долина Куилу оказывается—по сравнению с долиною Огоуэ—менее загроможденною скалами, а общий наклон отдельных участков её дна к берегу моря более пологим; при пробеге же реки по плоскогорию река, впрочем неглубокая на этом плесе, не имеет на расстоянии двухсот километров ни одного порога2 Jos Chavanne, „Afrika’s Strome und Flusse“. . Возможно, что, вследствие этих преимуществ, делающих реку Куилу более доступною для судов, ей суждено стать одним из бойких африканских торговых путей сообщения, по крайней мере на большей части своего протяжения. Поднимаясь по её долине, можно, с одной стороны, достигнуть, в расстоянии менее чем сто километров от Конго, области, которая, как говорят, изобилует месторождениями меди и свинца, а с другой стороны, при посредстве естественного прохода через горное плато,—проникнуть в другую долину, спускающуюся к Конго, книзу от озера Нкуна, Stanley-Pool европейских путешественников, т.е. к тому пункту, с которого начинается лестница водопадов, делающая невозможным судоходство по этой части Конгской реки. Таким образом, железная или даже обыкновенная дорога сделала бы возможною—минуя тягостный путь через ряд водопадов—перевозку товаров с берега моря непосредственно к среднему течению Конго. Это-то обстоятельство и было причиною того большого оживления в спорах представителей Франции и государства Конго, когда предстояло решить, кому должна принадлежать эта многообещающая долина.

Колебания в прибыли или убыли воды в реках обнаруживают в общих чертах и явления климата. Так, уровень воды в Огоуэ начинает подниматься в сентябре и к средине декабря достигает своего максимума; затем, до конца января вода убывает: сезон зимних дождей—обусловливаемых перемещением, вслед за солнцем, к югу также пояса экваториальных штилей и облаков—оканчивается, и наступает кратковременный сухой сезон. Вслед за ним начинается сезон больших дождей; при этом, уровень реки представляет колебания, соответственно изобилию или редкости дождей,—но, в среднем, повышается до первых дней мая, когда достигает наибольшей высоты. После второго дождливого сезона, вода правильно убывает с 15 мая до сентября: это—сезон большой засухи, так как солнце увлекло весь пояс облаков к северу. Нужно заметить, что геометрический экватор не совпадает в этих областях с экватором метеорологическим; вследствие этого, Габон, хотя и лежит под равноденственной линией, с точки зрения климата находится в действительности в южном полушарии, и переход из одной половины земного шара в другую совершается в 250 километров севернее, около устья Рио-дель-Кампо3 Hugo Zoller, упом. соч. . От этой части поморья до мыса Лопец и от последнего до португальской территории дожди постепенно уменьшаются. К северу от Габона среднее количество дождя исчисляется в три метра в течение года; в Габоне же, по наблюдениям, продолжавшимся десять лет, оно равно 2 метрам и 51 миллиметру4 Vincent;—Griffon du Bellay;—Rey, „Bulletin de la Societe de Geographie de Paris“, 1878. . Но, конечно, внутри страны, в горах, задерживающих дождливые ветры, количество это гораздо значительнее. На берегу Лоанго оно сильно колеблется: так, достигнув в 1875 году 1 метра и 578 мм., оно в 1877 году равнялось всего лишь 300 миллиметрам. Количество выпадающей влаги соответствует учащенности и густоте облаков, и основанная на изысканиях Teisserenc de Bort карта изонефов показывает, что из всех стран на западном берегу Африки самая большая облачность наблюдается в Габонии. Различию во влажности соответствует различие в растительности и в наружном виде страны. Между тем, как во влажной северной области и горы, и долины покрыты сплошным лесом, на сравнительно сухом приморском берегу Лоанги леса уже чередуются с саваннами. Этим прерывающим темную зелень больших лесов прогалинам или «луговинам» португальцы дают название sernas5 Richard Burton, „Two Trips to Gorilla Land“, ; вид саванн изменяется соответственно произростающим на них четырем родам злаков; трава на некоторых из них так высока, что совсем скрывает всадника с конем. На плоскогориях внутри страны, между реками Куилу и Конго, лесов уже не существует, и взору представляются лишь безграничные луга и кустарники.

Годичная температура колеблется в Габоне между 25° и 26° Ц.: в период самых жарких дней, в марте и апреле, колебания термометра совершаются между 26° и 34°, а в период сравнительно холодных июльских и августовских дней—между 23° и 30°: разница между крайними месячными температурами не достигает и 11°. Крайния температуры в промежуток двух лет оказались: для Чинчочо (под 10 град. и 9 мин. южн. шир.) maximum 38,2°, minimum 14,8°; и для Сикангэ (0 град. 30 мин. сев. шир.): maximum 34,4° и minimum 17,4°1 Sussfeldt;—Hann, „Handbuch fur Meteorologie“. . Таким образом, в Габоне надо бояться не жаров, а содержащагося в атмосфере большого количества паров воды. Бризы с берега и с моря чередуются с большой правильностью; именно: ветры с берега начинаются около одиннадцати часов вечера или с полуночи и дуют в утреннее время; ветры же с моря поднимаются с одиннадцати часов утра и продолжаются во время послеобеденное; таким образом, для кораблей время входа в заливы, а также и выхода из них, уже заранее определено воздушными течениями. Но, кроме береговых ветров, массы атмосферного океана увлекаются также общими ветрами, южными и юго-западными: ветры эти настолько сильны, что парусные суда, идущие от Камеруна к Габону, следовательно, и против ветра, и против течения, употребляют втрое более времени, чем на обратное путешествие, которому благоприятствует и водное, и воздушное течение2 Hugo Zoller, упом. соч. . Что касается торнадосов, то они бывают преимущественно в тот период дождей, который приходится на первые месяцы года, при чем почти всегда разражаются вечером, между восемью и десятью часами вечера. Торнадосы вообще так часты, что Понель насчитал в течение восьми месяцев на мысе Лопец только двадцать два дня, в которые не слышался гром. Этих ветров особенно не боятся, а по причине приносимого ими освежения воздуха европейцы Либревилля приветствуют их даже с радостью. Гибельное влияние климата чрезвычайно усиливается для белых теми испарениями, которые поднимаются из болот. Пребывание на берегах Огоуэ не считается столь же нездоровым, как пребывание в Габоне, несмотря на то, что около берегов реки имеется много побочных каналов (мариго) и обширных, но не глубоких разливов реки по низинам. Причина этого иммунитета заключается в том, что и ложе реки, и окрестная почва состоят из песка: кверху от дельты ил и тина встречаются редко, а миазмы, по преимуществу, исходят из тинистого дна. Со всем тем, число исследователей, скончавшихся в бассейне Огоуэ, уже довольно велико, так как климат этой страны не таков, чтобы, подвергая себя всем опасностям, можно было безнаказанно изнурять себя работой. Опасна для европейца, по словам туземцев, между прочим, и вода реки Комо: обладая даже прекрасным здоровьем, выкупавшийся в ней европеец выходит из воды с кожею, покрытою прыщами3 Trivier, упом. мемуар. . Вообще, в Габонии нет ни одного белого, который бы вполне ускользнул от лихорадки или от язв на голенях. Часто эти болезни чередуются друг с другом. У некоторых же европейцев, изъеденные язвами голени, покрываясь струпьями, становятся столь же черными, как у негров.

Флора не представляет ни того богатства, ни того разнообразия форм, которые можно было бы предположить в области, находящейся в экваториальной Африке. В некоторых частях территории, обширные пространства даже вовсе лишены деревьев. И вообще, растительность, столь пышная на глубоких и жирных землях других тропических стран, умеряется здесь песчаною почвою. В тех же местностях Габона, где имеются лесные чащи, над всеми окружающими деревьями господствуют своими пирамидальными ветвями громадные драцены. Различные виды пальмовых деревьев—за исключением шоколадного, несвойственного туземной флоре—высятся по берегам вод, и все промышленные растения других стран жаркого пояса без труда были разводимы миссионерами в их садах, но пока не дали практических результатов. Впрочем, и лесные растения, питавшие торговлю в первые годы занятия страны, понизились, во-первых, в своей относительной ценности, а, во-вторых, обходятся ныне торговцам дороже, так как с обеднением приморского берега лесами, идущие в торговлю продукты этих растений необходимо доставлять уже издалека. Между прочим, не вывозят уже больше красного дерева (baphia nitida), некогда имевшего большую цену и в некоторых своих разновидностях предпочитавшагося в красильном деле таким же деревьям из Бразилии: ныне плавающие около Габона пароходы употребляют это дерево на топливо. Туземцы продают купцам немного зеленого и черного эбенового дерева (diospyros), а также доставляют им каучук; но лиана, производящая гуммиластик, становится редкостью вблизи поселений, так как чернокожие имеют обыкновение срезать самый стебель растения, вместо того, чтобы делать на нем надрезы. Съедобными растениями туземная флора не богата. Однако, одно из племен, проживающих в бассейне Огоуэ, называемое окота, питается почти единственно довольно крупным зеленым плодом, имеющим приблизительно вкус какао: это—ягода в изобилии находящагося в их лесах растения дика1 Marche et de Compiegne, „Bulletin de la Societe de Geographie de Paris“, septembre, 1874. . Растения же зерновые, плодовые, корнеплодные и съедобные клубневые—как и на остальном берегу—происхождения иностранного. Так, в конце XVIII столетия, в Лоанго картофель назывался bala n'Poutou, т.е. «европейским корнем»2 Proyart, „Histoire de Loango, Kakongo et autres royaumes d’Afrique“, 1776. , а шоколадное дерево—banga n'Poutou, т.е. «европейским орехом». На берегах Габона шоколадное дерево было посажено сосланными туда преступниками лишь в 1852 году3 Marche et de Compiegne;—Ponel, рукописные заметки. .

Габонийская область прославилась своими крупными четверорукими. К югу от реки Огоуэ,—в лесах, окаймляющих мариго и озера вблизи рек,—встречаются в наибольшем числе те приматы с страшным лицом, на которых перенесли название «гориллы», данное Ганноном и его карфагенскими спутниками первоначально волосатым женщинам с африканского берега; туземцы зовут этих обезьян: нжина или жина. Полоса земли, обитаемая этим животным, простирается от Сен-Бенито до Лоанго; на верховьях Огоуэ оно весьма редко, и его никогда не встречали на берегах Конго4 Ponel, рукописные заметки. , хотя, по словам некоторых авторов, его, будто-бы, находили в земле Ниам-Ниам5 Th. von Heuglin. „Petermann’s Mittheilungen“, 1864. . Об этом звере имелись лишь смутные рассказы чернокожих6 Bowdich, „А mission to Ashantee“, 1819. , пока, в 1847 году, американский миссионер Savage не нашел на Габоне черепа гориллы, который им был дан бостонским анатомам для изучения7 Wyman, „Journal of Natural History“, Boston, 1887.—Savage, „Proceedings of the Zoological Society“, february 22, 1848. . Лет двенадцать спустя, путешественник дю-Шалью встречал и охотился за этими ужасными обезьянами в их родных лесах; однако, опьяненный своим триумфом, дю-Шалью видел в этом животном более страшное создание, чем оно есть на самом деле: не повторяя басен негров о том, что, будто-бы, гориллы нападают на слона и иногда вступают в правильные сражения с жителями деревень,—дю-Шалью описал младшего брата Неандертальского человека чудовищем в шесть футов высоты, которое смело идет на человека, грузно переваливаясь своим огромным туловищем на коротких ногах, разевает пасть, чтобы показать свои страшные челюсти, затем вдруг останавливается на несколько секунд, чтобы, под ударами своих кулаков, заставить звучать свою грудь на подобие барабана, и зареветь могильным и пронзительным голосом, слышным на пять километров в окружности! Горе противнику, если чудовище не будет убито первым выстрелом! Зверь бросается на охотника, одним ударом зубов разбивает в дребезги оружие, а руками разрывает или переламывает ему позвоночник1 Paul B. du Chaillu, „Explorations and Adventures in Equatorial Africa“;—A Journey to Ashango-Land. . Однако, путешественники, посещавшие прибрежья Огоуэ после дю-Шалью, не описывают уже «царя лесов» таким грозным созданием. В действительности горилла—которую легко приручить, если поймать совсем молодою2 Marche et de Compiegne, упом. соч. и если она не уморит себя голодом—представляет трусливую обезьяну, бегущую перед человеком и не отваживающуюся пускать в ход свои мощные мышцы; средний рост её, повидимому, равняется полутора метрам; однако тот экземпляр гориллы, который дю-Шалью доставил в Англию, по измерению Оуэна, имел 1,670 миллиметров,—рост, превосходящий средний рост европейца; а Понель видел, около Боуэ, одну гориллу, рост которой был не менее 1 метра и 724 миллиметров. Из большей части тех лесов, в которых гориллу находили первые охотники, она исчезла: ее уже не видят на острове мыса Лопеца. Во время пребывания германской экспедиции в Чинчочо, животное это не переступало на юг за Лоангские леса.

Шимпанзе тоже обитает в Габонии, особенно в южном бассейне Огоуэ и в бассейне Куилу, но он весьма редко встречается по соседству с жилищами людей и ловится гораздо труднее гориллы, так как весьма ловко лазит по деревьям и, для сокрытия от взоров охотников, взбирается на маковки деревьев; однако он любит держаться около лесных лужаек. Ручнеют молодые шимпанзе, как и другие обезьяны этого семейства, весьма легко. Nchfego mbouve (troglodytes calvus) представляет менее рослое, чем шимпанзе и горилла, животное, с лысою головою и меланхолически кротким выражением лица. Эта обезьяна устраивает себе из веток и листьев гнезда, которые, при помощи сплетенных лиан, крепко привязывает к толстым сучьям. Дю-Шалью открыл еще одну разновидность троглодита, называемую куда или кулу; это животное, очень редкое, от габонийских человекообразных отличается более значительною емкостью черепа в сравнении с своим ростом, менее прогнатическим лицом, более высоким лбом, возвышающимся над менее выпуклыми надбровными дугами, и ушами, едва отличимыми от ушей человека. Из всех обезьян, троглодит кула, быть-может, всего более приближается к типу человека, так как, конечно, расстояние между первой из обезьян и последним из людей менее велико, чем между двумя крайними представителями человеческого рода. Жан де-Брацца тоже открыл в бассейне Огоуэ один новый вид обезьяны: colobus tholoni.

Льва не встречают в лесах западной Габонии, но леопард и другие виды из больших животных семейства кошачьих там водятся, хотя на человека они нападают редко. Слон, который, по словам дю-Шалью, составлял будто-бы особую разновидность, стал ныне довольно редок; он удалился к плоскогориям внутри Африки и, как и в Камерунской области, бивни слона стали уже в торговле скорее редким предметом роскоши, чем предметом правильного обмена. Из диких зверей туземцы всего более боятся особой породы буйволов, которые с поразительною быстротою проходят в подлесье, и кабанов с белым лбом (potamochaerus albifrons), которые одним прыжком перескакивают чрез ручьи в несколько метров шириною: эти животные одомашнены в некоторых частях центральной Африки1 R. Hartmann, „Nigritier“. , но не в Габонии. Носороги еще довольно многочисленны в реках, и их встречают даже в соленых лиманах около мыса Лопец; таким образом оказывается, что это громадное толстокожее привыкло к морской воде в этой области Африки так же хорошо, как и в морских пространствах архипелага Биссагос2 Du Chaillu;—Dufourcq;—Trivier, упом. мемуар. . Говорят, будто ламантин поднимается также и в боковые потоки Огоуэ; по Зюссфельдту, он не редок в лагунах Лоанго, где также весьма обычен крокодил и где он никогда не нападает на человека. В лесах многочисленные грызуны живут рядом с обезьянами; замечательнейшие из них: кендо, самая маленькая из белок, и мбоко, т.е. «грызущий слоновую кость» (sciurus eborivorus), зубам которого в самом деле доступны слоновьи бивни3 Du Chaillu, упом. соч. .

Кроме млекопитающих, и остальной животный мир—птицы, рыбы, пресмыкающиеся и насекомые—доставил естествоиспытателям большое число новых форм, хотя в этом отношении страна оказалась менее богатою, чем другие части африканского материка. Натуралисты ловят там привлекательную золотистую кукушку (chrysococcyx smaragdineus), окрашенную сплошь в золотисто-желтый цвет, с изумрудным оттенком; металлического дрозда, не менее красивого, как и дрозд сенегальский; суимангу (souimanga magnificus) и серого попугая с красным хвостом, одного из тех, которые легче всего дрессируются1 Du Compiegne, упом. соч. . Одна из рыб Огоуэ, шондо, оказывается умеющею весьма искусно вырывать своим роговым рылом—для кладки яиц—геометрически правильные кругообразные ямки, располагая их, для выигрыша места на песчаных отмелях, косыми рядами2 Griffon du Bellay, „Revue Maritime et Coloniale“. Septembre, 1863. . Остров Кориско, в своих лужах, пропитывает одну разновидность протея3 R. Burton, упом. соч. , а электрические рыбы живут в водах Куилу. Из змей, по большей части ядовитых, Компьенем изучены тридцать видов. Представители муравьев настолько грозны, что жители страны с полным правом опасаются их более, чем слонов и леопардов: в особенности свирепыми оказываются башикуэ. Случается видеть их полчища, в которых, между двумя рядами наблюдающих за порядком офицеров, двигаются миллионы индивидов, и всякое животное существо, не посторонившееся перед ними, обречено на неминуемую гибель; не заботясь о своей собственной жизни и заранее обрекши себя в жертву для торжества своей общины, они с яростью набрасываются на свою добычу; когда они проникают в какую-нибудь хижину, то живущие в ней люди спешат ее покинуть, а возвратясь уже не находят ни грызунов, ни насекомых, ни гадов: очистка произведена полная. Но башикуэ очень боятся блестящего света: так, если, следуя в избранном ими направлении, им доводится идти при непосредственном освещении солнцем, то под озаренною его лучами частью пути они вырывают галлереи и продолжают свое движение в темноте4 Du Chaillu, упом. соч.;—de Compiegne, „l’Afrique equatoriale“. . Другие муравьи живут в деревьях, которые они окружают красиво скроенными покрывалами; иные, обитая на равнинах, возводят себе там из глины жилища, которые походят на совершенно правильные гигантские шампиньоны, с голубоватой кожицею: наконец, есть также красные муравьи, живущие в сообществе с термитами в их муравейниках, похожих на колоколенки5 Ponel, рукописные заметки. . Что касается пауков, почти неизвестных в Камеруне, то, по словам Компьеня, в Габонии их «невероятное число видов»: моллюски, напротив, чрезвычайно редки. Великим бичем для страны является нарывная блоха, pulex penetrans, завезенная из Бразилии.

Население Габонии, также как в Камеруне и областях по Нигеру, состоит, повидимому, в большей своей части, из прибывших с востока негритянских племен. Подобно тому, как волны морского прибоя, прежде чем широко разлиться по прибрежью, набегают одна на другую, так и различные по происхождению и по языку племена, оттесняя все более и более своих предшественников к морским берегам, последовательно надвигались друг на друга в направлении к западу, при чем такое поступательное движение их оканчивалось или тем, что они истребляли встреченные племена, или же сливались с ними и образовывали новые народы. Таким образом, переселения следовали за переселениями, до бесконечности видоизменяя географическое распределение семейств и племен и делая, поэтому, невозможным всякое разделение рас. Имен народцев, рассеявшихся между морем и нижним течением Конго, насчитывают сотни; но между этими разобщившимися друг с другом группами сколько сходства в физических чертах, характере и нравах, свидетельствующего о некогда существовавших соседских или родственных связях между этими племенами!

С точки зрения привычек и промыслов, де-Брацца делит все эти народцы на две группы: на «людей кустов» или лесных, и на «людей приречных». Из них, прибрежные, будучи потомками негроторговцев и складчиками товаров, считают себя более цивилизованными, но зато люди кустов, при всей своей меньшей внешней вылощенности, умнее и менее развращены, в сравнении с племенами, проживающими около моря и рек.

Племена, наиболее известные и говорящие на языке, наилучше изученном миссионерами и лингвистами, суть мпонгуэ, м’понгуэ, понгуэ или понго. Расселены эти племена по берегам Габона, но язык их—самый распространенный во всей приморской области; именно, по Компьеню, на нем постоянно говорят восемь племен, понимают его одиннадцать других племен, а некоторые из его слов известны почти на протяжении всего края. Этот язык, первый лексикон которого появился уже в 1840 году, представляет один из наиболее замечательных типов обширного семейства наречий банту, и знакомые с ним признают, что из всех языков на материке только он один и отличается как благозвучностью, так и логичностью своих форм: на нем—благодаря точности и совершенству правил, управляющих соединением корней и приставок—можно с удивительною ясностью выражать все идеи, а словарь языка, не подвергаясь запутанности, может увеличиваться до бесконечности1 F. Ricard, „Le Senegal“, Etudu intime. . На этом языке миссионеры были в состоянии переводить Евангелие и писать религиозные сочинения, не заимствуя ни одного иностранного слова. Мпонгуэ—называющие себя также айого, что значит «мудрые», обладают большим количеством песен, басен и преданий, которые они и пересказывают в часы вечернего досуга; кроме того, у старейшин их имеется также тайный язык, называемый ими: «сокровенные слова», которые, можно думать, составляют остаток древнего языка, сделавшагося, по преданию, священным. Переход от языка мпонгуэ к другим языкам довольно резок; но, тем не менее, родственность между языками африканских склонов к Атлантическому и Индийскому океанам сохранилась: именно, пятая часть слов языка мпонгуэ встречается, в свою очередь, и в языке сауахили на восточном берегу Африки2 Wilson, „Grammar of the Mpongwa Language“;—K. W. Cust, „Modern Languages of Afiica“ .

Должно, однако, заметить, что нынешние мпонгуэ—в собственном смысле этого слова—представляют лишь слабые отпрыски некогда значительной нации, так как мало-по-малу они сливаются с теми чернокожими, которые надвигаются извнутри страны. Семейства, называющие себя «дочерями почвы» и отличающиеся красотою, постепенно исчезают, уносимые эпидемическою оспою, легочною чахоткою, золотухою и последствиями невоздержной жизни. Многие из туземцев курят листья лиамбы (растения вроде конопли), и от такого курения впадают, подобно восточным народам от гашиша, сначала в неистовство, а затем в отупение: вообще эта пагубная привычка приводит их к преждевременному увяданию. Затем, все увеличивающееся вымирание расы обусловливают также и весьма частые искусственные выкидыши. Наконец, многие габонийцы—не желая отбывать натуральную повинность по содержанию дорог и набережных в Либревилле—переселяются на остров Кориско, на котором они занимаются рыболовством3 Ponel, упом соч. . Таким образом, на берегах лимана представителей племени мпонгуэ осталось лишь весьма немного, да и те уже утратили свои первоначальные нравы; одни из них, группируясь около католических или протестантских миссионеров, называют себя христианами; а другие, сохраняя своих фетишей, выпрашивают крестики у европейцев и продают своих, выстроганных из дерева, богов за боченки с водкою. Будучи остроумными, эти мпонгуэ отличаются непостоянством, тщеславием и болтливостью, вследствие чего для работ по управлению их приходится заменять нанятыми людьми из племени кру или из сенегальцев.

Чтобы видеть туземцев, еще не утративших характеристических черт своей расы, надо идти далеко от Габона, к племенам: мбута, на берегах бухты Кориско, булу, на р. Комо, нкоми и орунгу, на нижнем течении Огоуэ, ининга и галоа, около озера Зоненге. Все эти племена вообще сильны и хорошо сложены, кожу имеют отливающую прозрачным бронзовым цветом, лоб высокий, глаза блестящие, лицо умное. Женщины из племени галоа считаются даже самыми красивыми во всей Габонии, вследствие чего начальники соседних племен стараются обзавестись, частью путем похищения, частью же путем покупки, возможно большим количеством девушек из того края. Вообще продажа белым или чернокожим иностранцам своих женщин составляет, после сбыта в Либревилль домашней птицы и цыновок, главный промысел местных жителей, в особенности тех из них, которые проживают по соседству с мысом Лопец, где некогда находился один из главных притонов негроторговцев на африканском берегу. Однако, хотя женщины и считаются просто товаром, тем не менее они находят средства для самозащиты: именно, в каждом племени основались по образцу мужских франкмасонских обществ, женские тайные общества, и при помощи хитрости и чар этим сообществам удается приобретать иногда большую власть, участвующие в них женщины устраивают свои собрания в лесах, вокруг медного котла, наполненного травами-фетишами; и к этому священному месту их совещаний никогда не осмелится приблизиться ни один мужчина, как равно женщины никогда не дерзнули бы произнести магическое слово «ясси», употреблять которое имеют право только мужчины: такое преступление повлекло бы за собой смертную казнь. Чтобы устранить дурной рок, женщины расцарапывают себе кожу, прикрывают голову моганою, присоединяемою к убранствам в прическе, к ожерельям и кольцам из бус, которыми они украшают себе грудь и шею.

Селениям, как и жителям их, покровительствуют фетиши, вследствие чего вход в главную аллею села—находящуюся между двумя рядами хижин—защищают от злых духов либо ветвями деревьев и лоскутами тканей, либо очистительным огнем. Вещами, которым приписываются охранительные свойства, окружают также и могилы; но, для более действительного охранения мест погребения начальников племени, прибегают к утаиванию от посторонних их могил, которые и вырываются близкими друзьями покойных в каком-нибудь укромном месте. Что касается самого погребения, то, вместе с трупами, кладут также и пищевые припасы, необходимые для дальнего путешествия; некогда, вместе с покойниками, зарывали также и их рабов, для доставления умершим на том свете собеседников; также секли жен, чтобы у них сохранилось воспоминание о проявленной обществом печали по покойном; но ныне эти обычаи, сопровождавшиеся, кроме того, людоедством, покинуты. Ежегодно мпонгуэ чествуют праздник мертвых; они сжигают траву на кладбищах и приносят на могилы бананы и мясо, которые и отведывают сами, чтобы наглядно показать усопшим, что принесенные кушанья не отравлены. Если затем к следующему утру пища исчезнет, то все племя радуется, так как такое исчезновение свидетельствует о принятии жертвы; напротив, если кушанья на могилах окажутся нетронутыми, то приносителям угрожают великия бедствия, для предотвращения которых снова приготовляют погребальные яства, которые, конечно, рано или поздно и будут съедены лесными животными и птицами. Галоа полагают, что умерший оживает в форме животного, и обыкновенно в форме бабочки1 De Compiegne, „Afrique equatoriale“. . Ислам еще не проник в Габонию; и хотя обрезание детей и обыденно у известных племен, а у некоторых справляется даже с большим торжеством, но это лишь древний обычай принигерских народцев, установившийся значительно ранее появления Магомета. По словам de-Brazza, у племени ма-дума обрезание совершается лишь в юношеском возрасте, между 18 и 20 годами.

Негры бенга или мбенга, живущие на небольшом испанском острове Кориско, говорят на языке одного происхождения и одного строя с языком мпонгуэ; но, тем не менее, различия между этими обоими языками настолько значительны, что позволяют предположить отсутствие всяких соседских сношений между этими племенами даже и в недавнее еще время. Повидимому, ни один из островитян, имевших в 1855 году преклонные годы, не был рожден на Кориско: все они прибыли с материка, из той области, которая расположена к северу от Муни. Области же распределения двух языков перемешались друг с другом столь причудливо, что, вероятно, натиск переселенцев с востока был крайне стремителен, и бегущие перед ними племена рассеивались направо и налево. Между одиннадцатью племенами, которые, по Compiegne’ю, говорят на языке бенга или на весьма близких к нему наречиях, есть и такия, как например племя шекиани, главная масса которых обитает к югу от Габонского лимана, затерявшись между племенами, родственными с мпонгуэ: таким образом вражеские нашествия разделили народ на доли, рассеявшиеся по разным областям. Однако, к северу от Муни, племена языка бенга сплочены в одну цельную этническую группу: кумбэ, мусседжи, эгара, ба-пуко, ба-ноко и ба-танга принадлежат к тому семейству, которое занимает морской берег вплоть до страны племени дуалла, находящейся уже в германских владениях. Так как в говорах поименованных племен встречается довольно большое число португальских слов, то это свидетельствует о долгом пребывании этих народов на морском берегу, к которому они были отброшены племенем фан, т.е. «людьми кустов»2 Duloup, „Bulletin de lа Societe de Geographie de Lille“. . Другими указаниями на продолжительность сношений этих туземцев с европейцами служит их сравнительное равнодушие к фетишизму и колдовству. И вообще, посещаемые миссионерами чернокожие—даже и в том случае, когда они не обратились в новую веру—оказываются, из поколения в поколение, все более и более поколебленными в своих прежних верованиях. Сан начальника у этих туземцев передается не по наследству, а по избранию. Главное занятие бенга и их соседей на морском берегу—торговля: прирожденные торгаши, они без устали бродят вокруг факторий, чтобы только совершить меновую сделку. В этой области все служащие в факториях—из их племени; крумены, занимающие подобные же места в торговых учреждениях Камеруна, здесь уже не встречаются. Бенга также опытны и предприимчивы и в рыболовстве.

Весьма близки к бенга, по языку, бакалэ1 А-Келлэу Ленца, ба-калеу большинства французских авторов. А-калэ—название в единственном числе, ба-калэ—во множественном (Ponel, рукописные заметки ). ,—племя, еще не достигшее моря и обитающее во внутренних лесах большей части той, параллельной морскому берегу, полосы, которая простирается между Муни и Сетте-Камма. Главные колена этого племени находятся к югу от Огуэ: по Вильсону, численность его можно принять в сто тысяч человек; но, подобно мпонгуэ, ба-калэ быстро уменьшаются в числе, вследствие оттеснения их к западу племенами, направляющимися извнутри страны: так, за время одного поколения уже исчезли целые кланы. Говорят, будто ба-калэские женщины мало плодовиты, а междоусобные войны, процессы по обвинению в колдовстве и в особенности насильственные перемещения, обусловливаемые вторжением племени фан, увеличивают к тому же и естественную смертность. Подвигаясь с юго-востока вдоль р. Нгуниэ2 Oscar Lenz, „Mitteilungen des geographischen Gesellschaft in Wien“, 1878. , ба-калэ рассеяли перед собою племя шекиани; в свою очередь, и сами они были разъединены другими завоевателями и должны были расселиться порознь, частями, между другими народцами. Впрочем, перемена местожительства не очень затрудняет ба-калэ; будучи от природы весьма склонны к кочевой жизни, они зачастую покидают свое селение, даже не убрав вполне и жатву с своих полей. Одною из главных побудительных причин к переселениям служит чрезвычайный страх смерти: когда два человека умирают друг за другом в промежуток нескольких дней, то ба-калэ воображают, что деревня их заколдована, а потому и спешат ее покинуть3 Paul de Brazza, „Tour du Monde“, 1887. . Если, рассказывает по этому же поводу дю-Шалью, у престарелого отца нет сына, который мог бы за него заступиться, то старика выгоняют из села, чтобы он шел умирать в лес и не навлекал бы злосчастия на голову своих сограждан.

Ба-калэ держат рабов лишь в небольшом числе; пленников же своих они продают. Как и в большей части других племен Габонии, молодые люди осуждены на экзогамию: добывать себе жен они должны не только вне своих селений, но, если возможно, даже вне своего клана или колена; и только в случаях наследования, сын получает себе в супруги жен своего отца, за исключением, однако, своей собственной матери. У ба-калэ закон о наследстве иной, чем у сопредельных с ними племен: именно у ба-калэ отцу наследует сын, между тем, как у соседей—брат, а если брата нет, то племянник. Подобно габонийским женщинам, и у ба-калэ: женщины составляют сообщества для взаимной защиты; при этом местом для их собраний и совершения мистерий служит хижина, входить в которую мужчинам воспрещено. Закон о возмездии строго соблюдается в земле ба-калэ, но порою он применяется очень странным способом, свидетельствующим о весьма слабом развитии идеи справедливости. Так, если у кого-либо похитили барана, то обокраденный берет схожого с украденным барана из какого-нибудь другого стада; за этою второю кражею следует, в свою очередь, третья, уже со стороны обокраденного при втором похищении, а, затем, похищения следуют одно за другим до тех пор пока, наконец, община не возмутится и не восстановит справедливости. Если в каком-нибудь селе один из его обитателей будет убит посторонним селению человеком, то за кровь должно отплатить также кровью; но если убийца принадлежит к настолько могущественному клану, что тронуть его опасно, то обиженные съискивают себе жертву в другом каком-нибудь колене. Однако, истинным виновником второго преступления считается все-таки первый убийца, как зачинщик всего зла, и поэтому оба оскорбленные колена соединяются против того, которое дало убежище первому, теперь уже двойному, убийце1 Winwood Reade, „Savage Africa“;—Р. du Chaillu, упом. соч. .

С тех пор, как область р. Огоуэ стала часто посещаться белыми, ба-калэ изменили свой образ жизни. Прежде они были по преимуществу воины и охотники, а ныне стали торговцами, разнощиками и гребцами. Им принадлежит монополия перевозки товаров на протяжении одной части нижнего течения реки. Их наречие, ди-келэ, стало, в смешении с языком мпонгуэ, посредствующим торговым языком между приречными населениями вплоть до первых водопадов. Они перестали вырабатывать железо и медь, так как необходимую для себя утварь и оружие получают, при меновом торге, уже из Европы. Наконец, они перестали уже строить деревни на-подобие небольших крепостей, какие кое-где еще встречаются в лесу, защищенные крепкими воротами на обоих концах единственной улицы, на которую выходят фасады хижин.

Между племенами, населяющими берега Огоуэ кверху от деревень ба-калэ, Compiegne упоминает только об одном, говорящем на том же наречии: это племя ба-нгуэ (бангуэ), живущее в сотне километров к востоку от водопадов, у которых оканчивается среднее течение реки. Остальные же народны, за исключением племени фан, все принадлежат, по языку, к этническим группам мпонгуэ или мбенга. Негры ивили, на нижнем Огоуэ—родственные племени ба-вили, обитающему в верховьях Нгуниэ—смирные и трудолюбивые люди, пришедшие с юга и непрерывно возрастающие в числе на счет своих соседей; повидимому, они другой расы, чем мпонгуэ, но усвоили язык последних: на этом же наречии говорят также аджумба, прибрежные жители озера Азинго. Что же касается племен апании, ишого, ялибонго, окота, оканда, адума или ма-дума, ауанши и обамба, то их наречие с трудом можно отличить от говора негров, живущих на испанском острове Кориско. Ба-нгуэ—обладающие коммерческим духом, подобно своим сородичам ба-калэ, но менее развращенные соприкосновением с торговцами поморья и менее подвергшиеся гибельному действию водки—кажется, также ведут более оседлый образ жизни. Старинные нравы у них еще сохранились, удержался, между прочим, и обычай укреплять свои деревни. Женщины ба-нгуэ—по большей части одаренные богатырской силой—отличаются от женщин других племен рельефною татуировкою на грудию Ба-нгуэ, подобно своим соседям оканда, имеют чрезвычайную страсть к соли, которую и едят полными горстями, если, впрочем, соль не запрещена им фетишером, ибо в Габонии, также как в Камеруне и многих других странах земного шара, религиозные предписания строго регулируют пищу, при чем одно кушанье бывает разрешено, а на другое, напротив, наложено табу. Ерунда, т.е. запрещение какой-нибудь пищи, бывает временным для одних и постоянным для других, и от прикосновения к запрещенной вещи должны воздерживаться не только целые семьи, но даже целые колена и племена. Для женщин племени оканда, ерунда обнимает все виды мяса; кроме овощей, плодов и зерна, они могут есть только черепаху, которая в глазах окандских фетишеров есть существо сомнительное, «ни рыба, ни мясо». Женщина—будучи рабыней, так как она покупается—все-таки, опираясь на поддержку других женщин, обладает некоторыми средствами самозащиты. В коленах племени апинжи она может заставить уступить ее другому мужу, под условием, чтобы этот второй муж выплатил всю стоимость её покупки. Равным образом слуги могут менять своих господ; когда же раб убьет свободного человека, то вместе с рабом должен умереть и его владелец, ибо только свободный человек может искупить свободного.

К востоку от Габона и к северу от Огуэа, большая часть территории занята племенем фан, оттеснившим перед собою, в направлении с северо-востока к юго-западу, все остальные племена, как аборигенные, так и переселившиеся. Во время утверждения французов на берегах Габона, имя фанов было еще почти не известно в стране, хотя Bowdich и упоминает о них уже в 1819 году, под названием Paamways, характеризуя их как расу фула1 Sketch of Gabon;—R. Burton, „Two trips to Gorilla Land“. . Передовые селения их еще находились в глубине страны, на гористых плоскогориях, к северу от притоков Огоуэ. Ныне же они живут на берегах Комо, в непосредственном соседстве с поселениями мпонгуэ около Гласса и Либревилля; к северу они граничат с племенем батанга; к югу от Габона их разведчики достигли уже во многих местах моря; одно из их колен, сияке, занимает полосу порогов в верховьях Ивиндо, а осиэба переправились на плотах чрез среднее течение Огоуэ и даже проникли в области дельты, до Рембо-Овенго. Внушая страх всем другим народцам, они—на восходе своего могущества, и повсюду, где ни появляются, становятся бесспорными властелинами. Численность их только в тех областях, в которые проникали европейцы, предполагается равняющеюся двум стам тысячам, при чем с средины текущего столетия народ этот утроился не только вследствие непрерывной иммиграции, но благодаря также избытку рождений, так как фанские женщины, позднее выходя замуж, оказываются и более плодородными, в сравнении с женщинами соседних племен, именно мпонгуэ и мбенга. Будущее французского влияния в крае зависит по преимуществу от тех отношений, которые установятся между белыми и этими грозными завоевателями, так как другие племена, вследствие своего крайнего дробления, не в состоянии противопоставить европейцам серьезных затруднений.

«Фан», то-есть «люди», известны также и под многими другими наименованиями1 Ба-фан, м’фан, на-муэ, м-пангуэ, фангуэ и т. д. Не сюда-ли должно быть причислено также и имя бангу? : так, французы в Либревилле обычно называют их пагуинами, и тех из них, которые живут в пределах Габонийской территории, делят на две главные группы: ма-кима на верховьях Огоуэ и ма-зуна—по соседству с Габоном; эти группы говорят на разных наречиях и ведут друг с другом кровопролитные войны; многие ма-зуна имеют около угла левого глаза особый голубой значек, как-бы клеймо2 Ponel, рукописные заметки. . Кроме этих подразделений рассматриваемой расы, существуют также и другие; таковы мбакши, на севере, у которых, по словам их соседей, ноги, будто-бы, имеют «форму лошадиного копыта»3 Ossorio. „Rivista de geografia comerciale“. Июль-Сентябрь, 1886. . По некоторым авторам, фаны—потомки тех джагга, которые опустошили королевство Конго в 17-м веке; однако, из словарей, составленных Wilson’ом, Lenz’ом и Zoller’ом, видно, что язык фанов того же корня, как и языки оттесненных ими племен; он тоже принадлежит к наречиям банту, хотя произношение в нем чрезвычайно гортанное, и иностранцы не в состоянии ему подражать; в частности же, он гораздо менее отличается от говора мбенга, чем от наречия мпонгуэ. Не подлежит сомнению, что в будущем изучение языка пагуан, а также и тех языков, на которых говорят в центральных областях материка, даст возможность распознать истинное родство этих завоевателей Габонии. Пока же между антропологами господствует мнение о принадлежности пагуинов к тому же самому семейству, как и племя ниам-ниам страны Рек и областей Верхней Уэллэ; и хотя эти части Африки отстоят от нынешнего местообитания пагуинов на полторы тысячи километров, но, тем не менее, все-таки возможно, что населяющие их племена родственны пагуинам. Последние сходны с ниам-ниамами в физическом отношении—оттенком цвета кожи, станом, чертами и осанкою; подобно ниам-ниамам, они также подпиливают себе резцы, заплетают волосы в одну толстую и в несколько отдельных кос, прикрывают голову корою деревьев и разрисовывают себе тело красящими травами; начальники их тоже одеваются в шкуру леопарда и употребляют те же дротики, снабженные несколькими остриями для разрывания мяса; синия бусы и раковина cypraea moneta одинаково употребляются для украшения как пагуанами, так и ниам-ниамами; одна и та же порода собак сопровождает охотников в обоих племенах; наконец, оба эти народца—людоеды, и на языке обоих слово ниа значит одно и то же, именно: «есть». Таким образом, фаны—это западные ниам-ниамы4 Schweinfurth, „Au coeur de l’Afrique“.—De Compiegne, упом. соч. .

Цветом кожи пагуины светлее своих соседей на морском берегу и по реке Огоуэ, а волосы у них менее курчавы, вследствие чего некоторые через-чур рьяные классификаторы хотели выделить пагуинов в отдельную от всех остальных негров расу. Мужчины, единственное занятие которых состоит в ношении своего оружия да в хождении по лесам в погоне за дичью, вообще стройны и худощавы, хотя с сильно развитыми мускулами; ходят они поступью твердою, взгляд имеют уверенный, открытый, чем резко отличаются от габонийцев, имеющих рабский облик и понуро смотрящих в землю1 P. de Brazza, „Tour du Monde“, 1888.—Ponel. рукоп. заметки. .

Напротив, пагуинския женщины, будучи обречены на все тяжелые работы по домашнему хозяйству и по возделыванию растений, по большей части, тотчас же по миновании первой молодости, становятся неуклюжими и некрасивыми; у большинства из них—ухватки диких зверей. Характеристичною и для мужчин, и для женщин чертою является выпуклость лба, который в виде полушара выдается над бровями. Что касается украшений, то между африканскими племенами мало найдется таких, у которых молодые парни и девушки более бы любили украшать свое тело, чем у некоторых колен пагуинов. К татуировке они прибавляют разрисовывание; волосы на голове убирают жемчугом, травами и перьями, шея и стан увешиваются гирляндами из бус, раковин каури и фарфоровых пуговиц, а лодыжки отягощаются медными кольцами, браслетами, схожими с теми, которые употребляют восточные африканцы: таким образом, некоторые женщины оказываются разукрашенными как фетиши и из-за тяжести украшений не могут даже ходить2 Jardin, „Bulletin de lа Societe de Geographie de Rochefort“. T. V, № 3, 1884. . Однако, когда женщинам приходится оплакивать смерть начальника или кого-либо из родственников, то они должны снять с себя все ткани, все убранства и оставаться вполне голыми или же прикрытыми одною листвою; тело же свое они должны вымазать желтою или зеленоватою глиною, которая и придает их коже оттенок трупа. Метисы белых, впрочем не многочисленные, у пагуинов считаются фетишами и подобно им и чествуются1 Ponel, рукоп. заметки. .

Людоедство—о существовании которого единогласно свидетельствовали все первые путешественники—повидимому, уже более не практикуется вблизи морского берега. Но внутри страны еще едят мясо взятых в плен на войне, при чем такая трапеза носит, однако, религиозный характер: именно, в священной хижине, вдали от взоров женщин и детей, воины съедают мясо, которое должно к их храбрости прибавить также храбрость и их врага2 Richard Burton. „Two Trips to Gorilla Land“. . Говорят, будто-бы, таким же образом съедаются колдуны, и будто при многих обстоятельствах были приносимы в жертву и обмениваемы между деревнями для торжественных празднеств также и рабы3 Winwood Reade, „Savage Afrika“. . Как бы там ни было, людоедство становится у пагуинов все более и более редким явлением, и должно быть рассматриваемо в особенности как остаток их древнего культа; у некоторых племен имеют право на человеческое мясо только одни старики; для всех остальных оно есть фетиш4 Decazes, „Societe de Geographie de Paris“, 1887. . Как и у других соседних племен, трупы начальников погребаются тайно, чтобы их не могли найти злые духи и чтобы они не были осквернены врагами-чародеями, могущими воспользоваться ими для приготовления ядов или любовных напитков. Хоть и завоеватели, пагуины должны, однако, по мере приближения к морскому берегу и соприкосновения при этом с иноплеменниками, изменять свои нравы, в виду новых условий среды. Из звероловов они принуждены превращаться в земледельцев, лодочников и торговцев. Впрочем, практикуемый ими способ охоты приводит к совершенному истреблению лесных животных. При помощи лиан и кольев, они огораживают обширные пространства леса и загоняют туда всех встречающихся им зверей, ставя им в загоне для питья пироги с отравленною водою. Когда же загон наполнится животными, его запирают, и после этого приступают к убиению, по мере надобности, отуманенных отравою слонов; перебив с течением времени всех животных в одной местности, пагуины переселяются в другую, в которой повторяют тот же охотничий прием.

Из всех народов Габонии, фаны—самое деятельное и самое промышленное племя. Они искусные кузнецы и изобретательные оружейники, придумавшие—для охоты за пугающимися ружейных выстрелов обезьянами и антилопами—лук из эбенового дерева, стрелы которого обмакиваются в весьма тонкий яд, называющийся онаи. Славятся пагуины также и как горшечники, а из племен, проживающих в соседстве с европейцами, они лучшие садоводы; вообще, они—надежда колонии. Одни они во всем крае знали употребление монеты, которою у них служили маленькие железные кружечки, нанизанные, как у китайцев, на веревочку. Пагуане, живущие по берегам реки Комо—находясь ныне в переходном состоянии от кочевого к оседлому быту, от прежних условий жизни свободного воина к условиям жизни поставщика припасов для французов, живущих в Либревилле—всегда устроивают себе по два селения, удаленных одно от другого. У них есть селение приречное, выгодно помещенное в торговом отношении, но выставленное нападениям военных шлюпок, и селение лесное, куда жители, извещенные об опасности звуками там-тама или рога из слоновьего клыка, во-время и убегают; при этом, если их деревню на берегу реки выжгут, то это не важно: драгоценные вещи сохраняются в тех жилищах, которые расположены в лесу, а что касается сожженных хижин, то их можно восстановить в несколько дней5 Trivier, упом. соч. . Все деревни располагаются таким образом, что внезапное нападение невозможно и, кроме, того, сторожа, с обеих концов улицы, оберегают село постоянно, и днем и ночью. Так называемая совещательная хижина, в которую собираются воины для обсуждения общих дел, а также и в торжественных случаях (при приеме, напр., путешественников и торговцев), находится в центре села, и всякий, кто может носить оружие, имеет право требовать, чтобы был выслушан его совет.

К востоку от плоскогорий, населенных фанами, к Конго спускается склон, обитаемый племенами, в этническом отношении принадлежащими к группе народцев великой реки; но к югу от Огоуэ, на морском берегу и на горах внутри страны, проживают различные племена, по своему языку приближающиеся к народцам Габонии. Таковы: камма, гумба или ма-гумба, поселения которых находятся по соседству с морем, лиманами и речными притоками между Огоуэ и Нианга; далее, на берегах Нианги основались ба-лумбо, ба-яка и ба-пуно; южнее, вдоль каналов-протоков, живут ба-вили, а еще далее ма-иомбе занимают область нижнего течения Куилу и приречных земель. Наконец, в том гористом крае, где берут свое начало верхние притоки Огоуэ, Нианги и Куилу, обитают а-шандо, родственные племенам ашандо, и а-шира на реках Нгуниэ и Рембо. По словам дю-Шалью, экскурсии которого были совершены в 1858 и 1865 годах,—а-шира, которые цветом кожи чернее своих соседей, принадлежат к числу самых красивых и самых умных народов Африки: грация а-ширских женщин и есть, будто-бы, даже одна из причин быстрого уменьшения численности этого племени, так как ба-калэ и другие народцы покупают за дорогую цену, или же просто воруют а-ширских девушек в возрасте невест. Но главные причины обезлюднения а-ширского края, вероятно,—оспа, много раз страшно свирепствовавшая, и употребление конопли или лиамбы, которая мало-по-малу ослабляет и губит а-широв. Из а-ширской земли и северные племена добывают себе это губительное снадобье, составляющее, вместе с водкою или алугу, «великое цивилизующее средство» во всей Габонии. А-ширы и смежные народцы: ба-пунго и а-шанго имеют привычку вырывать у себя по два верхних резца и подпиливать остальные зубы; что касается их шевелюры, то, обработываемая с удивительной тщательностью, она, под рукой артистов, принимает самые причудливые формы. Так, а-ширские женщины придают ей вид генеральской шляпы, с галунами, бахромой и развевающимися перьями.

Группы лиственных хижин, рассеянные по лесам среди поселений а-шонго и восточное, около большой реки, дают убежище семействам малорослых людей: а-бонго (обонго), пугливому народцу, питающемуся корнями, ягодами и дичью; это о-коа или а-коа, описанные Маршем1 „Trois voyages dans l’Afrique occidentale“. , ба-бонго, виденные Фалькенштейном в Лоанго. По словам дю-Шалью, а-бонго—желтоватого цвета, с низким, убегающим кзади лбом, выдающимися скулами, боязливым взором и мелкими курчавыми завитками на голове; в сравнении с общею длиною их тела, ноги у них коротки. Из десяти измеренных путешественником2 „А Journey to Ashaugo-Land“. женщин, самая рослая, почти исполин между остальными, была высотою в 1 метр и 53 сантим., а самая маленькая всего лишь 1 метр и 32 сант.: молодой же, достигший полного развития, мужчина не превышал 1 м. и 37 сант.; о-коа, виденные Маршем в пределах верхнего течения Огоуэ, были, в среднем, на десять сантиметров выше. У а-бонго вступают в брак друг с другом не только двоюродные, но даже и родные брат и сестра; объясняется это малочисленностью рассеянных колен этого племени, проживающего вдали не только от селений, но даже и в стороне от торных тропинок; около их хижин легко пройти мимо, даже и не приметив их,—дотого скрытно ютятся они в углублениях почвы и между скалами и утесами: по словам дю-Шалью, эти, сплетенные из ветвей, хижины имеют и в высоту, и в ширину не более 1 метра 30 сантиметров. О-бонги поспешно хоронят своих мертвецов, либо в дуплах деревьев, либо на дне ручьев, отведя на-время воду. Следует заметить, что соседи их, а-шонги, обращаются с ними очень ласково, почти с нежностью, и когда а-бонгские женщины приходят на рынок, их одаривают бананами и другими плодами. Хотя и весьма мало смешиваясь с соседними племенами, о-коа с верховьев Огоуэ мало-по-малу усвоивают их нравы. В пределах обитания племени оканда, о-коа любят лакомиться мясом питона [из сем. удавов], за которым они охотятся с копьями и предварительно зажегши траву. Маршу довелось посетить, между прочим, одну деревню о-коа, начальник которой обладал могущественным фетишем, предотвращающим смерть детей в раннем возрасте: вследствие этого, к нему отовсюду присылали в пансион женщин и детей.

Различные народцы, живущие по соседству с берегом моря, к югу от Нианга,—очень смешанного происхождения, хотя их и называют общим именем ба-лумбо или ба-вили. Так как эта часть морского берега находится между рынками Габона, с одной стороны, и рынками португальских факторий около устья Конго, с другой, то многие из беглых невольников, ускользавших от негро-торговцев на севере и на юге этой области, некогда укрывались на здешних опасных пляжах, защищаемых бурунами, болотами и лесами. Смешиваясь с туземцами, эти беглецы образовали новые группы, которые, однако, не отличаются по своим обычаям и нравам от соседнего с ними, живущего глубже в стране, племени ба-яка, столь замечательного по своему гармоническому и ласкающему слух выговору; как и это племя, ба-вили обвертывают своих мертвецов и подвешивают их, при помощи перевязей, к деревьям; и у ба-вили тоже имеются могущественные фетишеры, которые, совсем запрещая женщинам есть мясо козы и домашней птицы, предписывают им заниматься обработкою полей и во всем слушаться своих мужей. Татуировка и обмазывание тела не имеют такой важности в их глазах, как у негров, живущих внутри страны; однако, и между ними встречается еще много туземцев, которые по-прежнему татуируются и обмазываются. Поморские ба-вили и ба-лумбо избегают сношений с европейскими торговцами, так как воспоминания о времени торговли неграми вовсе не такого свойства, чтобы возбуждать любовь к белым. К тому же, ба-вили нет надобности и вести торговые сношения с белыми: вместе с бананами и другими плодами своих плантаций, они в изобилии имеют необходимую пищу, благодаря мариго, которые тянутся параллельно морскому берегу и которые усеяны устричными мелями; берега этих каналов-протоков покрыты кухонными остатками, свидетельствующими о том, какую громадную пользу приносят моллюски в деле питания данных племен. Главный промысел ба-вили и ба-лумбо заключается в добывании соли. Но, при этом, они не ждут, подобно жителям Средиземного моря, того времени, когда солнце испарит воду из луж и когда на дне этих последних осядут соляные пласты, а добывают соль при помощи искусственного нагревания. В каждой хижине имеется глиняный горн, который наполняют морскою водою и под которым поддерживают сильный огонь; отлагающуюся соль упаковывают в цилиндрические коробы и продают ба-якским маклерам, предпочитающим её соли европейской1 Paul Gussfeldt, „Die Loango-Expedition“. . Прежде для добывания соли исключительно употребляли медные тазики, которые ныне считаются предметами роскоши, и из которых вырезывают также пластинки для украшения ружей и ножей.

Ма-йомбе, обитающие на р. Куилу и в португальских владениях, подразделяются, как и все другие народцы этой области, на большое число республик различной величины: от одной лишь деревни до союза из нескольких общин. Эти негры уже целые века находятся в сношениях с португальскими торговцами, вследствие чего, как их дома, так и сараи для складов, по способу постройки, напоминают европейские; также и в наречие их вошло множество выражений из языка Камоенса. Однако, с углублением внутрь страны, к востоку, по ту сторону пограничных гор, перейденных исследователями лишь очень недавно, влияние цивилизации белых быстро исчезает. И каких только диковинок не рассказывали ма-йомбе о своих восточных соседях: ба-куния, ба-камба и других! Одни из них, будто бы, сущие карлики, другие—великаны; в некоторых племенах все люди имеют-де только по одной руке или по одной ноге; люди с хвостами, прежде чем сесть, вырывают-де ямки для своих хвос­тов. Возможно, однако, что между этими легендами есть и такия, в основе которых лежит правда: такова, напр., легенда о короле, который не иначе поднимался с места, как вонзив по копью в грудь двум несчастным, осужденным на смерть!

Что касается племен, обитающих в южной части территории, в пределах тех небольших речных бассейнов, которые находятся между реками Куилу и Конго, то они смотрят на себя как на обладающих высшею цивилизациею и ни-за-что не хотят быть уподобленными варварским северным племенам. Впрочем, они и на самом деле принадлежат к другой этнической группе и составляют переходную ступень между банту габонийскими и банту конгскими: их расовое имя ба-фиот или ба-фиорт, а язык их почти не отличается от того языка, на котором говорят приречные жители португальской Конгской провинции. Как известно, в XVI столетии и в первой половине XVII, весь край, ограничиваемый на севере рекою Куилу, составлял часть империи «великого отца» или мфума, короля Конго; но представителями власти монарха являлись его наместники, муэне или мани-фума, и эти вице-короли мало-по-малу сделались независимыми. Так образовались: Королевство Лоанго—первое по значению—и два другие государства: Каконго и Нгойо, которые, в свою очередь, подразделялись еще на автономные провинции, имевшие каждая своего начальника, с состоящими при нем министрами и советом старейшин. После смерти короля всегда выжидали несколько лет с его похоронами, а в течение этого междуцарствия власть вручали ма-бома или «господину страха». Легенда гласит, будто при последней смене монарха, подвластные ему племена не оказались настолько богатыми, чтобы, даже выждав установленное количество лет, устроить своему великому королю похороны, достойные его могущества, и оттого совсем отказались его хоронить: поэтому он считается все еще живущим, а нынешние начальники, оффициально лишь его уполномоченные, суть не более как мани, или вице-короли; это, однако, не препятствует им окружать себя таким же величием, как если бы они сами были императорами, и в сношениях с подданными придерживаться самого церемониального этикета. Многие из них носят португальские имена, а титулы и должности окружающих их лиц напоминают о том влиянии, которое некогда здесь имели представители лиссабонского двора. В прежнее время эти вице-короли могли прикасаться из заморских вещей только к оружию, металлам и изделиям из дерева и слоновой кости: взгляд на всякую европейскую ткань был им воспрещен2 R. E. Dennet, „Seven Years among the Fjort“. .

Равным образом, еще не исчезли совершенно из религии ба-фиотов и следы обрядов, преподанных им португальскими доминиканцами. В конце XVIII столетия, значительным «христианским» центром было поселение Мангюэнзо, находящееся в восточной части Коконго1 Proyart, упом. соч. . В некоторых местах приморские поселяне еще совершают крестные ходы, а детей крестят, но, по достижении юношеского возраста, все-таки подвергают обрезанию2 Herman Soyaux, „Aus der West-Africa“. . У боль­шинства ба-фиотов главный бог, Нзамби, есть существо женское, смешиваемое ими с Са-Мануэлу, Пресвятою Девою Мариею, и с «землею, матерью всего»: ораторы, которым предстоит произнести торжественную речь, никогда не преминут прежде всего призвать имя богини, а жрецы обращаются к ней с молитвами, стоя на пирамиде из костей животных3 Adolf Bastian, „Die Deutsche Expedition an der Loango-Kuste“. . У бафиотских богословов существует также и идея о некотором роде Божественной Троицы: Нзамби, мать Конго, присоединила к себе своего сына для управления вселенною, а третье лицо—наименование которого, Deisos, очевидно португальского происхождения—принимает участие в правлении миром. Представителем богини является фетиш, более уважаемый, чем другие, и наказывающий смертью тех нечестивцев, которые едят запрещенное мясо: быть-может, в этом суеверии следует видеть воспоминание предписаний о посте. Каждая молитва, обращенная к фетишу, подкрепляется вколачиванием гвоздя в чурбан, изображающий священный лик богини: ибо для того, чтобы богиня помнила о мольбе её смиренного поклонника, необходимо, чтобы впечатление от моления было глубоко и даже болезненно4 Adolf Bastian, „Zeitschrift f. Etgnologie“. T. VI, 1874.—Donnet, упом. соч. ; поэтому же, прежде всякий приговор, для получения действительной силы, должен был подкрепляться жестоким ударом, наносимым преступнику. В целом, религия ба-фиотов есть так называемый культ мкисси-бома, или «фетиша ужаса», одновременно и доброго, и злого духа, которому поклоняются и которого страшатся. Человеческие жертвы при погребении короля приносились еще в 1870 году, а одна ведьма была сожжена перед факториями белых в Кабинде в 1877 году. Как и сенегамбийские и сиерра-леонские негры, ба-фиоты имеют своих блюстителей общественной нравственности, ба-дунго или пагасариос, которые являются в села ночью—замаскированные, одетые в листву и вооруженные деревянным мечем—для наказания неверных жен, указания воров, а также и для воровства, производимого уже ими самими, при чем они требуют себе все то, к чему прикоснется их деревянная сабля. Места, предназначенные для поклонения домашним богам, представляют обыкновенно пространства, покрытые травою и цветами и окруженные бесплодною зоной: здесь, по словам легенды, некогда и опочили сыновья короля Конго, после того, как они прибыли в страну для управления ею от имени своего отца. Но кто же этот бог Конго, так прославляемый ба-фиотами? Вероятно, они видят в нем в одно и то же время духа великой реки, которая течет на юге их территории, и душу того императора, которого подданными были их предки.

Ба-фиоты, называемые португальцами кабинда или кабенда—по имени торгового городка, расположенного на берегу бухточки, в шестидесяти километрах к северу от устья Конго—славятся как искусные лодочники и моряки: они сами строят пальяботы, т.е. прочные гребные суда, на которых и совершают каботаж по Конго и морским и речным берегам Африки на протяжении от Габона до Моссамедеса. Подобно племени кру, ба-фиоты временно эмигрируют на борты судов или в фактории белых: к югу от Камеруна, все фактории, где не может быть применен труд местных негров, принимают к себе кабиндов. Они также весьма искусные каменщики, повара и портные, и вообще в южных португальских владениях кабинды составляют большую часть ремесленного сословия. Несомненно, что кабиндов, проживающих вдали от своего отечества, несравненно больше, чем остающихся у себя на родине.

В Кабинде и у соседних племен время не делится на периоды, состоящие из семи дней, как в странах христианских и мусульманских. У них каждый четвертый день посвящается относительному покою: так, в этот день не выходят на работу в полях5 Bastian;—Dennett, упом. сочинения. . Женщины у кабиндов вообще гораздо свободнее, чем у других негритянских племен Габона и Огоуэ; напр., наследство передается по женской линии, и часто молодая девушка имеет право избрать себе мужа; брак считается заключенным, даже вопреки воле родителей, если девушка приготовила два блюда для своего избранного и если он съел их в её хижине1 Hermann Sayaux, упом. соч. . Замечателен также один факт, который ставит кабиндов, а также и всех ба-фиотов весьма высоко в среде народов, и который заключается в том, что смертность детей равняется почти нулю; семьи здесь не многочисленны, но зато матери не теряют своих грудных питомцев, которые растут не зная рахитизма, ни других многочисленных болезней, столь обыкновенных в цивилизованных краях. Между кабиндами нет ни хворых, ни плешивых: их голова узкая и высокая и всегда покрыта густыми волосами2 Paul Gusgfeldt, упом. соч. .

Вероятно, пройдут еще долгие годы, прежде чем другие негры области, лежащей между Гвинейским морем и р. Конго, окажутся способными принимать участие в промышленном и торговом труде с тою же ревностью и с таким же уменьем, как и кабинды; по крайней мере, с тех пор, как белые прошли по их территории в разных направлениях, среди них совершилась настоящая революция; они уже более не отгорожены узкими пределами своих местообитаний, из которых им доводилось выходить только в качестве захватчиков или в виде просящих убежища. Еще не так давно гребцы различных племен наталкивались на непреоборимые преграды на р. Огоуэ, и даже европейцы в течение долгого времени принуждены были останавливаться около мыса Фетиша, находящагося за слиянием Нгуниэ с главною рекою. И хотя эту святую святых духи постоянно охраняют и поныне, но теперь они довольствуются каплею водки и листком табаку, ввергнув которые, в виде жертвы, в реку, путешественник уже беспрепятственно может совершать свой дальнейший путь. Так, Брацца, в 1883 году, мог уже подняться по реке с флотилией, состоявшей из 58 пирог, на которых помещались 60 тонн товаров и 900 людей самого разнообразного происхождения: белых, сенегальцев, круменов, габонийцев и приречных обитателей Огоуэ. С тех пор, как туземец, сделавшийся солдатом и научившийся владеть оружием, включительно до перевозчика и чернорабочего, могущего нести тюк в течение семи дней, около семи тысяч человек снуют вверх и вниз по реке, перенося и перевозя различные товары, при чем, применяясь к новому порядку вещей, позабывают свои старинные обычаи. Теперь в Габонии нет ни одного племени, которое бы заграждало путь чрез всю страну и таким образом препятствовало бы торговле. А между тем в былое время требовалось более года, чтобы какой-нибудь нож или ожерелье могли с берега моря достичь до среднего течения Конго.

Отныне внутренния области открыты для белого человека, и народцы, не принимавшие до сих пор никакого участия в мировой торговле, теперь могут, в свою очередь, обменивать камедь и бивни слона на европейские товары; но в то время, как для этих, еще недавно совершенно изолированных населений открывается новая эра, возникает вопрос: готовы ли уже приморские племена совершить в своем промышленном развитии соответственный прогресс, который должен выразиться в переходе от простого сбора плодов к земледелию? Без правильного пользования почвою, Габония не может иметь никакого экономического значения; ей придется оставаться лишь местом для содержания гарнизона, якорною стоянкою и передаточным пунктом между морским побережьем и внутренностью страны, небольшою группою факторий и миссий. А между тем—кроме исподоволь совершающейся замены мпонгуэ более работящими и более смышлеными пагуинами—не существует еще указаний на большие перемены в Габоне. Помимо менового торга, с сопутствующими ему обманами и пороками, попытки к цивилизации были столь малозначительны, что почти все еще предстоит совершить в будущем. Правда ли, что цивилизаторские попытки относительно племен, обитающих по сторонам дороги от Огоуэ до Конго, чрез Алиму, совершаются ныне с благоразумием и добросердечностью? Сколько дикарей, которые описывались первыми путешественниками как свирепые существа, будто недоступные никакому прогрессу, превратились—благодаря справедливому и благожелательному обращению с ними—в преданных друзей и людей, стремящихся к приобретению познаний! Более же всего, по словам Брацца, следует остерегаться вмешательства силы в это дело, подготовляемое терпением и кротостью,—иначе десятилетние труды будут разрушены в один день.

К северу от Габонского лимана, на континенте нет городов, есть лишь несколько факторий и миссионерских станов при устьях Сен-Бенито и других рек. Наиболее значительная группа чернокожого населения скучена на испанском острове Кориско, иначе называемом также «Островом Молнии», по причине гроз, которые наблюдались на нем первыми мореплавателями. Это—почти плоская, приблизительно в 14 кв. километров, земля, составляющая продолжение—впереди бухты Рио-Муни—того полуострова, на котором находится мыс Нинже или Сен-Жан. Из тысячи мбенга, которые проживают в нескольких построившихся на острове деревнях, более четверти умеют читать и писать, благодаря поселившимся между ними католическим и протестантским миссионерам. Из европейских купцов, однако, на острове не пребывает постоянно ни один: попытки голландцев, в 1879 г., превратить этот остров в торговую колонию были неудачны, и мбенгские землевладельцы так и остались единственными его обладателями. Оставленным в пользование одним туземцам оказывается также и островок Большой Элобей,—находящийся к северо-востоку от Кориско, в глубине бухты: и только остров Малый Элобей,—поверхностью всего в один квадратный километр, лежащий почти напротив устья Муни—занят иностранными торговцами. Отсюда они могут наблюдать за своими факториями на берегу материка и сообщаться с ними во всякое время, так как в этой тихой бухте, защищенной от ветров и волн островами Кориско и Большим Элобеем, не бывает бурунов (прибоя), и потому можно во всякое время нагружать и разгружать товары, не опасаясь аварий. На этом островке нет других жителей, кроме европейских купцов, с их агентами и служителями из племени кру, при чем необходимые жизненные припасы им ежедневно доставляют мбенги с Большого Элобея. Европейского стиля домики, снабженные широкими верандами—на которых вволю можно дышать морской бризой, имеют очень привлекательную наружность, и пребывание там относительно даже благоприятно для здоровья, вследствие чего Малый Элобей составляет санаторию для живущих на берегу материка. Хотя главный административный центр испанских владений на этом берегу кон­тинента, городок на острове Малый Элобей не имеет, однако, других торговых домов, кроме дома негоциантов из Гамбурга, не платящих Испании ни налогов, ни торговых пошлин. По довольно распространенному мнению, разногласие между Францией и Испанией относительно границ их владений на материке в пределах Габонии старательно поддерживается тою европейскою державою, подданные которой уже и теперь являются почти единственными извлекателями пользы из местной торговли. Оффициально острова бухты подчинены губернатору, управляющему островом Фернандо-По; но еще в 1885 году эта политическая зависимость их была фиктивной, и ни один испанский солдат не представлял на Малом Элобее суверенной державы.

Главный пункт французских владений, Либревилль (Либрвиль), названный так поселившимися там в 1849 г. освобожденными неграми,—расположен на северном берегу Габонского лимана, при основании и на вершине террасы, над которою высятся с севера горы Буэ и Боден, достигающие приблизительно двухсот метров; центральную часть города обыкновенно называют «плато», и помещающееся на нем массивное, с правильными очертаниями, здание правительственных учреждений господствует над остальными домиками и хижинами. Почва этого плоскогорья—железистая и доставляет камень, употребляемый на постройку зданий и для гидравлических сооружений. Имея всего только около полутора тысячи жителей, французов и других белых, сенегальцев, круменов и мпонгуэ1 К 1 июня 1885 г. всех европейцев в Габонии было 391 человек. Из них европ. гарнизон Либревиля и эскадры—186 ч.; в самом Либревилле—140 и по Огоуэ—29 человек. В течение 1884 года, у европейцев не было ни рождений, ни браков; умерло же 9 человек. ,—Либревилль раскинулся, однако, вдоль рейда на пространстве приблизительно семи километров: внизу около проезжей дороги, находятся дома, окруженные садами; а в кустарниках, под сенью высоких драцен, ютятся бамбуковые хижины, обитаемые мпонгуэ. Западнее от «плато», на взморье, ближайшее заведение принадлежит католической миссии, где обучается более сотни детей различным ремеслам и возделыванию обширных плантаций деревьев: шеколадного, масличной пальмы и других, при чем эти плантации служат опытным садом и древесным питомником для всей той области Африки, которая заключается между устьями Нигера и Конго; так, отсюда, между прочим, было заимствовано и возделывание ванили, введенное на острове Св. Фомы. На другом конце Либревилля, называемом Барака, находится станция американских миссионеров, которым отныне предписано вести преподавание на французском языке, сделавшимся оффициальным. Близко оттуда находятся фактории Гласс, почти все принадлежащие иностранцам и представляющие гораздо более значения, чем фактории французские: таким образом, и на Габоне, как на Малом Элобее, в руках германцев находится наибольшая доля торгового движения. В конце 1873 года эвакуация этого поста, занимаемого ротою сенегальских стрелков, была почти решена, при чем охотно готовы были променять его англичанам на Гамбию; и только со времени приобретения французами бассейна Огоуэ, а также для образования Конгского государства, Либревилль снова получил действительную политическую важность. Однако, колония эта далеко еще от того, чтобы доставлять доход Франции: и налоги, и ввозные пошлины не возмещают и четвертой части годичных расходов. Так, в 1887 году, в бюджете Габонии исчислялось во франках: доходов на 482 тысячи, а расходов—на 2 мил. 434 тысячи.

Либревилль не имеет порта, а лишь мол, под защитою которого лодки и могут приставать без опасения: волнение с открытого моря редко проникает на рейд. Хотя ныне торговые сношения Либревилля и слабы, но не может быть никакого сомнения, что рано или поздно он сделается большим торговым центром. Он не только естественное складочное место для всех колониальных товаров, идущих из бассейнов Комо и Рамбоэ, но чрез эту последнюю реку,—воды которой зарождаются между холмами на юго-востоке,—Либревилль является также пунктом, командующим над путем по р. Огоуэ: поэтому, с проведением рельсового пути или даже обыкновенной дороги, доступной для проезда экипажей, весь торговый груз, плывущий по Огоуэ кверху и книзу от места соединения этой реки с Нгуниэ, должен направиться к Габонскому лиману. Следуя этому пути, Серваль и открыл в 1862 году среднее течение р. Огоуэ, обойдя при этом область нижнего её течения, подняться по которому не дозволяли ему приречные племена. Как только установится чрез французские владения правильный торговый путь с запада на восток, Либревилль несомненно превратится в исходный пункт, как для бассейна р. Огоуэ, так даже и для областей р. Конго. Но пока все это совершится, небольшой городок на берегу Габона, если и имеет какое-либо значение, то только как главный военный пост. Кроме садов католической миссии, существует лишь одна большая плантация в окрестностях Либревилля, именно кофейная плантация Сибангэ, основанная в 17 километрах севернее от «плато» одним германским домом. О состоянии торговли могут свидетельствовать следующие данные: в 1884 г., в Либревилль ввезено из Франции товаров на сумму 314.615 фр., вывезено же из Габона на 112.950 фр. Торговля Габона с иностранцами: ввезено на 3.905.521 фр., вывезено на 4.929.410 фр., всего же оборота было на 8.834.931 фр. В общем, торговля Габона с Францией и другими странами составила 9.262.476 фр., а с контрабандою приблизительно до 14 милл. фр. Всех судов, прибывших и отошедших, в 1883 году было 318, с вместимостью в 99.400 тонн; из них: французских 36, с вместимостью в 8.700 тонн, а иностранных 282, с вместимостью в 90.500 тонн.

Торговцами посещаются также и некоторые деревни на берегах лимана и впадающих в него рек. Главное из этих селений есть Нангэ-Нангэ на р. Комо; но чтобы найти поселение, где пребывают европейцы постоянно, нужно из Габонского залива отправиться к мысу Лопеца, отстоящему от Либревилля на 150 километров. На этом песчаном мысе, выставленном морским ветрам и брызгам набегающих волн, находятся склады товаров, предназначаемых для распродажи вдоль Огоуэ: это—начальная станция той цепи постов, которые де-Brazza основал на всем протяжении от берега моря до р. Конго. Кверху от дельты, одна из первых гаваней на реке, обладающая постоянным депо для товаров, порт Лапбарэнэ, находится в месте скрещения естественных путей, направляющихся, в одну сторону—к долине р. Нгуние, а в другую—к Габонскому лиману; там есть также несколько факторий и стан католических миссионеров. Выше, кверху от американской миссии и по соседству с первыми водопадами, на одном из островков находится селение, называемое Нжолэ: это главный пост на Огоуэ, охраняемый чернокожими солдатами и уже имеющий вокруг себя фактории. Выше этого селения прежде находилась граница свободной торговли, так как подниматься по реке вверх запрещалось всем путешественникам, кроме оффициальных исследователей. Затем, еще выше по реке, следуют поселения: Окота, Обомби и Ашука, лежащая близ Лопэ, пункта, в котором бывает посещаемая во множестве туземцами ярмарка, но в обычное время совершенно пустующего, Боуэ, Бунджи и Ластурвилль; последний пост назван так в память умершего там исследователя этой местности. Ластурвилль окружен рощами масличной пальмы. Здесь же строются пироги и составляются речные караваны, направляющиеся вниз—к Нжолэ, вверх—к Франсевиллю; при этом, почти все гребцы набираются между племенем а-дулла, так как соседния племена: окота, апинжи и оканда, находятся уже на пути к своему исчезновению1 Fourneau, рукописные заметки. . Недавно около Ластурвилля основалась католическая миссия.

Далее, миновав пост Думэ, находящийся в дивном краю веселых а-дума и вблизи одного из соименных ему водопадов, и водопад Ма-Поко, находящийся вблизи богатой деревни и имеющий выше себя еще несколько порогов,—путешественник покидает долину Огоуэ и следует уже долиною её притока, реки Пасса, которая и приводит к центральной станции всей исследованной территории, к Франсевиллю. Этот пункт находится неподалеку от селения Нгилли, расположенного по другую сторону р. Пасса. В будущем из Франсевилля создастся город, а ныне это лишь небольшая группа домов и хижин, вокруг которой ютятся хижины носильщиков, лодочников и белых рабов, право которых на свободу признается, благодаря покровительству Франции, соседними племенами; в саваннах, расстилающихся по берегам Пасса, а также вдоль Огоуэ или Либани, пасутся стада. Из Франсевилля идет дорога, протяжением в 83 километра, к судоходной реке Алиме, через волнистое плато, скаты которого усеяны деревьями; в Франсевилле можно набрать в течение недели из приписанных к речному округу жителей более тысячи носильщиков и гребцов, для транспортирования товаров с р. Огоуэ к р. Конго через станции Алима, Диэлэ, Лекети и Помбо, в земле племени мбаши.

К югу от мыса Св. Екатерины до устья реки Конго, по берегу моря идет ряд (более пятидесяти) факторий. Из них, к северу от Лоанго, значительнее всех фактория Ма-Юмба, расположенная на песчаной косе, между морем и мариго Бания; группирующиеся около этой станции негры племен ба-вили, ба-лумбо и ба-йяка приносят главным образом камедь, собираемую в соседних лесах. При каждом речном устье или лимане есть торговый пост. Такой пост имеется и при устье реки Куилу, именно остров Рейс, а находящийся на левом её берегу сарай-навес для товаров называют уже городом, так как, по мнению исследователей, посылавшихся Африканской Международной Ассоциацией, этот товарный склад на нижнем течении Куилу должен сделаться исходным пунктом пути между морем и р. Конго чрез станции, которые, если и не существуют в действительности, то, по крайней мере, уже намечены на картах. Три главных поста, основанные французами, суть Ниари-Бабуэндэ—на верхнем течении Куилу, Ниари Лу-Дима—при слиянии этого притока, и Нгуту—в области водопадов, на возвышенном крутом берегу. Не подлежит сомнению, что со временем путь этот получит важное торговое значение, но только не раньше, чем сделается проезжим для товаров, так как сама Куилу не судоходна. Недавно Шолэ доказал, что с морского берега до Браццавилля, находящагося на р. Конго, можно достичь в течение двадцати пяти дней.

Ныне местом ввоза и вывоза товаров для этой области служит порт Лоанго или Буала, старинный город, принадлежавший некогда Португалии, а теперь отошедший к Франции; говорят, будто, во время своего процветания, будучи главным пунктом одной из провинций Конгской империи, этот город имел 15 тысяч жителей; в наши-же дни это собственно не город, а скорее группа факторий, окруженная шимбеками, хижинами, выстроенными из стволов дерева raphia и «лоангских трав» или папируса. В Лоанго морской берег так изгибается к западу, что нижний край образующейся при этом бухты, вследствие присутствия выступа, впадающего в море несколько выше, защищает рейд от господствующих ветров и морского волнения; таким образом, нагрузка и отправка товаров может совершаться здесь с большею легкостью, чем в других пунктах побережья, что и было причиной основания на этом защищенном пляже факторий португальских, испанских, французских, английских, голландских и германских. Неподалеку от Лоанго, в селении Лоангири, виднеется некрополь древних королей, некогда окруженный оградою из слоновых бивней. Некрополь государей, в Лубу, обставлен фетишами, выточенными из дерева. И никогда те, которым придется быть здесь погребенными, не должны проникать сюда при жизни: такое посещение было бы предзнаменованием близкой смерти.

Понта Негра, или «Черный мыс», находясь тридцатью километрами южнее, представляет расположение берега, подобное существующему в Лоанго: и здесь также берег изгибается полукругом около тихой бухты, чем и воспользовались многочисленные торговцы, устроив свои склады. Затем, еще южнее, следуют фактории Массаби—первые на португальской территории—и пост Шиншошо, служивший главною квартирою для германских путешественников во время Лоангской экспедиции. Чтобы охранить свои магазины от нападений воров, прибрежные негоцианты объявили их фетишами и уверили туземцев, что за боченками с водкою и за тюками бумажных тканей скрывается грозный бог белых1 Paul Gussfeldt, упом. соч. .

Гавань Ландана, в двух километрах к югу от устья р. Ши-Лоанго или Малой-Лоанго, находится уже в португальских владениях, вкрапленных между владениями французскими, на севере, и Конгским государством на юге. Место это очаровательно: красноватые береговые утесы, возвышающиеся посреди зелени, обвалы из каменных глыб у их подошвы, осеняемые пальмами домики, барки, лежащие на пляже или качающиеся на волнах, делают из Ланданы один из прелестнейших пейзажей африканского берега. Вокруг католической миссии расстилаются великолепные сады и самые лучшие оранжереи экваториальной Африки; к несчастию, вследствие существования в Ландане болотистого потока, хотя ныне и обсаженного эвкалиптовыми деревьями, климат в этой местности нездоровый. Также как поселения на «Масляных реках» (Oilrivers) к востоку от Нигера, Ландана и её соседка, Малемба (Молембо), торгуют преимущественно маслом и пальмовыми орехами; каучук же, этот главный продукт более северных факторий, доставляется в Ландану лишь в незначительных количествах. В этом округе прежде, пока слоновьи бивни не сделались редкостью, процветала скульптура из слоновой кости, отличавшаяся большим вкусом. Большая часть резных изображений, вьющихся спиралью, на-подобие барельефов Траяновой колонны,—представляют процессии, войны, сцены заключения мира. Между этими произведениями негритянской скульптуры есть очень любопытные, где фигурируют белые люди различных народностей, воспроизведенные с большим талантом наблюдательности и тонкой насмешки.

Кабинда, живописная не менее Ланданы и располагающая более обширной бухтой, где корабли находят защиту от южных и юго-западных ветров, хотя и не лежит, подобно своей сопернице, при устье реки, но тем не менее также стала весьма оживленным торговым пунктом, благодаря самодеятельности её обитателей, самых промышленных на всем морском побережье. Благодаря же дорогам, проложенным от неё внутрь страны, она сделалась даже одним из складочных мест области нижнего течения Конго; хотя она лежит в 60 километрах к северу от устья Конго, тем не менее по своей торговле она уже принадлежит к бассейну этой реки. Главная её фактория является центром всей английской торговли на протяжении от Габона до Лоанды. Самое большое поселение в португальских владениях, Пово Гранде, раскинулось вдоль пляжа, к югу от Кабинды, между банановыми рощицами и садами: один из поселков этой деревни был некогда столицею королевства Нгойо. Часть меновой торговли находится в руках ма-вумбу, серьезных и осанистых людей, с умным выражением глаз, прямым и даже орлиным носом, и вообще с столь сильно выраженным семитическим типом, что португальские писатели называют их judeos pretos, т.е. «черные евреи». Эти ма-вумба также весьма искусны как горшечники и кузнецы2 Paul Gussfeldt, уп. соч.;—Hermann Soyaux, „Aus West-Afrika“. . Конечно, в них следует видеть негров с отчасти израелитским происхождением, если правда, как это говорит Бастиан3 „Die deutsche Expedition an der Loango-Kuste“. , что они соблюдают субботний день, и даже с такою строгостью, что воздерживаются в этот день от всяких разговоров: вероятно, местопроисхождение их следует искать на острове св. Фомы, так как в конце XV столетия на этот остров отвозили еврейских детей, отнятых у родителей. По мнению туземцев, ма-вумбу созданы Богом в наказание другим людям, которых они убивали.

В административном отношении, португальские владения, расположенные к северу от Конго, причислены к провинции Ангола и, вместе с территориями, находящимися южнее устья Конго, вплоть до Амбриза, составляют особый округ, двумя северными участками которого являются, таким образом, Кабинда и Ландана, при чем самый город Кабинда есть административный центр этого округа.

Глава IV. Конго

I. Общий взгляд

Речной поток, воды которого на дальнее расстояние румянят море перед берегами Кабинды, зарождается в нескольких тысячах километров от места своего излияния в океан, так как истоки его верховьев находятся гораздо ближе к Индийскому морю, чем к Атлантическому океану. На своем громадном пути, эта река называется весьма различно, хотя всего вероятнее, что все даваемые ей наименования означают или «море в движении», или «великую воду». «Podoroso», т.е. «Могучий», первых мореплавателей, этот поток впоследствии стал именоваться по туземному Заирою (Нзади), как вообще он называется португальцами и по-сейчас. Стэнли, совершив свое замечательное путешествие через материк Африки, предложил было называть эту реку по имени своего знаменитого предшественника, Ливингстона; но это предложение не привилось, и ныне в географической номенклатуре всеми принято называть ее «Конго». Так же именовалось и то королевство, которое в XVI столетии занимало часть западного бассейна этой реки. Наконец, это же наименование дано и недавно учрежденному новому государству, границы которого проведены частью по предполагаемому направлению водораздельных кряжей, или по течению главной реки и её притоков, частью же по меридианам и градусам широты; но эту громадную территорию, так отграниченную на карте Африки, предстоит еще открыть в большей части её протяжения; даже течение реки, от которой новое государство получило свое наименование, стало известно лишь очень недавно.

Впродолжении трех столетий, следовавших за их первыми открытиями на африканском побережье, португальцы несколько подробнее ознакомились лишь с областью, соседнею с берегом. Впрочем, посылались экспедиции и внутрь материка, с целью подчинить тамошних жителей власти португальского короля и найдти золото, а также и отыскать того знаменитого попа Ивана, которого тщетно искали в глубине Азии. Благодаря этим путешествиям и показаниям туземцев, узнали, что река Заира начинается в глубине Африки и что в области её истоков находятся великия озера1 Luciano Cordeiro, „L’hydrographie au treizieme siecle“. . Однако, начертание подробной карты реки, соответственно открытиям исследователей, было невозможно в ту эпоху, и потому в наносимых на глобусе чертежах пытались согласовать точные данные португальских путешественников с африканскими легендами и с классическими преданиями Птоломея. Так Joao de Barros утверждал, как несомненный факт, будто Заира выходит из самого обширного во всей Африке озера, служащего в то же время также и «таинственным началом Нила». То же происхождение приписывал этим двум великим рекам и Duarte Lopez. Эти ошибочные географические представления удерживаются на картах вплоть до 18-го столетия, хотя уже в 1541 году Меркатор правильно разграничил речные бассейны, соответственно гребням водоразделов1 „Deutsche Rundschau fur Geographie und Statistik“. Март 1887 г. .

Эра научных исследований в области верхнего течения Конго началась с конца XVIII столетия, именно со времени экспедиции Ласерды (Jose de Lacerda e Almeida). В 1798 году этот путешественник, отправившись из Мозамбика, проник в самую область великих озер; но на обратном пути был убит, и кроме кратких сведений об его путешествии, все погибло—путевые заметки, планы, астрономические наблюдения. В 1806 году была совершена более счастливая экспедиция чрез материк, с берегов Атлантического океана к берегам Индийского; этот подвиг выполнили pombeiros или «начальники караванов», но точный маршрут их экспедиции не известен; известно только что по ту сторону Куанго—одного из главных западных притоков великой реки—они прошли бассейн Конго по южному склону и, для спуска к Замбэзе в области озер, вышли на дорогу Ласерды. В 1843 г., португалец Graca, отправившись с западного берега, проник, чрез высокую долину Кассаи, в землю племени муата-ямбо; но это, капитальной важности, путешествие было почти забыто2 Desborough Cooley, „Petermann’s Mittheilungen“, 1856 г., № 2. . Первым по истине решающим исследованием страны, принадлежащей к Конго по направлению её вод, было путешествие Burton’a и Speke’a в 1857 и 1858 гг. в прибрежные области озера Танганьика; но путешественники не перешли этого внутреннего моря и не могли решить вопроса о принадлежности его к какому-нибудь из речных бассейнов. Даже, когда Ливингстон, в своих замечательных путешествиях между 1869 и 1872 годами, посетил, по ту сторону Танганьики, другие озера и целую сеть рек, направляющихся к северу, и он не знал, к какой покатости принадлежат те воды, по течению которых ему приходилось следовать. Он воображал даже, что эти реки нисходят к Нилу, и таким образом—подобно старинным писателям—сводил все к великой реке Египта; затем, излияние в Средиземное море больших озер внутренней Африки—от Бангуэоло до М’вутан-Н’циге включительно—стали признавать, вторя Ливингстону, и многие другие географы. Между тем, имевшиеся уже сведения о рельефе материка, о времени разлива различных рек и о сравнительной величине их водных масс—должны были привести людей науки к признанию, что реки, открытые Ливингстоном, на самом деле суть притоки верхнего течения Конго. Так, Луа-Лаба3 Лу, луа, ло и ру суть слова языка банту и означают „реку“. —таково название Верхней Конго—течет в области менее возвышенной, чем то плоскогорие, впадины которого вмещают Нианцу и другие озера Верхнего Нила; её разливы, обусловливаемые дождями южного тропического пояса, достигают своего наивысшего уровня в январе, между тем как повышения уровня вод в Верхнем Ниле совершаются как-раз в противоположном времени года: в августе и сентябре; и наконец, исчисленный Ливингстоном объем водных масс, изливаемых Луа-Лабою в период засухи, в три раза превосходит объем тех вод, которые катит Нил книзу от слияния Бар-эль-Джебеля и Бар-эль-Гхазаля. Таким образом, мнение о соединении Луа-Лабы с Нилом нельзя было бы поддерживать даже и в том случае, если бы о такой невозможности не существовало и прямых свидетельств путешественников. Те же самые соображения не позволяют, затем, находить связи между Луа-Лабою и Хари; а Огоуэ—которую тоже некоторые авторы считали возможным истечением речной сети, открытой английскими путешественниками,—слишком незначительна выше своих порогов, чтобы можно было долго останавливаться на предположении о том, будто именно она-то и составляет нижнее течение Луа-Лабы. Поэтому, оставались только два предположения: или, что речной поток, виденный Ливингстоном, теряется в каком-то обширном, никуда не изливающемся, внутреннем море—неизвестном, кстати, ни одному путешественнику и ни одному начальнику караванов; или же, что он соединяется с Заирою. Между тем, изобилие воды, наклонение местности и совпадение периода половодий оправдывали утверждение тех географов, которые заранее отождествляли Луа-Лабу с Конго. Вообще, эта проблема сравнительной географии, оставленная неразъясненною даже таким путешественником, как Ливингстон, могла быть разрешена учеными даже на основании имевшихся книг и карт4 Behm, „Petermann’s Mittheilungen“, 1872, тетр. XII. .

Наконец, Стэнли—за пять лет перед тем отыскавший на берегу озера Танганьики Ливингстона, считавшагося уже погибшим,—предпринял, в сопровождении целой флотилии из занзибарцев и арабов, плавание вниз по течению Луа-Лабы, в 1876 году. Спустя девять месяцев он приплыл к устью Конго. Таким образом великая географическая проблема была решена, но ценою каких усилий и опасностей! Путешествие, по выходе из Занзибара, длилось 999 дней, а расстояние, пройденное караваном при различных исследованиях, предпринимавшихся как в областях великих озер, так и в пределах самой Конго, равнялось 11.663 километрам; приходилось спускаться по быстринам на порогах, обходить водопады, взрывать скалы, переносить пироги через леса и овраги, подвергаться голоду и лихорадке и—иногда с весьма короткими промежутками—выдержать, одна за другою, тридцать две битвы с туземцами. Из четырех белых, бывших в экспедиции, избежал смерти лишь один Стэнли, а из 356 сопровождавших экспедицию негров достигли противоположного берега материка только 115 человек. После этого достойного удивления подвига, свидетельствовавшего о замечательной отваге и энергии того, кто его совершил, о неослабной настойчивости, чрезвычайном нравственном превосходстве и о первостепенном военном гении, оставалось лишь проверить подробности совершенного дела, исправить суммарное начертание, данное реке её первым исследователем и связать этот основной маршрут со всеми новыми маршрутами, пройденными в области Конго и её притоков. Этою работою занимается ныне целый легион путешественников, и результаты, достигнутые в этом отношении в первое же десятилетие со времени геройского перехода «через черный континент», были поистине поразительны.

Прежде всего следует заметить, что западный склон озера Танганьики был посещен весьма большим числом белых путешественников, купцами и миссионерами, учеными и промышленниками; даже дамы странствовали там в паланкине1 Mrs Annie B. Hore, „То Lake Tanganyika in a bath-chair“. . На берегах озера имеются уже дома европейской постройки, а одно паровое судно рассекает его воды. К юго-западу от Танганьики географические исследования доставили менее важные данные, но со всем тем пути, которым следовал Ливингстон, уже пересечены маршрутами путешественников Giraud, Bohm’а и Reichardt’a; на западе, Cameron—открывший в 1874 году исток Танганьики в сторону верховьев Конго—изследовал также и другие из верхних рек, и, чтобы достигнуть в Бенгуэле атлантического берега, он прошел по линии водораздельных вершин между Конго и Замбэзе. Wissman, Gleerup и Oscar Lenz проследовали по бассейну Конго от одного моря до другого, при чем на западном склоне проникали почти во все притоки Конго на всем протяжении их судоходности. Mechow, Buttner, Teppenbeck и Massari исследовали бассейн Kyaнго; Wissmann, de-Francois и Grenfell изучали ту часть Конго, которая называется Кассаи и которая, с своим притоком Санкуру и подпритоком Ло-Мами, составляет наиболее прямую дорогу из пределов Нижнего Конго к области её верховьев; Pierre de Brazza открыл судоходность Алимы, и, благодаря ему, эта река сделалась часто посещаемым торговым путем; Jacques de Brazza, Dolisie, Ponel, van-Gele и Grenfell исследовали с разных сторон бассейны Нкени, Ли-Куалла, Бунга и У-Банги; тот же Гренфелль, маршруты которого найдутся и во всех других частях бассейна, поднимался по Чуапа, Икелемба, Лу-Лонго, Мунгала и Итимбири. Менее всего известной остается пока северо-восточная часть конгского бассейна, которая, однако, является самою интересною областью в географическом отношении и, вероятно, получит современем весьма важное значение в истории, так как именно в её пределах и находится водораздел между бассейнами Нила и Конго. Но, хотя до сих пор этот край Африки и не стал еще центром сети маршрутов, тем не менее исследование р. Уэллэ, совершенное Юнкером, по меньшей мере на протяжении двухсот километров по прямой линии, параллельно с долиною бассейна Конго, позволяет с полной уверенностью утверждать, что и Уэллэ принадлежит к тому же бассейну, и что рано или поздно, при посредстве её откроется путь также и к Бахр-эль-Абиаду.

Благодаря путешествиям Юнкера, ныне можно, с некоторыми шансами на приблизительную верность, отважиться даже и на исчисление поверхности данного речного бассейна. По исчислению Льва Мечникова, она равна 4 милл. 75 тысячам квадр. километров, так что площади, дренируемой р. Конго, должно отвести второе место между площадями великих рек на земном шаре. Что же касается численности населения этой громадной территории, превышающей в восемь раз Францию, то по отсутствию данных для его исчисления точной цифры привести пока нельзя; но путешественникам много раз приходилось проезжать по густо населенным областям, и их сравнительные описания позволяют сказать, что для совокупности населения на всем протяжении бассейна число в двадцать миллионов душ было бы ниже действительности. Стэнли останавливается, как на наиболее вероятном исчислении, на цифре в 29 миллионов.

Относительно истоков реки Конго прежде всего следует указать на тот факт, что те из них, которые наиболее удалены от её устья и которые, следовательно, и должны быть рассматриваемы как образующие самую многоводную ветвь реки, зарождаются на южном склоне гор Тшингамбо, на половине расстояния между озером Танганьика и озером Ньясса, а по прямой линии всего лишь в семистах километрах от Килоа, ближайшего города на Индийском море. Посещена эта область истоков Верхнего Конго в 1879 году Томсоном и Стюартом, а в 1886 году Ленцом. Эти начальные ручьи, зарождаясь на высоте приблизительно 1.800 метров, текут сначала по слегка наклоненному плоскогорию, которое, конечно, не может представить препятствия для проведения дороги, проезжей для экипажей; затем они образуют небольшую реку, Чази, которая ниже называется Чамбези, при чем, вероятно, это наименование однозначуще с названием большой реки Замбэзе, которая течет на четыреста километров южнее. К тому же, река Чамбези даже и направляется с северо-востока на юго-запад, как будто-бы она и на самом деле впадала в сейчас названный могучий приток Индийского океана, и её истоки отделены от притоков Замбэзе лишь незначительным возвышением почвы. Далее рельеф водораздельного гребня становится, однако, все выпуклее и даже образует горную цепь, Мушинга, находящуюся на юге той долины, которою Чамбези, соединяясь с другими реками и истоками обширных болот, вливается в озеро Бемба или Бангуэоло, самую южную из тех больших водных поверхностей, которые принадлежат к гидрографической системе Конго1 Stewart, „Proceedings of the R. Geographical Societу“, 1880, VII. .

Озеро Бангуэоло,—открытое Ливингстоном в 1868 г. и увиденное им снова спустя пять лет, но для того чтобы умереть на его берегах,—представляет весьма неправильную водную поверхность, разделенную островами и полуостровами на многочисленные бассейны. Высота, на которой оно находится, исчислена Ливингстоном в 1.124, а Giraud в 1.300 метров; что же касается протяжения собственно озерного водоема, то—вследствие тростниковых зарослей, занимающих большую часть того углубления, в котором озеро находится—в нем трудно дать себе отчет. Поверхность свободной воды или «море» на северной оконечности озера представляется в виде обширного, необъятного для взора овала, простирающагося в направлении от северо-востока к юго-западу на сотню километров: в центре озера поднимается самый высокий остров архипелага, Кисси, возвышающийся метров на двадцать над зеленеющими водами с тинистым дном. Ни в какой части Бангуэоло нет глубины, превышающей пяти или шести метров; а на востоке и в южной части бассейна оно не что иное, как тростниковая поросль или затопленный луг. Да и сама Чамбези, на протяжении всего своего нижнего течения, теряется среди болот: плывя по ней, можно целыми днями пробираться по тине, среди тростника, который и придает равнине вид огромного луга. Впрочем, деревья настолько многочисленны, что там и сям группируются в небольшие перелески, но все они ростут над муравейниками, подошву которых омывает уже вода. Стезинки для пирог обозначаются теряющимися из вида канавками между склоненным тростником, а рукава собственно реки, медленно змеящейся среди болот, окаймляются лишь слегка выступающими из воды краями берегов. Больше, чем на половине своей окружности—на востоке, на юге и западе—озеро Бангуэоло отделяется от прибрежных болот лишь стеною из тростника, который в два раза выше роста человека. Путь чрез этот, скрывающий вид на озеро, камыш приходится прокладывать топором, а когда, наконец, свободные воды и будут достигнуты, то целые дни надо плыть вдоль однообразного берега, окаймленного склонившим свои головки тростником, подводная часть которого достигает метров четырех, а высящаяся над водою—трех.

В юго-восточной оконечности озера, обе стены тростника сближаются, и озерная водная поверхность превращается в реку; это—Луа Пула, исток Бангуэоло. Этот поток, глубиною в шесть, а шириною в 70 метров, змеится беспрестанными излучинами, при чем протяжение той его части, которая пробегает чрез громадное болото, заканчивающее на юге озеро Бангуэоло, равняется, быть может, не менее, как двумстам километрам. В некоторых местах эта река, преграждаемая растениями, разливается широкими травянистыми лужами, по которым лишь с трудом скользят пироги. На пространстве всей этой низменной области есть только один остров, да и тот представляет, скорее, выдающуюся из воды отмель, которая приметна с большого расстояния по растущему на ней, единственному во всем крае, дереву, простирающему свои ветви над группою хижин. При следовании речным потоком далее, справа и слева начинают показываться за тростником поросшие лесом холмы; затем, тростник совершенно прекращается, и река вступает в долину, которая сначала направляется к югу и к юго-западу, а после того делает резкий поворот на северо-запад. На этом протяжении река сначала быстро течет между своими береговыми откосами, затем устремляется среди скал по наклонной плоскости и наконец низвергается широким водопадом, называющимся Момбирима или Момботтута.

Книзу от этого опасного ущелья, ни один европейский путешественник не следовал по течению Луа-Пула; но, тем не менее, известно, что река делает изгиб к северу и затем впадает в озеро Моэро или Мэру. На этом пути, составляющем приблизительно триста километров, число каскадов должно быть весьма значительно, так как, по Жиро, разница в уровне между озерами Бангуэоло и Моэро равняется 450 метрам. Само же озеро Моэро лежит на высоте, по Ливингстону, 1.040, а по Жиро, всего лишь 850 метров. Это озеро, будучи немно­го меньше озера Бангуэоло, представляет, однако, одну из самых обширных поверхностей свободной воды: оно протянулось приблизительно на пространстве 150 километров с юго-запада на северо-восток, при чем от южного конца озера Танганьики отделяется перешейком, имеющим в ширину тоже 150 километров. К югу, где Луа-Пула вливается в Моэро, низкие берега реки переходят в болота, простирающиеся по равнинам на необозримое пространство, но в других местах вода в реке повсюду глубокая и чистая. Ливингстон, дважды посетивший берега озера Моэро, удостоверился, что разница между высоким и низким уровнем его вод достигает по крайней мере шести метров. Половодия увеличивают поверхность озера на сотни, вероятно, даже на тысячи квадратных километров, при чем в это время рыбы из рода сомов, именно clarias capensis, расселяясь по прибрежным местностям, пожирают, вместе с мелкою рыбешкою, также и насекомых, пресмыкающихся и других животных, подхваченных поднявшеюся водою; затем, когда воды спадут, то различного рода преграды препятствуют уже этим сомовидным рыбам возвращаться в ложе реки, пользуясь чем туземцы и налавливают себе их тысячами. Туземцы назвали Ливингстону тридцать девять видов рыб, живущих в озере и поднимающихся по большому его восточному притоку, Калонгози. В средней части озера рассеяно несколько островов, а на севере этот водоем, окаймляемый возвышающимися с обеих сторон холмами и даже горами: Руа—на западе, и Кома—на востоке, принимает вид альпийского озера, расположенного между высокими откосами и лесистыми склонами: вообще, из всех внутренних морей Африки, Моэро—самое живописное1 Victor Giraud, „Tour du Monde“, 1886.—Capello e Jvens, „De Angola a Contra-Costa“. .

Сближаясь друг с другом, две горные цепи съуживают озеро, заостряют его северную оконечность, и воды его, становясь все быстрее и быстрее, наконец, выливаются из него, образуя реку Лу-Вуа или, иначе, Луа-Лаба, при чем это последнее наименование весьма мало разнится от названия Луа-Пула, присвоенного, как уже упомянуто, верховой реке между озерами Бангуэоло и Моэро; Ливингстон называл Луа-Вуа «рекою Уэбба» (Webb’s River). Воды этой реки—прозрачные, хотя и черноватые—устремляются к северо-западу между покрытыми лесом горами, пробегают между скалами от одного порога до другого и изливаются в третье большое озеро, Ланджи, которое, судя по рассказам туземцев, следует считать скорее постоянным наводнением: многочисленные островки его лежат вровень с водою. Однако, в этом именно резервуаре и зарождается самая река Конго, так как, с одной стороны, в него с востока впадает Лу-Куга, исток о. Танганьики, а с другой—в небольшом расстоянии кверху, а может-быть, и в самом озере, оканчивается течение западной Лу-Лаба или, иначе, Комоландо. Этот западный бассейн, ограниченный с юга горами, составляющими гребень водораздела между Конго и Замбэзе, представляет значительную сеть рек или лу: Лу-Бури, Лу-Фула, Лу-Лаба и Лу-Фира; все эти реки катят большое количество воды, а Лу-Фира местами образует красивые каскады, из которых водопад Джуо низвергается с высоты 25 метров и своею белою массою резко отличается от горизонтальных слоев красноватого песчаника1 Reichard, „Verhandlungen der Gesellschaft fur Erdkunde zu Berlin“. Февраль, 1887. . Что касается центральной долины, по которой змеится Луа-Лаба, она то оказывается усеянною озерами, при чем в верховой долине уединенно лежит самое большое из них, Ло-Хемба, а на протяжении нижнего течения реки они следует друг за другом на-подобие жемчужин в ожерельи. По Рейхарду—который переправлялся через западную Луа-Лаба в 200 километрах выше её слияния с Восточною Луа-Лабою—наибольшее количество воды катит Луа-Лаба западная, которую, не за длину её ложа, а за массу её вод, и следовало бы считать главною ветвью Конго2 „Mittheilungen der Deutschen Afrikanischen Gesellschaft“, T. IV, май, 1885. . Вытекающая из о. Танганьика река Лу-Куга доставляет воды немного, а когда путешественники увидели эту речку в первый раз, то русло её было совсем сухое, так как вода уже успевала испариться еще до своего выхода из обширного водоема самого озера.

Озеро Танганьика было известно португальцам и арабам издавна: под различными наименованиями о нем упоминают многочисленные документы последних веков, но при этом его обыкновенно смешивают с другими озерами и в особенности с о. Ньясса; из трех бассейнов: Ньясса, Танганьика и Нианца составляли даже одно внутреннее море, простирающееся с севера на юг на протяжении слишком тринадцати градусов широты; называли этот водоем озером У-Ниамези, и, соответственно сейчас приведенному представлению о нем, он изображен даже на относящейся ко второй половине XIX века карте Эрхардта и Ребманна3 „Petermann’s Mittheilungen“, 1856, Таблица I. . Однако путешествие Burton и Speke’a, в 1858 году, а затем исследования Ливингстона и Стэнли привели к разделению этого внутреннего моря на три составные его части. Ныне из всех озерных бассейнов Центральной Африки, озеро Танганьика оказывается известным лучше других, а сравнение карт Ливингстона с картою, начерченною после точных измерений новейших исследователей, убеждает в том, что это озеро было тщательно обследовано уже и первыми путешественниками. Площадью озеро Танганьика меньше Нианцы, но превосходит другие бассейны. От бухты Памбэтэ, находящейся в самой южной оконечности озера, до впадения, в самом северном его заливчике, реки Ру-Сизи, расстояние 630 километров, так что, следовательно, длина Танганьики превосходит длину Ла-Манша, от Калэ до Сорлингенских островов. Впрочем, эта громадная водная поверхность сравнительно узка: самая большая ширина озера равняется 90 километрам, а средняя не превышает и 50-ти. Форма озера правильна; во многих отделах его, выступы на одном берегу соответствуют углублениям другого берега, и в общем оно от одной своей оконечности до другой сохраняет одно и то же направление, именно с юго-юго-востока на северо-северо-запад. Только в северной его части, от западного, самого гористого берега отделяется длинный полуостров У-Буари, относительно которого прежде Burton полагал, что это остров, отделенный от суши проливом в 12 километров. Затем, несколько прибрежных островков находятся также вблизи гор. Озеро Танганьика, один из верхних резервуаров р. Конго, удивительно походит на озеро Ньясса, составляющее, в свою очередь, озеро-приток реки Замбэзе. Оба эти водоема имеют одинаковую форму, одинаковое направление, сходный внешний вид, и своим происхождением, очевидно, обязаны одним и тем же геологическим влияниям. Озера Ньясса, Танганьика, промежуточное между ними озеро Рикуа, а также лежащие севернее, Мута-Н’цигэ и М’вутан-Н’цигэ—как будто наполняют днища разверзшихся щелей в треснувшей земной коре: так именно образуются трещины во всяком вязком веществе, когда оно подвергается оседанию или усышке. Как бы то ни было, Танганьика совершенно отличается, по способу своего образования, от озера Бангуэоло, которое есть не что иное, как постоянное наводнение, происходящее вследствие отлива вод кверху от встреченной преграды; Танганьика, напротив, представляет естественный бассейн в геологическом строении материка: его воды почти повсюду глубоки в непосредственном соседстве берегов. В 1.850 метрах от мыса Кабого, на свободной воде, Стэнли не мог достать дна линем в 365 метров: приблизительно в тех же самых отделах озера Ливингстон тоже не ощутил дна озера, хотя и спустил веревку длиною в 550 метров1 Stanly, „Through the dark Continent“. ; Жиро-же, на свободной воде, около Каремы, намерил 647 метров. В 1862 году, по свидетельству арабов племени У-Джиджи, озеро закипало и извергало пары, а на другой день берег был усеян кусками вещества, схожого с горною смолою. Многие из этих кусков собраны Hore’м2 „Proceedings of the R. Geographical Society“. Янв. 1882. . Около южных берегов бьют горячие ключи.

Название этого озера, означающее «соединение вод»3 Richard Burton, „The Lake Regions of Central Africa“. , вероятно в смысле «большого скопления жидкости», оправдывалось бы также и в том случае, если бы оно выражало идею о взаимной встрече многочисленных притоков. Хотя в Танганьику впадает много рек, но большинство их имеют небольшую длину. Самая значительная из этих рек—Малагарази: образующие ее ручьи берут свое начало в наиболее отдаленной области; во время половодий ширина её при устье достигает 1.400 метров, а сероватые её волны на далеком расстоянии грязнят зеленые воды озера: в сухое же время года это лишь поток, содержащий небольшое количество воды, хотя, впрочем, его нигде нельзя перейти в брод. Что касается притоков самой Малагарази, то наиболее отдаленный из них зарождается в небольшом озере, в расстоянии 560 километров от восточного моря: это ближайший к Индийскому океану исток реки Конго. Другая река, менее обильная, чем Малагарази, изследована путешественниками очень тщательно: это Ру-Сизи, изливающаяся в северную оконечность Танганьики. Долина этой реки находится как раз на оси большого озерного бассейна, и прежде предполагали, что излишния воды самого озера изливаются чрез этот пролом в горах для слияния с Верхним Нилом. Однако, Burton, а впоследствии и Стэнли доказали, что в действительности этого нет, и что Ру-Сизи есть такой же приток, как и Малагарази.

Так как притоки Танганьики проходят через области мало возделываемые, жители которых никогда не заботились об упорядочении своих рек, то, вместе с водою, плывут также островки, образующиеся из наносных древесных ветвей и пловучих растений (так называемые плавы). В некоторых местах реки, сплошь от одного берега до другого, бывают запружены скоплениями растений, которые, непрерывно увеличиваясь, превращаются, наконец, в такия густые и плотные массы, что путешественники отваживаются ступать на них: сплетение корней придает всему наносу одинаковую плотность с почвою; на нем укореняются кустарники, начинают роста даже деревья и, потому, даже караваны решаются переходить через такой плав. Некоторые же из этих пловучих островков кончают тем, что где-либо так крепко застревают и укрепляются, что реке приходится пролагать себе другое ложе; впрочем, чаще случается так, что нижние слои такого наноса растворяются, половодья разрывают самые плавы и в виде островков увлекают их по направлению к озеру; существует даже рассказ, будто однажды были поглощены и люди, и животные при переходе каравана по одному из таких травяных мостов, в то время, когда он стал уже сдвигаться4 Verney Lowet Cameron, „Through Africa“. . Прибылые воды часто заносят эти пловучие острова даже в самое озеро. Cameron видел такие острова, которые были покрыты мхом и поросли деревьями: увлекаемые течением, эти зеленые поверхности, шириною в несколько сотен метров, носятся на подобие плотов до тех пор, пока, под действием волн, совершенно не расползутся.

Бури редки на озере Танганьика; но иногда случается, что восточные ветры, внезапно нарушая правильное веяние пассатов или обычную смену ветров с озера на берег и обратно, порывисто устремляются с восточных высот и взволновывают озерные воды. При этом наиболее сильным волнение обыкновенно оказывается во время засух: во время дождей волна бывает менее высока, но особенно опасны внезапные бури. Часто повышения и понижения уровня воды в озере сменяют друг друга: это, очевидно, так называемое seiches, наблюдаемое также и на швейцарских озерах5 Richard Burton, упом. соч. ; однако арабы говорят о них, как о правильной смене между приливом и отливом. Перевозчики на озере сильно боятся бушевании; огибая его мысы, они, в особенности в период сильных юго-восточных пассатов, никогда не преминут совершить возлияние вина и принести жертвы тем «благородным бесам», которые обитают на этих мысах. «Горе, горе тому—говорили арабы миссионерам Эрхардту и Ребманну—кто, при переезде через озеро, не взывал к демону горы Кабого! Не принесшие ему в жертву черного барашка или белой курицы не возвратятся никогда; они будут поглощены тем жестоким ветром, который снизойдет с этой горы1 „Petermann’s Mittheilungen“, 1856, I. .

Между тем этот высящийся над восточным берегом мыс Кабого, как равно и множество других мысов, господствующих над зеленеющей каймою берега, а также кручи из красного песчаника, стены из белой извести и гранитные куполы и башни, разнообразят вид озера, делая его одновременно и величественным, и очаровательным. Прозрачные воды озера изо­билуют различными породами рыб, между прочим, сингой, составляющей большое подспорье для прибрежных жителей, которые очень любят её жирное мясо2 V. Girand, „Tour du Monde“, 18 июня 1887. . Всего более замечательна конхиологическая фауна этого бассейна, половина видов которой уже не встречается в других местностях; некоторые из них несомненно представляют морские формы и, по сходству признаков, должны быть причислены к ископаемым видам верхней меловой формации Европы и Северной Америки3 Leopold Tausch, „Sitzungsberichte der Academie der Wissenschaften“, 1884. .

Вода в Танганьике совершенно пресная, и уже этот один факт позволял предвидеть существование отлива вод из этого озера. Но так как изливающаяся из одного конца озерного бассейна вода течет, почти во всех озерах, по направлению главной оси долины, а Burton, между тем, доказал, что река Ру-Сизи вовсе не уносит к Нилу избытка вод Танганьики и, следовательно, водоотлива не оказывалось в том месте, где находиться, повидимому, для него было бы всего естественнее, то, вообще, усомнились в его существовании и заключили, что испарение с поверхности озера вполне уравновешивает прибыль воды из его притоков. Между тем вскоре обнаружилось, что уровень воды в озере может постепенно подниматься, затопляя прежния низины, наводняя леса и покрывая грани скал более чем на три метра в сравнении с прежнею высотою стояния озерной воды. Это явление, в свою очередь, казалось, лишь доказывало, что у бассейна нет истока: так предполагал и Cameron, как вдруг ему довелось проникнуть в реку Лу-Куга, этот действительный исток озера. В то время этот канал, в месте входа в него, имел около двух километров ширины, но в большей своей части был загражден песчаною отмелью. Ниже, берега мало-по-малу сближались, а в расстоянии восьми километров от входа, плавы образовали запруду, и несущиеся по течению деревья скрывались под нее. По другую сторону этой преграды река текла опять в-явь, но затем новые запруды снова побуждали ее течь скрытно, под плавами. Три года спустя Стэнли также посетил вход в Лу-Кугу, и ему показалось, что на этом входе все и останавливается: выходного потока из него приметить было нельзя, и даже движение воды совершалось в обратном направлении; таким образом, в это время года озерная вода не достигала высоты даже порога своего истока Но впоследствии Hore и Thomson снова увидели Лу-Кугу и могли убедиться, что воды её быстро устремлялись из озера, производя около берегов обширные водовороты. Тростниковой преграды уже не было, а на том месте, где она некогда находилась, река неслась через пороги, и отважиться пройти через них не могло бы ни одно гребное судно4 J. Thomson, „Proceedings of the R. Geographical Society“, 1880. . Hore, во время высокого стояния вод в году, не мог проплыть далее девяти километров5 Edw. Coode Hore, тот же сборник, январь, 1862. . Благодаря образовавшемуся истоку, уровень воды в озере понизился к январю 1882 года на 3 метра 16 сантиметров, а к 1886 году на 41/2 метра6 „Proceedings of the R. Geographical Society“, апрель, 1887. . Туземцы страшно испугались, видя, что вода уходит из озера; боялись, чтобы чуждые волшебники, бросая снадобья в Лу-Кугу, не спустили бы всю воду из этого водоема1 „Missions catholiques“.—Exploration, 1880. . «Смотрите—говорил путешественнику Жиро один из туземных начальников про европейцев—смотрите, вот они переезжают через озеро, а с ними утекает и вода!» Неведение туземцев относительно прежнего водослива из озера, повидимому, доказывает, что пока воды не отыскали для себя нового стока, озерный резервуар оставался закрытым в течение долгого времени. Недавно, следовательно, в этой части Африки усилились также и дожди, и если, как утверждают, они уменьшаются в других частях континента, то, в пределах озерного бассейна, они, напротив, возросли.

Исчисления высоты положения Танганьики сильно расходятся: по Burton’y она равна 564; по Ливингстону 800; по Стэнли—1.128 и затем—840; по Cameron’y—826; по Виссманну—814; по Thomson’y—795 и 798 метрам; но можно, вместе с позднейшими исследователями принять, что она превышает 890 метров; падение ложа Лу-Куги или Лу-Имби, на протяжении около 250 километров, между озерами Танганьика и Ланджи, приблизительно равняется одному метру на километр. До сих пор долиною этой реки следовал только один путешественник, Томсон, именно в 1879 году; но, пройдя почти треть расстояния, он должен был свернуть к юго-западу, так как носильщики отказались сопровождать его в направлении к Конго. На протяжении всей своей верхней части Лу-Кугу течет весьма быстро, хотя и не имеет водопадов, свергающихся с больших высот; что же касается окрестностей реки, то вообще мало найдется долин столь же красивых, как та, по которой несутся пенистые воды Лу-Куги: с обеих сторон её над лугами, по которым рассеяны деревья и пасутся антилопы и буйволы, господствуют покрытые лесом холмы, высотою от 200 до 600 метров.

Книзу от озера Ланджи, Луа-Лаба или скорее Конго течет на протяжении сотни километров по такой области, которая до сих пор еще не была исследована путешественниками; но книзу от своего слияния с Лу-Ама, которая приносит ему воды с гор, окаймляющих Танганьику, Конго уже известен географам на всем своем остальном течении вплоть до впадения в Атлантический океан. После слияния с Лу-Ама, Конго является уже могучею рекою, слишком в километр ширины, величественным потоком с глубиною, в среднем, в несколько метров. Сначала река течет в северо-восточном направлении, а потом в северном, то соединяя свои мутные воды в один канал, то деля их на несколько рукавов, огибающих лесистые острова и песчаные отмели. Вливаются в нее и значительные притоки, при чем одни, левобережные, несут воды преимущественно с юго-запада, а другие, правобережные, более изобильные, зарождаются в восточных краях. Книзу от двух её притоков, изливающихся почти друг против друга, Лу-Фу и Канкоры, слышится шум водопада. Река, сжатая между глыбами белого гранита, несется по непроходимым для лодок порогам; за этим водопадом следует второй, третий и так далее до седьмого включительно, вследствие чего перевозчики принуждены переносить через леса свои лодки от одного тихого плеса до другого. При этом, более всего сжимается река береговыми скалами в пределах последнего порога: в этой местности расстояние между берегами не превышает 1.200 метров, из которых около 700 заняты островом. Эти семь водопадов, совпадающие с прохождением Конго под экватором и с поворотом речной долины в направлении к западу, названы Stanley-Falls, «Водопадами Стэнли», в честь открывшего и перешедшего их путешественника.

Книзу от водопадов, река, текущая на высоте 430 метров, разливается широким спокойным потоком, уже не делящимся вплоть до соседства с Атлантическим океаном и не представляющим более препятствий для судоходства. К ней присоединяются другие реки: с юга—Лу-Билах, Лу-Лами или Ло-Мами, родящаяся в продолжении долины другой Ло-Мами, впадающей, чрез реку Санкуру, в Кассаи; а с севера—Арахуими, вторая Конго по массе своих вод, зарождающихся в горах, расположенных к западу от озера Мута-Нциге. Об Арахуими Стэнли первоначально полагал, что она есть продолжение реки Уэллэ, открытой Швейнфуртом в области Ниам-Ниам: но последующие путешествия Бондорфа, Луптона, Казати и Юнкера показали, что бассейн Уэлле простирается к северу от бассейна Арахуими и соседних рек. По Юнкеру, верховьем Арахуими следует признать реку Непоко, виденную им к югу от страны племени Монбутту1 „Petermann's Mittheilungen”, 1882, тетр. XII. . Ниже впадения этого большого притока в широкое русло р. Конго, представляющееся почти озером, вливаются с севера два других притока, менее обильных: Лойка, или Итимбири, и Мо-Нгала. Путешественники поднимались и по этим притокам вплоть до запружающих их скал, но течение в обоих слишком слабо, чтобы можно было отождествить их с р. Уэлле. Водопады Луби на р. Лойке были самым близким к Судану пунктом, до которого достигали путешественники, до последней экспедиции Стэнли.

К северу и северо-западу от Непоко, Юнкер проследил течение Уэлле, или «Реки», до расстояния около 180 километров к северу от реки Конго, далеко за пределы того градуса широты, под которым находится приток Арахуими; но остается еще узнать, в каком месте Уэлле,—река, однако, весьма значительная,—вливается или в Конго или в один из его притоков. Там, где Юнкер должен был повернуть назад, в сезон мелководья, Уэлле или Макуа, усеянная островами, имеет столь большую ширину, что русский исследователь не мог даже составить себе о ней приблизительного понятия; кроме того, в восьми днях пути вниз по реке, в Уэлле вливается могучий поток, Мбомо, усиливаемый, в свою очередь, водами р. Шиуку, и относительно которого возможно предположение, что это Кута Lupton’я и Бар-эль-Кута арабских информаторов. Куда же девается вся эта масса жидкости? Пока еще ни один из исследователей не видел ни на протяжении самого Конго, ни на одном из его притоков—ни одного такого речного устья, которое можно было бы отождествить с потоком, исходящим из страны Ниам-Ниам. С другой стороны, невозможно допустить, чтобы во влажном климате столь значительная река могла целиком теряться в каком-либо резервуаре испарения. Следует поэтому, думать что Уэлле, книзу от своего слияния с Мбомо, продолжает сначала течь с востока на запад, затем делает—параллельно Конго—излучину к юго-западу, и—приблизительно в 400 километров от того места, где Юнкер прекратил свое следование вдоль её берегов,—соединяется с У-Банги2 Wauters, „Mouvement geographique“, 1885, 1886 и 1887. . Правда, река У-Банги была исследована Grenfell’ем, к северу от 4-го градуса сев. широты, далеко за пределами тотчас упомянутого пункта соединения её с Уэлле, но путешественник этот следовал западным берегом, и к тому же в первое, разведочное, путешествие могут ускользнуть от исследователя многие, даже важные географические черты: покрытые лесом острова, прибрежные озера, крутые излучины могут замаскировать устье. Плавая по этим громадным потокам, усеянным островами и вереницами плавучих трав, так легко ошибиться, что Grenfell, полагая, что он все плывет по Конго, вошел, однако, в У-Банги и в своем недосмотре убедился не раньше, как проплыв таким образом 180 километров3 „Proceedings of the R. Geographical Society“, октябрь 1886. . * По новейшим исследованиям Уэлле есть название, в одной части её течения, реки Убанги (Мобанги), которая впадает в Конго под 0,9° южной широты и 17,41° восточн. долготы (от Гринвича), против устья истока из озера Мантумба *.

Разветвляясь на бесчисленное множество рукавов, которые меняются при каждом половодьи и дают всей реке в совокупности ширину в 20 километров, Конго, приняв справа Итимбири, направляется к западу, а пройдя 400 километров, начинает течь на юго-запад. В этой именно части течения реки к её темным водам присоединяются мутные или прозрачные, как кристалл, воды самых мощных её притоков. Именно с востока подходит глубокая Лу-Лонга, усиливаемая, в свою очередь, притоками Ба-Ринга и Лопори; с той же стороны спускаются р.р. Икелемба, затем Руки (Бо-Руки) или «Черная»; по всем этим рекам Grenfell поднимался вплоть до того места, до которого они судоходны.

Как ни многоводны сейчас перечисленные реки, они уступают могучей У-Банги, которая течет с севера на юг, вбирая в себя воды, вероятно, с громадного полукруга плоскогорий, гор и водораздельных кряжей, простирающагося от истоков Шари до истоков нильских рек в земле Ниам-Ниам: это там, вероятно, изливаются Нана, зарождающаяся на одном с Бенуэ водораздельном хребте, и воды ливы, или «великого озера», о котором столько путешественников слышали в Камеруне, на Бенуэ и в других местностях, но достичь до которого все они пока пытались тщетно. По Франсуа, расход воды в У-Банги, при средней высоте её уровня, равняется восьми тысячам кубических метров: таким образом, по количеству движущейся массы вод, У-Банги была бы вторым Дунаем и превышала бы Нил: однако, следует заметить, что Ponel’ю, прожившему одиннадцать месяцев на нижнем течении У-Банги, в Нкунджии, такое исчисление кажется весьма преувеличенным. Так, в сухое время года русло реки,—имеющее в ширину 3.250 метров и заграждаемое песчаными отмелями,—далеко не заполняется водою, а средняя глубина, не достигая даже и одного метра, оказывается недостаточною для судоходства; зато, в половодие, именно с сентября по ноябрь, объем воды в реке становится громадным, в период же самой сильной прибыли вод, уровень их на 4 метра и 30 сантиметров превышает уровень в меженное время1 Ponel, рукописные заметки . Первые пороги, прерывающие течение У-Банги, находятся в 500 километрах от входа в нее, около Цонго, и в 1886 году, несмотря на период высоких вод, они остановили экспедицию van-Gele; однако, за два года до этого, Grenfell прошел-таки чрез них. В нижней части течения У-Банги—где она почти параллельна Конго—прибылые воды отливают из неё на восток, в боковые каналы (мариго) и в озеро Нгири, а при посредстве этих переменчивых каналов также и в Конго2 „Petermann's Mittheilungen”, 1887, тетр. VI. .

Весьма вероятно, что в одну из предшествовавших геологических эпох, когда ложе Конго было еще заграждено скалами, и уровень вод, оттекавших вследствие этого назад, был высок, потоки Конго, У-Банги и рек, которые почти непосредственно книзу разветвляются ныне дельтообразно, сливались вместе, образуя замкнутое море: и теперь еще существуют обширные озера, в которые излишняя масса жидкости отливает в половодия. Таково озеро Матумба, изменчивая поверхность которого далеко простирается в область лесов на левом берегу, книзу от слияния двух главных потоков: Конго и У-Банги. Возможно, что и озеро Матумба, в период половодий, сообщается, при посредстве каналов-протоков, с другим, еще более обширным озером, названным Стэнли «озером Леопольда II» и изливающим свои воды в один из южных притоков Конго; впрочем, Grenfell тщетно искал этот соединительный канал между двумя данными громадными поверхностями вод. Ничто также не доказывает и того, чтобы цепь озер, болот и мариго на востоке представляла остаток одного из рукавов Конго, охватывавшего вместе с речным потоком на западе, т.е. с нынешним Конго, низменный остров с поверхностью в пятьдесят тысяч километров.

Имя У-Банги—одно из тех, которые чаще всего упоминались в документах, относящихся к Конго, так как по соседству с У-Банги, политическая граница между французскими владениями в Экваториальной Африке и владениями Конгского государства долгое время оставалась неопределенной. Также точно в дипломатических документах значатся и имена рек: Санга, Бунга, или Секоли, и Ликона, которые протекают западнее У-Банги. При этом Ликона есть просто верхний приток большой реки, называемой, по Массари, Ликуалла (Ликульна), а по сведениям первых французских исследователей: Моссака или Боссака. Jaques de Brazza и Pecile проплыли по Ликоне на протяжении слишком 300 километров3 „Bolletino della societa de geografia Italiana“, 1887. , а к Конго она присоединяется тотчас ниже впадения Бунги, в месте большого скопления островов, отмелей и речных потоков. В этот же самый лабиринт каналов извергается и значительный, тоже правосторонний, приток Алима, разделяющийся на несколько рукавов. Алима обязана своим значением в особенности направлению орошаемой ею долины, которая представляет если не самую короткую дорогу с берегов среднего течения Конго к морю, то по крайней мере одну из менее трудных. Книзу от Алимы, к Конго присоединяется другая река, Нкени, которая нисходит с тех же самых плоскогорий, с которых к западу спускается река Огуэ; в той же области зарождается и Лефени, находящаяся книзу от Нкени. Почти напротив устья Лефени открывается другая долина, вмещающая самый большой восточный приток Конго, Куа, со всеми его разветвлениями. Течение Куа, или «Реки», продолжаемой к юго-востоку реками Кассаи, Санкуру и Ло-Мами, составляет продолжение той поперечной впадины, которую образуют Габон, Огоуэ и Лефини: это путь, предуказываемый для будущей торговли между Атлантическим океаном и областью верхних истоков Конго. Когда наступит время строить в Южной Африке чрезматериковые железные дороги, то магистральным путем будет, вероятно, путь из Габона к тем портовым городам, которые лежат насупротив Занзибара, если, конечно, политические соперничества и дух спекуляции не решат дела иначе.

Такое же важное значение в гидрографическом отношении, как У-Банги в северной части бассейна, представляет, к югу от Конго, река Куа-Кассаи. Самые верхние истоки этой реки родятся в небольшом расстоянии от Куанзи и западных притоков Замбезе; водораздельный гребень, на котором начинается Кассаи, находится как-раз под той же самой широтой, как и самая южная часть р. Конго, по выходе её из озера Бангуэоло. Кассаи сначала течет в восточном направлении, между лесистыми холмами, откуда получает многочисленные ручьи с чистою водою, исходящие из водных площадей, образующихся, путем просачивания под плоскогорьем. Затем, по миновании двухсот километров от своего начала, Кассаи выходит на болотистую равнину, где к ней присоединяется Ло-Танбуа, река, текущая мед­ленно и покрытая папирусом, тростником и лотусом. Во время дождей эта река затопляет свои берега, а истоком ей служит небольшое, лежащее в 25 километрах к югу от Кассаи, озеро Дилоло, другой исток которого, тоже называемый Ло-Танбуа, впадает уже в Лоба или Замбезе. Таким образом, две больших реки—одна на востоке, другая на западе—образуют непрерывный водный путь чрез весь материк, и Африка представляет, вследствие этого, пример такого излияния речных вод на два противоположных друг другу склона, которое может быть сравнено с раздвоением Кассиквиаре в Южной Америке. Что же касается озера Дилоло, или «Скорби» (названо так на основании легенды об исчезновении деревень, поглощенных болотом), то оно лежит, по Ливингстону, приблизительно на высоте 1.200 метров.

Непосредственно против того кряжа, на котором совершается упомянутое раздвоение, Кассаи поворачивает к северу и, спустившись из области плоскогорий, начинает прорывать для себя долину, параллельную как долине большой восточной реки, Лу-Луа, так и долинам всех остальных потоков, зарождающихся в южной части бассейна. Достигнув же центрального углубления, некогда бывшего внутренним морем, Кассаи, превратясь уже в большую реку, поворачивает на северо-запад и получает из каждой долины по новому притоку; затем, около водопадов Мбимби, она снова принимает северное направление, которому и следует вплоть до своего слияния с главной восточной рекою бассейна, с Лу-Луа. Эта последняя, повидимому, и должна бы считаться главным руслом реки, не по массе вод и не по длине течения, но по причине расположения её долины на оси всего нижнего течения Кассаи.—Затем к Кассаи присоединяются: с востока—могучая Санкуру (Санкуллу), долина которой, продолжаемая вверху долиною Ло-Мами, представляет самый короткий путь в область великих озер; и с юга: сбегающая с плоскогорий Ло-Анге или Тенда. Ниже этих впадений, Кассаи, уже собрав в единое русло разветвления всех своих верхних притоков, получает еще и другие сильные потоки, нисходящие с южных плоскогорий, и, кроме того, конечно, все те воды, которые стекают в нее при наводнениях после дождей. Наконец, Кассаи соединяется еще с другим величественным потоком, имевшим наиболее важное значение в истории Африки: это—Куанго (Куа-Нго), Нзади, Заира или Зезерэ туземцев, которую португальские купцы часто смешивали с Кассаи, иначе называемую тоже Заирою1 Wissmann, „Bulletin de lа Societe de Geographie d’Anvers“, 1885. и которую они считали истинной главной рекою2 Ladislas Magyar, „Petermann’s Mittheilungen“, 1857, тетр. IV* и V. , говоря, что она вытекает из «неизмеримо глубокаго» озера, одной из «матерей Нила»3 „Mission evangelica al regno de Congo de la Serafica religion de los Capuchinos“. . Даже и в текущем столетии на картах изображали Заиру-Куанго выходящею из большого озера Аквилонда.

Куанго зарождается, подобно Кассаи, на высоте приблизительно 1.600 метров и в непосредственном соседстве с истоками этой реки; но, вместо того, чтобы свернуть к востоку, она сбегает с области плоскогорий более коротким путем: её долина, представляющая весьма удлиненную кривую, следует вдоль восточной подошвы западных краевых гор. Крутость уклона на протяжении тех пяти градусов, которые, в верхнем своем течении, Коанго пробегает от плоскогорий до равнины, делает эту реку неудобною для судоходства. Ее прерывают пороги и водопады, и из них один, Капаранга, свергается не менее, как с 50 метров; зато последний, Жингунши, ниспадает с высоты не более одного метра и быть-может, проходим для барок. Книзу же река судоходна для пароходов вплоть до своего устья, на протяжении приблизительно 300 километров. Нижняя часть Куанго приближается к Конго, который протекает по другую сторону сланцевых гребней, всего лишь в 35 километрах расстояния; но оба потока движутся в различных направлениях: Куанго—с юго-запада на северо-восток, а Конго—с северо-востока на юго-запад1 Buttner, „Mittheilungen der Afrikanischen Gesellschaft“, 1886, тетр. I. . Описав же свою большую дугу к западу, Куанго направляется к востоку чрез леса и, в двенадцати километрах от своего устья, получает соперничающий с нею поток, называемый Джумою. Grenfell не мог распознать, которая река многоводнее: Куанго или Джума? Почти напротив впадения Куанго, в Кассаи вливается другой речной поток, доступный для судов: Мфими или Мфини, исходящий из озера Леопольда и составляющий продолжение реки Лу-Кениэ, текущей параллельно Санкуру; должно, однако, заметить, что половодия часто изменяют очертания данных водных поверхностей и их едва выдающихся берегов: так, Стэнли, проникая в озеро Леопольда, не видел места впадения в него реки, а Kund и Tappenbeck, спускаясь по реке, не видели того озера, чрез которое река пролагала себе путь2 „Mittheilungen der Afrikanischen Gesellschaft“, том VI, май 1880. .

Книзу от своего слияния с Куанго и с Мфими, Кассаи, или Куа (Ква), соединяет свои воды в узкий и глубокий канал, вырытый между скалистыми холмами, которые некогда разобщили Кассаи от Конго; течение в этом канале чрезвычайно быстро и в некоторых местах достигает 12 или 13 километров в час; однако, он еще не смыл всех скал, которые загромождают ложе реки, и потому кое-где судоходству все еще угрожают опасности. В теснинах речной долины не намеривают от берега до берега более 400 метров, т.е. шестой части ширины Кассаи кверху от ущелья, но зато глубина потока такова, что лот, длиною в 36 метров, не достигает каменистого дна. Вступая в Конго, течение которого Кассаи усиливает мощною массою своих, «имеющих цвет чая», вод, приток этот не шире 640 метров3 Grenfell, „Proceedings of the R. Geographical Society“, октябрь 1886. .

Так же как и Кассаи кверху от слияния, Конго, имея ширину от двух до четырех километров, течет вдоль холмов, которые, господствуя над его левым берегом, усеяны у своих подошв полевошпатовыми скалами, торчащими из воды. Затем, по мере нисхождения реки к юго-западу, цепи высот, справа и слева, становясь все выше и выше, образуют, наконец, портал в две тысячи метров, по миновании которого река вступает в почти круглое озеро, приблизительно в 60 метров глубины: это Нкуна, более известное под именем «Stanley-Рооl’я», «пруда Стэнли»; оно оживляется проточной водой и занимает большое простран­ство, равняющееся, по словам недавних исследователей, 210 квадратным километрам. По этому водоему рассеяны многочисленные острова, между прочим, один сплошь покрытый лесом и протянувшийся как-раз по оси реки, вследствие чего течение её раздваивается. На правом берегу, в стороне севера, размывающее действие воды превратило скалы в кручи с вершинами, покрытыми травами, и так как первым исследователям они напомнили крутые берега Англии, то их и прозвали: Dover-cliffs, Дуврскими утесами.

Всего в нескольких километрах расстояния от пруда Стэнли начинается лестница из водопадов, которая делает вполне невозможным всякое сообщение водою между средним и нижним течениями Конго и которая названа Стэнли «Ливингстоновыми водопадами». От станции Браццавиль до станции Матади—на протяжении приблизительно 275 километров—тридцать два водопада и многочисленные пороги сменяют друг друга, при чем общая высота уклона речного ложа равняется почти 255 метрам. Из этих водопадов одни следуют друг за другом в расстоянии всего нескольких километров, или же соединяются между собою при посредстве обращенных друг к другу отлогих спусков, соприкасающихся своими основаниями, вследствие чего вода сливается с одного спуска и взбегает на другой, смежный, в форме длинных клокочущих волн; другие разделены значительными пространствами, не представляющими приметного для глаза уклона, вследствие чего речные воды и текут с спокойною величавостью. Во многих местах р. Конго, будучи сжата между береговыми холмами, имеет лишь от 300 до 400 метров ширины, а в одной теснине, книзу от Иссангиля, ширина её не более 225 метров1 Meddlycott и Wood, „Petermann's Mittheilungen”, 1877, тетр. VIII. ; в других местах она округляется, образуя обширные «котлы», в которых её воды кружатся в скалистом цирке. Вид реки меняется беспрестанно: в ущелье повсюду внезапные повороты; водопады, толчеи вод, клокочущие водовороты, стремительно сбегающие водные массы, спокойные бухты, затем новые падения в ценящуюся бездну—следуют непрерывной чередой. Перебрасывающаяся от одной стороны к другой между гранитными утесами, река, когда смотришь на нее с высоты прибрежных холмов, кажется похожею на горный ручей, но какой могучий ручей! Сдавленная в теснине, она наверстывает потерю в ширине глубиною и скоростью течения: в некоторых местах она несется с быстротою более 13-ти метров в секунду, а дно её ложа углубляется более, чем на 90 метров от поверхности воды. На протяжении всей этой области ущелий, Конго получает с юга, с плоскогорий, лишь малозначительные притоки: Лу-Лу, Нкисси, Куилу, Лу-Фу и Мпозо; а с северного склона—одни лишь простые ручьи.

Иеллала—последний водопад, но еще и книзу от него, километров на пятьдесят, долина сохраняет вид ущелья, размывавшагося долгою работою вод. Кручи, с гранями происшедшими как-бы от распила, возвышаются над рекой с той и другой стороны более, чем на 100, а в некоторых местах даже на 300 метров; кое-где вода проносится через пороги; наконец, на одном внезапном повороте своего ложа река вырыла для себя в цирке красной земли пропасть с отвесными стенами и глубиною в 120 метров; пропасть эта называется «Котлом дьявола», и водные массы кружатся в ней непрерывно, образуя меньшие водовороты с радиусом, однако, в два метра и с углублением в 4 или 5 сантиметров1 Carlos de Magellhaes, „Boletin da Sociedade de Geographia de Lisboa“, 1885, № 3. .

Затем, по миновании одного острова—который издали кажется совершенно преграждающим потоку путь,—вдруг видишь перед собой раскинувшийся лиман, усеянный большими островами и мелями, лиман, при начале которого гранитный холмик, в форме обелиска, называемый «Бембанбек», или также «Утес Молнии»—на правом берегу, и стена другой гранитной же кручи, «Камня Фетиша»—на левом, обозначают предел, который долго не переходили морские суда. Что касается Камня Фетиша, Pedra de Feitico, то некогда он и на самом деле был украшен фетишами, при чем во время экспедиции Tuckey, в 1816 году, отшлифованная поверхность этого утеса была покрыта барельефами из горшечной глины, изображающими людей и животных; с течением времени скала выщербилась, и теперь эти изображения уже не видны. Один из островов, находящийся посредине реки, к северо-западу от Камня Фетиша, Тшионго, окаймлен с востока громадными глыбами гранита, принадлежащими к той же самой формации, как и глыбы Бембандека и Камня-Фетиша. Вследствие этого, Chavanne полагает, что этот остров некогда был соединен с Утесом Фетиша, и что река Конго, держась севернее от этого прохода, направлялась на северо-запад, быть-может, идя на соединение, к северу от Куилу, с прибрежною лагуною, называемою Банья2 Pechuel-Losche, „Loango-Expedition“;—Josef Chavanne, „Reisen und Forschungen im alten und neuen Kongo-Staate“. . Но гипотеза эта. повидимому, не оправдывается видом местности. Во всяком случае не подлежит сомнению, что река часто перемещала свое ложе, и негоцианты в Банане опасаются, чтобы она не вздумала отвернуться от их города и не бросилась бы к Кабинде чрез реку «Крокодилов»3 H. Johnston, „The river Congo“. .

Около середины залива, который в одно и то же время речной—по течению его вод, и океанический—по морскому приливу, расстояние между берегами превышает 17 километров. Но, приближаясь к морю, лиман суживается, и главный его рукав, в среднем, не шире шести километров, хотя наполняемые при приливе боковые притоки с обеих сторон и разветвляются тысячью каналов, направляющихся внутрь побережья. На линии впадения в океан ширина устья реки между мысами превышает 11 километров, а глубина местами достигает 300 метров. Что касается порога при Бананском входе, имеющего при отливе шесть метров, а при приливе слишком семь метров глубины, то он тянется наискось реки, в нап­равлении от северо-востока к юго-западу, составляя продолжение двух песчаных стрелок: на севере—полуострова Банана, а на юге—мыca Акулы (Shark-point), или мыса св. Антония. Если на большей части новейших карт и обозначают мыс Padrao, как выступ, наиболее выдающийся на юго-западе морского побережья, то это ошибка; этот знаменитый пляж совпадает со стрелкою Акулы4 Ernesto de Vasconcellos, рукописные заметки. , которой такое название дал мореплаватель Diogo Cam, открывший в 1485 году Конго и поместивший на упомянутой стрелке «патрона» или мраморную колонну в знак завладения этою областью Португалией. Говорят, будто этот столб был в 1645 году низвергнут голландцами1 Pechuel-Losche, „Loango-Expeditiou“, 3-е отделение. ; но недавно Schwerin розыскал от него обломки, превращенные туземцами в «камней-фетишей» и чествуемые ими2 „Proceedings of the R. Geographical Society“. Июль 1887. .

Самая форма устья доказывает, что речной поток продолжается и в открытом море: но, будучи отбрасываемы морским течением, движущимся вдоль побережья с юга на север, эти Конгские воды устремляются по преимуществу в направлении к северо-западу. В то время как южный берег реки далеко выступает за линиею выхода её в океан, северный, напротив, размывается потоком её вод, отторгающим от него частицы на всем протяжении берега до самого Красного Мыса, отстоящего от устья на 40 километров к северо-западу. Впрочем, речной поток дает себя чувствовать и гораздо дальше этого предела: моряки распознают его, по изменению цвета и по меньшей плотности воды, уже за несколько дней до появления на горизонте африканского материка. Уже на расстоянии 450 километров, воды принимают темноватый оттенок, а более чем за 350 километров часто встречаются также и несущиеся деревья и плавы, покрытые кустарником, ветви которого сплетаются друг с другом; эти плавы видели даже перед мысом Лопец и даже на песчаных берегах острова Аннобона3 Philippes de Kerhallet et Legras, „Instructions nautiques sur la cote orientale d’Afrique“. . В 64 километрах от устья вода желтовата: а в 22 кил.—она вполне пресна на поверхности океана. Справа же и слева речного потока, несущагося в открытый Атлантический океан, образуются противотечения, и вследствие противоположного направления их, судно, на протяжении всего нескольких кабельтов, т.е. нескольких стодвадцати-саженных расстояний, может отыскать для себя течение, либо отдаляющее его от входа в реку, либо, наоборот, приближающее к нему. А так как вдоль Кабиндского побережья зыбь разбивается водами Конго, то судам, идущим около берега, для облегчения маневрирования, надо только держаться внутри течения из реки. Пограничную линию между водами речными и морскими обозначают скопления тех плавающих разнообразных вещей, которые речным потоком отодвигаются в сторону от него, а морским течением, напротив, возвращаются обратно в течение речное: такие подвижные берега беспрерывно разрушаются, но, зато, беспрерывно же и восстановляются4 Von Shleinitz, „Voyage de la Gazelle“. „Hydrographische Mittheilungen“ 1874. . Однако, под этими изменчивыми берегами существуют другие, открытые лотом корабля Buccaneer на дне моря. Оказалось, именно, что за перемещающимся баром Конго долина реки продолжается между двумя, явственно выраженными берегами: так, в 22 километрах мористее Бонаны, морское дно этой долины находится на глубине 360 метров, а над погруженными в воду её берегами глубина моря достигает всего лишь 180 метр.; дальнейшая же разница между дном ложа и его берегами составляет уже 1.640 метров. Эта морская впадина, составляющая продолжение долины Конго, простирается в море на 480 километров, при чем справа и слева ее окаймляют возвышения, очевидно, состоящие из тех веществ, которые отлагаются речным течением при его столкновении с морскими водами5 Ernesto de Vasconcellos, „Boletino da Sociedade de Geographia de Lisboa“, 1886, № 1. : образуется, следовательно, не «дельта», как говорили, но подводный, находящийся на дне океана, залив. Таким же образом, при посредстве лота, были открыты и окаймленные аллювиальными берегами продолжения речных долин на озерах Женевском и Констанцском, где продолжателями явных Рейна и Роны являются Рейн и Рона, скрытые под водой6 Hornlimann;—F. Forel, рукописные заметки. .

Но если пресные воды Конго уносятся далеко в море, то и соленые воды проникают также в лиман. На рейде в Банана, как равно и на протяжении всего бассейна устья, поверхностная вода всюду принадлежит реке, а глубокая—морю, о чем свидетельствует степень солености жидкой массы. Тогда как плотность верхневодной площади превышает удельный вес дистиллированной воды всего только в пределах от 4 до 9 тысячных, соленость слоев около дна колеблется между 24 и 27 тысячными: а эти нижние слои создаются благодаря той соленой волне, которая устремляется в воронку реки далеко под пресные воды, развивающиеся на поверхности бассейна на подобие выпущенного на воду масла. Поэтому, когда по лиману плывет пароход, то от бортов его винта на поверхности струи за кормой виднеется темно-зеленая полоса: это и есть морская вода, теснимая с обеих сторон мутными водами Конго, которые, после отброса винтом, стремительно возвращаются обратно и в своей темной массе скоро вскрывают показавшуюся на миг светлую океаническую воду. Судно, подводная часть которого окажется одновременно в толще слоев обоих течений, перестает слушаться своего руля, и кормчему не легко бывает дать себе отчет в равнодействующей двух противоположных сил. И когда, при такой случайности, нельзя бывает пустить корабль по ветру, то может грозить серьезная опасность. Кверху от Понта-да-Ленья и глубокая вода становится уже вполне пресною.

Прилив, проникающий в Конгский лиман вплоть до самого лабиринта островов, задерживает речной поток и повышает его уровень, но не заставляет его течь обратно; оттого на берегах Конго почти совершенно отсутствуют корнепуски, разростающиеся в экваториальных областях, на-подобие изгородей, по берегам всех тех рек, в которых ощущается морской прилив. Масса пресной воды, падение которой, к тому же, между началом залива, в Бома, и поверхностью Атлантического океана равняется 121/2 метрам, слишком значительна и обладает слишком большою скоростью, чтобы во всякий час иметь для себя выход. Определить объем этой жидкости пытались уже со времени экспедиции Tuckey’я, и первое исчисление замечательным образом совпадает с исчислениями, сделанными в наши дни. Так, Tuckey находил, что средний расход воды в реке равняется в секунду сорока восьми тысячам кубических метров1 Narrative of an Expedition to explore the river Zaire. , а те опыты, возле Stanley-Pool’я, на которых председательствовал Стэнли, определили для первых дней марта, при мелководии, истечение равным в секунду 40.776 куб. метрам, для периода же дождей, судя по отметкам на скалах, вычислили 71.642 куб. метра2 Stanley, „Cinq annees au Corgo“. . С тех пор были произведены многочисленные исчисления, из которых одни опубликованы без подкрепляющих их документов и гласят, будто данный расход равняется ста и даже ста двадцати тысячам кубических метров; а по другим выкладкам, данные которых известны, он, между Ноки и устьем, колеблется в пределах от 36 до 55 тысяч метров3 Josef Chavanne, „Reisen und Forschungen im alten und neuen Kongo-Staate“. . Эти различия объясняются переменами в уровне реки, наблюдаемыми даже в периоды среднего стояния вод, а также и трудностью получения точного профиля столь широкой реки, которая, во-первых, усеяна островами, а во-вторых, воды которой скользят по поверхности подводного морского потока. Что касается осадков, приносимых рекою в море, то, по Chavanne’у, годовое количество их достигает приблизительно 350 миллионов кубических метров, и, следовательно, осадков этих достаточно для образования на дне океана острова, основанием в один квадратный километр и высотою в триста метров.

Как бы там ни было, не подлежит сомнению, что из рек Африки Конго катит самую большую массу воды и даже во всем Старом Свете не имеет себе соперника: воды Ганга и Брахмапутры, взятые вместе, составили бы лишь две-трети среднего количества вод в Конго. Единственная река в мире, превосходящая Конго объемом своих вод, есть река Амазонская, которая, как и Конго, родится в экваториальной полосе и, также как он, вздувается от дождей из области безветрия: таким образом, одинаковый климат придал одинаковый режим этим двум великим потокам. У обоих замечается смена половодий и мелководий, соответствующих колебаниям уровня в главных притоках; а прибыль и убыль в притоках, в свою очередь, разнообразно уравновешиваются в общем ложе низовья реки и сообщают равномерность её истечению; тем не менее, в теснинах водопадов разность уровней достигает девяти метров, а в Виви, книзу от последнего водопада, она превышает четыре метра. На протяжении своего устья Конго представляет в году два периода повышения и два периода понижения, при чем самые высокие уровни выпадают на долю декабря и мая, а самые низкие—на март и август. Очевидно, оба разлива следуют за дождливыми временами года: зимним—когда облачный пояс спускается к экватору, и весенним—когда он снова поднимается в северное полушарие; возвышение уровня в нижнем течении Конго совершается тогда от прибыли воды из притоков правого берега, каковы Арахуими, У-Банги и Алима. Предварительные наблюдения, сделанные в устьях многочисленных притоков реки, уже дают приблизительное понятие о сравнительном значении каждого из них в общем питании реки; но для точного определения доли каждого притока в общем движении вод бассейна, необходим еще долгий и кропотливый труд.

Вот числовые данные для оценки сравнительного значения каждого из главных притоков Конго:

Название	Длина реки в километр.	Длина обследованного судоходного русла реки и её притоков, в килом.	Расход воды в реке в куб. метрах в секунду
Притоки правые	Конго	3.765?	2.626	50.000
Миуру	?	100	(Wester)
Арахуими	?	150	(Stanley)
Итимбири	?	200	(Grenfell)
Ма-Нгала	450?	350	(Baert)	700	(Grenfell, д. 1884 г.)
У-банги	2.500?	700	(Grenfell)	8.000	(Francois)
Бунга	1.500?	210	(Grenfell)	1.800	(Francois)
Ликуалла	600?	300	(Giac de Brazza)	1.000	(Grenfell)
Лима	500	350	(Ballay)	1.000	(Grenfell)
Нкени	250	175	(Ponel)	120	(Grenfell)
Лефини	250	150	(P. de Brazza)
Притоки левые	Луа-Лаба	1.000	400	(Reichard)
Лу-Билах	700	250	(Grenfell)	1.000	(Grenfell, ф. 1885 г.)
Лу-Конго	1.110	960	(Francois)	1.400	(Francois)
Икелемба	450	225	(Grenfell)
Тшуана	1.200	1.130	(Francois)
Иребу	200	150	(Grenfell)
Кассаи-Куанго	1.940	3.064	9.000
Бассейн Конго	4.280	11.240	50.000

Различные наименования главных притоков и подпритоков Конгского бассейна, на протяжении от верховьев до устья:

Арахуими: Би-Иеррэ, У-Бинджи, Непоко (?). Куа: Кассаи, Кассаби, Уа-Бума, Изаре, Заире. Куанго: Ибари-Нкуту, Заире. Ликуалла: Ликольна, Боссака, Моссака. Лойка: Итимбири. Лу-Билах: Ло-Мами. Лу-Калла, Бо-Локо. Лу-Кениэ: Лу-Катта, И-Катта. Луа Пула: ЛуаВуа, Webb’s river. Луа-Лаба: Комолондо, М’Колуэ. Нкени: Мкениэ. Сонга: Бунга, Сэколи. У-Банги: Мо-Банги, Либоко, Уэллэ-Макуа (?).

Судоходные пути, открывающиеся для человеческой промышленности в бассейне Конго, громадны и уступают только таким же путям реки Амазонской. Правда, эта цепь каналов отделена от моря гранитною лестницею, при посредстве которой низвергаются конгские водопады, но караваны пешеходов поштучно переносят кузова и машины параходов в озеро Стэнли, представляющее великолепный входный бассейн для всех путей к северу, востоку и югу Внутренней Африки. Уже сама главная река, длина которой исчисляется различно—от четырех до слишком четырех с половиною тысяч километров—представляет, на протяжении между водопадами Ливингстона и Стэнли, свободной путь в 1.700 километров длиною; кроме того, более чем на тысячу километров она судоходна также и на протяжении тех её отделов, которые приходятся на области её устья и истоков; Кассаи, продолжаемая к востоку реками Санкуру и Ло-Мами, доступна для пароходов на протяжении 3.000 километров, которые в мечтах будущего представляются продолженными, при посредстве канала, также до самых высоких верховьев Конго; кроме того, на сотни и сотни километров проходимы для пароходов и пирог также У-Банги, Тшуапа, Лу-Лонго, Алима и другие реки, почти все носящие так много различных названий, что возможны даже и смешения их друг с другом. Затем, общее число всех судоходных линий станет неисчислимым, если к рекам присоединить также прибрежные каналы-протоки, озера и боковые рукава; нет, вероятно, ни одного места на пространстве бассейна, которое, по словам Grenfell’я, «находилось бы в расстоянии больше 160 километров от какой-нибудь пристани, достижимой со стороны воды». Но эти громадные облегчения для путешествия внутрь останутся до тех пор без применения, пока области среднего течения Конго не будут соединены с поморьем хорошими подъездными путями. Затруднения при переноске таковы, что тонна товаров, доставляемая из Антверпена в устье Конго за 38 франков, раньше своего достижения до места слияния Конго с Арахуими, обременяется дополнительными расходами по перевозке в несколько сотен и даже тысяч франков. Нельзя, следовательно, серьезно помышлять о пользовании богатствами бассейна раньше, чем железная дорога даст возможность обходить пороги.

Рельефом континента в бассейне Конго объясняется направление и характер течения рек. Горы возвышаются не в центральных областях, а в соседстве с океаном. К востоку от краевых цепей, тянущихся вдоль Атлантического океана на некотором расстоянии от берега, простирается центральная низменность, которую в общих чертах можно рассматривать как ограниченную: с запада и с севера, вверх от пруда Стэнли,—рекою Конго и её большою излучиною вплоть до водопадов Стэнли; с юга—ложами рек Кассаи и Санкуру, и с востока—горами побережья Танганьики. Это обширное пространство, по происхождению, вероятно, озерное, позволяет р. Конго развернуться к северу полукругом громадной длины, а воды её сбегают к этому центральному бассейну со всех сторон с замечательною правильностью, обусловливаемою общим наклоном почвы. К северу от озера Ланджи, притоки Верхнего Конго спускаются с гор в направлении с востока на запад; на юге—все притоки Санкуру-Кассаи текут с юга на север; а на западе—реки, находящиеся во французских владениях, устремляются на соединение с Конго, змеясь в направлении к востоку. Все эти соединенные воды встречают препятствие в краевых горах, вследствие чего уровень реки поднимается к верховью, и поток изливается последовательным рядом каскадов в бреши скал, еще недостаточно вырытой размывающею силою воды.

Цепи высот, возвышающиеся параллельно берегу на севере Конго, продолжаются в том же самом направлении также и к югу от этой реки. Это тоже скалы из гранита, гнейса и древних сланцев, гребни вершин которых расположены в направлении с северо-запада на юго-восток. Средняя высота их всего 700 метров. Когда взойдешь на одну из вершин, гос­подствующих с юга над долиной Конго, то на всем круге горизонта едва-ли увидишь какую-либо другую вершину, превышающую избранную для восхождения1 Stanley, „Cinq annees au Congo“;—I. I, Chavanne, „Petermann’s Mittheilungen“, 1887 тетр. IV. ; вся поверхность страны перерезана глубокими ущельями, в которых змейками извиваются реки; весь край представляет обширное плоскогорие, поверхность которого местами, вследствие климатических невзгод, разрушена и лишена тех почвенных слоев, которые пригодны для прозябания растений. Однако, с приближением к югу, горы мало-по-малу становятся все выше: уже к западу от среднего течения Куанго, некоторые вершины превосходят тысячу метров, а в области верховьев Конго, само плооскогорие, т.е. тот цоколь, который служит подножием для вершин, достигает высоты в 1.600 метров: впрочем, сами вершины не высоки, и к востоку поверхность почвы на взгляд кажется почти горизонтальною. И вот здесь-то именно и находится та обширная озерная водораздельная поверхность, воды с которой стекают на обе стороны: в Атлантический океан, при посредстве Кассаи, и в Индийское море, при посредстве Замбэзе. Большая часть западной области гор и плоскогорий покрыта толстым пластом латерита, образовавшагося от разложения глинистых сланцев и других поверхностно лежащих камней. По внешнему виду этот латерит походит на разноцветный песок: красный, коричневый и желтоватый; дождевая вода просачивается чрез него быстро, как чрез решето, и затем пробивается наружу уже у подошвы высот; но по краям плоскогорий дожди отторгают от этих слоев громадные отломки, и тогда устоявшая масса, в виде красноватых утесов, высится над ветвистыми деревьями, теснящимися у их подошв.

На востоке бассейна рельеф менее правилен, чем на западе; краевые кряжи уже отличаются меньшей правильностью форм и меньшею прямолинейностью хода, но, зато, в нес­кольких местностях они достигают большой высоты. Над амфитеатром гор—возвышающимся к югу от озера Бангуэоло и своими предгориями оттесняющим реку Луа-Пула в направлении к северу—господствуют вершины хребта Локинги, имеющие, как говорят, от двух до трех тысяч метров высоты. Локинга же, при посредстве боковых предгорий, соединяется с терассами гор Виано, чрез которые протекает Луа-Лаба и которые продолжаются на северо-восток, по направлению к Танганьике, прерываясь на известных расстояниях притоками Конго в верхнем его течении. К югу от этих террас, горы Локинги мало-по-малу понижаются в направлении к северо-востоку и кончают слиянием с высокими равнинами, по которым, все отдаляясь, змеевидно извиваются: Луа-Нгуа, приток Замбэзе, и Часси-Чамбези, главная ветвь верхнего течения Заиры. Эти равнины, или пури, усеянные небольшими группами деревьев, тянутся на необозримое пространство, и на поверхности их не видно никаких возвышений почвы, кроме горок, построенных термитами. Во многих местах эти равнины, подобно торфяникам северных областей Европы и Северной Америки, на больших пространствах пропитываются водою, становятся полужидкими и местами содержат колодцы, постоянно наполненные прозрачной водою. Левингстон назвал эти пространства «губками». Во время засух, на них образуются длинные расселины, углубляющиеся вплоть до слоя белого песка, на котором залегает болотистая равнина, потом, в периоды дождей, трещины эти закрываются. Воду свою эти губки отдают рекам лишь весьма медленно, чем по месяцам и поддерживают в них нормальное течение1 Livingstone, „Last journal“;—V. Giraud, „Tour du Monde“, 1886, 1887. .

Посредством холмистых плоскогорий, несущих на себе неодинаковой высоты горные кряжи и гряды, область водораздела между Конго и притоками Индийского моря продолжается также и к востоку от озера Танганьики. Именно: восточнее от него, между ним и озером Рикуа, высятся горы в две и более тысячи метров, а севернее, в У-Ниамези, даже простые повышения плоскогорья имеют слишком тысячу двести метров высоты; к западу же от Танганьики, гора Миримби достигает 1.500 метров, а гора Мисози поднимается на 1.730 метров над уровнем моря, почти на тысячу метров над поверхностью самого озера, воды которого омывают её подошву. Своим величественным видом эти горы обязаны обширной поверхности воды, представляющей контраст с их крутыми выступами; но, по высоте, они уступают другим вершинам, следующим одна за другой на перешейке, который ограничивают озера: на востоке—Ниянца, а на западе—Мута-Нзигэ; продолжаясь в этом узком пространстве, плато У-Ниамези соразмерно повышается и увенчивается гребнем высоких вершин. Там высятся три конуса Мфумбиро, с которых нисходят к югу, к востоку и к северу многочисленные притоки р. Кагера, главной ветви Нила. Далее к северу, высятся массивы Кибанга и Гамбарагара, которые Стэнли и другие путешественники видели издали, и высоту которых они определяют в три тысячи метров. Таким образом, раздельная возвышенность, дающая озеро Танганьика бассейну реки Конго, продолжается также и к востоку от озера Мута-Нзиге, как бы для приобщения и его в географическом отношении к тому же Конгскому бассейну: и действительно, по общему наклонению почвы, Мута-Нзиге к этому бассейну и принадлежит, но, по своему местонахождению, а также, вероятно, и по существованию соединительной долины, оно составляет часть области Нила. Некоторые географы полагают даже, что в северо-восточной оконечности Мута-Нзиге находится сточный канал, направляющийся в озеро Альберта; однако, известно, что первый исследователь, Гесси, тщетно отыскивал предположенную им реку, а Масон-бей убедился лишь в существовании, в юго-восточном углу озера, потока красноватой воды, течение которой было преграждено растениями в одном часе расстояния кверху от его устья2 „Bulletin de lа Societe Khediviale de Geographie du Caire“, № 5, с мая 1877 по февраль 1878 . Также и река, недавно открытая Эмин-беем, признается им не за исток озера, а за бурный поток, нисходящий с тех восточных гор, которые образуют кряж У-Сонгора3 „Письмо Эмин-бея к Falkin’y“: „Scottish geographical Magazine“, 1887. . Если Мута-Нзиге действительно изливается в северное озеро, как это полагает Кирхгоф4 „Petermann’s Mittheilungen“, 1887, тетр. IV. и как это утверждали путешественники арабы из племени Типпо-Тип исследователю van-Gele1 „Mouvement geographique“, 1883, № 13. , то не совершается ли это излияние посредством такого канала, течение в котором, на подобие Луа-Лабы, по временам прекращается, либо вследствие заторов из растений, либо по причине пересыхания канала, вследствие убыли воды в самом озере Мута-Нзигэ? Ведь, из белых путешественников его воды видел только один Стэнли; да и он сам не проникал к ним, а посылавшиеся им туземцы возвратились с сообщением, что в данной местности высокая круча воспрепятствовала им спуститься к озеру: так, по словам этих туземцев, мешки с солью они были принуждены втаскивать до самой вершины скал при посредстве веревок. * Впоследствии Стэнли и Эмин-паша нашли, что Мвутан-Нзиге, иначе озеро Альберта-Эдварда, есть крайнее юго-западное озеро-исток Нила, что оно соединяется чрез р. Семлики с северным о. Альберта, но не имеет никакого сообщения с о. Танганьика. Южный и западный берег его были исследованы, в 1891 г., Эмин-пашей и Штульманом, при чем было установлено, что озеро это достигает лишь 0,45 южн. шир. и лежит на высоте 875 метр. над уровнем моря *.

На северо-востоке водораздел между Конго и «Страною Рек», родящих Нил, едва обозначен несколькими возвышениями почвы, уединенными горами, имеющими до 500 метров высоты над порогом2 Schweinfurth, упом. соч. , а также равнинами с неопределенным уклоном. Вероятно, то же самое существует между склоном реки Конго и склоном Шари, и в таком случае впадина Центральной Африки, значит, продолжается от древнего Конгского озера к еще существующему озеру Чад, этому остатку некогда более значительного внутреннего моря. Но—соединяется или нет область обоих бассейнов при посредстве промежуточных равнин—не подлежит сомнению, что часть данного пространства занимают массивы: или уединенные, как Мендиф, или непрерывные, как другие менее высокие горы. Так, к югу от Уэлле возвышается группа уединенных высот, которым путешественник Potagos дал название гор Георга; а река У-Банги сжата в стенах гор, которые, если смотреть на них с низовьев этой реки, по своей внешности походят на Пиренеи, видимые с равнин Гасконии3 Ponel, рукописные заметки. . Вообще, самый неровный и разнообразный рельеф Конго представляет в области своих верховых притоков,—этой обыкновенно наилучше ограничиваемой части речных бассейнов; напротив, в стороне выхода реки, препятствие, образованное краевыми кряжами, первоначально состояло из преграды однообразной и сплошной. Задерживаемые этою запрудою воды должны были пребывать на громадных равнинах Внутренней Африки в течение весьма долгого времени, а взвешенные в них твердые частицы имели возможность выделиться в виде значительной толщины слоев осадочных земель: и действительно, можно целыми неделями путешествовать по берегам Кассаи, Санкуру, Лу-Кениэ, Чуапы, как и по другой стороне Конгского бассейна, по берегам Алимы, Бунги и У-Банги, не находя ни одного камешка4 Tappenbeck, „Mittheilungen der Geographischen Gesellscbaft in Wien“. 1886. . Редкия же каменные глыбы, видимые на берегах рек, кажутся как-бы затерявшимися островами посреди моря.

Экваториальный климат области Конго видоизменяется в различных частях территории, смотря по форме и направлению возвышенностей—краевых кряжей или плоскогорий. Средняя температура,—понижаемая вдоль поморья влиянием берегового океанического течения, направляющагося с юга,—никогда не бывает чрезмерною, так как в самые жаркие месяцы: январь, февраль, март и апрель, она редко превышает 33° Ц.; поэтому трудно переносится климат европейцами скорее из-за влажности в атмосфере, чем из-за высоты её температуры. С другой стороны, холода сравнительно чувствительны, так как в долине Нижнего Конго в июле месяце наблюдали понижение температуры до 12°; годовая разница, следовательно, оказывается равною 21°. Но на плоскогориях она еще значительнее, и путешественники жалуются как на жары, поднимающиеся в марте до 36°, так и на смену дневного зноя ночною стужею. Тогда как Камерон видел на плоскогориях, около истоков Кассаи, образование ночью льда, Ponel констатировал на У-Банги температуру раскаленной печи, достигавшую 43°.

Так как весь анемометрический режим передвинут к северу от экватора, вследствие пре­обладания суши в северном полушарии, то бассейн реки Конго всецело находится в поясе юго-восточных пассатов. И действительно, эти атмосферные течения господствуют внутри материка там, где горы не нарушают их нормального хода, но в южной части бассейна—где долины правильно расположены в виде параллельных борозд, направляющихся с юга на север, и ветры следуют этому же направлению. На западном берегу до слияния с У-Банги, в земле Ба-Нгала1 Coquilhat, рукоп. заметки. , пассаты, уклоняясь от своего направления, превращаются в муссоны, становятся ветрами юго-западными и дуют даже и прямо с запада. Господствуют эти ветры,—обыкновенно довольно сильные—главным образом в сухое время года, достигая своей наибольшей силы в сентябре и в марте, именно перед началом сырых сезонов. Что касается гроз в собственном смысле слова, то наиболее часты грозы, приходящие с востока, при чем сильнее всего те, которые собираются на северо-востоке. Таким образом, в западной части материка грозы идут из внутренних областей к приморскому берегу2 Wissmann;—von Danckelmann, „Deutsche Colonial-Zeitung“, 15 окт. 1855. ; в восточной области, к востоку от Верхнего Конго, грозы зарождаются на западе, следовательно, и здесь они тоже несутся к берегу из глубины континента.

Времена года едва разграничиваются друг от друга в пределах верхнего течения р. Конго; но на её низовьях, засухи в дожди правильно чередуются между собою; именно, как и в Габонии, короткая зима—с октября по конец декабря—предшествует недолгому сухому времени, с января до середины февраля; затем следует период сильных дождей, продолжающийся вплоть до мая; а во все остальные месяцы года, с мая по сентябрь, стоит большая сушь, во время которой не выпадает ни одной капли воды. О распределении собственно дождей известно, что они быстро уменьшаются к югу от устья Конго и увеличиваются от низовьев реки к её истокам, от поморья в глубь материка; в экваториальной же области реки, в поясе затишья, дождь идет круглый год, хотя период долговременной влажности совпадает именно с зимними месяцами. По характеру дожди здесь почти всегда—сильные ливни, приносимые грозами: в декабре 1882 г., выпадение воды, совершившееся в одну из этих бурь, равнялось 102 миллиметрам, при чем дождь шел всего лишь три часа. Дожди на низовьях Конго доставили слои воды, равнявшиеся: в Виви, с сентября 1880 г. по август 1881 г.,—867 миллим.; а в Понта-да-Ленья, с сентября 1882 г. по август 1883 г.,—739 миллим.3 Von Danckelmann, „Petermann’s Mittheilungen“, 1885. . В течение гибельных 1872 и 1874 годов, количество атмосферной воды, полученное полями, не достигло даже 200 миллиметров, и голод был последствием этой чрезвычайной сухости4 Josef Chavanne, упом. соч,. . Но, помимо дождей, следовало бы принимать в рассчет влажность росы и ту, которую растениям доставляют утренние туманы, касимбо португальцев. Особенно в июле бывают густые туманы между пятью и семью часами утра, а иногда и в течение всего дня5 Ponel, рукоп. заметки : в такое время редко бывает возможно различить вершины гор, и завеса скрывает горизонт. Светлые ночи редки, и вообще прекрасное звездное небо становится видимым только после того, как сильные ливни промоют атмосферу.

В затуманивании неба принимает участие также и дым от сжигания травянистых равнин, обыкновенно практикуемого как в низовой области Конго, так и на гористых плоскогориях на юге6 Cameron;—Monteiro;—Pechuel-Losche;—Bohm и Kaiser;—von Danckelmann и т. д. . Von Danckelmann исчислил, что количество сожигаемой травы составляет на квадратный километр массу в 80 тонн. А так как эти выжигания трав ежегодно простираются на многие и многие десятки тысяч квадратных километров, то, следовательно, миллионами тон приходится исчислять то количество топлива, которое в виде стеблей, кустарников и сухих деревьев предается пламени и большею своею частию рассеивается в атмосфере. Над громадною горящею поверхностью образуются густые кругловатые клубы дыма, которые, в конце концов, разостлавшись сероватыми туманами, однообразно и сплошь заволакивают небо и доставляют парам воды твердые частицы, на поверхности которых и сгущается влага. Ночью, горение высоких трав представляет великолепное зрелище, при чем пламя либо взбегает вверх по склонам, либо громадным потоком спускается с откосов гор. Несясь по поверхности холмов, пламя беспрерывно меняет свои очертания, в одном месте стремительно взбираясь кверху, а в другом мало-по-малу угасая, пока новый порыв ветра не раздует его вновь. Эти перебегающие огни не опасны: травы сгорают слишком быстро для того, чтобы полные соков деревья могли бы загореться при пробеге огня; малейший ручей останавливает распространение пожара, и потушить огонь можно даже ударами ветвей с густой листвой.

Существование этих луговых, высокотравных степей на холмистых пространствах около Конго следует, однако, относить не к выжиганию растений, а к климату. В этих областях воздух не настолько богат влагою, чтобы питать леса: тогда как изобильные дожди в Габонии приводят к тому, что все пространство однообразно покрывается такою лесною растительностью, что охотник с трудом прокладывает чрез нее тропу,—луговые степи становятся все многочисленнее по мере удаления к югу, а по ту сторону реки Конго все вершины изборожденного плоскогория оказываются уже лишенными больших деревьев. Зато долины, по которым текут ручьи, полны зеленью, и на дне каждой из них виднеется узкая полоса деревьев, извивающаяся между сероватыми стенами ущелья. Эта же противоположность между высотами и долинами наблюдается также и к востоку от краевых гор португальской территории, на северном склоне водораздельного плоскогория между Заирою и Замбезе. Объясняется это тем, что хребты, тянущиеся между двумя параллельными долинами, немедленно после дождя лишаются ниспавшей на них влаги: дождевая вода быстро удаляется книзу по тем глубоким бороздам, которые дожди же промывают справа и слева по склонам данных хребтов, и осушенные, таким образом, утесы высот оказываются способными пропитать не деревья и кусты, а лишь кое-где торчащую низкорослую поросль, почти лишенную даже и листьев. На некоторых из них виднеются, затем, одни редкия травы, а есть и такие, которые совершенно оголены: эти хребты туземцы называют квианами. Впрочем, большую часть холмов покрывают травы дотого высокие, что пешеход скрывается в них, как в чаще тростника: эти высокие саванны—напоминающие поросшие альфой равнины Берберии—в том случае, если они состоят из злаков, снабженных острыми режущими влагалищами, португальцы называют capim или capim de faca, «травами с ножами». Деревья встречаются только в долинах, где они окаймляют берега непрерывною массою растительности, переплетенной сетями из лиан: заросли, шириною всего в несколько метров, называются muchitos1 Otto Schutt, „Reisen im sudwestlichen Becken des Kongo“. . Во многих местах они чередуются с болотистыми почвами, на которых не видно даже и низкорослой поросли.

Но у выхода параллельных долин южного склона вода, равномерно распределенная по равнине, вполне достаточна для поддержания богатой растительности: снова встречаются группы пальм, громадные баобабы, а вскоре начинается лес, далеко простирающийся не только вдоль рек, но также и по промежуточным пространствам между ними. Почти весь полукруг, ограниченный с севера большою дугой р. Конго, а на юге реками Кассаи и Санкуру, представляется как-бы громадным лесом, который местами прерывают болота, луговые степи и лужайки около деревень: таким образом, дно древнего озера покрылось мощною тропическою растительностью. Гористые восточные области, равно как и западные, имеют сплошные леса только в ложбинах, где соединяются воды, нисходящие с высот, да в тех частях тропического пояса, где дожди выпадают в большом изобилии. Далее к югу увидишь уже только луга, по которым деревья рассеяны или группами, на-подобие английских парков, или в виде аллей, окаймляющих ручьи с их разветвлениями, или же, наконец, луговые степи оказываются лишенными всякой древесной растительности. Природа здесь вовсе не являет того богатства и разнообразия в флоре, которых можно было бы ожидать под одною широтою с Явою и южными берегами Суматры и Борнео. Тогда как многие области данного бассейна, каковы: страна племени маньема, земли, пересекаемые Лу-Кугою и Лу-Лабою, равнины, обитаемые племенами ниам-ниам и монбутту, Лунда, У-руа и весь тот край, где Кассаи сливается с своими большими притоками, описываются баснословно плодородными и могущими превратиться в обширные сады, если уже не превращенные1 Livingstone;—Schweinfurth;—Cameron;—Stanley;—Wissmann, и т. д , некоторые другие части конгского бассейна—таковы в особенности пури и «губки» в восточных округах2 Victor Giraud, „Tour du Monde“, 1886 и 1887. , и сухия латеритовые плоскогория на западе3 Pechuel-Losche;—Chavanne, и т. д. , представляют чрезвычайно монотонный и унылый вид: кажется, нет никакой надежды завоевать их когда-нибудь для культуры.

В целом, бассейн Конго, хорошо ограниченный кругом гор, плоскогорий и возвышенных порогов, являет замечательное единство в своих растительных и животных видах. Объясняется это тем, что, несмотря на громадность территории, климатические условия остаются одними и теми же: и к северу и к югу от реки Конго, а также и от экватора, повторяются одни и те же явления, хотя и в обратном порядке времен года. С другой стороны, границы бассейна во многих его отделах совпадают с границами областей распространения растений. Швейнфурт и Юнкер доказали, что горный хребет, разделяющий в стране ниам-ниамов воды Нила от вод Конго, в то же время составляет и резкую разделительную линию для весьма большого числа видов: к северу от этой границы уже не встречаются ни пальмы, дающие масло или саго, ни панданы—растения, характеризующие данный пейзаж; о масличной пальме следует прибавить, что границами ей служат: на юге один из водоразделов, а в долине Нижнего Конго—первые склоны плоскогорий Анголы. Для многих растений естественною границею их распространения является нижнее течение р. Конго, а если они и переступают её, то благодаря лишь вмешательству человека. Равенство климата, придающее один и тот же характер туземной флоре во всех областях бассейна, дозволило также и жителям вводить почти повсюду одни и те же культурные растения: маниок (тапиока), просо, колокасию (египетские образки) и бананы. Табак, конопля, ананас и сахарный тростник также встречаются в различных областях около р. Конго. В лесах центральной области, на берегах Конго и Кассаи, путешественники видели дикое кофейное дерево, а также виноград и померанцы.

Фауна рассматриваемого речного бассейна—та же, что и на атлантическом поморье, в Габонии и Камеруне. Слон, ставший редкостью в местностях, где на него охотятся, еще весьма часто встречается в большей части данной страны; ламантин показывается в низовьях Конго, а бегемот во множестве населяет главную реку и её притоки; Массори за один раз видел их в водах Куанго в количестве более пяти сот голов4 „Monvement Geographique“, 7 ноября, 1886. ; во многих реках они даже стесняют судоходство. Шимпанзе обитает в лесах по берегам Конго, но к северо-востоку границы его распространения те же, как и для пальмы саговой и масличной; не проникая в бассейн Нила, он также не переправляется и чрез Нижний Конго для проникновения к югу, в территорию Анголы. Наблюдаемые противоположности в фауне зависят в особенности от местных условий. Тогда как западные саванны, часто опустошаемые пожарами, почти совершенно лишены животных, и на них не встречают ни четвероногих, ни пресмыкающихся, ни птиц,—природные парки на той высоте, где луговые степи перемешиваются с группами деревьев, населены до чрезвычайности; так, в некоторых округах, еще не опустошенных человеком, лагери путешественников бывали окружаемы стадами слонов, буйволов и антилоп.

Бассейн Конго принадлежит к областям, населенным племенами, говорящими на языке банту, за исключением некоторых вкрапленных между другими пространств, на которых проживают побежденные аборигены, а также и северо-восточной области, населенной ниам-ниамами, монбутту и другими племенами, относимыми к африканцам нубийской расы: с другой стороны, глоссологическая область языка банту, простирающаяся к югу вплоть до Капской колонии, переступает на севере и северо-востоке границы также и Нильского бассейна, так как на областных наречиях этого языка говорят по всей окружности озера Нианза. Однако, хотя населения около Конго и родственны между собою по языку, тем не менее по внешнему виду и нравам они представляют большие различия: поэтому и описывать их следует отдельно друг от друга. Хотя большая часть племен банту (ба-нту, а-ба-нту), т.е. «людей», рассматриваются как резко отличающиеся от негров оттенком цвета кожи, формою черепа, чертами и походкою, тем не менее в области Конго, несмотря на большие местные различия между племенами, переходы в общем весьма постепенны. Чистый тип не встречается. Совершающиеся ныне непрерывные смешения постепенно видоизменяют расу, сохраняя один лишь язык. Даже в исторический период народы-завоеватели проходили по стране, покоряя другие народы и сливаясь с ними. Затем переселение племен и новые этнические смешения часто обусловливались также временами голода, наводнениями и экспедициями продавцев невольников; наконец, и браки у многих народцев заключаются вне своего племени. Повидимому, наименее смешанною расою следует признать расу аборигенов, т.е. тех низкорослых людей, которых называют акка, тик-тик, вуа-туа, и которые обычно отличаются малостью своих размеров. Не предкам ли этих маленьких людей следует приписать как те каменные орудия, которые были отысканы Hore’м на берегах Танганьики1 „Proceedings of tbe R. Geographiqual Society“, январь, 1882. , так равно и те, которые недавно найдены на берегах Нижнего Конго2 Dupont, „Mouvement Geographique“, 24 апреля 1887. ?

В своем сочинении о новейших языках туземцев Африки, Cust перечисляет для конгского бассейна сорок два различных наречия, принадлежащих, однако, к одному и тому же корню языков банту; затем, к этому перечню английского автора другие писатели присоединяют еще несколько языков. Следует, однако, заметить, что в настоящее время филологи вполне признавая взаимную родственность этих языков, не в состоянии, относительно их классификации, представить ничего другого, кроме предположений: только небольшое число из данных языков и наречий изучены настолько, что оказалось возможным составление их грамматик или словарей; для остальных же имеются лишь одни неполные перечни слов, а относительно некоторых племен путешественниками сообщены только по одному слову приветствия или угрозы. Не полон, наконец, и самый перечень племен, в который, к тому же, вкрались и многочисленные смешения наименований, при чем либо одному и тому же племени даются различные наименования, либо, наоборот, весьма различные племена скрещиваются одним и тем же названием. Существующее предположение, будто приставки в именах народов: ба, ма, ава, вуа, м, ту и му, указывают на известное родство между обозначаемыми таким образом племенами—довольно вероятно; но для того, чтобы отважиться на составление даже приблизительной классификации—одного подобного указания не достаточно. В виду всего этого, всякая попытка группировать конгские языки, а также и говорящие на них народы, имеет значение лишь временное, преходящее.

Тем не менее, в этом этническом хаосе племен можно, все-таки, выделить те из них, которые значительным образом повлияли на историю страны, или же которые отличаются своею торговою или военною деятельностью в настоящее время. В этом отношении, в качестве посредников торгового обмена между восточным склоном Африки и бассейном Конго, следует упомянуть о ниамези, проживающих к востоку от озера Танганьики, и руа, расселившихся к западу от этого озера. Затем, между р. Конго и озером Мута-Нзигэ, весьма обширную территорию, вплоть до местообитаний племен монбуту и ниам-ниам, занимает племя регга. К западу от Верхнего Конго и к югу от большой дуги, которую, эта река описывает к северу от экватора, встречаются, на большом пространстве, по берегам всех левосторонних притоков,—ба-лоло. Ту-шилонжэ, гордящиеся своею образованностью, занимают область выступления рек Лу-Луа и Кассаи на заросшие лесом равнины; в той области, где южные притоки проложили параллельные долины, господствует племя лунда; затем, выше, в соседстве с горными хребтами, на которых родятся сказанные притоки, проживают киоко—отважные странст­вователи, предпринимающие путешествия между Атлантическим океаном и страною великих озер. По реке Конго, в том месте, где она начинает поворачивать к юго-западу, обитают ба-нгала, обладающие наибольшею воинскою энергиею; также весьма могущественны ба-банги, живущие несколько ниже, по реке того же имени; при этом, одно из их колен, ба-фуру (ап-фуру), живущее по берегам рек: Бунга, Ликуалла и Алима, превратилось из грозного соперника в драгоценного союзника французских исследователей. Ба-тэкэ, населяющие прибрежные местности по течению Конго кверху от озера Стэнли, оказывают большое политическое влияние на окрестные племена, а у-бума, на нижнем течении Кассаи, стали сотоварищами белых по переносу товаров. Наконец, ба-фиоты, более известные под именем конго или конголэ—по имени одного из их колен, ба-конго,—проживают на берегах Нижнего Конго и издавна находятся в торговых сношениях с европейскими народами. У всех этих негрских племен наблюдается на всем протяжении от востока к западу возростающая любовь к амулетам и фетишам, при чем восточные племена предпочитают украшения на всем теле, а западные—более головные уборы.

Хотя многие писатели и утверждали, будто один из существенных контрастов между неграми и другими расами Старого Света заключается в неспособности первых группироваться в значительные политические общества, однако, племена банту основывали большие государства, а некоторые из вышеупомянутых племен являли этому пример также и в пределах Конгского бассейна. В этом отношении, в конце ХV-го столетия, времени появления в данной стране португальцев, вся территория низовой реки, а также и большая часть южного плоскогория признавали власть государя, пребывавшего в том городе, который и в наши дни еще носит португальское наименование Сан-Сальвадора: все окрестные начальники племен регулярно уплачивали ему дань; а впоследствии и для португальских правителей, в видах превращения этой африканской империи в португальское вице-королевство в Африке, не оставалось ничего иного, как исподволь также подчиниться этому туземному владетелю. В области, орошаемой притоками Кассаи, политическое преобладание принадлежит племени лунда, и их королю, муата Ямво (муата—титул короля), платят подати сотни кланов, рассеянных по территории, столь же обширной, как и Франция. Около истоков Луа-Пулы находится другое государство, управляемое королем Казембэ, бывшее некогда независимым и, как кажется, обладавшее, к концу прошлого столетия, верховною властью над соседними государствами. К северу от Казембэ, верхние бассейны рек Луа-Лабы и Лу-Фиры составляют владения самого могущественного государя, Мсири. Еще севернее, в области слияния тотчас названных рек для образования Конго, племена в политическом отношении группируются под общим верховным главенством короля Кассонго. Кроме того, некоторые племена народов, говорящих на языке банту, образовали и другие государства, вне бассейна Конго. Понятно, впрочем, что в этих обширных краях, где сообщения весьма трудны и где племена без труда могут перемещаться с поляны на поляну, даже переменять долину или речной бассейн, политическая связь слаба. Вне периодов завоеваний, когда многочисленные орды, обученные военному ремеслу, насильственно налагают свое господство на мирные земледельческие населения, племена соединяются между собой лишь по добровольному согласию: они образуют скорее союзы небольших автономных республик, чем монархические государства. Кое-какие подарки, обещания да изъявления преданности—вот все, что главари народцев или родов, вассальных или подвассальных, уделяют своему сюзерену.

Прибытие европейцев и арабов на берега Африки, естественно, должно было способствовать процессу падения, который мало-по-малу преобразует внутренния государства. Привыкают обращать взоры к новым господам, и прежнее равновесие разрушается. Так, вмешательство португальцев, в конце-концов, привело к падению конгской империи, несмотря на то, что в политическом отношении она являла значительную устойчивость: войны во имя религиозной пропаганды одновременно с экспедициями негроторговцев возбуждали область против области, и каждое племя возвращало себе свою независимость. В этих исторических преобразованиях, происходящих от присутствия иностранцев на морском берегу, польза разнообразно перемешивалась с вредом. Так, если одни племена, за которыми охотились негроторговцы, впали в еще большую нищету и варварство сравнительно с прежним их состоянием, то, в общем, жители Конгской земли богатели, вследствие развития между ними земледелия; они научились возделывать кукурузу, маниок и другие иноземные растения, входящие ныне такою значительною долею в состав их пищи, что исчезновение этих растений могло бы повлечь за собою гибель почти всех туземцев. Это введение питательных растений составляет одно из великих благодеяний европейцев и в общем балансе более чем уравновешивает продажу ружей, пороха и крепких напитков. Четыре века тому назад конгские племена могли существовать только охотясь за лесными зверями, даже за самим человеком, а также благодаря рыбной ловле и земледелию в самой зачаточной форме; ныне они требуют своей пищи уже от возделанного поля, и народонаселение может покинуть звероловство, не опасаясь быть обманутым со стороны плодородной почвы. Ткани, инструменты и мебель доставляются ему также из Европы, и хотя вероятно, что это только счастливое совпадение, но все-таки можно задать вопрос, не повлиял ли пример португальцев на способ постройки домов на пространстве большей части западных конгских областей, до низовьев Итимбири и кверху от Арахуими? Все эти дома расположены в форме продолговатого четвероугольника, с крышею на европейский манер и с некоторого рода верандою: вообще, от хижин многих европейских стран они отличаются только материалом, который взят для их постройки. В области же Верхнего Конго, а также в стране великих озер, жилища, хотя чрезвычайно различны в архитектурном отношении, тем не менее, почти повсюду круглы, а крыши их—конические1 Ed. Ponel, рукоп. заметки. .

Если бы европейское влияние было представлено в областях р. Конго одними только торговцами из Европы, оно всегда оставалось бы в истории Африки значительно ниже влияния купцов арабских. Тогда как до перехода Стэнли через черный материк европейские фактории не проникали за черту низовьев лимана, занзибарские арабы свободно путешествовали по стране к западу от озера Танганьики, в центре самого материка, в 1.500 километрах от Индийского океана. К их содействию в деле проникновения к чернокожим племенам должны были прибегать как Стэнли и Камерон, так и многие другие европейские путешественники: без арабских торговцев Конгский бассейн еще и до сих пор оставался бы неведомою страною. Так, когда Стэнли решился, следуя вдоль берегов р. Конго, пройти к западу, то его сопровождал вплоть до водопадов араб Типпо-Тип, начальник отряда в семьсот человек; затем, благодаря содействию этого же торговца рабами, Стэнли мог предпринять экспедицию и к верховьям Нила. Это арабам в особенности принесли пользу открытия европейцев во всей области Верхнего Конго, и караваны их победоносно проникают повсюду, от больших нильских озер до реки Ло-Мами. Колонии этих торговцев, агентства которых рассеяны по всей стране, не довольствуются покупкой слоновой кости и других ценных припасов, но преимущественно промышляют торговлею рабами; пользуясь всеми мелкими войнами между племенами и даже возбуждая эти распри, купцы заставляют уступать себе пленных: мужчин, женщин и детей, и перепродают часть своей добычи на рынках внутри материка и даже в приморских областях; юношей, однако, они оставляют у себя, вооружают ружьями и прев­ращают таким образом в боевую дружину, непреодолимую для мелких племен. Отсюда весьма значительное материальное преимущество арабов в их торговой борьбе с европейцами, которые, для составления своих караванов, должны обращаться к людям свободным, отдающим им своих рабов уже в-наймы, отчего европейцам весьма дорого обходятся их транспорты. Про занзибарских арабов можно даже сказать, что в действительности ими основана в области Верхнего Конго новая империя, простирающаяся на несколько сот тысяч квадратных километров; впрочем, оффициально эта империя не могла занять места в ряду остальных государств, так как в торговом отношении она зависела от Занзибара. Ей недоставало свободного выхода к Индийскому океану, который ей необходим, так как, прервись её торговля слоновою костью с Бомбеем, прекратилось бы и её существование. Но если проживающие внутри материка арабы являются в торговом отношении вассалами занзибарского султана, то и сам этот султан, в свою очередь, находится под наблюдением европейских дипломатов и пребывает на своем острове как-бы в плену: отважиться на увеличение своей страны он уже не в силах. Ему приходится лишь получать приказания от держав, которые определяют границы его владений, а остальную территорию делят между собою: державы эти, при посредстве Стэнли, сделали из главного торговца рабами внутри материка одного из главных сановников независимого государства Конго, и они же указали ему, для вывоза слоновой кости, другой путь, именно чрез низовье Конго и Атлантический океан.

Известно, что последствием перехода Стэнли через материк, в 1878 году, было образование, под председательством бельгийского короля, комитета для изучения Верхнего Конго, и что комитет этот вскоре превратился в «Международную Конгскую Ассоциацию», задавшуюся обширною миссиею: «разсеять вдоль берегов рек и озер цивилизованные учреждения, мирным путем завладеть краем, придать ему новый облик, гармонирующий с новейшими идеями, и основать там такия государства, в недрах которых европейский торговец побратался бы с черным торговцем Африки, и откуда навсегда были бы изгнаны убийство и торговля рабами»1 Henry М. Stanly, ,Cinq annees au Congo“. . Эта миссия далеко не была выполнена, и ассоциация, не дожидаясь её достижения, так сказать, короновалась в 1884 году, преобразовавшись в монархию, в пользу основавшего ассоциацию короля. Эта новая империя, названная «Независимым Конгским государством» (Etat independant du Congo), ограничена на юге: южным берегом лимана, затем геометрическою линиею, проведенною до р. Куанго, в двадцати километрах к северу от шестого градуса южной широты, и наконец совпадает с параллелью этого градуса вплоть до Лу-Билаха или Верхней Санкуру. Около р. Лу-Билах, эта фиктивная граница, проведенная через еще вовсе неизследованные или же мало известные области, изгибается к югу, для того, чтобы подняться по речной долине вплоть до того плоскогория, на котором зарождаются источники этой реки; далее, граница сливается с водораздельным кряжем Конго и Замбэзе; следует по западному берегу озера Бонгуэоло и долиною Луа-Пулы; захватывает половину озера Моэро и прямою линиею направляется к бухте Камерон, откуда следует вдоль берега озера Танганьики вплоть до бухты Ру-Сизи. Отсюда новая фантастическая линия проводится на карте таким образом, что, обойдя справа озеро Мута-Нзигэ, она определяет границу Конгского государства вплоть до четвертого градуса северной широты, параллель которого и признана за его северный рубеж. На северо-западе и на западе, течение У-Банги, а затем правый берег Конго до городка Манианга отделяют новое государство от французских владений. А около низовьев Конго, извилистая линия, проходящая южнее истоков Ниари и её притоков, направляется к линии поморья между Кабиндою и Банана, чем и заканчивается обширная окружность данной территории. В общем, Конгское государство обнимает поверхность в 2.252.780 квадратных километров, или около половины Конгскаго бассейна; однако, единственными занятыми пунктами на пространстве этой громадной области являются лишь несколько постов по берегам рек, в роде Ба-Нгала на правом берегу Конго; пост этот находится в стране народа того же имени. Вне главной реки существует только один пост: Лулуабург, на р. Лу-Луа, притоке Кассаи.

Остальные части Конгской покатости также распределены между европейскими державами. Так, Германия завладела, если не на самом деле, то по крайней мере в принципе, всею тою частью Восточной Африки, которую охраняют озера: на севере—Нианца, на юге—Ниасса, на западе—Танганьика, при чем из этого обширного стратегического стана она одновременно командует верховыми бассейнами Нила, Замбезе и Конго. Франция обладает тою частью конгского склона, которая находится между Верхнею У-Банги и городом Манианга; наконец, Португалия оффициально завладела, к югу от Конгского государства, всею тою территорию, которую орошают притоки Нижняго Конго и Куанго; кроме того, она предположительно считает себя «протектором» Лундского королевства, будущим обладателем той южной части бассейна, которая еще не разделена между властителями Европы. Впрочем, все конгские государства, а также и то, которое находится на склоне к Индийскому океану, между Замбезе и пятым градусом северной широты, объявлены свободными для торговли всем и каждому. «Все флаги, без различия национальности, имеют свободный доступ как к морским берегам данных территорий, так и к берегам тех рек, которые эти территории орошают. Всякое дифференциальное обложение судов воспрещено, а ввозимые товары освобождены как от ввозных, так и от транзитных пошлин».

II. Бассейны Луа-Пулы и Луа-Лабы

Эта область, на протяжении которой верховые притоки, образующие Конго, спускаются более, чем с половины всего речного ската, именно с 1.500 до 600 метров, была, с конца восемнадцатого столетия, посещена лишь одним европейцем, Ласердою, но никаких документов не уцелело от этого окончившагося гибельно исследования. Другие путешествия, совершенные португальцами, почти не обратили на себя внимания географов, и страна оставалась в неизвестности вплоть до замечательных экспедиций Ливингстона. За этим пионером африканских земель следовали другие преданные науке люди, и таким образом, с каждым десятилетием петли маршрутных сеток становились все мельче и мельче1 С целью изследования бассейнов Луа-Пулы и Луа-Лабы совершили путешествия: Ласерла, в 1798; караванщики или помбейросы, J. А. Baptista и А. Jose, в 1806; Gamitto и Monteiro, в 1832; Ливингстон, в 1869-1873; Cameron, в 1874; Giraud в 1884: Bohm и Reichard в 1883-84: Capello и Ives, в 1885 годах. .

Плоскогорие, наклоненное к югу и дающее начало притокам Чамбезп, реки, которая впоследствии становится Конго, населено главным образом племенами бембе (ба-емба, му-емба, ло-бемба, вуа-емба). Их деревни, состоящие из круглых хижин, окруженных палисадами и рвами, рассеяны по громадной равнине, лежащей на высоте приблизительно 1.100 метров и покрытой лесом из редко растущих деревьев, который местами прерывают болота и саванны. В 1884 году, во время прохода чрез страну путешественника Жиро, империя бемба простиралась к северу—до Танганьики, к востоку—до Ниасса, а к западу—до Бангуэоло и Моэро; ей было подчинено все междуозерное пространство к северу от гор Уа-Биза, и даже король Казамбэ, потомок государей, которые в прошлом веке господствовали над племенами столь же большой части Центральной Африки, должен был согласиться на плату дани королю племени бемба. Также некогда могущественная нация Уа-биза, обладавшая территориею к югу от Чамбези, была, по выражению туземцев, «съедена»: независимыми оставались лишь племена, проживающие на островах о. Бангуэоло, некоторые из племен, рассеянных по горам, и часть нации, занимающей покатость р. Замбезе. Столица империи бембов расположена на равнине, к северу от болот, чрез которые протекает Чамбези. В 1884 году она состояла из четырех или пяти сот хижин, и хотя, вследствие своей обширности, не могла быть окружена укреплениями, на-подобие других деревень, тем не менее три бомы, или частокольные ограды, защищали семейства и казну влиятельных лиц; эти же ограды, в случая нападения, могли служить убежищем также всему остальному населению.—Деревням, в этих краях, названия даются по именам их начальников; так, в 1884 году, главный город бембов назывался Кетимкуру, ныне же его называют Марукуту. По умершему королю в этих краях траур всеобщий. При этом, труп государя остается в королевской хижине, где нес­колько старшин стерегут его до полного разложения; зато остальные жители убегают от соседства с мертвецом так быстро, что не имеют времени даже собрать жатву с своих полей. Часто деревни покидаются окончательно, а новый начальник, покорив всех остальных своих соперников, закладывает свою бому на месте, удаленном от крепости своего предшественника2 Victor Giraud, „Tour du Monde“, 1886. . Беспрерывные войны в большей части обезлюдили страну; группы хижин редки, а в некоторых округах, вследствие близости разбойников, жить даже опасно; бедные земледельцы устраивают свои лагерные стоянки между муравейниками, украдкою обрабатывают почву и, собрав жатву, убегают; когда же у них не остается более хлеба, они питаются отваренными грибами, кореньями, корою деревьев и листьями.

Безпокойные и свирепые, благодаря своему политическому состоянию, бемба, в физическом отношении, являются одним из красивейших народов племени банту. Большею частью высокие ростом, они одарены длинными и тонкими ногами, хорошо приспособленными для бега посреди высоких трав и по наводненной почве. Те из них, которые не в состоянии покупать себе у арабских купцов ткани, прикрываются кожами и изделиями из лыка; кокетство их заключается в изборождении кожи своего тела изящными татуировками и в убранстве головы спицами, коронами и стрелами, при чем в волосы вплетается также и глина. Между ними есть искусные ремесленники, кузнецы, волочильщики проволоки и ткачи; хотя воины их употребляют еще лук и стрелы, но исподволь это оружие начинает уже заменяться ружьями. Военное положение, в котором живут эти населения, дает огромную власть их королям, которые из-за пустяков подвергают калечению как рабов, так и свободных людей; окружающие короля толпы музыкантов почти целиком состоят из евнухов, слепых и одноруких; при входе в каждую деревню на длинных шестах развешены черепа. Церемониал поклонения разве в немногих из африканских областей свидетельствует о большем уничижении: приближающиеся к королю опрокидываются сначала на спину, хлопая в ладоши, затем ложатся на живот и ползают перед своим властелином, прежде чем осмелиться обратиться к нему с словом. Знаком королевской власти служат красные бусы, покрывающие грудь, живот и ноги государя. Доставляют эти украшения купцы из Ниамези, которые в обмен покупают местную слоновую кость, состоящую хотя и из небольших бивней, но зато отличающихся «несравненною мелкозернистостью». Эти приходящие с востока купцы ввели между жителями страны много различных арабских обычаев.

Племена уа-биза и илала, удержавшиеся, несмотря на нападения бембов, на своих, окруженных болотами, островах и полуостровах озера Бангуэоло, а также и в суровых горных долинах, составляют небольшие республики; смирные и добродушные люди, они всегда на-стороже, опасаясь появления неприятеля. Между этими крохотными государствами есть одно, именно государство Синга, территория которого—не что иное, как луг, едва выдающийся из тростника. На самом возвышенном месте этой прэрии, под большим деревом, раскинулась рыбачья деревенька, двадцать пять человек жителей которой и около тридцати собак и составляют все население Синги; но зато нигде не увидишь такой массы диких животных, как в соседстве этой деревни. «В 800 метрах к югу, говорит Жиро, горизонт застилался стадом антилоп в несколько тысяч голов». По ночам эти животные приближаются к хижинам, собаки окружают нескольких из них, и туземцам остается лишь прикончить их ударами копий. К югу от болот, составляющих продолжение бассейна Бан-Бангуэоло, находится, в земле племени илала, село Читамбо, в котором 1-го мая 1873 года скончался Ливингстон. Известно, с каким трогательным уважением негры его каравана отнесли тело своего друга за 2.200 километров, в Занзибар, при чем приложили все старание, чтобы пройти с покойником чрез ту самую реку Луа-Пула, до которой, будучи живым, Ливингстон так стремился достичь: великий путешественник продолжал, таким образом, благодаря преданности своих сотоварищей, делать открытия и после своей смерти. Сограждане же его устроили ему торжественные похороны в Вестминстерском аббатстве, не предоставив ему, следовательно, «того места упокоения в тишине большого леса, где бы никто никогда не потревожил его костей», что, именно, Ливингстон и предпочитал всякому иному погребению.

Ко времени возвращения каравана Ливингстона, западные берега озера Бангуэоло (Бангвеоло) были заняты племенем уа-биза; но уже и в то время край подвергался грабительским набегам вуа-усси, племени, пришедшего с юга; ныне же вуа-усси сделались уже обладателями страны, и прежние жители или изгнаны, или платят им дань. И подобно тому, как бемба на восточных равнинах, усси основали военную империю в гористых областях запада, при чем, однако, не могли победить вуа-киссинго, нации, известной своей доблестью, живущей на северных берегах озера и энергически защищающей свою родную землю как от усси, так и от бемба. В одной части территории, оспариваемой друг у друга этими племенами, в пределах восточных притоков Луа-Пулы, находятся медные рудники, разрабатываемые с незапамятных времен туземцами. Однако, в 1885 году, во время своего путешествия внутрь Африки, Capello и Ivens тщетно пытались перейти через Луа-Пулу и проникнуть в эту область рудников: вуа-усси преграждали им путь. На запад же от реки португальские путешественники проходили лишь чрез обширные пространства опустошенной страны, при чем в течение тридцати дней они должны были добывать себе пищу охотою в бесконечных лесах Капонды, по счастью, изобиловавших крупною дичью: слонами, носорогами, лосями и антилопами. Весьма многочисленны там также львы1 Н Capello & R. Ivens, „De Angola а Contra-Costa“, T. II .

Земля Лунда—простирающаяся к югу от озера Моэро, и которую не надо смешивать с другой территорией Лунда, составляющей империю муата Ямво, в бассейне Кассаи,—также была в половине XIX столетия центром обширного королевства, которое простиралось очень далеко в направлении к западу. В Лунде имел пребывание муата Казембэ, т.е. «императорский властитель», наследник древних королей Морупуэ, считавшихся, с шестнадцатого столетия, самыми могущественными властелинами южной Африки. Но в 1731 году, когда Монтейро и Гаммитто представлялись ко двору этого муата, он потерял уже всякую власть над своими восточными соседями, бембами. В 1867 году, во время посещения Ливингстона, от его королевства оказались отложившимися многие другие области, и если бы даже сам Казембэ пожелал предпринять, по обычаю своих предшественников, ежегодное пилигримство к священной реке Луа-Лабе, в 400 километрах к западу от своей столицы1 Monteiro & Gamitto, „О Muata Cazemba“. , то мятежные племена наверно преградили бы ему путь. Ныне он не более, как вассал своих прежних подданных, бемба. Однако, если Казембэ не сохранил былого всемогущества, то он удержал весь сложный церемониал своего прежнего двора, с министрами, придворными и телохранителями. Красная митра, окруженная плюмажем, украшает его голову, а разноцветные стеклянные бусы блестят на его груди. Перед его палаткою стоит вся окрашенная в красный цвет пушка, великий фетиш, которому проходящие уплачивают дань2 Livingstoue, „Dernier journal“. „Tour du Monde“, T. XXX. . Отрубленные головы на кольях королевской ограды и многочисленные изуродованные люди в свите самого государя предваряют его подданных о необходимости приближаться лишь со страхом и трепетом. Ни король, ни лица его свиты не едят публично: считаясь стоящими выше обыденных потребностей человека, они могут насыщаться лишь втайне от других. Некогда столица менялась с каждым новым царствованием. Резиденция того Казембэ, которого в 1798 году посетил Ласерда, находилась, по словам Ливингстона, к северу от Мофуэ, южного продолжения озера Моэро; нынешний же город, обычно называемый, как равно и государь, Казембэ, находится на юг от озера Моэро, на оконечности одного острова, на котором проживает племя мессира, не смешивающееся с другими потомками древнего народа, покоренного предками Казембэ: по словам Гамитто, они раз в году представляются ко двору муата. В соседстве с Казембэ, в Ншинда, или Люсенда португальских путешественников, скончался, в 1798 году, путешественник Ласерда, один из первых миссионеров науки, проникавших вглубь Африки.

Ныне самое могущественное в области Верхнего Конго государство есть королевство Мсири (Мусири), главы ниамезийской расы, семейство которого недавно приобрело верховную власть над всеми племенами верхнего течения Луа-Лабы. Государство Мсири, или Гарангая, обнимающее всю часть бывшей империи Казембэ, расположенную между Луа-Пула и Луа-Лаба, простирается к северу—вплоть до озера Кассали или Киконджа, находящагося под восьмым градусом южной широты, а к югу—до местообитаний племен и-рамба или уа-рамба, жителей гор Мюксинга, отделяющих Конгский бассейн от бассейна Замбезе: эта область водораздела—в среднем, имеющая 1.260 метров высоты и доминируемая лесистыми горами, направляющимися с северо-востока на юго-запад,—представляет живописную и здоровую страну, которой, может-быть, предназначено превратиться в санаторию для европейских путешественников3 Н. Capello & К. Ivens, уп соч. . Немец Рейхард и португальцы Capello и Ivens посетили резиденцию Мсири, Бункейа (Ункеа или Кимпата), большой рынок слоновой кости, расположенный на небольшом западном притоке Лу-Фиры; однако, эти путешественники были приняты с недоверием. Рейхард, вопреки своему желанию, не мог подняться до истоков Луа-Лабы и должен был возвратиться, сражаясь и беря приступами деревни для того, чтобы достать съестных припасов и проводников. Другие исследователи были настолько счастливы, что избежали борьбы, но по своим же следам должны были возвратиться на юг. Мсири, проживающий во дворце, окруженном черепами, располагает двумя слишком тысячами стрелков, которых он употребляет для войны с своими врагами, в особенности же с руа (вуа-руа, у-руа), могущественною нациею, занимающею на севере всю ту область, которая простирается между восточными берегами озера Ланджи и западными берегами озера Танганьики. Многие из жен Мсири—смешанной расы и носят португальские имена, вследствие чего считают себя высшими существами; сам король тоже называет себя Maria Segunda. Он весьма жестокий человек, хотя, впрочем, менее, чем его брат, правитель Капонды, дворец которого заметен был издали по горкам из человеческих голов. Многочисленные черные торговцы из Анголы,—называемые, однако, туземцами «белыми»,—путешествуют по стране.

Население королевства Гаранхая, состоящее из разнородных элементов, безразлично именуется ба-иокэ или ба-ионго. У этого народа, в противоположность тому, что мы видим у большинства африканских племен, женщины—не рабыни, а госпожи; они управляют домашним хозяйством, земледелием, даже экспедициями, и часто принимают непосредственное участие в сражениях. Многочисленное потомство у тамошних женщин—чрезвычайная редкость: большею частью они имеют лишь по два ребенка, потому ли, что обычай запрещает иметь им более, или, может быть, и по неплодовитости их от природы. Мужчины, будучи, вследствие изобилия в стране дичи, страстными охотниками, одеты всегда в шкуры, так как одеяния из тканей быстро рвались бы в лесной поросли. Они пользуются огнестрельным оружием, которое покупают у караванщиков из Анголы, а также и копьями, острия которых обделываются медною проволокою. Этот металл, весьма распространенный в крае, обыкновенно добывается из малахита, встречающагося или в виде отдельных глыб, или в виде рудных жил. Главные копи, именно в Катанга, находятся в трех днях пути к востоку от Бункейя; также чрезвычайно богаты этим минералом и другие местности, расположенные на восток и на запад, в горах, но Мсири запретил их разрабатывать. Копи в Калиби, посещенные Capello и Ivens’ом, были покинуты вследствие обвала. Золота, однако, вопреки рассказам арабов Стенли, в области копей не встречается; зато, сернистые источники бьют там в изобилии.

Ливингстон много говорит о стране племени руа; однако, сообщаемые им о ней сведения баснословны, а географический рельеф её оказывается совершенно иным, чем он предполагал. Путешественники, шедшие по следам этого пионера Верхнего Конго, удостоверяют, что отдельного озера Камолондо, через которое, будто бы проходит Луа-Пула, не существует, но что ряд озер, образуемых Луа-Лабой, составляет в совокупности Камолондо, которое ограничивает на востоке страну племени руа. Cameron пересек с севера на юг эту территорию, которая оказалась управляемою, на подобие государства Мсири, королем по имени Касонго. Империя его, носящая то же имя, занимает в направлении с юга на север все пространство, находящееся между королевством Мсири и тою областью к северу от озера Ланджи, в которой главенствуют арабы; границею владения Касонго на западе служит река Ло-Мами, а на востоке—берега о. Танганьики. Негры у-самбе (у-самби), живущие к западу от Ло-Мами,—не подданные государя племени руа, но платят ему лишь дань, как равно и своему соседу на западе, муато Ямво: этим путем они покупают себе мир, хотя все-таки не избавляются от вторжений негроторговцев из арабов или португальских негров, которые воруют у них женщин и сжигают деревни. Королевство племени руа разделено на округи, управляемые каждый отдельным киколо, или начальником, наследственным или назначаемым только на срок четырех лет: при этом, если король доволен их службою, то они назначаются и на следующие сроки; если же не доволен, то они изувечиваются, так как в этом государстве королевские нравы не менее жестоки, чем и в соседних краях. В стране племени у-руа прибегают только к двум казням: изуродованию и умерщвлению, почему пред жилищами короля находятся кладовые, наполненные отрубленными головами. Государь почитается богом, и самый высший предмет почитания, всемогущий фетиш, представляет основателя династии. Этот фетиш находится в лесу, доступ в который запрещен всем, даже чародеям; женою фетиша считается сестра государя, и в затруднительных обстоятельствах только она одна, вместе с своим братом, имеет право спрашивать совета у фетиша. В силу своей божественности, государь руа считается мужем каждой женщины в своем королевстве, за исключением лишь своей матери. Когда у него родится сын, то он обертывает его в обезьянью шкуру и жалует правом пользоваться съестными припасами и тканями из хижин земледельцев: в силу королевской крови, принцу разрешается грабить, сколько ему вздумается. Король считает себя стоящим выше потребностей человеческой жизни и мог бы, говорит он, обходиться без еды и питья; если же ему вздумается поесть, то он делает это тайком от других. Большинство подданных подражают ему в этом и не допускают смотреть на них во время еды: несомненно, что они опасаются рокового влияния чьего-либо дурного глаза, в особенности же глаза женщины, которая всегда полуподозревается в колдовстве. Однако, в отсутствие государя, вместо него, всегда управляет его первая жена. В случае её смерти, супруг её должен в течение нескольких дней оставаться на ложе, рядом с трупом. Когда же умирает сам король, то жены его уже не ограничиваются обниманием его трупа—необходимо, чтобы известное число их сопровождало его и в могилу. При этом, яма вырывается на дне отведенного на время ручья; затем зарывают, прежде всего, вторую жену покойника, которая должна бодрствовать у его ног; после этого устилают дно могилы живыми женами, и на них помещают труп. Далее, закопав могилу, убивают на ней множество рабов, и, наконец, снова пускают по прежнему руслу воду ручья, которая и должна навсегда сокрыть последнее пристанище великого властелина. Человеческие жертвы приносятся также и при погребении второстепенных начальников; что же касается простого класса людей, то их трупы бросают в кусты, а иногда, по словам Cameron’а, сажают в ямы, при чем указательный палец правой руки приподнимают к небу.

Край племени руа—один из самых богатых во Внутренней Африке. Почва необычайно плодородна; в горах находят месторождения железа, киновари, серебра и даже каменного угля; в некоторых долинах, некогда бывших озерами, просачивается соленая вода, из которой руа и добывают то драгоценное вещество, которое составляет главный предмет торговли во всей центральной Африке. Кроме того, большая часть туземцев отличаются смышленостью и ловкостью в работе: так, Cameron описывает хижину, построенную одним м’руа, которую даже в Европе признали бы художественным произведением. Геометрически-правильный конус её крыши ниспадает на всей окружности жилища, таким образом выгадывается место для устройства круговой веранды, которую поддерживают правильной формы колонки; над двухстворчатой раскрашенной и выточенной дверью выведен готический портик, кривизны которого согласованы с кривыми линиями крыши. Артистические способности руа обнаруживаются также и в их причудливых прическах, в каждой из которых проглядывает какая нибудь оригинальность, отличающая одного человека от другого. Костюм руа состоит лишь из кожаного передника; но, затем, у каждого клана есть какое-нибудь отличительное животное, из шкурок которого делаются торжественные одежды, в которых члены этого клана являются перед своим государем. Как и в соседних краях, у-руа умеют также делать одежды из луба дерева миомбо.

Столица земли У-Руа, Килемба, называемая также Куихама или Муссамба, подобно всем королевским «резиденциям», расположена в равнине, на притоке озера Кассали, одного из тех четкообразных озер, чрез которые протекает Луа-Лаба. Килемба представляет из себя большую деревню, защищенную крепким частоколом. В этой стране, подверженной постоянным набегам со стороны второстепенных начальников племен, самого короля и негроторговцев, большая часть деревень сокрыта в чаще леса, при чем проникнуть в них возможно, лишь проползши на коленях по длинной (из скрещенных ветвей) галлерее, приводящей к двери, снабженной рогатками. Охотно избираемыми местами убежища служат также озера. На водах небольшого озера Мориа, лежащего километрах в сорока к северо-западу от Килемба, находятся многочисленные озерные поселки, жители которых сходят на сушу только для обработки своих полей и для привода коз на пастбища; лодки привязываются под хижинами между сваями. На большом озере Кассали пользуются плавучими островами (плавами), которые скрепляют при посредстве настилки из бревен и хвороста: на эту настилку насыпают слой земли, рассаживают бананы, и люди живут там, вместе с своими курами и козами. Между плавучим лугом и берегом, в видах предотвращения набегов, прорезывают каналы, а порою, для увеличения ширины пролива, плавучий остров притягивают к сваям, вколоченным посреди озера, и уже на глубокой воде укрепляют остров на якоре. Поля на берегу обрабатываются женщинами, мужчины же становятся на часы на опушке леса, для подачи сигнала к бегству в случае нападения. Наконец, в горах Митумбо и Кунде-Ирунде, господствующих с запада и востока над долиной Лу-Фира, тысячи руа обитают в обширных пещерах, имеющих в длину до 36 километров: пещеры эти, с их тысячами проходов, образуют обширные подземные города, где проживает целый народ, вместе со своими домашними животными; чрез одну из пещер пробегает даже ручей. На случай осады, для возобновления съестных припасов или для обхода неприятеля в тыл, у проживающих в таких пещерах троглодитов имеются многочисленные выходы1 „Mittheilungen der Afrikanischen Gesellschaft in Deutchland“, T. IV. .

III. Область озер Танганьика и Мута н’зиге

К востоку от озера Танганьика, изливающагося в Конго чрез р. Лу-Куга, самое обширное и чаще всего упоминаемое в современной истории Африки государство есть У-Ниамези [У-Ниамуэзи]; о нем, под именем Мунемуги, т.е. «Страны Луны», упоминают, с конца шестнадцатого столетия, португальцы и Пигафетта1 Krapf;—Rebmann;—Burton;—Speke;—Livingstone;-—Graut и т. д. . Оно занимает наибольшую часть областей, орошаемых р. Малагарази и её притоками, и, простираясь на севере и северо-востоке по гребню плоскогорий, захватывает также покатость о. Нианца. Это одна из прекраснейших стран Африки. По невысоким и красиво очерченным холмам рассеяны деревья и луга; деревни, довольно многочисленные, окружены садами, рисовыми плантациями и хорошо обработанными полями; козы, овцы и горбатые, в роде индийских, быки стадами пасутся на склонах; лишь на западе простираются болота и сырые земли, в перемежку с озерами и трясинами, около которых выстроено большинство деревень и присутствие которых и делает край нездоровым, в особенности, когда дуют восточные ветры, насыщенные миазмами, вследствие испарений после сезона дождей. Самый важный и наиболее известный округ государства У-Ниамези есть У-Ниамбиэмбэ, чрез который протекает река Гомбэ, главный приток Малагарази; чрез него же проходит и большая часть караванов, двигающихся между берегами моря и озером Танганьика. Speke, Burton, Grant, Stanley, Cameron и, со времени этих пионеров-изследователей Африки, также и другие многочисленные путешественники проследовали чрез У-Намбиэмбэ, проживая там по неделям и месяцам; также основались там и духовные миссионеры, и нет сомнения, что в недалеком будущем там появятся также и политические администраторы, представители Германии, как сюзеренной державы.

Вуа-Ниамези—имя собирательное, под которым подразумеваются племена различных наименований, населяющие страну, и, повидимому, одного происхождения с жителями Гарангая в королевстве Мсири2 Broun;—Cust, „The Modern Languages оf Africa“. —издавна состоят в торговых сношениях с арабами, которым и обязаны значительным превосходством своей цивилизации в сравнении с соседними неграми. Тем не менее большинство из них сохранила прежнюю татуировку, черты которой—черные у мужчин, голубые у женщин—различаются, смотря по племенам: обычно татуируются лоб и щеки. Женщины вырывают по два резца из нижней челюсти, между тем как мужчины лишь стачивают внутренние углы срединных резцов, вследствие чего посреди чистой белизны их зубов виднеется небольшой черный треугольник. Вуа-Ниамези обезображивают также мочку ушей, вдевая в нее тяжелые вещи, деревянные кружки, куски слоновой кости или раковины. Большинство бреют часть головы, а остаток волос на ней закручивают в виде многочисленных остроконечий, которые к тому же еще удлинняются при посредстве лучинок. Некогда туземное одеяние также делалось из коры, но ныне эта грубая ткань почти повсюду заменилась тканями, доставляемыми с морского берега; в некоторых местах богатые люди носят арабский костюм, а также и тюрбан. Медные проволоки для наручней и набедренников в большом употреблении у вуа-ниамези, равно как и стеклянные бусы; начальники ко всему этому присоединяют еще широкие браслеты из слоновой кости, которые надеваются на предплечия, и в которые они ударяют во время битв для возбуждения храбрости в своих воинах.

Хотя браки представляют простую куплю-продажу и хотя женщины считаются: девушки—собственностью отца, а замужние—собственностью мужа, но, тем не менее, они пользуются большою материальною свободою. Достигнув возмужалости, девушки соединяются в группы для постройки общей хижины, в которой и проводят свои дни и ночи, принимая всякого, кто полюбится; однако, если девушка забеременеет, то любовник должен купить ее у отца. После брака, муж поселяется у своей жены, но также часто случается, что оба лица, сочетавшиеся браком, проживают и отдельно друг от друга; вместе они никогда не едят, и даже ребенок, достигнув таких лет, что может жить между взрослыми, стыдится быть застигнутом за трапезою с своею матерью. В большой части деревень ряд хижин оканчивается на каждом конце общим домом, ихуанца, из которых один принадлежит исключительно женщинам, а другой—мужчинам; в мужском общем доме принимают также и иностранцев. В ведении домашних дел наблюдается полное разделение труда: мужчина занимается стадами и птичьим двором, а женщина возделывает сады и поля; однако, свою долю табака каждый из них выращивает сам. Родить женщина должна одна, в кустах; в случае двоень один из близнецов, в некоторых округах, убивается, но вместо него мать пеленает тыквенную бутылку и кладет ее в колыбель рядом с ребенком, оставшимся в живых. Отцу наследует не племянник, как это практикуется у тех многочисленных племен, у которых частию сохранялись нравы матриархата; здесь наследство передается детям по прямой линии, но незаконные дети имеют всегда преимущество, так как семейная солидарность считается залогом успеха, с избытком вознаграждающим все остальные преимущества богатства1 Richard Burtun, „The Leke Regions of Central Africa“. .

Страна земледельческая и торговая, У-Ниамези часто бывала предметом соперничества для завоевателей. В 1871 году, во время первого путешествия Стэнли, «арабы» были еще весьма могущественны, и у них сохранились еще воспоминания от того времени, когда они могли проходить все пространство между морем и большим озером «безо всякого другого оружия, кроме посоха путешественника»; но так как они стали злоупотреблять своей силой, в целях порабощения соседей, то и возбудили против себя повсюду восстания. Будучи же разобщены своими торговыми интересами и опираясь только на рабов и наемников, они были побеждены, при чем усилиями главаря Мирамбо, или «Делателя Трупов»2 Jerome Becker, „La vie en Afrique“. , «Черного Бонапарта»—военный гений которого восхваляют все путешественники—в У-Ниамези создалась негрская империя. Теперь, однако, она уже разделена и половина у-ниамезийских деревень принадлежит покровительствуемому арабами державцу. За получением прохода чрез страну исследователи и купцы обращались к Мирамбо, а один швейцарский негоциант, с целью получить возможность оспаривать у арабов управление караванами, даже добился чести стать зятем Мирамбо: таким образом, руга-руга, т.е. «разбойники», столько раз нападавшие на торговые караваны, стали охранителями их, в свою очередь. Тем не менее, превосходство иностранцев в умении вести торговое дело сохраняет за ними роль главных посредников в торговле между морем и областью великих озер. Некоторые из этих «арабов» и по расе, и по языку, и по религии,—настоящие семиты с азиатского полуострова; но боль­шинство—уроженцы Омона, выходцы смешанной крови из Маската или Занзибара, а охраняющие их наемники—солдаты «белучи», привозимые из Азии: в 1872 году, во время путешествия Cameron’а, таких белучей было более тысячи, а во всех вообще гарнизонах, оплачиваемых арабами, находилось около трех тысяч человек всякого рода и племени. Понятно, что при наличности подобных элементов население оказывается весьма смешанным: боль­шая часть туземцев, живущих вдоль торговых дорог, говорит на трех языках: банту, арабском и ки-суахили (из Занзибара). Переселенцы же с востока, вуакимбу, населяет особые деревни, предоставленные им обладателями края. Некоторые из колен вуа-ниамезийцев занимаются лишь своими полями или скотом, между тем как другие преимущественно предаются торговле. Целые деревни оказываются населенными одними носильщиками, с детства привыкшими идти повсюду за купцом, туземцем, арабом или европейцем, и поговорка «кто видел свет, у того голова не пустая» повторяется ими чаще всего. Таких носильщиков встречают не только в той области Африки, которая находится между морем и озерами, но также и на больших расстояниях в направлении к западу, в собственно так называемом Конгском бассейне. В этих, столь удаленных от их отечества местностях, они поосновали постоянные колонии; тем не менее, без надежды на возврат они редко уходят из своей страны, с которою, как равно и с своими присными, они поддерживают непрерывные сношения. Встречаясь на пути с караваном, возвращающимся в их возлюбленную землю, они останавливаются для чествования в месте национальных праздников и часто позволяют даже увлечь себя к возврату на родину, при чем оставляют заработанные тяжким трудом деньги начальнику кафилаха, но, убегая, они честно оставляют ту ношу, которая была им доверена. Когда же один из караванщиков умирает в пути, то, при погребении, его товарищи обращают его лицом к родной деревне1 Richard Burton, упом. соч. .

Местечко, или вернее группа деревень, чаще всего упоминаемая в рассказах путешественников и миссионеров, есть Табора, названная первыми английскими исследователями Казегом, т.е. резиденциею: здесь сходятся все караванные дороги между морским берегом и великими озерами; арабы называют этот пункт «Земзем», в воспоминание об источнике в Мекке. Табора расположена на высоте 1.242 метров, т.е. всего лишь несколькими метрами ниже гребня водораздельного хребта, в обширной равнине, лишь кое-где представляющей группы лесных деревьев, но покрытой возделанными полями, бататами, иньямом, рисом, кукурузою и другими хлебами; этим-то полям округ Таборы и обязан своим наименованием: У-Ниамбиэмбэ, или «страна мотык»2 „А l’assault des Pays Negres. Journal des Missionaires d’Alger“. . Главное село заключает в себе несколько оград из частокола, и вне этих бом—многочисленные скопления хижин. Стэнли исчисляет все население Таборы в пять тысяч человек,—ниамезийцев, арабов, занзибарцев и белуджей. Некоторые из домов, обитаемых богатыми купцами, представляют пышные жилища, с украшенными скульптурою дверями, с обширной барза, т.е. предназначенными для приема гостей сенями, выходящими на веранду, где стоят вооруженные телохранители; сады, апельсинные или банановые рощи, группы гранатовых деревьев, виноградники, даже пальмовые рощи, окружают эти тембэ арабов.

В окружающей равнине, к югу и к юго-западу от Таборы, рассеяны и другие деревни: из них Куи-куру, или «деревня короля», окруженная пятью концентрическими оградами, есть резиденция мтеми, господствующего в У-Ниамези и пользующагося покровительством арабского уали в Таборе. Деревни в У-Ниамези, состоящие из хижин, выстроенных очень тщательно и содержимых с замечательною опрятностию, окружены либо по-старинному, т.е. изгородью из древовидных молочайных растений, содержащих ядовитый сок, либо, по новой моде, обведены толстою стеною. В последнее время в Таборе и в местечках: У-Юуи, на северо-востоке, и У-Рамбо, на северо-западе, появились также европейские постройки: это дома, школы, капеллы, построенные католическими и протестантскими миссионерами; по Вильсону, за крепкою оградою У-Юуи ютится от четырех до пяти тысяч человек3 „Proceedings of the R. Geographical Society“, 1880. ; У-Рамбо был—на что указывает и самое его название—резиденциею Мирамбо (Ми-Рамбо); Серамбо, на северо-западе, на одном из притоков Малагарази, представляет, по Стэнли, тоже «большой город», приблизительно с пятью тысячами жителей. Что же касается религии жителей данных мест, то-подобно тому, как в большей части других областей Африки, в которых магометанство и христианство оспаривают друг у друга обращение туземцев в свои исповедания—магометанство оказывает больше влияния как на нравы, так и на идеи, хотя число собственно приписавшихся к нему новообращенных не велико, и хотя арабские купцы не прилагают никаких забот к обращению туземцев в свою веру. Религиозные обряды вуа-ниамезийцев не многочисленны и большею частью относятся к покойникам; каждый кладет свой камень в том месте, где окончил дни его друг, а также насыпает немного песку и там, где кто-нибудь из носильщиков изнемог под своею ношею; иногда он бросает что-нибудь—траву, ветку или листья—на останки льва или слона, в которых, без сомнения, видит, по уму и храбрости, братьев человека. Песнями и молитвою вуа-ниамезиец приветствует новую луну, а отправляясь из своей деревни в путешествие, он, для «доставления земле пищи» и приобретения её благорасположения, посыпает на тропинку немного муки и чертит на ней геометрические знаки4 „A l’assault des Pays Negres“. . Во время же самого пути, внимательно прислушивается к крику маленькой птички, видя в ней свою покровительницу и известительницу об угрожающей опасности1 Guillet, „Annales de la Propagation de Foi“, Janvier, 1883. .

К юго-западу от Табора, в области У-Гунда, германцы учредили пост, который они надеялись, рано или поздно, превратить в центр действительного господства над всем краем к востоку от Танганьики. Свою первую бому они основали в 1881 году, около деревни Какома, в области Вуа-Галла; однако, вскоре центр своей деятельности они перенесли отсюда в У-Гунда, на станцию Гонда, расположенную, подобно Какоме, на пури, или гладкой равнине, с рассеянными тощими деревьями, весьма нездоровой в дождливое время. За небольшое количество пороха султанша У-Гунды поделилась с ними властью, предоставив им право налагать натуральные повинности, приговаривать к смерти и решать вопрос о мире и войне2 „Mittheilungen der Afrikanischen Gesellschaft in Deutschland“, 1881-1883. ; однако, германцам не удалось воспрепятствовать принесению человеческих жертв на могилах начальников, и, в конце концов, они покинули и самую станцию. Область У-Гунда, одна из самых хлебородных, есть житница страны У-Ниамези.

К западу от У-Ниамези, в побочных долинах р. Малагарази, обитают многочисленные народцы, из которых вуа-тута пользуются дурной славой, как грабители караванов, вследствие чего купцы заботливо обходят их селения и направляются к Карагуэ севернее, чрез населенный город Серамбо. Племя, повидимому, господствующее над обширной территорией между У-Ниамези и Танганьикою, называется вуа-хха, и область расселения его, У-Хха, простирается от нижнего течения реки Малагарази до тех гористых местностей, в которых зарождается Нил-Александра или Кагера. Это—пастухи, перегоняющие, с копьем в руке, свои стада по обширным болотистым равнинам; будучи самыми цивилизованными из негров озерной области, они отличаются также красотою своих черт, открытым и умным взором, хорошим вкусом при выборе украшений и изяществом татуировки; между прочим, они приготовляют превосходное масло, которое не горкнет, как масло других пастушеских племен, и которое находит хороший сбыт в У-Ниамези. Между соседними народцами бродят также пастухи вуа-тузи, о которых полагают, что они прибыли с севера и что они одного происхождения с у-хума берегов озера Нианцы: высокие, стройные, с тонкими губами, прямым носом и с светлым оттенком кожи, они походят на галласов Эфиопии; некоторые писатели полагают, что, по происхождению, они могут быть уподоблены племени вуа-хха. Однако, словаря их языка мы еще не имеем, а кочевой образ жизни удаляет их от всякого соприкосновения с европейскими исследователями страны; подобно нуэрам берегов Нила, они по целым часам держатся на одной ноге, на манер птиц-рыболовов. До соединения всех племен банту в данном крае в одну империю, что совершилось при Мирамбо, все признавали политическое преобладание племени вуа-тузи, как вследствие их близких связей с остальными племенами, так и вследствие превосходного знания ими края; однако, из этого положения господ они превратились в слуг1 Cust, „The modern languages of Africa“. ; многие из них предпочли даже следовать за Мирамбо в качестве добровольных рабов, чем покинуть свои стада: по крайней мере они не разлучались со своими животными2 Jerome Becker, „La vie en Afrique“. . Ныне арабы из Таборы доверяют им уход за своими стадами, предоставляя в вознаграждение за это половину добываемых от животных продуктов3 „A l’assault des Pays Hegres“. .

Нижнюю долину реки Малагарази занимают области: на левом берегу—У-Винца, на правом—У-Карага, или «страна земляных фисташковых орехов». У-Винца славится своими солончаками, которые снабжают солью весь край между южными берегами Танганьики, Верхним Конго и озером Нианца. При этом, обширным рынком соли, слоновой кости, рабов и товаров, ввозимых из Занзибара и Европы, является порт Кахуэлэ или Кавелэ, более известный по имени своего округа, У-Джиджи (Ужижи). Некогда и Танганьика называлась озером или морем У-Джиджи, по имени деревни, в которой совершался торговый обмен сырых продуктов центральной Африки на товары, идущие с берегов Индийского океана. Со всем тем, это знаменитое место, на которое на берегу озера впервые ступила нога европейца,—не город, а группа хижин, расположенных на южном берегу полуострова; при чем посреди этих жилищ вуа-джиджи, стоят несколько домов арабов и высокие хижины мунтуали, или «триумвиров», управляющих краем: свои приговоры они произносят от имени султана, которому воспрещается видеть «море», т.е. озеро. С пляжа У-Джиджи открывается великолепный вид на красные крутые берега, лесистые холмы, группы пальмовых деревьев, на рассеянные поселения; в течение половины года можно видеть на другом берегу озера горы области У-Гомы, с низвергающимися с них и блистающими на-подобие серебряных пластинок водопадами. У-Джиджи—место нездоровое: пребывание там было гибельно для многих европейцев, но до сих пор его не могли заменить как центр меновой торговли и продовольствия. Торговля жизненными припасами и произведениями местной промышленности: тканями, маслами и продуктами рыболовства на рынке У-Джиджи совершается ежедневно. Торгуют там много и рабами, но со времени прибытия в страну белых, этот торг уже не производится явно: рабов привозят и увозят по ночам, а содержат на отдельных дворах1 Edw. Coodo Hore, „Proceedings of the R. Geographical Society“, Janvier, 1882. .

Негры вуа-джиджи—судостроители и с гордостью указывают на большие гребные палубные лодки, которые они строили для арабов и которые первенствовали на озере до появления на нем европейского парохода. Под руководством европейцев, эти туземцы хорошо изучили берега своего озера, и между ними стало уже возможно набирать кормчих, которые, сделавшись опытными моряками, менее приносят перед мысами в жертву кур и коз и менее обмазываются белой глиною. Около У-Джиджи виднеется, в одной из глинистых круч, громадное углубление, образовавшееся оттого, что матросы здесь запасались землею-фетишем2 Stanley, „Voyage a la recherche de Livingstone“. . Мало-по-малу уменьшаются также и трудности путешествия между У-Джиджи и морским берегом, а следовательно, приближается к океану и озеро Танганьика. Так, еще в 1880 году высчитывали, что на такое путешествие каравану пришлось бы потратить шесть месяцев времени и десять тысяч франков для переноса тонны товаров, причем, правда, в упомянутую сумму включались потери, происходящие как от грабежей и побегов, так и от разных приключений в самом пути. Ныне же то расстояние в тысячу километров, которое отделяет по прямому направлению, с высоты птичьего полета, У-Джиджи от моря, может быть пройдено путешественником в сорок пять дней, если только сопровождающая его кладь не тяжела. Главное неудобство заключается в том, что муха цеце наводняет часть пути, препятствуя проходу животных: таким образом, нельзя пользоваться повозками, если не прибегнуть к повторению тех, дорого стоющих опытов, при которых, в качестве вьючного скота, были употреблены индийские слоны.

К югу от У-Винца, еще две страны: У-Галла—на реке того же имени, и У-Кахуэндэ—на восточном берегу озера Танганьика, принадлежат еще к бассейну Малагарази. В этих областях, виденных Стэнли, Камероном, Бэмом и Рейхардом, нет ни густонаселенных деревень, ни больших рынков; но южнее, на берегу Танганьики, находится европейская станция Карема, основанная в 1879 году Международною Африканскою Ассоциациею, а затем уступленная католическим миссионерам, под эвентуальным сюзеренитетом Германской империи. Станция эта, будучи расположена на небольшом—господствующим над бухтою р. Ифульмэ—холме из слюдяного сланца, уже занесла свое имя в географическую историю материка, благодаря тем исследователям, которые ее основали и которые сделали ее центром своих экспедиций. Неприступная для окрестных негров, эта крепость окружена низинами, которые во время массика, т.е. в период дождей, превращаются в болота. Во время построения форта, волны озерных вод еще разбивались о подошву холма; но после углубления ложа истока озера, т.е. р. Лу-Куги, на несколько сотен метров к западу отступило также и самое озеро; выдавшиеся же, при этом, из-под воды земли покрыты ныне уже чащами растений. Карема—место не торговое, и караваны узнали к ней дорогу только после прибытия белых; со времени же отступления озера, она перестала быть также и портом, вследствие чего, для избежания береговых отмелей, суда бросают якорь в озере на глубокой воде; в водах Каремы, туземцы даже не ловят рыбы, хотя она водится там в изобилии. По соседству со станцией, в трех километрах от озера, основалась туземная деревня Вуа-Кахунджэ, состоящая из тесно скученных соломенных хижин. На склонах холма, а также и на окружающих его низинах, бельгийцами разведены сады и древесные насаждения. До недавнего времени в смежных с этими поселениями зарослях водились во множестве львы, которых, однако, не очень боятся, так как там это—животные трусливые, обыкновенно убегающие от человека, даже будучи ранеными. Туземцы даже бывают довольны присутствием этого красного зверя вблизи деревень, так как от охоты львов на буйволов и газелей на долю людей остается та часть этой дичины, которую лев покидает, удовлетворив первый голод3 Gambier, „Mittheilungen der Afrikanischen Gesellschaft in Deutschlaud“, T. II. 1880-1881. . В схватках львов с буйволами иногда случается, что победителями остаются не львы, а буйволы.

К югу от негостеприимного пляжа, в берег врезываются многочисленные бухты, из которых многие могли бы быть превосходными портами. Так, в 75 километрах южнее Каремы, находится бухта Кирандо, которая хорошо защищена от волн озера архипелагом островков; окружающие ее деревни многолюдны, а вдали равнины виднеются обширные рисовые поля. Эта часть восточного берега озера принадлежит племени вуа-фиба, весьма значительному вследствие своей численности, населяющему также горы Лиамба и берега озера Рикуа. Долина реки Катума или Мкафу, зарождающейся к востоку от Каремы и впадающей в озеро Рикуа, делится между двумя краями: У-Кононга на севере и У-Фиба (У-Фипа) на юге. Это последнее государство—одно из самых населенных в восточной Африке. Жители его—все моряки, и на своих крепких, широких пирогах плавают далеко по озеру, при чем, производя внезапные набеги на прибрежные села, овладевают множеством рабов1 V. Giraud, „Tour du Monde“, 1887. . Подле общей границы двух стран: Канонго и Фибы, находится небольшое государство Мфимбуэ, столица которого защищена с запада горами Лиамба, а с востока—степями, далеко продолжающимися по равнине. Около города бьют два теплых источника, из которых у одного температура колеблется между 46 и 47° Ц.; воды этих источников наполняют водоем, в котором туземцы и купаются на рассвете дня: действие этой воды, по их словам, весьма ощутительно и придает красный оттенок их зубам2 Keiser, „Mitth. der Afrik. gesellschaft“.T. IV, 1883-85- . Мфимбуэ, разрушенное в 1880 г. войсками Мирамбо, впоследствии восстановилось неподалеку от прежнего своего местонахождения; между двумя баобабами показывают место, где, во время битвы, были убиты агенты Африканской Ассоциации: Carter и Cadenhead.

Самый лучший порт на всем озере Танганьика находится неподалеку от южной его оконечности, в стране У-Рунгу; туземцы называют его, как и самое озеро, Лиэмба, что значит «озеро». И действительно, Лиэмба представляет круго-образной формы озерный бассейн, на-подобие кратера вулкана; полуостров Мпэтэ вполне защищает его с севера и с запада; а на востоке высятся откосы плоскогория. В этом своего рода цирке, оживляемом лишь бегемотами да мириадами водяной птицы, можно вообразить себя отрезанным от всякого сообщения с остальным миром. Деревня Катэтэ, господствующая с высоты 600 метров над замкнутым Лиэмбским портом, есть резиденция султанши, называемой «Добрым Начальником» и командующей северными вуа-рунгами; дорога, ведущая из порта в деревню, представляет бесконечную каменную лестницу, извивающуюся в тени больших деревьев. Другим важным поселением в У-Рунге является местечко Цомбэ, представляющее весьма трудную для нападения крепость из нескольких частокольных оград; переходя через городок, приходится пройти под несколькими укрепленными воротами. Цомбэ, лежащий на 700 метров выше озера, следовательно, на высоте более, чем 1.500 метров над уровнем моря, представляет местность весьма здоровую, с почти европейским климатом; муха цеце сюда не проникает, вследствие чего можно разводить и скот; луга вокруг Цомбэ составляют зоологическую анклаву для рогатого скота, какою не обладают окружающие территории. Женщины в Цомбэ—большие мастерицы выделывать ткани как из хлопка, так и из волокон саговой пальмы.

Южным портом Танганьики еще недавно была деревня Памбэтэ, расположенная в столь нездоровой местности, что протестантские миссионеры должны были ее покинуть после тщетных стремлений сделать из неё свое главное складочное место, а также и верфь для всей южной части озера. Пришлось перенести стан западнее, на мыс Йэмбэ, приходящийся между бухтою Памбэтэ и устьем реки Ло-Фу. Пост этот не преминет сделаться важным в торговой географии края, так как к нему должна подойти большая проезжая дорога, которую Стефенсон строит между озерами Ньясса и Танганьика. Когда же эти два обширных озерных бассейна соединятся названным путем, долженствующим иметь в длину 450 километров, то, вместе с реками Ширэ и Замбезе, а также с побочными дорогами, создастся такой путь, по которому от устья Замбезе можно будет проникнуть внутрь материка на 2.000 километров, при чем две трети всего этого протяжения окажутся доступными для пара: таким образом, рано или поздно, этот путь приобретет значение также и большой торговой дороги. Долина Лиэндуэ, на берегах р. Ло-Фу (Ка-фу), находящаяся к западу от конечной пристани на озере, недавно еще была весьма населенною областью, при проходе через которую путешественник в течение многих дней ходьбы только и видел кругом себя что возделанные поля, но охотники на невольника, арабы и другие, обезлюдили этот край. Hore тщетно пытался подняться по реке выше извилистых озер её устья: чащи из папируса и скопления пловучих трав останавливали его гребное судно. Впоследствии один английский путешественник посетил исток Ло-Фу и нашел его очень обильным и образующим в месте своего появления наружу небольшое озеро.

На западном склоне бассейна, между устьями Ло-Фу и Ло-Фуко, обитают племена итауа и ма-рунгу или уания-ругу, братья по расе и языку вуа-рунгам восточной покатости. Эта область густо населена, и некоторые из её гор покрыты нивами и жилищами вплоть до их верхушек. На мысе, господствующем с севера над устьем р. Ло-Фуко, Международная Африканская Ассоциация основала станцию Мпала, которая расположена насупротив Каремы, на противоположном берегу озера, и, повидимому, лучше помещена с точки зрения здоровости климата и торговли; охрана её была вверена католическим миссионерам Каремы. Долина Ло-Фуко представляет в этой местности самый легкий путь также и к озеру Моэро и к Луа-Пула; марунгу и вуа-руа здесь приходят в соприкосновение друг с другом и меняются своими продуктами. Ма-рунгу принадлежат к числу наименее красивых негров: челюсть у них выдается кпереди, нос приплюснут, туловище очень длинное, а ноги короткия; однако, по деревьям и скалам они лазят с проворством обезьян. В некоторых местностях данного края встречают много зобатых1 Thomson, „Proceedings of the R. Geographical Society“, 1880;—Reichard, „Mittheillungen der Afrikani­schen Gesellschaft in Deutschland“, т. IV, 1881-1885. . В земле ма-рунгов Reichard нашел человекообразную обезьяну,—соко или сако на языке туземцев,—приближащуюся к шимпанзэ, а не к горилле, как пишет Ливингстон, видевший соко также и в стране племени маньемов. Эти большие обезьяны, ростом метр слишком, живут колониями посреди деревьев, на которых и устраивают свои логовища. Туземцы боятся соко больше, чем львов; они боятся также их взгляда, «возвещающего смерть».

Гранитный массив У-Гуа, возвышающийся к северу от той бухты, из которой вытекает р. Лу-Куга, занимает, как показывает и его наименование, богатое племя вуа-гуа, родственное своим западным соседям, неграм руа. Вуа-гуа отличаются от других народцев своею высокою прическою, для возведения которой они прибегают к целому сплетению из железных проволок и палочек, убранных раковинками, стеклянными бусами и металлическими шарами. Они одеваются в ткани, сотканные из волокон рафии, добываемых ими из страны племени у-руа; богатые же к этому одеянию присоединяют еще передники из обезьяньей или леопардовой шкуры. Мало найдется африканских областей, где существовала бы более деятельная промышленность, чем у племени у-гуа, которое занимается выделыванием глиняной посуды, плетением рогож, корзин и других вещей, приготовлением орудий, оружия и украшений из железа и меди. Столица Руанда расположена на равнине, ограничиваемой с юга р. Лу-Кугою: это сравнительно большой город, состоящий по меньшей мере из четырех-сот хижин, правильно, в линию, расположенных вдоль широких улиц и содержимых в большой чистоте; по улицам, в некотором расстоянии друг от друга, расставлены столбы, на вершинах которых помещены двуглавые человеческие фигуры, долженствующие напоминать жителям, что следует одинаково направлять свои мысленные взоры как к прошедшему, так и к будущему, что надо почитать отошедших в вечность предков, духов-покровителей данной мест­ности, и в то же время любить их детей, будущих защитников племени1 Edw. Coode Hore, упом. соч. . О чистоплотности и ремесленности туземцев свидетельствуют также и другие поселения в У-Гуа. С 1885 года, на островке Кавала,—находящемся на севере небольшого архипелага, расположенного вдоль берега, к северу от мыса Кахангуа—возникло и европейское поселение: английские миссионеры избрали этот пост за здоровый климат той местности, выставленной очищающему дуновению пассатов, а также по причине превосходной гавани, находящейся там между островом и материком. На острова эти часто временно выселяются и туземцы, гонимые войнами. Ныне Кавала есть верфь и станция белых на озере Танганьика; с туземцами здесь ведется довольно деятельная меновая торговля.

Эта станция Кавала составляет и последний на западном берегу Танганьики, по направлению к северу, пункт, принадлежащий английским миссионерам. Далее следуют многочисленные народцы, из которых иные еще не были посещены белыми: вуа-гома (говорящие на одном и том же языке с вуа-гуа), вуа-сималунго, вуа-сонга, вуа-комбэ, на хребте водораздельной области между Танганьикою и притоками Конго. Вуа-санзи, живущие на берегах большой бухты Буртона, к западу от полуострова У-Буари, представляют племя путешественников, странствующих между морем и Конго, а также между озером Бангуэоло и страною ниам-ниамов. Католические миссионеры, поселившиеся в их крае, в прибрежной деревне Ру-Уэуа (Млуэуа) и в Кибанга, говорят, что мужчины племени вуа-санзи, гордясь своим знакомством с отдаленными народами, отказываются говорить на своем собственном наречии, принадлежащем к языкам банту: выражаться на нем они предоставляют женщинам, а сами говорят на языке, составившемся из слов языка кисаухили, и речений, заимствованных от соседних племен1 R. N. Cust, упом. соч. . В последнее время, эта территория завоевана арабами, которые проложили чрез нее и область Ма-Ньема новый путь к р. Конго2 „Afrique exploree et civilisee“, июнь, 1885. . Деревни племени вуа-санзи занимают равнины и входы в побочные долины; племя же вуа-бембэ обитает на склонах гор. По словам Стэнли, эти первобытные дикари—людоеды; когда между рабами проходящего каравана есть умирающий, то они просят продать его им, предлагая в обмен зерновой хлеб и овощи. Еще севернее находятся территории племен: вуа-вира, искусных горшечников, и вуа-рунди, превосходных земледельцев, покрывших своими нивами и усеявших многочисленными, окруженными древовидными молочайными растениями, деревнями всю нижнюю долину р. Ру-Сизи и двух противоположных берегов на оконечности озера. Вуа-сигэ, на северо-восточном берегу Танганьики, еще более многочисленны. Нигде в центральной Африке нельзя встретить лучших стад овец, как в области У-Рунди. Тамошние рыбаки отваживаются пускаться по озеру на плотах.

К северо-западу от этих областей покатость о. Мута-Нзиге и водораздел между Нилом и Конго принадлежат другим народам, известным, однако, лишь по наслышке. Ни один путешественник не проходил чрез восточную территорию племени вуа-регга, и единственные дикари из этой страны, виденные белыми, были добытые отсюда рабы; но на западе, несколько колен из племени регга спустились в обширные леса по прибрежьям Конго, где и живут уединенно, наподобие стад шимпанзэ. Их постройки показывают, что здесь мы находимся уже в поясе атлантической покатости: это—удлиненные прямоугольные хижины, с остроугольными высокими крышами. Утварь в этих жилищах сравнительно многочисленна и свидетельствует о замечательном вкусе. У каждого м’регга есть свой выточенный табурет, снабженный спинкою; кроме того, в хижине имеется длинная скамейка, вырезанная вся из цельного дерева, и сплетенная из тростника постель, на которой могут рассесться или разлечься по несколько человек. В подвешанных к стенам сетках находится деревянная посуда, а другие домашния вещи размещены по полкам или висят под брусьями крыши3 Stanley, „Through the Dark Continent“. . Вуа-регга Стэнли и других, посетивших верхний бассейн Конго, путешественников—вероятно, тот же самый народ, который Швейнфурт называет ма-огго, а Бэкер—ма-легга. К северу же от территории вуа-регга, соседями их являются племена: ниам-ниам, монбутту и мади.

IV. Берега Конго, от озера Ланджи до слияния с У-Банги

Верхний бассейн собственно Конго, книзу от слияния главных рек: Луа-Лабы, Луа-Пулы и Лу-Куги, представляет, по словам Ливингстона, великолепную страну, которая принадлежит главным образом племенам нации вуа-маньема, или «едокам мяса», нации, некогда внушавшей страх своим западным соседям, вследствие своей привычки к людоедству. Так, Стэнли рассказывает об одной из деревень ма-ньемов, из конца в конец изукрашенной черепами «лесных людей», о которых ему говорили так: «Они похищают наши бананы, мы за ними охотимся, убиваем их и—съедаем». Сам Стэнли, становясь соучастником таких «охотников за мясом», предлагал одному из начальников людоедов, за сотню ужовок (маленьких раковин), доставить ему «живым или мертвым одно из этих (т.е. лесных) существ»; однако, выждать доставления этого гнусного подарка Стэнли времени не имел4 Stanley, упом. соч.—См. „Tour du Monde“. Второй семестр, 1878 г., стр. 112. . Впрочем, народцы ма-ньемов, старающиеся добывать себе человеческое мясо, не многочисленны: обыкновенно ограничиваются пожиранием людей или убитых в сражении, или умерших от болезни, при чем такие трупы вымачиваются в воде; по словам этих людоедов, мужское мясо значительно вкуснее женского5 Cameron, упом. соч. . Эти отталкивающие нравы не препятствуют, однако, ма-ньемам отличаться от большей части других окружающих их народцев благодушием и кротостью. Равным образом они замечательны стройностью и красотою черт лица; их женщины, весьма ценимые арабами, имеют гибкий стан, благородную поступь, а некоторые из них являют даже и замечательную правильность в чертах своих лиц; волосы у них гуще и менее курчавы, чем у большинства негритянок; волосы эти они распускают по плечам, а лоб украшается диадемою, сплетенною из тростника. Мужчины тоже прилагают много стараний относительно украшения своей прически и бороды, но, при этом, они главным образом пускают в ход глину, из которой вылепляют рога, иглы, пластинки, чешуи и перья. Более одетые, чем женщины, мужчины носят передники из антилоповой кожи, а старейшины одеваются даже по-арабски, в белые просторные тоги; убившие же человека присвоивают себе право прикрываться кожею циветты или нгауа.1 Livingstone, „Last Journals“. Ма-ньемы вооружены тяжелым, наваренным сталью, копьем и короткой саблею, которую они носят в деревянных ножнах, украшенных колокольчиками. Такия произведения их индустрии свидетельствуют об их искусстве, как ремесленников; они умеют также выделывать из трав весьма прочные ткани, которые и окрашивают в нелинючие цвета; их дома, такие же прямоугольные, как дома племени вуа-регга и всех жителей вдоль собственно Конго, также весьма хорошо выстроены из дерева и глины; наконец, при посредстве лиан, ма-ньемы умеют устроивать столь прочные висячие мосты, что они еле колеблются под ногами пешеходов. Рабы из племени ма-ньемов весьма ценятся и, будучи употребляемы арабами для работ в пределах самой страны, редко вывозятся по ту сторону Танганьики. По словам Стэнли, арабы проникли в данный край только в 1866 году; здесь они сильно нажились, скупив большие количества слоновой кости, а затем вскоре сделались и властелинами страны. Вдоль торговой дороги образовались многочисленные поселения занзибарских арабов, окруженные полями кукурузы, ма-ньока и дурры; туземцы же, во избежание порабощения, должны были бежать в горы2 Oscar Lenz, „Proceedings of the R. Geographical Society“, апрель 1887.—Gleerup, „Ymer“, 1886. .

Другие народцы, отличающиеся от ма-ньемов наружностью и обычаями, живут восточнее, вдоль верховых притоков Конго и в водораздельной области. Таковы: вуа-хийя, с подпиленными зубами и правильной татуировкою, и вуа-винза—повидимому, не одного происхождения с одноименным им племенем, живущим по другую сторону Танганьики. Вуа-буджуэ, баджуа Cameron’а, говорят на одном и том же языке с вуа-руа и, повидимому, принадлежат к той же расе; но бедные между ними, содержимые в унизительных условиях, суть, вероятно, аборигены, подпавшие под власть завоевателей, пришедших издалека; женщины носят на голове украшение, имеющее вид короны, составленной из отдельных досчечек, а в верхней своей губе проделывают щель, которую мало-по-малу увеличивают, влагая в нее древесные и каменные диски, на три или четыре сантиметра выдающиеся над отверстием рта: такое обезображивающее их украшение мешает им отчетливо выговаривать слова; лицо у мужчин и женщин испещрено черными, как-бы из сажи, пятнами, кажущимися происшедшими от какой-либо болезни, сопровождающейся высыпью. Между всеми населениями Верхнего Конго рассеяны мелкими группами вуа-туа, негры, проживающие в кустах, люди робкие и редко отваживающиеся появляться на рынках соседних, более цивилизованных племен. Большая часть этих пугливых дикарей представляют из себя низкорослых людей, с большим животом и с тонкими ногами и руками; некоторые из них—настоящие карлики, как, например, акка в области обитания племени монбутту.

Еще до совершенного Стэнли перехода через материк Африки, арабы из Омана и Занзибара поосновали торговые колонии на берегах Конго, а их караваны уже проходили по таким областям, куда еще не проникали европейцы. Арабы эти оказывают наибольшее влияние на туземцев своею религиею и своими нравами: так, около каждого араба группируются сотни более или менее арабизованных туземцев, знающих по несколько арабских слов и выполняющих кое-что из религиозных предписаний ислама. Самая южная из таких арабских станций в области Верхнего Конго есть село Кассонго, расположенное на небольшом расстоянии к западу от р. Конго, неподалеку от порогов, прерывающих судоходство, в этой-то живописной и здоровой местности Гамед бен-Могаммед или Типпо-Тип, «Собиратель Богатств»,—наследуя прежнему негрскому царьку, оставившему свое имя также и данной группе жилищ,—и основал столицу своего «королевства»; в центре её возвышается крепость, которую этот араб горделиво прозвал «Лондоном». В Кассонге—девять тысяч жителей, рабов и носильщиков3 Gleerup, „Ymer“, 1887. . Северо-западнее лежит двойной город Ниангуэ, разместившийся на высокой горе и разделенный оврагом на две части; этот город приобрел также большое значение в торговле Центральной Африки: по Gleerup’y, в нем не менее десяти тысяч жителей, и на протяжении всей р. Конго это—самый большой из прибрежных городов. Верхний, т.е. лежащий выше по реке, отдел города занимают арабские старейшины и их слуги; а в низовом квартале обитают другие иммигранты с востока, по преимуществу люди с берегов Индийского океана; дома окружены банановыми и рисовыми плантациями. Ниангуэ—главный торговый пост для всего Верхнего Конго; в то же время, вместе с Табора и У-Джиджи, это один из трех больших восточных этапов, которые служат как-бы вехами пути чрез материк между океанами Индийским и Атлантическим. Пока еще в Ниангуэ не поселился ни один европеец. Город этот—чисто мусульманский, и окрестные жители не осмеливаются вводить в него своих свиней1 Oscar Lenz, „Mittheilungen der Geographischen Gesellschaft in Wien“. Ноябрь, 1886. .

За племенами ма-ньема и вуа-регга следуют, книзу от Ниангуэ, другие народцы-людоеды, тоже состоящие в торговых сношениях с арабами. Вообще берега р. Конго весьма населены, а некоторые из деревень имеют даже по нескольку тысяч жителей; однако, с тех пор, как арабы посетили страну, все почти жители переменили места: поэтому-то путешественники и находят лишь небольшое число из тех деревень, о которых упоминает Стэнли. Во время его путешествия главным местечком было поселение Иконду, расположенное на левом берегу Конго, в небольшом расстоянии кверху от впадения р. Лира, нисходящей с восточных гор. Это двойной ряд хижин, продолжающийся, с короткими промежутками, на протяжении более чем трех километров. По описанию Стэнли, дома, расположенные по обеим сторонам бесконечной улицы, состоят из двух красивых и прочных решетчатых хижин, прикрытых одною общею крышею; промежуточное между хижинами пространство служит для обеих семей местом как для работ, так и для приема посетителей. Ниже на том же берегу и в месте впадения в Конго значительной речки находится местечко Риба-Риба, где у арабов имеются склады товаров. Наконец, кверху от порогов Стэнли, на правом берегу Конго, торговец Кибонго основал город, который и назвал своим именем: здесь несколько тысяч арабов, занзибарцев и негров занимаются торговлей слоновой костью и возделыванием риса. Ленц встретил здесь также одного выходца с острова Майотты, бегло говорившего по-французски. Большая же часть туземцев предусмотрительно удалилась в чащу лесов.

В области порогов необходимо должна была образоваться станция для склада как съестных припасов, так и товаров. И действительно, после того как Стэнли, поборов препятствия со стороны природы, а также и враждебность жителей, прошел через пороги,—этим новым путем сначала стали пользоваться арабы, а затем и Международная Африканская Ассоциация избрала местом для своего ближайшего к верховьям Конго поста остров на правом берегу реки, книзу от седьмого и последнего порога. Выбор этот весьма удачен, так как здесь, во-первых, крайняя граница свободного судоходства по среднему течению Конго; во-вторых, здесь Конго меняет свое направление, поворачивая к западу вместо того, чтобы по-прежнему течь на север; и в-третьих, здесь же, не-вдалеке, с широко разливающимся Конго соединяется значительный его приток, Лу-Кэбу или Мбуру, несущийся с гор и окаймленный по своим берегам большими селами. Этот пост известен под английскими названиями: Fall-Station или Stanley-Falls. Известно, однако, что недавно несколько европейцев, которые находились там с небольшим гарнизоном, составленным из негров племен: гаусса и бангалла, были умерщвлены или разогнаны арабами; так, Capuilhat нашел бежавшего начальника станции в 75 километрах ниже порогов, в деревне Яриэмби. После этого приходится вновь завоевывать военный путь, который наметило чрез свои владения Конгское правительство. Стэнли, сознавая слабость европейцев в этом крае, в котором они оказываются лишь посетителями, не имеющими связей с окрестными племенами, желал заключения военного союза, при чем самому богатому из арабских купцов, т.е. Типпо-Типу, передавалась бы забота о защите поста у «Порогов» от других арабов. Но очевидно, что новое Конгское государство, еще лишь создающееся, должно быть предусмотрительным относительно своего опасного союзника, бывшего негроторговца, уже основавшагося в центре Африки, в сильной стратегической позиции. Этот союзник уже обладал укрепленным складом на одном островке, расположенном кверху от порога и вообще известном под его (т.е. Типпо-Типа) именем. Почти все гребцы в области порогов принадлежат к неустрашимому племени уэнья (уа-жения); они также весьма искусные рыболовы, и за исключением месяцев половодия: февраля, марта и апреля, река в изобилии доставляет им необходимую пищу.

Небольшой европейский пост Ба-Соко, на берегу Арахуими, при слиянии её с Конго, был покинут, не вследствие нападений арабов или туземцев, но в виду экономических соображений. Прибрежные населения храбры, как в этом убедился, к своей беде, Стэнли во время своего памятного путешествия «чрез Черный Материк», и как это должны были признать, в свою очередь, после кровопролитных схваток, также и арабы Типпо-Типа1 О Baumann, „Mittheilungen der Geographischen Gesellschaft in Wien“, Декабрь, 1886. ; но сколько отомщений, сколько разоренных деревень, сколько избиений совершено этими работорговцами, ставшими союзниками белых!2 Stanley, .„Cinq annees au Congo“. Для настоящего покровительства торговле было бы безусловно необходимо поддерживать там гарнизон, и у Стэнли и был там лагерь для обеспечения его сообщений с Конго на время экспедиции в Уаделай. Вблизи этой станции находилась та деревня, в которой Стэнли расхитил знаменитый «храм из слоновой кости», коническая крыша которого, покоясь на тридцати-трех слоновьих бивнях, прикрывала большого идола, выкрашенного в красную краску. Племя ба-соко или ба-сонго—давшее свое имя и европейской станции—хорошие ремесленники: их инструменты, оружие и убранство свидетельствуют о их превосходстве над большею частью окружающих племен. Их города, из которых один, Ямбумба, имеет, по словам Стэнли, не менее восьми тысяч жителей, отличаются от других своими крышами, выведенными на-подобие шляпок грибов-поганок и приподнятых на двойную высоту над округлой стеной хижины. Красивое зрелище представляют и их воинские лодки, украшенные перьями на носу: по бокам такой барки пятьдесят гребцов мерно ударяют выточенными веслами, а посреди двух рядов их размещаются воины, прикрывающиеся окрашенными в яркие цвета щитами и размахивающие дротиками; все они, и воины, и гребцы, увенчаны красными перьями и носят по браслету из слоновой кости. Эти дикари не вышли еще из периода людоедства: человеческие черепа украшают их хижины, а обглоданные кости выбрасываются в кухонные остатки. Wester рассказывает об одном короле этой страны, съевшем девять своих жен3 Imer, „Tidskrift utgifven of Svenska sallskapet for Antropologi och Geligaof“, 1886. .

Станция, проектированная в Упото, обещает со временем получить некоторое значение. Местность для неё выбрана на правом берегу реки, у подошвы холмов Упото и неподалеку от наибольшей изогнутости той дуги, которую Конго описывает к северу от экватора. Следующая станция, основанная исследователями, принадлежавшими к Африканской Международной Ассоциации, находится на главном повороте реки,—там, где Конго принимает окончательное направление к юго-западу,—и называется Ба-Нгалою (Бангала), по имени народа, который обитает в этом крае и который храбро защищал свою страну при проходе чрез нее экспедиции Стэнли; ныне этот город поставляет рекрутов для небольшой армии Конгского государства. Некоторые из нгальских деревень весьма значительны; хижины тянутся вдоль реки на пространстве нескольких километров; промежутки же между рядами домов, занятые обыкновенными болотистыми протоками, не превышают 200 или 300 метров. Таким образом, нгальский город, часть которого и составляет вышеупомянутая станция Ба-Нгала, тянется на пространстве 35 километров. Со стороны леса, перед деревнями находятся места, покрытые утоптанной, битой глиной и обсаженные бананами, пальмами или окаймленные садами: тут и происходят семейные собрания, приемы гостей и различные церемонии. Число ба-нгалийцев, проживающих на берегах Конго, Grenfell исчисляет в сто десять тысяч человек, из которых семьдесят-семь тысяч находятся на левом берегу; Coquilhat же насчитывает между станциями Ба-Нгалою и Экваторвилем, на обоих берегах—сто тридцать семь тысяч1 „Bulletin de lа Societe de Geographie d’Anvers“, 1886. .

Эти «Дети Реки»—ибо таково значение слова Ба-Нгала—несомненно, названы так вследствие их проживания на берегах и остовах р. Конго; они, кроме того, называются также и по имени одного верхового притока, Мо-Нгала (Монгалла), посещенного Grenfell’ем, Coquilhat и Baert’ом, вплоть до границы судоходства, в стране племени себи, вырабатывающего железо. В общем бангалийцы—красивые, широкоплечие люди, и на взгляд европейцев они казались бы привлекательными, если бы не имели привычки вырывать себе бровей, ресниц и стачивать в острие зубов. Недавно они делали себе костюмы из пальмовых волокон: но ныне начинают заменять эти одежды европейскими тканями. Женщины их вытатуирывают себе на икрах гирлянды из листьев. Ба-нгала очень умны и, подобно цивилизованным европейцам, часто позволяют своим страстям увлекать себя или до энтузиазма, или до отчаяния: случаи самоубийства между ними не редки. Grenfell и Comber видели, как, на похоронах одного из старейшин, ба-нгалийские женщины и дети разыгрывали, при посредстве пения и танцев, настоящие драмы, изображая смерть и воскресение. Большинство жителей—рабы; число знатных людей не велико, но они пользуются обширною властью и из своей среды избирают как начальника деревни, так и главу целого союза. По словам предания, первым оте­чеством ба-нгалийцев был болотистый край Нгири, находящийся между Конго и У-Банги2 Coquilhat, „Chez les Bangala, sur le haut Congo“. „Revue de Belgique“, 1886. . К северу от племени ба-нгала, проживают дикие нгомбэ, наводящие ужас татуировкою своих лиц. К югу от ба-нгала, вдоль восточного берега и в бассейне реки Лу-Лонго, скученные деревни принадлежат народцу у-ранга, воинственный клик которого «йя-ха-ха-ха!», по словам Стэнли, похож на ржание коней; подобно племени себи, у-ранги—весьма искусные кузнецы. Восточнее, все еще в бассейне той же реки, но на берегах её большого правостороннего притока Лопури, живут нгунзи, которые отличаются от всех своих соседей формою головы: подобно «плоскоголовым» северной Америки, они сжимают между двумя досками череп у детей и таким образом придают ему причудливое очертание, с прямолинейными плоскостями3 Coquillat, „Mouvement Geographique“, 1887. . В бассейне Лу-Лонго находится также и малорослое, карликовое племя ба-путу, у которого, по словам туземцев, кожа имеет беловатый оттенок, а рост колеблется между 1 метром 40 сантиметрами и полутора метрами. Наконец, племя марунга, на верховьях, живет, во многих местностях, в деревнях, выстроенных, на-подобие жилищ древних озерных обитателей, на сваях4 Grenfell et von Francis, „Afrique exploree et civilisee“. Февраль, 1886. .

Станция Лу-Лонго или У-Ранга, надзиравшая за большим городом того же имени и за окрестными дикарями, была покинута; но к югу от неё, Экваторвилль еше существует. Экваторвилль заслуживает свое наименование, так как он действительно расположен в непосредственном соседстве с равноденственной линией, на возвышенном плоскогории, господствующем над слиянием рек: Конго и Черной, иначе называемой также Джуапа. Рядом с этой станцией основались также протестантские миссионеры. Берега реки Икелембы—впадающей в Конго двумя километрами выше впадения Черной реки и имеющей тоже черноватую воду—населены довольно плотно; деревни многочисленны и защищены частоколами и глубокими рвами. Вероятно, во всей Африке не существует народов, которые столь обезображивали бы себя при посредстве татуировки, как жители берегов Икелембы: производя нарезы и перетяжки и пользуясь ядами, они усеивают свои лица наростами в виде горошин и шишек, различных у большинства отдельных лиц и придающих им устрашающую наружность. Молодая девушка, виденная Grenfell’ем, имела с каждой стороны носа по шишке, величиною с яйцо голубя, препятствующее ей смотреть перед собою: чтобы видеть кого-нибудь, девушка должна была настолько наклонять голову, чтобы взгляд её проходил над этими «шишками красоты».

В этих областях среднего течения Конго европейским исследователям удалось познакомиться только с берегами реки и её притоков: ни один караван не проникал вглубь данных стран для проживания среди туземцев, изучения их характера, нравов и промышленности; к тому же дремучий лес, в котором господствует копаловое дерево, а затем низменная и отчасти болотистая почва, делают научное исследование этого края весьма затруднительным, и потому обитающие в нем племена известны лишь по имени. Судя по говорам, весьма схожим между собой на протяжении всего пояса, ограничиваемого громадным кольцом р. Конго, различные народцы, следующие один за другим между станцией «Пороги Стэнли» и Экваторвилем, принадлежат к одному и тому же семейству расы банту. Семейству этому можно было бы дать коллективное имя балоло, в виду того, что так называется самое многочисленное и самое могущественное из составляющих его племен. Затем, в этих областях, как и в областях Верхнего Конго, под властью племен господствующих, проживают также угнетенные аборигены вуа-туа, низкорослые и боязливые люди, убегающие в леса для избежания, подобно обезьянам, соседства охотников.

V. Бассейн Уэллэ, страны племени монбутту и ниам-ниам

Эта часть покатости Конго, пока еще не связанная маршрутами исследователей с главным течением реки, но несомненно принадлежащая к нему, как это установили реляции Юнкера, есть одна из тех областей, которые в будущем должны получить весьма важное экономическое значение, как место перехода от бассейна Конго к бассейну Нила. С этнической точки зрения, страна эта есть также место перехода от народов Нигера к племенам банту, так как обитающие на данном водоразделе народцы, хотя и составляют вполне отличное от других семейство, но, тем не менее, сходствуют своими обычаями с обеими расами. С полным правом назвал этот край «сердцем Африки» первый проникший в него европейский путешественник, Швейнфурт, так как здесь, действительно, перекрещиваются диагонали, проведенные по материку Африки между устьем Конго и дельтою Нила, между заливами Гвинейским и Аденским. Но до сих пор этот вершинный пояс водораздельного нагорья известен еще весьма недостаточно. Последовавшие за столь замечательным путешествием Швейнфурта исследования Бондорфа, Lupton’а, Potagos’a и Casati доставили сведения лишь второстепенные и неравного достоинства; зато недавнее опубликование путешествий Юнкера было, по истине, громадным географическим событием по отношению к познанию этой части материка. Затем следовала экспедиция Стэнли, предпринятая для проложения пути между Конго и верховьями Нила, а также для освобождения египетских войск Эмина-паши, находившихся в Уаделае и отрезанных от пути на север.

Река, называемая Уэллэ племенем ниам-ниам, Номайо—племенем монбутту и Бахр-эльМакуа—арабами, зарождается, под именем Кибали, в горах, ограничивающих с запада озеро М’вутан-Нзиге, и сначала протекает по таким областям, которых еще не посещал белый человек, но затем вступает в край, уже прославленный описаниями Швейнфурта, именно в область племен монбутту и манг-бату. Край этот—один из тех уголков Африки, которые отличаются самой роскошной растительностью и прелестью сельского пейзажа; это по-истине—«земной рай». Находясь приблизительно на высоте от 760 до 850 метров и представляя волнистую поверхность, с холмами в сто и более метров высоты, край этот пользуется умеренным климатом, несмотря на близость к экватору; живые воды змеятся по всем ложбинам, осененные высокими деревьями с переплетающимися ветвями; хижины повсюду окружены зеленью бананов и элаис (масляной пальмы). Хотя городов нет, но население тем не менее очень густое. Швейнфурт исчисляет его в один миллион; таким образом, приняв, что поверхность страны равна десяти тысячам квадратных километров, получим по сто жителей на один километр, что на одну четверть превысило бы даже и среднюю населенность Франции.

Резко отличаясь от своих соседей, монбутту имеют почти семитические черты лица: у многих из них нос даже совершенно орлиный. Цвет кожи у них светлее, чем у ниам-ниамов и окрестных негров; борода длиннее, чем у большей части африканцев, тысячи индивидов имеют белокурые волосы, впрочем, курчавые, как и у других негров, и почти белую кожу; нигде нет столь значительной пропорции альбиносов. Конечности у монбутту длинные и тонкия, но торс сильно развитый; ловкость их изумительна. Оставаясь верными костюму своих предков, мужчины носят одеяние, сработанное из лыка смоковницы, которое с течением времени приобретает вид муаре; одежда эта красивыми складками облегает вокруг бедр и стана, оканчиваясь острием между лопатками; придерживается она опояскою из ремешков, изукрашенных медью. Женщины, прикрывающиеся значительно менее мужчин, носят лишь по одному простому переднику: в некоторых же округах им запрещено даже и всякое одеяние1 Wilson and Felkin, ,,Uganda“. ; но они заменяют его красивой татуировкой, состоящей из соединения геометрических линий; чаще всего они разрисовывают себе все тело мелкими черными узорами, правильно расположенными и изображающими кресты, звезды, пчел, цветы, различные арабески, зеброобразные полоски и мушки. К каждому празднику изготовляется новое живописное украшение, которое кокетка умеет видоизменять до бесконечности. Мужчины ограничиваются окрашиванием своего тела в однообразный красный цвет. Что касается прически, то она одинакова у мужчин и у женщин: именно, волоса подбираются под цилиндрическую шапку из тростниковой плетенки, при чем иногда на затылке такая шапка спускается на пол метра ниже, чем на лбу; у знатных лиц ее украшают многочисленными красными перьями и поделками из меди. Обычай прокалывать ухо для введения туда палочек перестал уже быть всеобщим, хотя монбутту за эту моду получили от арабов прозвище гуру-гуру т.е. «проколотые».2 Schweinfurth;—Chaille-Gong, „Afrique centrale“.

Монбутту расчистили и засадили растениями большую часть своей области, не заслужив, однако, чрез это наименования земледельцев, так как они не дают себе труда ни разрыхлять, ни полоть почвы: заботу об урожайности своих плантаций они всецело возлагают на бла­гость природы. За исключением кукурузы, которая, однако, встречается только в садах, они не возделывают никаких хлебных злаков; растительная их пища состоит главным образом из бананов, сладких пататов, иньяма, маниока, колоказии—все, следовательно, из таких плодов, которые превосходно родятся и без всяких забот со стороны земледельца; монбутту обладают также двумя видами съедобных пасленовых растений, неизвестных вовсе в Европе. Больше же всего забот монбутту прилагают к культуре следующих растений: сезама (кунжута), земляного фисташкового ореха и виргинского табака или тоббу, отличающагося от табака туземного, возделываемого в стране Рек, на нильской покатости. У каждой хижины птичник кишит живностью; но, за исключением кур, затем собак, мясо которых весьма ценится, и полуприрученных кабанов, туземцы домашних животных не разводят, убойный скот они добывают, грабя окрестные негритянские племена; они едят также муравьев, примешивая их к кукурузе; кипятя самцов-термитов, они добывают масло, светлое и блестящее, «вкус которого безупречен». Будучи искусными охотниками, монбутту убивают слонов, буйволов и антилоп, а также, для своих пиршеств, попугаев и других птиц; но они постоянно воюют с своими соседями, и главнейшею дичью для них служит человек. Из всех африканских народов-людоедов, у монбутту, как и у их соплеменников, манг-банга, человеческое мясо, повидимому, входит самою большою долею в обычный состав их пищи. Окруженные племенами, которых они безразлично обзывают презрительным словом: «монг-ву» и которых они преследуют как простую охотничью дичь, выкрикивая: «пишио, пишио», т.е. мясо, мясо!—монбутту избивают на полях битв по возможности больше врагов, тотчас же коптят их мясо и уносят его с собою уже в качестве пищи, заготовленной в прок; что же касается пленников, то они их уводят, приберегая для удовлетворения своих будущих потребностей. У каждого семейства имеется свой запас человеческого мяса, а человеческий жир—самый употребительный. Швейнфурт легко мог собрать более двухсот черепов; но большая часть их были расколоты с целью более легкого извлечения мозга. Зубы же вырываются у черепа из луночек его челюстей и нанизываются в виде ожерелья. Монбутту не продают невольников, они их съедают.

И, однако, несмотря на свое людоедство, монбутту во многих отношениях занимают одно из первых мест между африканскими населениями: это люди, слово которых верно, а дружба—прочна. У них есть чувство национальной солидарности, и они храбро защищаются от чужеземца. В 1866 году, когда нубийцы, вооруженные ружьями, проникли первый раз в страну, монбутту, предводимые женщиною, надевшею мужское платье и взявшею дротик и щит, доблестно отразили врага и принудили его просить мира. В домашнем быту, жена почти сравнена в правах с мужем; она имеет свою долю в собственности, свою личную волю и признанные права. К тому же, как и у окрестных негров, большая часть работ выполняется женщинами, за исключением кузнечного дела, которое выпадает на долю мужчин; женщины исполняют все тяжелые работы, как земледельческие, так и промышленные; ими же, отчасти, изготовляются разные художественные изделия по части плетения и ваяния; но на музыкальных инструментах они не играют вовсе.

Промышленность, сравнительно, весьма развита у монбутту. Как горшечники, резчики, строители судов и каменщики, они не имеют себе соперников в области между Нилом и Конго. По четвероугольной форме их домов, архитектура монбутту примыкает к архитектуре западных племен, но она превосходит строительное искусство этих народцев размерами, придаваемыми зданиям, величиною пролетов, искусством расположения частей и богатством украшений. Недавно разрушенный приемный зал короля западных монбутту напоминал по своей форме нефы больших железнодорожных станций. Свод, целиком сложенный из искусно соединенных черенков рафии, имел в длину более 30, в ширину 15, а в высоту 12 метр.; красиво изогнутый, он покоился на трех рядах колонок из лоснящагося дерева; трехцветные рисунки, ярко красного, желтого и белого цветов, украшали стойки и панели тысячами геометрических фигур; пол из битой глины был гладок, как паркет. Дома монбутту кажутся тем более красивыми, что они все утопают в зелени; за исключением столицы, остальные поселения состоят из ряда отдельно стоящих хижин, следующих одна за другой по извилистым долинам; чем населеннее местность, тем гуще там и растительность.

До недавнего времени, монбутту не имели никаких торговых сношений с своими соседями. Лишь в 1867 г., спустя год после того, как арабы и нубийцы тщетно пытались завоевать этот край, самый могущественный из королей монбутту послал одному арабскому купцу приглашение поселиться подле его местопребывания, с запрещением, однако, подвигаться далее, к народцам мон-ву в южных территориях. Тщетно пройти вперед пытался также и Швейнфурт: владетель монбутту желал сохранить только для одного себя выгоды от непосредственной торговли с арабами; но, в свою очередь, и ему пришлось преклониться перед чужестранными наемниками—абутурк, т.е. «отцом турка», как арабов называют туземцы. Самыми ценными предметами обмена являются: слоновая кость, со стороны монбутту, и красная медь, доставляемая чужеземцами. Копья и швырковые дротики делаются из чистой меди. Доспехи короля Мунцы, искусно расположенные позади его трона, блистали на солнце, как пламя. Украшениями же из меди покрыт был и весь этот повелитель: блистающий налобник оттенял глаза; ожерелье из медных пластинок блестело на груди: кольцами из латуни покрыты были руки и ноги, а медные блюда и сосуды помещались у его ног. Как и у всех западных, до Сенегалии включительно, державцев, под рукою у короля монбутту были всегда орехи кола, которыми он лакомился в присутствии своих подданных, а также предлагал и посетителям; но трапезы его всегда совершались втайне, при чем зарывались в землю все остатки от его стола для того, чтобы никто не знал, чем он питается. Без всякого сомнения, этот обычай остался еще от того времени, когда король имел притязание считать себя богом, существом, стоящим выше обычных потребностей человека.

Во время путешествия Швейнфурта, земля племени монбутту делилась на два королевства, одно, не большое,—на востоке, другое, более обширное,—на западе. Владетель западных монбутту был весьма могущественная особа; кроме монополий слоновой кости и вывоза меди, он взимал налоги со всех произведений почвы. Телохранители повсюду его сопровождали, чиновники во всех областях королевства были представителями его власти. В особенной ограде находились двадцать четыре дома, в каждом из которых проживала одна из его жен; эти дома окружали королевский дворец, а вне ограды проживали еще сотни женщин, так как король был также мужем как вдов своего отца, так и своих своячениц; вообще королевский гарем по своей обширности мог бы образовать целый город. В стране монбутту умер, между прочим, путешественник Миани.

Другой народ, который тоже был посещен Швейнфуртом, повидимому, принадлежит к той же расе монбутту: это племя а-бенга (а-банга или ма-банга), живущее также в бассейне р. Уэллэ, на одном из северных её притоков и, после недавних переселений, в большей части заменившее монбутту к северу от рек Уэллэ и Бомо-Конди1 Janker, „Petermann's Mittheilungen”, 1884, Heft,III. . Подобно монбутту, а-бенга одеваются в изделия из лыка, а воинское одеяние и оружие у них такия же, как и у монбутту; к ним гораздо более, чем к монбутту, подходило бы прозвание гуру-гуру, или «проколотые», так как почти у всех из них ушная мочка прокалывается для вложения в нее палочки. Из всех народов Африки а-бенга, вероятно, самый ловкий: нельзя удержаться от сравнения их с обезьянами, видя, как они взбираются на деревья, влезая не только по стволу, но скользя также и по гибким ветвям, и как, перекидываясь, цепляясь за гирлянды лиан, с ветки на ветку, они, на-подобие лазящих по снастям матросов, забираются на самую верхушку дерева. Людоедство у а-бенга составляет всеобщий закон: каждый умирающий съедается. Дети, правда, не насыщаются телом своего отца, но они его продают или обменивают на другой труп; а так как на большую часть естественных смертей смотрят как на дело чьих-нибудь чар, то вслед за чьею-либо смертью возникают процессы, убийства и новые погребальные пиршества. Однако, не взирая на эти убийства, край а-бенгов весьма населен, и жители его сравнительно не дикари. Женщины у них пользуются большим уважением.

А-бармбо или а-баромбо, обитающие в лесах по р. Уэллэ. к западу от монбутту, принадлежат к одной с ними расе; но, быв некогда могущественным народом, они ныне рассеяны и во многих местностях пребывают в рабстве у ниам-ниамов.

Манг-баллэ, живущие на правом берегу реки, говорят на особом языке, но и они также соплеменники монбутту.

Между монбутту, и в особенности между негрскими племенами или банту, живущими южнее, рассеяны многочисленными группами семейства другой расы, именно акка, быть-может, потомки аборигенов, населявших страну до нашествия племен банту, как вуа-туа на верхнем Конго. Одна провинция к югу от р. Уэллэ, говорят, еще и ныне занята этими туземцами, которые, вероятно, то же самое, что бакка-бакка португальских писателей XVII века, и родственны бадиасам У-Ньоро1 Emin-bey, „Scottisch Geographical Magazine“, июнь, 1887. , в области верховьев Нила. Из всех африканских «карликов», этих акка ученые считают по преимуществу представителями «маленьких людей», упоминаемых Геродотом по поводу путешествия Назамонов. И, действительно, аккасы—и сами называющие себя этим именем—весьма малы ростом: так, те из них, которых Миани прислал, в 1873 году, в Италию, были в 1 метр 30, 40 сантиметров; самый большой из виденных Швейнфуртом имел всего полтора метра, а из двух других туземцев, находившихся уже в зрелых летах, рост одного равнялся 1 метру 34 сантиметрам, а другого 1 метру 24 сантиметрам. Что касается тех несколько более высоких индивидов, которых встречали между аккасами, поселенными королем монбутту в соседстве с своею резиденциею, то это, очевидно, были метисы, происшедшие от брака между членами двух рас. Чистые аккасы—брахицефалы; отличительные их признаки: большая голова на короткой шее; сильно выдающаяся вперед челюсть, с подбородком, подавшимся назад, рот почти всегда открыт, но губы не столь толсты, как у большинства негров; скулы выдавшиеся, а щеки в морщинах; нос маленький и отделен ото лба глубокой впадиной, уши большие; глаза тоже большие и широко открытые, что придает им вид птицы. Цвет темной кожи светлее, чем у других негров. Тело у акка очень неуклюжее и, по Эмин-бею, издает особенный, очень резкий запах. Вследствие чрезмерной развитости лопаток, спина представляется сгорбленною, между тем как волосатая грудь плоска и сдавлена с боков; живот вздут, как у детей негров; конечности длинны и худы, руки очень тонкия, колени толстые, а ступни поворочены внутрь; походка с неуклюжим перевальцем. Со всем тем проворство и юркость их движений несравненны: в траве аккасы прыгают «как кузнечики», а ловкость их настолько велика, что они не боятся нападать на слона, вонзая ему в глаз стрелу, или же, как рассказывают нубийцы,—проскальзывая у слона под брюхом, прокалывают ему копьем живот. Как охотники, они отличаются искусством изобретать и расставлять западни, нападать врасплох и преследовать дичь; благодаря именно этим талантам, аккасы живут в мире с своими могущественными соседями, которым они доставляют слоновую кость, а также конвоируют караваны с солью, этим столь дорого ценящимся, внутри Африки, жизненным припасом. Но как ни велика хитрость аккасов в деле охоты и торговли, они, повидимому, не очень понятливы в отношении всего, что чуждо их обычному образу жизни: они не способны выучиться языку тех наций, к которыми приходят в соприкосновение2 Marchesetti, „Bolletino delle Scienze naturali“. Год № 2. III. . Швейнфурту рассказывали, будто для того, чтобы заучить одно иностранное слово, аккас нуждается в нескольких неделях; однако два индивида этого племени, присланные в Европу Миани, легко выучились бегло писать по-итальянски и по-арабски. Наконец, и с нравственной точки зрения, аккасы являют весьма неприглядное качество: подобно злым детям, они любят видеть страдание3 Schweinfurth, „Au coeur de l’Afrique“. .

К западу и северо-западу от территории монбутту, область водораздела между Нилом и Конго занята значительною нациею зандех или а-зандех, более известной под именем ниам-ниам, как и племя шангала на нигерской покатости; нацию эту называют также бабунгера и каракака. Водораздельный кряж—который между «Страною Рек» и склоном к Уэллэ нап­равляется с юго-востока на северо-запад—чрез землю зандехов проходит почти по-средине, образуя собою здоровую область, находящуюся приблизительно на уровне девятисот метров над морем, а с этой высоты красиво-волнистая поверхность почвы спускается в обе стороны до возвышения над морем всего лишь на семьсот метров. Что же касается распространения расы зандехов, то, вероятно, что на северо-западе она проникает также и в верхний бассейн Хари, приток Чада; затем, большое сходство в нравах и обычаях, наблюдаемое между пагуинами Габонии и ниам-ниамами, позволяет думать, что последние распространяются также на весьма большое расстояние и в направлении к западу. Эта родственность обеих рас кажется тем более вероятною, что, выйдя из одного общего для обоих племен центра, они, при своих переселениях, направились в противоположные стороны: в то время, как пагуины говорят о своем пришествии на запад с востока, ниамы-ниамы рассказывают о появлении их предков на востоке с запада. Как бы там ни было, часть Центральной Африки, уже известная, как принадлежащая ниам-ниамам, исчисляется Швейнфуртом приблизительно в 150 тысяч квадратных километров, а судя по числу индивидов, которых различные, уже посещенные путешественниками, племена могут выставить вооруженными, общее число жителей, принадлежащих к семье зандехов или к населениям союзным, вассальным или порабощенным, можно считать в два миллиона1 Junker, упом. соч. ; при этом густо населенные пространства чередуются с областями пустынными, раздельными поясами между враждебными княжествами. Ниам-ниамы не имеют национального единства; так, Швейнфурт насчитал лишь в одной части исследованной им страны тридцать пять независимых начальников, из которых у многих имеются воспоминания о взаимопролитой крови. По Keane'у, следовало бы в особенности различать между ниам-ниамами племена: банда—в северо-восточной области; беланда—в центральном округе, на седловине двух склонов, к Нилу и к Конго; и «белых» ниам-ниамов, живущих южнее других, вплоть до пространств за Уэллэ; эти «белые» ниам-ниамы наиболее цивилизованы. Из других ниам-ниамов племя иддио занимает гористый край, находящийся к западу от о. Мвутан-Нзиге. На наречия зандехские, повидимому, повлияли языки банту, хотя бы только в смысле образования имен народов с местоименными приставками. Племя, среди которого долго прожил Юнкер, и которое группируется вокруг города Ндорума, резиденции короля того же имени,—одно из самых могущественных; оно одновременно господствует над двумя склонами: одним к Нилу—на высоких долинах, нисходящих к Бахр-эль-Джуру; и другим, к Конго—к притокам Верхней Уэллэ2 „Encyclopedia Britannica“. . В этой водораздельной области, леопарды чрезвычайно опасны, и более для людей, чем для животных. По Юнкеру, каждое колено ежегодно теряет по крайней мере человек по двадцать от зубов этого зверя.

Молва о ниам-ниамах уже издавна была распространена вне их края, между нубийцами и арабами; но превратное, вследствие отдаленности, представление о них приписывало этому таинственному народу странные обычаи и делало из него даже особую расу людей, нечто в роде высшего вида обезьян. Пресловутые «люди с хвостами», которых путешественники, будто-бы, встречали по ту сторону областей Верхнего Нила, были не кто иной, как ниам-ниамы, хотя они и не прицепляют, на-подобие племени бонго, к своему поясу бычачьего хвоста, который издали мог бы, действительно, быть принят за естественный придаток: шкуры зверей, которые ниам-ниамы надевают на спину, гораздо менее способны породить иллюзию. По прозвище ниам-ниам, т.е. «едоки»—прилагаемое, впрочем, нубийцами и ко многим другим, отличным от зандехов, племенам—относительно заслужено ими, по крайней мере, известным числом их колен. Piaggia, первый путешественник, прошедший с 1863 по 1865 г. страну ниам-ниамов в области склона к Нилу, мог за эти два года удостовериться лишь в одном случае людоедства, при чем победители разделили между собою останки павшего врага. Несомненно, что, взятые в массе, зандехи предаются людоедству менее, чем монбутту; но в большей части их колен распространено предание, гласящее о съедании как пленных, так и тех, кто умирает, не оставляя друзей: при этом, все трупы, за исключением трупов людей, страдавших какою-либо болезнью кожи, признаются годными для стола. Даже и те, которые не едят человеческого мяса, все-таки весьма плотоядны: они питаются в особенности домашнею птицею, собаками и дичью, хотя домашнего скота и не разводят: тогда как у их соседей, бонго, народа, существенно земледельческого и питающагося растительною пищею, одно и то же слово означает «сорго» и «есть», у ниам-ниамов, как равно и у пагуинов, одно и то же выражение употребляется в смысле слов: «говядина» и «пища»3 G. Schweinfurth, упом. соч.;—Ed, ponel, рукоп. заметки. .

Голова у ниам-ниамов круглая и большая; нос прямой, с большими ноздрями, губы оттопыренные, щеки полные: в общем лицо круглое, почти женское. Впечатление женственности увеличивается также и вследствие прически. Волосы, курчавые, как у соседних негров, замечательны своею длиною: некоторые ниам-ниамы носят косы, ниспадающие до пояса; у многих борода густая, значительно более длинная, чем у остальных негров. Прическа у ниам-ниамов проще у женщин, чем у мужчин, которые, более прихорашиваясь, проводят целые дни в завивании своих пуклей, в придании волнистости своим космам и чищении своих головных повязок, уборов. Большинство зачесывает свои волосы со лба на затылок, располагая их правильными возвышенными рядами, наподобие рядов на поверхности дыни; у других на верхушке лба треугольная косма делит волосы на два свитка, из-под которых висят косички, обрамляющие лицо; есть и такие, которые, при посредстве кругообразной рамы, прикрепленной около головы, придают своей прическе вид венца. Туловище же, в противоположность сложной прическе, почти лишено украшений. Ниам-ниамы презирают стеклянные украшения, столь любимые большинством других негров; они ограничиваются несколькими украшениями из голубых бус и раковины ужовки; насекают на животе крест или какие-либо другие знаки: черточки, квадратики или треугольники, а также, как знак своей национальности, располагают на лице прямоугольником несколько татуировальных точек. Звериная шкура препоясывает их туловище, а начальники украшают мехом леопарда также и свою голову. Все спиливают резцы, превращая их в остроконечия. Со всем тем, несмотря на мягкую округлость их лица и стана, а также и на щегольство женственною прической, ниам-ниамы отличаются между всеми африканцами благородством походки: может-быть, туловище их, сравнительно с ногами, несколько и длинно, но, тем не менее, ниам-ниамы удивительно подвижны. Они умеют владеть своим оружием: копьем и железным дротиком с опасной ловкостью.

Отличительную черту зандехов составляет сильная привязанность между супругами. В этом крае жен не покупают, как это в обычае почти у всех африканских народов; но молодой человек, желающий жениться, обращается к начальнику округа, который и выбирает ему подходящую невесту. И, однако, несмотря на эту авторитарную форму брака, считающую лишним справляться с волею самих вступающих в супружество, несчастные браки редки: жены, вообще верные своим супругам, держат себя неприступно в отношении чужих мужчин. В этом отношении существует полный контраст между ними и женщинами из племени монбутту. В свою очередь, и ниам-ниамы страстно любят своих жен; поэтому во время войн, враги прежде всего стараются забрать в плен женщин и тем побудить мужчин просить пощады и предложить дань. Бродячие зандехские певцы, весьма схожие с грио сенегамбийцев, воспевают в своих песнях столько же любовь, сколько и дела войны. Большие артисты, ниам-ниамы пламенно любят музыку: они целые часы проводят в игре на мандолине, впадая иногда в истинное опьянение1 Piaggia;—Schweinfurt. .

Подобно монбутту, ниам-ниамы предоставляют женщинам заботу возделывать сады; растительную пищу в особенности доставляет один род хлебных злаков, eleusina korokana, из которой приготовляется пиво, потребляемое в крае в весьма большом количестве. Ниам-ниамы возделывают также маниок, бататы, иньям и египетские образки; в северной же части края бананы редки, и не видно ни сахарного тростинка, ни масличной пальмы. Ловкость руки и вкус ниам-ниамов проявляются в их промышленных работах: горшечном производстве, плетении, бондарном ремесле и обработке железа. Дома и житницы—круглой формы, соответственно типу, господствующему в Восточной Африке,—выстроены с большою тщательностью; вокруг дверей выложены из деревянного багета геометрические рисунки; крыши, в виде колокола совершенно правильной формы, увенчаны шпилями резной работы. Уверенные в своей силе, ниам-ниамы живут не деревнями, огороженными палисадом,—хижины их рассеяны посреди садов; редко поселки содержат более двух или трех хозяйств.

Начальники ниам-ниамов гнушаются всяким внешним блеском: кроме леопардовой шкуры, они ничем не отличаются от своих подданных; тем не менее, они пользуются громадною властью. Они—владыки, и про них рассказывают, что иной раз, когда им не представилось случая наказать за преступление или за сопротивление их власти, они накидываются на кого-либо из безвинных людей и собственною рукою обезглавливают такого несчастливца, для того только, чтобы их право располагать жизнью и смертью своих подданных оставалось неоспоримым. Как и в европейских монархиях, верховную власть наследует старший сын. Доходы королей состоят из слоновой кости и половины мяса слонов, убитых в королевстве. Кроме того, королям присвоены большие имения, почву в которых возделывают их жены и рабы. В западных округах, посещаемых негроторговцами из Дар-Фора, начальники заставляют платить себе дань юношами и молодыми девушками, которых, затем, продают чужестранцам. При этом, в качестве вознаграждения, часть вырученных денег уступается семействам проданных. В южных королевствах Канна, расположенных на юг от Уэллэ, могила государя стережется двадцатью пятью девственницами-весталками, которые, под страхом смертной казни, должны поддерживать священное пламя подле надгробного камня.

Среди племен ниам-ниам, а также и на правом берегу Уэллэ, отделяющей ниам-ниамов от а-барандо, проживают в многочисленных деревнях а-манди которые, хотя и говорят на языке, отличном как от языка зандехов, так и от всех наречий в крае, но, тем не менее, все-таки походят на ниам-ниамов: только кожа у них чернее, да череп почти брахикефалический; волосы они заплетают косичками на лбу, и почти все, подобно неграм а-бенга1 Junker, „Petermann’s Mittheilungen“, 1883, Heft III. , имеют по палочке в ухе. Далее, в области слияния Уэллэ с Бомоканди, находится территория племени эмбата, которое, благодаря своим ладьям, живет в гордой независимости: при малейшей опасности, эмбата переплывают на другой остров или на противоположный берег и оттуда бравируют своего врага. По расе и по языку—это братья монбутту.

К югу от территории ниам-ниамов, в прибрежных странах Конго и её притоков, простирается область тех народов банту, которые еще не изучены европейскими путешественниками и которые известны пока лишь по имени. Из них, два, повидимому, могут быть сочтены за племена, в этническом отношении, переходные; таковы: абобуа, т.е. «собаки», и нгомбэ, т.е. «коровы»; обитают они в верховых бассейнах притоков Конго, между Арахуими и У-Банги. Одною из наиболее значительных наций, по численности и поверхности занимаемых ею земель, являются могущественные у-банги, давшие имя и большому притоку Конго; но этот народ живет не только в пределах у-бангийского бассейна; он далеко переходит за его границы, и почти вся область «французского Конго», орошаемая реками Ликуалла и Алима, принадлежит ему. Здесь-то у-банги и были впервые встречены путешественниками-изследователями.

VI. Французская территория Конго

Из предъидущего уже известно, что восточная часть французских владений Габонии имеет наклон к долине реки Конго. Чрез эту область протекают многие судоходные реки, открывая таким образом путь между побережьем океана и берегами среднего течения Конго, кверху от порогов. Бунга и её многочисленные притоки: Ликуалла, Алима, Нкени, Лефини—превратятся со временем в торговые пути между Огоуэ и Габоном, и страна, ныне географически несплоченная, в конце концов, будет составлять однородное целое; даже более: р. У-Банги, правый берег которой сделался собственностию Франции, сделается дорогой в верхнюю долину Нила и к центральным равнинам, занимаемым низменностью озера Чад. Однако эта громадная территория, к которой недавно заключенная конвенция с Конгским государством прибавила еще пространство, быть-может, в сто тысяч квадратных километров, останется без всякого значения до тех пор, пока не узнают сеть тропинок, по которым туземцы проводят свои караваны2 Ed. Ponel, рукописные заметки. , пока проезжия дороги не соединят друг с другом судоходные реки, и пока сами населения, проживающие в диком обособлении, не сблизятся между собою общностью интересов. Ныне исследователи той части конгского склона, которая принадлежит Франции, ограничиваются пока лишь изучением этой области; самый край присоединен к Франции только по имени, а его внешняя торговля, о которой заранее объявлялось, как об источнике обогащения для французских торговцев, не дает еще, как и в первые свои дни, ровно ничего; и только географическое исследование страны пополнилось изучениями флоры и фауны и народов, её населяющих3 „Exposition de lа mission Brazza au Museum“, „Revue Scientifique“, 1886. . Таким образом, действительное присоединение края и придание ему ценности—пока еще в будущем.

Река У-Банги, по которой Grenfell, этот «чародей в очках», поднялся вплоть до области за порогами Цонго, известна лишь в её нижнем течении. К северу от водопадов, пароход, желавший проникнуть выше, встретил уже стрелы туземцев, засевших в воздушных селениях, на помостах, поддерживаемых ветвями бавольника: таким образом, в этой части конгского бассейна, мы снова встречаем нравы населений верхнего течения Хари1 Nachtigal, „Sahara und Sudan“. . Ниже, в землях, прилегающих к восточному берегу реки, значительно гуще населенных, проживают племена: бо-ати, мо-ниембо, мбопджо и му-тумби, села которых так же сближены между собою, как и поселения племени ба-нгала на р. Конго. По утрам, когда мужчины отправляются к своим рыболовным снастям, столь же искусно сработанным, как и снасти туземцев, обитающим около порогов Стэнли, или когда они сопровождают женщин и детей на приречные поля,—иногда можно видеть до двух или трех сот лодок, которым предшествует нечто в роде адмиральского корабля: с этой лодки раздается бой военного барабана. Берега Нгири, между У-Банги и Конго, не менее многолюдны: деревни, банановые и пальмовые рощи без перерыва следуют на пространстве 170 километров. К западу от р. У-Банги, ба-лохи (ба-лои), которых по силе и мускулатуре можно сравнить с Фарнезскими Геркулесами, рассеяны в лесах, на поворотах реки. Все эти племена на берегах У-Банги замечательны своей силой и красотой тела; друг от друга они отличаются татуировкою и прическою. Людоедство—обще всем им; все пленные съедаются2 Van Gele, „Mouvement Geographique“, 8 мая 1887. . Мбонджо одеваются в листву и в рыболовные сети.

Населения французского Конго, по численности оспаривающие первенство у пагуинов бассейна Огоуэ, принадлежит к племени бу-банги, обитающему на берегах реки того же имени. De-Chavannes полагает, что число этих негров расы банту достигает по крайней мере миллиона, включая сюда также и те племена, которые, нося и другие наименования, каковы: ап-фуру, на р. Алиме, и ба-янзи, или ба-нианзи, на левом берегу Конго, принадлежат, несомненно, к одной и той же нации, так как у них одинаковые нравы, одинаковая отличительная татуировка и один и тот же язык. В земле у бантов не редко можно встретить селения в две или три тысячи человек. По преданию, бу-банги пришли, будто-бы, с севера, в конце XVIII столетия, и подвинулись до берегов р. Лефини, где были остановлены королем племени ба-тэкэ, который, после трехдневной битвы, и победил их. Еще и ныне бу-банги не могут спускаться на пирогах до пруда или озера Стэнли, не уплатив пошлины за проход ба-тэкэйскому чиновнику, «начальнику над рекой1 Ed. Ponel, рукоп. заметки. . Однако, их переселенченское движение к югу продолжается; впрочем, они вообще встречают хороший прием, так как являются торговыми посредниками между различными племенами; они весьма предприимчивы, смелы в делах и большие вестовщики новостей: стоит им придти в село, как вокруг них собирается толпа любопытных. При том же в них видят распространителей мод, так как они весьма искусны в заплетании волос в косички, в выкручивании из них остроконечий, в расписывании тела, в покрытии его татуировкою и мясистыми валиками, которых они добиваются при посредстве двух бамбуковых палочек, образующих заволоку; женщины их обрекают себя на муку ношения сделанных из массивной меди ожерельев и набедренников: некоторые из знатных дам с трудом двигаются под тяжестью драгоценностей, весящих в общем до 50-ти и даже до 60-ти килограммов. Большие ладьи бу-бангов весьма красивы, а сидящие в них гребцы росписаны и разукрашены перьями. На носу сидит ребенок, а на корме один из мужчин и отбивает ногою такт для гребцов; другой звонит в колокольчик для того, чтобы распугать гиппопотамов, весьма многочисленных в боковых каналах-протоках рек Конго и У-Банги. Бу-банги, будучи прирожденными торговцами, обзавелись настоящею монетною системою, применяемой на всем протяжении реки, от порогов Стэнли до пруда Стэнли; так, известное число раковин составляет одно микату, имеющую форму спирали из туземной меди; а десять микат, представляемых полоскою из европейской латуни, составят одно митако2 Etl. Ponel, рукоп. заметки;—Pagels, „Ymer“, 1889 . В отдаленных областях страны, куда еще не проникала власть белых, начальники бу-бангов не иначе могут переселяться в другой мир, как в сопровождении многочисленных рабов и нескольких из своих жен; при этом, первая жена оказывается вооруженною страшною властью определения тех из своих подруг, которые должны последовать за умершим мужем в могилу: жены покойного, одетые в траур и посыпанные пеплом, безмолвно ожидают этого рокового приказа3 Ed. Ponel, рукоп. заметки. . Пост Нкунджиа, учрежденный было французами в крае бу-бангов, уже покинут ими, так как, находясь на левом берегу У-Банги, он, вместе с этим берегом, по недавней конвенции, отошел к Конгскому государству. Большим рынком в крае, территориальной области независимого государства, служит группа деревень, называемая Иребу (Илебу), на реке, вытекающей из озера Монтумба и впадающей в Конго почти насупротив устья У-Банги.

В верхних бассейнах рек Бунга и Ликуалла, находящихся к западу от У-Банги, обитают народцы: джамби, окота, оканга, умбээ и бамбу, известные лишь по именам, так как Jaques de Brazza и Pecile, проходившие чрез их территорию, не могли пробыть у них долго, и к тому же были приняты с недоверием. В низовой части этих рек, как равно и на р. Алиме, мы снова вступаем в страну бу-бангов, называющихся, впрочем, иначе, именно—ап-фуру; известны они также и под именем ба-фуру; подобно своим сородичам, они, прежде всего, разносчики товаров: так, между ними встречаются целые семейства, члены которых и родились на пироге, и на ней же умрут. Во многих местностях пловучия деревни более многочисленны и более населены, чем группы хижин на суше. Ба-тэкэ верхнего течения Алимы продают маниок, а судовщики из племени ап-фуру превращают его в муку и затем развозят по селениям низовья. Ежедневное количество такого маниока, продаваемого ап-фурами прибрежным племенам Алимы и Конго, исчисляют в десять тысяч тонн4 Ch. de Chavannes, „Bulletin de la Soccete de Geographie de Lyon“. Февраль-март, 1886.—De Brazza, упом. соч. .

Благодаря этому торговому движению, Алима из всех французских рек конгского склона приобрела наибольшую важность в стратегическом отношении, тем более, что, зарождаясь в одном и том же с р. Огоуэ поперечном углублении материка, Алима продолжает, следовательно, путь, намеченный этою рекою между двумя половинами Габонии, северной и южной. К одному из берегов притока Алимы примыкает также и дорога, проведенная по водораздельному плоскогорию к востоку от Франсевилля. Здесь, на известных расстояниях друг от друга, учреждены посты для найма носильщиков и для экспедиции товаров. Ближайшая к истокам Алимы станция, Дьэле, расположена на реке того же имени; ниже по течению находится станция Алима, в том месте, где от слияния рек Дьэле и Гомбо образуется и самая река Алима. Затем следует станция Лекети, расположенная при впадении в Алиму еще одного притока. Станция Помбо или Мбоши—основанная главным образом для того, чтобы доставлять «солому» и «бамбук» или стволы рафии прибрежным постам на Конго—выстроена в той местности, где Алима соединяется с главной рекою.

Племя мбоши, давшее свое имя станции на низовье Алимы, представляет один из наиболее диких народов конгской области: очень жадные к наживе, упрямые и недоверчивые, они крайне неудобные соседи для ба-тэкэ и ап-фуру; также и французский пост не без труда мог удержаться на их территории. В физическом отношении, мбоши велики, рослы, широкоплечи, но у них нет ни изящества ба-тэкэ, ни скульптурной красоты ап-фуру. Вероятно, происхождения они смешанного, и так как те из них, которые живут на берегах реки, женятся предпочтительно на девушках из чужих племен, то смешения рас продолжаются и поныне. Преданные фетишерам, которые в то же время знахари, судьи и палачи, мбоши прилагают большое старание к отстранению злого рока, проводя для этого себе вокруг глаз, а также и на известных частях лица, многоцветные черточки, при чем белый цвет предохраняет от утопления, красный—избавляет от ран, а желтый—защищает от огня. По равнодушию к красивым безделушкам и украшениям, мбоши—почти единственные между неграми; они презирают туалет, заботам о котором большинство нигритян и банту отдают большую часть своего своего существования. Мбоши совсем не артисты. Сенегальская поговорка: «как только сядет солнце, вся Африка пускается в пляс» не применима к мбоши: он не пляшет и не бьет в барабан иначе, как в важных обстоятельствах, имеющих национальный интерес. Но он очень заботится о красоте своей хижины, и когда ему приходится ее переместить, он с благоговением переносит материалы, из которых она была сработана, и с большою церемониею восстановляет свое жилище на новом месте. Прежде оружием ему служили копья из твердого дерева, но ныне он употребляет оружие из железа и ружье. Рвы, замаскированные зеленью и утыканные отравленными колышками, защищают деревни: при проходе чрез страну мбошей, следует тем более быть на-стороже, что в большей части случаев временем для нападения избирается ночь. Мбоши возделывают почву, а промышленность их пока самая первобытная, ограничивающаяся обработкой железа и тканьем передников. Разместись на низовьях Алимы, между областью плоскогорий и Конго, мбоши прежде всего торговцы и продавцы военнопленных, а также украденных женщин и детей. Когда умирает замужняя женщина, то родители возвращают мужу её покупную стоимость, но, с своей стороны, муж обязан доставить столько рабов, сколько покойная жена родила ему сыновей и дочерей. Иногда, для расплаты с долгами, отцы продают и собственных детей1 Ed. Ponel, „Bulletin de la Societe de Geographie de Paris“, 3-ий триместр.—Также и рукописные заметки. .

Племя ба-тэкэ населяет прибрежные местности вдоль верхнего течения Алимы, а также плоскогорий, служащие водоразделом; эти плоскогория во многих местах белизною своих песков походят на солончаковые пространства. Некоторые из батэкэйоких племен проникли на западе—в бассейн Огоуэ, а на юге—в страну, по которой протекают реки Нкэни и Лефини; ба-тэкэ переходят и за Конго, на левый берег, занимая его к югу от устья р. Куа или Кассаи: таким образом, территория их не меньше территории, занимаемой племенем бу-банги; однако, различные колена их весьма отличаются друг от друга. Ба-тэкэ плоскогорий разнствуют от бу-бангов как внешностью, так и нравами. Они слабее, малорослее, менее мясисты: большинство из них до того худощавы, что их прозвали «ходячими скелетами». Ба-тэкэ удивительно умеренны в пище. Немного маньока, насекомых, гусениц,—которых они собирают на ходу,—достаточно для того, чтобы их напитать. Женщины, вооружась длинными палками с клочком кудели на одном конце, ловят кузнечиков, которых, поэтому, и называют: «мясом ба-тэкэ»1 А. Pecile, „Bolletino della Societа Goografica Italiana“, Июнь, 1887. ; для того же, чтобы удобнее было пленить этих насекомых, поджигают травы. Все эти животинки, с гарниром из катышков маниока, составляют лакомое блюдо для ба-тэкэ; любят ба-тэкэ и копченых жаб2 Leou Guiral, рукописные заметки. ; однако всем явствам они предпочитают жареные личинки некоторых видов мотыльков. К людоедству ба-тэкэ еще прибегают в военное время, съедая как пленных, так и трупы неприятеля.

Несмотря на скудное питание, ба-тэкэ—рьяные работники. У них мужчины не взваливают возделывания почвы на одних женщин; однако, это они преимущественно обрабатывают поля под маниок, просо, кукурузу, сахарный тростник, земляные фисташки и табак. Будучи весьма уважаемы, женщины имеют голос на совете, и в важных случаях ничего не решается прежде, чем выскажутся также и жены, которые делают это с тою же умелостью в суждениях и выражении, как и их мужья. Каждая группа жилищ, весьма опрятных и расположенных на видном месте, на холме, имеет свою пальмовую рощицу, высота которой свидетельствует о давности основания деревни. Листья этих пальм служат для изготовления туземных передников, а также и тех более широких тканей, в которые облекаются начальники племени. При сборе листьев, их оставляют только на макушке деревьев. Пальмы элаис дают масло, а пальмы дум—вино. Однако, при таком обращении с деревьями местные туземцы, подобно племенам бу-банги и ба-янзи, кончают тем, что умерщвляют растение, которое, будучи лишено листьев и приняв тускло-серый цвет, становится похожим на кол с утолщенной верхушкой, вследствие чего усохшие пальмовые рощицы кажутся как-бы группами столбов1 Ed. Ponel, рукописные заметки. . Образовав караваны в триста или четыреста человек, и будучи сопровождаемы маленькими собачками—которых часто хозяева несут на руках и с которыми они делят свою умеренную трапезу—ба-тэкэ отправляются торговать ко всем соседним племенам: выменивая рабов на соль, они на севере достигают земли племени оканга, на реке Салин, притоке Ликуаллы, а на юго-западе доходят до страны племени ма-йомбэ, на берегу океана2 Giacomo di Brazza, „Bolletino della Societа Geografica Italiana“, апрель, 1887. . Ба-тэкэ охотно нанимаются и как носильщики: они нагружают в свои корзины (плетухи) клади от 25 до 30 килограммов и скорым шагом идут целый день, без остановки, до вечера. Вообще, транспортную службу между Франсевиллем и Алимою исполняют почти исключительно ба-тэкэ, которым платят за их труд тканями, бусами, раковинами, солью и порохом.

К югу от Алимы, на берегах Нкени обитают а-бома, гордые туземцы, единственные в конгской области, не курящие конопли, и куйя—рыбоеды, очень суеверные относительно своей пищи и изрекающие «ерунда» над большей частию блюд. Куйя очень уважают своих мертвецов; наследники вступают во владение выпадающим на их долю имуществом не иначе, как в годовщину смерти и после того, как череп умершего, извлеченный из могилы и обернутый в красивую ткань, будет помещен под очаг той хижины, которая принадлежала покойному. Плоскогорие, с которого нисходит река, занято племенем аши-куйя, также принадлежащим к конфедерации ба-тэкэ, при чем главный начальник их, Нгиа-Комунгири, разделяет светскую власть с Макоко, владетелем в Нгантшу. По словам Jaques de Brazza, аши-куйя—самые искусные ткачи во всем французском Конго3 Ed. Ponel, рукописные заметки. . Львы и леопарды весьма многочисленны на берегах Нкени, но они редко нападают на людей, между тем как на берегах У-Банги эти звери весьма опасны. Цапли, птицы-фетиши, гнездятся во множестве на деревьях по берегам реки.

Книзу от устья Нкени, на французском берегу Конго находится несколько приречных станций. Из них пост Нганчу, на скалистом мысе, важен тем, что находится на небольшом расстоянии книзу от слияния Кассаи и Конго, насупротив местечка Мсуата, на левом берегу: эти деревни господствуют над обширною судоходною сетью. Нганчу—порт небольшого королевства, государь которого, или Макоко, приобрел известность своими сношениями с de-Brazza, а также трактатом о вступлении в вассальные отношения к Франции, подписывая который, он призвал в свидетели своего главного фетиша и своих домашних богов. Взяв щепоть своей земли и положив ее в ящик, этот великий фетишер произнес следующие слова: «Возьми эту землю и отнеси ее главе белых; она будет ему напоминать о том, что мы принадлежим ему». Вот каким образом ба-тэкэ и соседния племена: а-бома, а-сирья и ба-лялли—на которых распространяется некоторое религиозное верховенство Макоко—подпали под французский протекторат; однако, другие вассалы должны были признать сюзеренитет Конгского государства, и по трактату французы отказались от своих притязаний на эти территории. Деревня Мбейэ, в которой пребывает главный начальник, также известна, равно как и он сам, под именем Макоко или «Начальника над рекою»,—родовое название, прилагаемое к всем королям данной династии4 Leon Guiral, рукоп. заметки. . Старинные португальские авторы называют micocco этих державцев земли ба-тэкэ, которых тогда обозначали наименованием «Анзико»5 D’Anville, Карта, напечатанная в сочинении Labar об Эоиопии.—Luciano Cordeiro, „Bolletim da Sociedade de Geographia de Lisboa“. .

Главное поселение во французском Конго получило название Браццавиль, по имени того отважного, неутомимого и кроткого человека, который завоевал эти территории для географии. Неподалеку от этой именно местности, de-Brazza «похоронил» войну между черными и белыми фалла, или «французами». При этом была вырыта яма, в которую побросали пули, патроны, ружейные кремни и порох; в насыпь же над всем этим посадили дерево. «Мы погребаем войну так глубоко, что ни мы, ни наши дети не будут в состоянии ее откопать; а то дерево, которое распустится здесь, пусть свидетельствует о союзе между белыми и черными». Так говорили начальники племен, которым, с своей стороны, Brazza ответил: «Пусть мир продолжается до тех пор, пока на дереве не выростут пули, патроны или порох». Завладели же постом Мфуа—названным впоследствии Браццавилем—французы в 1880 году, пятнадцатью месяцами раньше, чем на противоположном берегу Конго основались другие европейцы. Два года спустя французы очистили-было эту местность, но в 1883 году заняли ее снова. Образовались там также две фактории, одна—французская, другая—голландская. Нынешняя деревня возвышается на тридцать метров над рекою, будучи расположена на глинистом холме, с которого открывается обширный вид как на озеро Стэнли, так и на амфитеатр окрестных гор; в небольшом расстоянии книзу по реке начинается ряд порогов, которыми река спускается в область поморья; речка же Джуэ, которою начинается путь к Атлантическому океану чрез долину Ньяри-Куилу, присоединяется к Конго к югу от Браццавильского плоскогорья. Таким образом, эта станция занимает перворазрядное географическое местоположение, находясь в точке соединения, несомненно, весьма важной в будущем континентальной дороги с естественным путем, который река Конго представляет в том месте, где озеро Стэнли образует начальный порт для обширной судоходной сети вглубь Африки. Неподалеку отсюда находился город Канкобелла, о былой славе которого рассказывают старинные авторы. В окрестностях находятся медные рудники, разрабатываемые туземцами, а плодородные почвы дают изобильные урожаи маниока. Во всех деревнях, в своей совокупности составляющих Браццавиль, насчитывается около пяти тысяч жителей1 De Chavannes, упом. соч. .

Туземцы этой части французского Конго, ба-ляли,—крови смешанной с кровью племени ба-тэкэ. Пока они еще людоеды и поедают трупы невольников и караванщиков, умерших в пределах их страны; по прибытии европейцев, они сетовали на пришельцев за то, что те погребают своих покойников, тогда как могли бы променивать их на баранов, бананы и маниок2 Jaques de Brazza, „Correspondance, publiee par Napoleon Ney“. . Впрочем, тела свободных людей они возвращают земле, сопровождая это причудливыми обычаями. Так, по смерти кого-либо из мо-лялли, его тело помещают в длинный деревянный цилиндр и затем держат в течение месяца посреди хижины покойного, как будто-бы жизнь все еще не покинула труп. Когда же наступит день похорон, то на цилиндр ставят фетишей; украшают его перьями, листьями и лентами, а затем друзья наматывают на цилиндр ткани, вследствие чего объем его увеличиваются по крайней мере вдвое. Высокий катафалк, с сокрытым в нем гробом, прикрепляется после этого к стержню, под который подводят три длинных параллельных жерди. Носильщики берутся за эти жерди, но вместо того, чтобы идти со своею ношею степенно, они, с целью испугать злого духа, начинают кружиться, бегая вокруг, разукрашенного цилиндра, который подпрыгивает на шпиле; таким образом они наконец достигают того места, где вырыта яма, такая же цилиндрическая, как и гроб. Здесь, каждый отбирает ссуженные им ткани, и затем тело в одном лишь цилиндре опускается в могилу; зарывая гроб, оставляют над ртом покойника дыру, чрез которую и вливают пальмовое вино к похороненному, считающемуся постоянным сотрапезником с оставшимися в живых.

В нескольких часах ходьбы на юго-запад от Браццавиля, по соседству с порогами, католические миссионеры основали стан Линзоло, получивший важное значение, как образцовая ферма и как центр акклиматизации растений и животных умеренного климата.

VII. Бассейн p. Кассаи

Эта обширная и многолюдная область, изобилующая проточными водами и плодородными долинами, уже разделена, с политической точки зрения, между Конгским государством и Португалией; но присужденными этим государствам странами предстоит еще овладеть, а между тем путешественники еще так недостаточно обошли край, что в сети их маршрутов встречаются пространства более, чем в десять тысяч квадратных километров, куда еще не проникал ни один исследователь. До сих пор в территории Кассаи основался всего один европейский пост, именно кверху от слияния р. Кассаи с Куанго; также весьма редки и такия деревни. в которых поселился какой-нибудь купец-негр, именующий себя португальцем и выменивающий ткани на слоновую кость. Страна почти вся разделена на маленькия княжества, из которых одни вполне независимы, а другие более или менее подчинены могущественному государю. Составленная таким образом большая империя с неопределенными границами, именно империя Муата-Ямво, занимает значительную часть территории.

Восточные реки данного бассейна, родящиеся в болотистых областях вершинной гряды водораздела—где также берут начало притоки рек Луа-Лабы и Замбезе—орошают области, соприкасающиеся с империей Мсири и обитаемые, проживающими друг подле друга, племенами руа и лунда. В некоторых деревнях эти племена даже и перемешиваются друг с другом, при чем бедными оказываются вуа-лунда, одетые лишь в передник из кожи или лыка, да в овечье руно, покрытое обмазкою из жира и глины, а богатыми—вуа-руа, сравнительно цивилизованные, как и те вуа-руа, которые живут на берегах Луа-Лабы. Находящиеся в этой области медные копи были разрабатываемы уже во время путешествия Cameron’а.

Холмистый край—который разделяет реки Лу-Билах и Ло-Мами, в той части их русл, где обе эти реки направляются к северо-западу для слияния друг с другом и образования р. Санкуру—занят племенами басонжэ, ба-санжэ и другими народцами одного и того же языка. К западу от р. Лу-Билах, эти туземцы известны под именем ба-луба, между тем, как еще далее, на берегах Лу-Луа и Кассаи, их называют ту-шиланжэ или ба-шиланжэ1 Buchner;—Pogge;—Wissmann;—Wolf;—Cbatelain. . Ба-сонжэ, между неграми, самые сильные и самые красивые, хотя лицо их и напоминает морду дога2 Pogse, „Mitthejlungen der Africanischen Gesellschaft“, т. IV 1883—1885. ; они очень смышлены и искусны в обработке железа и меди, глины и дерева, изготовляют горшечные изделия, ткани и различные предметы из плетения, которые, затем, со вкусом украшают. В противоположность большинству остальных африканских народов, мужчины племени ба-сонжэ занимаются сами полевыми работами, а на долю своих жен оставляют ремесленные занятия и хлопоты по хозяйству. Ба-сонжэ—искусные охотники, и их религиозные обычаи иногда сопровождаются людоедством.

Несколько лет тому назад ба-сонжэ оставались вне всякого сношения, не только с европейцами, но также и с торговцами из негров западных португальских провинций; также и арабы, при своих торговых экспедициях, не проникали далее земли племени калебуэ, на левом берегу Ло-Мами. Поэтому, когда, в 1881 году, Wissmann и Pogge проходили чрез данную страну, около них собирались толпы любопытных, как будто пришельцы были чудовища или боги. В караване белых людей все было ново для ба-сонжэ: никогда они не видали ни вьючных волов, ни огнестрельного оружия, ни тысячи тех любопытных предметов, которые эти невиданные люди принесли для обмена на слоновую кость и жизненные припасы. В западных округах, где ещё не видели арабов, белые были приняты хорошо; но на востоке, где торговые экспедиции арабских купцов уже побывали, все поселяне в ужасе убегали или укрывались за свои частоколы; они доходили даже до того, что убивали свой скот, если не были в состоянии быстро угнать его подальше от чужеземцев. Думая о тех купцах, которые вслед за ним придут к этим людям, еще не имевшим никакого соприкосновения с так называемой цивилизациею, представителями которой являются по преимуществу порох и водка,—Висман спрашивал себя, следует ли ему радоваться открытию этого народа, столь замечательного своей гордою красотою, прирожденным умом и, без сомнения, более счастливого, чем голодные пролетарии в Европе? И не лучше ли было бы, для человечества, если бы отравленная стрела прикончила его путешествие, служащее предвестием будущего завоевания? Такое душевное настроение этого путешественника вполне понятно; но можно надеяться, что бледнолицые не все же будут вносить только пороки и болезни: они научат новым ремеслам, поведают истины, остававшиеся неизвестными и, быть-может, когда-либо приведут к более возвышенному пониманию справедливости и свободы.

Ба-сонжэ весьма многочисленны: населенность края не уступит даже и тем странам Европы, в которых жители скучены весьма сильно. На каждом из продолговатых отрывков бывшего прежде сплошным плоскогория, уцелевших между реками, тянутся нескончаемые деревни, которые можно сравнить с «черными гусеницами, ползущими по траве прэрий». Две или три параллельных улицы, окаймленных домами и садами, извиваются змейками по длинному хребту; и если бы не форма хижин, то можно было бы подумать, что находишься в Верхней Нормандии, между её долинами, спускающимися к Ла-Маншу; впрочем, ба-сонжские села больше поселений страны Ко (Caux), и германские путешественники употребляли не менее пяти часов, чтобы пройти из конца в конец какое-либо из больших местечек. Wolf исчисляет население наиболее обширных сел приблизительно в пятнадцать тысяч жителей, так как путешественников, при вступлении в такое местечко, старейшины встречают во главе более, чем тысячи воинов. Каждое из этих жилищ образует небольшую самоуправляющуюся республику, граждане которой признают, однакоже, верховную власть короля, пребывающего в крае Кото, на левом берегу р. Лу-Билах. А этот король есть в то же время великий фетишер, которому повинуются из страха перед ведомым ему колдовством; однако, в лице Pogge и Wissmann’а, он встретил более страшных фетишеров: именно, когда Pogge и Wissmann’у было отказано к пропуске, то они, прибегнув ночью к стрельбе из ружей, пусканию ракет и сожиганию бенгальских огней, вселили такой страх в этого государя, что он поспешил их не задерживать. Как и между маньемами, среди племени ба-сонжэ проживают, гнездясь в убогих деревнях, некоторые колена тех низкорослых и робких ба-туа (вуа-туа), в которых видят остаток древних аборигенов и которые, между прочим, воспитывают особую породу охотничьей собаки, похожую на левретку1 Pogge;—Wissmann, „Mittheilungen der Afrikanisclien Gesellschaft in Dentschland“, том III и IV. . Другие народцы, обитающие по берегам Ло-Лами, скрывают свои хижины в густой чаще ветвистых исполинских деревьев. В лесах этой области серый попугай живет мириадами. На берегах рек Лу-Билах, Санкуру и Лу-Кениэ, эта птица, при закате солнца, поднимается целыми тучами, застилающими небо.

Лу-Вуа, Кассаи и другие реки верхнего бассейна орошают главным образом территорию племени ка-лунда, нации, значительной по своей численности и носящей то же самое имя, как и южные прибрежные жители озера Моэро: возможно даже, что и те, и другие принадлежат к одному и тому же этническому корню. Ка-лунда области Кассаи составляют главную часть народа того государства, которым управляет муата Ямво, при чем это же наименование иногда дается и данному негрскому государству, самому обширному из всех, находящихся в Центральной Африке. Племя ка-лунда занимает к западу от Лу-Билах всю область источников Лу-Луа и Кассаи, вплоть до Замбезе; под именем ба-луа, они населяют те мест­ности, где р. Лу-Луа выходит из возвышенных узких долин для вступления на равнину; а по ту сторону Кассаи они обитают также на большой части промежуточной полосы между высотами и низменным пространством. Ка-лунда ростом и силою превосходят негров португальских владений западного берега; цвет их кожи несколько светлее, а губы у них менее толсты; их знатные лица привыкли сжимать голову своим детям таким образом, что задняя часть черепа становится уродливою. Женщины татуируют себе грудь, живот и руки, спиливают два верхних резца и вырывают два нижние; они бреют голову, между тем как мужчины сохраняют все свои волосы и весьма заботятся об искусном причесывании их. Обыкновенно мужчины прикрыты более женщин: так, со времени установления сношений с португальскими купцами, мужчины одеваются в хлопчато-бумажные ткани, прикрывающие их от пояса до лодыжек; одеяние же женщин не спускается ниже половины бедр, при чем бедные между ними довольствуются передником из лыка, кожею с какого-нибудь животного или даже гирляндою листвы. Как и в большей части стран Восточной Африки, наиболее ценимые уборы состоят из латунных проволок, которые навертывают вокруг рук и ног.

Будучи гораздо менее сведущими в ремеслах, по сравнению с ба-сонжами, ка-лунда много зависят от своих соседей в отношении необходимых для них вещей. С юго-запада племя киоко доставляет им ткани и железо; южные и юго-восточные племена продают им медь; в некоторых местах у них нет даже соли, и заменять ее приходится золою трав. Их жилища, после хижин вуа-туа,—самые убогие во всей Внутренней Африке; можно сказать, это—простые кучи сена, в два-три метра вышины. Никакого украшения на крыше, которая не доходит до земли всего лишь на несколько сантиметров и позволяет, следовательно, проникать внутрь жилища только кое-какому отраженному свету; двери всегда низки, будучи просто отверстиями менее метра в высоту; сам король не может войдти в свое жилище иначе, как ползком. Хижины служат и могилами, при чем живые уступают свое место мертвым. Деревни, вообще легко отстраиваемые, перемещаются при малейшем поводе к этому; так, в десять лет муата Ямво переменил три раза свою резиденцию. Скот, за исключением коз, весьма редок вокруг деревень; в 1876 году король имел всего лишь одну корову; все стадо, скопленное его предшественником, было съедено во время перемены царствования. Однако, в общем, туземцы, привыкшие к растительной пище, имеют жизненные припасы в изобилии: плодородие страны таково, что о запасах даже и не помышляют. Житниц у ба-луа не существует, и в своих хижинах они сохраняют про запас лишь несколько кучек фасоли, земляных фисташек и кукурузы. В дождливое время года недостатка нет ни в чем, а во время засух они едят умереннее, но у них все-таки остается маниок1 Pogge, „Im Reiche des Muata Jamwo“. .

Ка-лунды гостеприимны, доброжелательны, миролюбивы, по крайней мере в тех округах, которых не посещают чужеземные торговцы, изощрившиеся в обмане и обучающие туземцев хитрости и лжи. Нравственной порче населения в соседстве с королевской резиденцией способствует также и паразитизм, так как государство муаты Ямво представляет истинно феодальную империю, в которой все вассалы должны платить дань. Различные начальники, мона и муэнэ, обязаны повиновением государю, муата, и правильно уплачивают дань, уделяемую из того, что им доставляют их собственные подчиненные. Налоги не определены, но разнообразятся в зависимости от тех продуктов, которые доставляются данным краем: так, один несет бивень слона или убитое животное, другой—шкуру льва или леопарда, третий—плоды, маниок, зерновой хлеб, ткани или соль. Столь же не выяснено строго и время уплаты дани: оно меняется, смотря по тем расстояниям, рекам или болотам, которые предстоит пройти данникам, чтобы добраться до своего сюзерена, а также находится в зависимости и от начала и продолжительности дождливого времени. Обыкновенно караваны отдаленных данников представляются ко двору государя ежегодно по разу; начальники же соседних колен, подчиненные более действительным образом власти сюзерена, являются к нему с дарами в руках несколько раз в год. Часто случается и так, что вассалы из отдаленных провинции, почувствовав себя настолько сильными, что могут порвать свою зависимость от муата Ямво, не радеют о присылке своей дани. Вообще, со времени царствования династии государей из племени лунда, границы империи не перестают изменяться, а сами эти государи никогда не знают истинного пространства своих владений.

При перемене царствования, новый муата не наследует по праву своему отцу: он избирается между сыновьями одной из двух главных жен умершего короля, при чем четырьмя великими избирателями будущего своего повелителя являются: первый и второй «сын государства», «сын оружия» и «повар государства»; впрочем, и их выбор должен получить утверждение «матери королей и народа», называемой Лукокеша. В свою очередь, эта особа, являющаяся тоже королевою и обладающая многими округами во всей полноте царской власти, избирается между дочерьми двух главных жен четырьмя главными министрами, а их решение становится окончательным после одобрения короля. Это установление «всеобщей матери», повидимому, указывающее на древний матриархат, тем более любопытно, что в племени лунда отцу наследует непосредственно сын, а не племянник со стороны сестры—дяде, как у киоко. Из всех жителей страны, только Лукокеша превыше законов, только она одна ускользает от власти муата Ямво: мать всех, она не имеет и мужа, а её избранник просто называется её любимым рабом; равным образом, она не должна иметь и детей, и потому когда она родит, то её плод умерщвляют.

Тотчас после своего избрания муата Ямво получает знаки царского достоинства: железный серп, корону из перьев попугая, браслет из слоновой кости, ожерелье из жемчуга и металла, большой имперский ковер и орден лукано, соответствующий орденам, учрежденным европейскими государями. Затем, муата располагается лагерем на одну ночь около реки Каланжи для того, чтобы, вдыхая вольный воздух и омывшись в священных волнах, приобресть силу для возобновления мощи государства. Но это еще не все; он должен стать творцом, возжечь новый огонь, от которого отныне зажгутся все очаги: и, действительно, трением друг о друга двух кусков дерева, он заставляет вспыхнуть пламя, что и служит доказательством его божественности. После этого он уже бог, неограниченный властелин над свободою и жизнью всех своих подданных; он назначает на все должности, возвышает или понижает кого захочет и завладевает всем, что ему понравится. Предание воспрещает ему курить и напиваться пьяным; но также воспрещено и каждому из подданных, под страхом смерти, видеть, как король ест, а также и беспокоить его, когда он удалится в потайные убежища королевской хижины. Кроме четырех великих избирателей, существует целый двор министров и слуг, поваров и чародеев, кузнецов и врачей, причесывателей, музыкантов и палачей. Во время больших народных собраний он дарует право слова килоло, т.е. важным чипам и знатным лицам в королевстве; но раз он провозгласил свою волю—все уже должны тотчас ему повиноваться. Народу он является, восседая или на носилках или на плечах раба. Ежегодно, во время засух он наряжает военную и грабительскую экспедицию в соседние края; кроме того, многочисленные орды во всякое время опустошают селения непокорных и делят свою добычу с королем. Чужестранные караваны принимаются муата Ямвою, при чем он назначает им место для лагеря, определяет срок пребывания и, не стесняясь, пользуется для своих нужд их товарами. Тех белых, а также и тех мнящих себя португальцами с берега океана, которые, либо управляя караванами, либо только сопровождая их, прибывают в страну племени ка-лунда, властитель этой страны считает принадлежащими к одной и той же расе с европейцами: он признает их могущество как чародеев и хвастается, что и сам разделяет его с ними.

Резиденция, или муссамба, перемещается при каждом новом воцарении; однако, мест­ность для этого всегда избирается на пространстве большой равнины, которая расстилается между восточными притоками Лу-Луа, реками Каланжи и Лу-Иза, так как столицу полагается всегда строить в соседстве с святым местом, где проживал первый из муата Ямво, именно около правого берега Каланжи и кладбища, или ензаи, на котором погребены тела четырнадцати государей, сменивших друг друга на королевском ковре. Во время путешествия Pogge, в 1876 году, муссамба была в Кизимэмэ, на левом берегу Каланжи; четыре года спустя, когда, в свою очередь, засвидетельствовать почтение к муата явился Buchner, резиденция, Кауэнда, была перенесена километров на двадцать к юго-западу, в местность, находящуюся приблизительно на равном расстоянии от обеих рек. Хижины города рассеяны на большом пространстве, при чем одни сгруппированы как попало, другие окружены прямоугольным палисадом из кольев, вбиваемых в землю при начале дождливого времени года; вскоре затем, эти колья пускают корни и впоследствии быстро разростаются в большие деревья; Pogge насчитывал от 8 до 10 тысяч жителей, живших, на протяжении до двух километров, вокруг королевской ограды. Переселенцы из соседних колен стремятся в резиденцию; однако, по Pogge, городское население увеличивается не вследствие избытка рождений над смертностью, так как почти все дети, видимые вокруг землянок,—маленькие рабы, наворованные во время военных походов. Для женщин муссамбы было бы большою честью иметь много детей, но большинство из них не плодовиты.

На север от страны, которую муаты Ямво избрали для своей резиденции, их королевство не простирается на большое расстояние; с этой стороны, берега реки Лу-Луа и её притоков заняты диким племенем ка-уанда, которое до сих пор храбро сопротивлялось всякой попытке к его завоеванию. Рассказывают, будто их стрелки напитывают острия своих стрел весьма сильным ядом, неизвестным остальным племенам; ка-уанда, будто-бы, отравляют даже колючки на тропинках, в предположении, что чужестранцы наткнутся на них. В их территорию не проникал еще ни один европейский путешественник. В том же бассейне Лу-Луа, но севернее, проживают ту-бинди и ба-бинди, которые также остались в стороне от маршрутов исследователей; но за ними начинается край племени ба-луба, занимающих обширную страну между Кассаи и Ло-Мами и даже земли на правом берегу последней: это братья и соседи племени ба-сонжэ и, подобно им, кажутся одаренными умом и предназначенными для быстрого приближения к нравам и цивилизации белых. Pogge и Wissmann были первыми из европейцев, посетившими этот народ, в 1881 году. С тех пор населяемый ими край был пройден и другими путешественниками, которые, благодаря господствующим среди туземцев идеям о метемпсихозе, были хорошо принимаемы: именно, в них видели полководцев и родственников короля, которые, после своей смерти, вновь проявились по ту сторону великой воды и возвратились в свое отечество, побелев от пребывания в дальних краях. Им дали те имена, которые они яко-бы некогда носили, а родственники и жены приходили засвидетельствовать им о радости по поводу их возвращения; затем их восстановили даже во владении тем имуществом, которым они некогда обладали. Равным образом и многие из купцов-негров отдаленных племен были сочтены за возвратившихся с того света и потому признаны за соотечественников. Не убивают туземцы также и обезьян, очевидно, полагая, что в этих переряженных животных сокрыты их родственники. Многочисленные семейства племени ба-луба не дотрогиваются тоже и до мяса собаки, опасаясь съесть себе подобного1 Pogge, упом. соч. . Тем не менее, кажется, что в не очень отдаленную эпоху все ба-луба были людоедами.

По преданиям ба-луба, они пришли с юго-востока, т.е. из долин Верхнего Конго или Луа-Лабы. В северо-западной области, в которую они пришли прежде всего, они приняли имя ту-шилангэ или ба-шилангэ, которое, кажется, принадлежало древним аборигенным населениям, слившимся ныне с завоевателями. Впрочем, различия во внешности, нравах и в политическом состоянии весьма велики между различными коленами ту-шилангэ; одни из них еще дикари, тогда как другие уже достигли некоторой степени цивилизации. Самая важная область их края как по своей населенности, так и по своей торговле, та, в которой поселились также и европейские исследователи, известна под названием Лубуку,—слово, означающее «дружбу». Около 1870 г., жители страны, еще не получавшей этого прекрасного наименования, отказывались вступать в сношения с иностранцами: ни один из торговцев не имел права проникать в их территорию. По этому поводу возник спор между молодыми и старыми, при чем молодежь желала изменить прежнее положение дел, а старики настаивали на сохранении запрета торговли иноземцам. Король и его сестра приняли сторону молодых, вследствие чего возникла междоусобная война; множество стариков, мужчин и женщин, были перебиты, а большая часть тех из них, которые пережили эту распрю, бежали на правый берег Лу-Луа, где они и проживают в отдельных деревнях2 Ludwig Wolf, „Verhandlungen der Gesellschaft fur Erdkunde zu Berlin“, 1887. № 2.—Wissmann;—Pogge, „Mittheilungen der Alrikanischen Gesellschaft“, т. IV, 1883-85. .

Политический переворот был в то же время религиозным и социальным. Так, в крае введен новый культ, за который туземцы получили прозвище Бения-Рамбия или «Сыны конопли»: по новой религии, все курильщики риамбы (риамба в восточном Конго то же самое, что лиамба в Огоуэ) называют себя друзьями и даже воспрещают себе употребление в своих деревнях оружия; они обязаны оказывать друг другу гостеприимство; каждый одевается, как кому угодно; процессов о колдовстве более возбуждать не должно, и молодые девушки отныне не продаются своими родителями; запрещается также есть коз, так как эти животные напоминают о времени, когда молодые люди были обязаны приносить их в качестве свадебного подарка до увода своей жены. Отныне религиозные церемонии состоят просто из ночных собраний для курения сообща конопли. И ужасающее зрелище представляют все эти нагие и татуированные люди, когда они. надышавшись из большой тыквенной бутылки дыма конопли, под влиянием наркотического вещества судорожно кашляют, завывают, беснуются, проповедуют или остаются погруженными в оцепенение. Риамба, соединяя друзей, наказывает также и виновных. Почти все прежния наказания, а также и испытания ядом, заменены риамбой, вдыхать дым которой осужденный должен до тех пор, пока не впадет в бессознательное состояние; когда же он очнется, то лоб и грудь ему помазывают белою глиною, для засвидетельствования прощения его преступления, и как знак принятия его снова в собрание друзей. Для удовлетворения громадного потребления конопли, ею засеваются обширные пространства около деревень бениа-рамбий; однако, такое потребление риамбы для религиозных целей не проходит безнаказанно: именно, в крае распространились грудные болезни, а также помешательство1 Ludwig Wolf, упом. соч. .

Нельзя не пожалеть что ба-луба подвергают себя действию вещества, ведущего их к гибели, так как среди других африканских народов они отличаются своею разумною любознательностью и размышляющим складом ума: Wissmann идет даже так далеко, что называет их «народом мыслителей». «Почему»?—слово, столь редко слышащееся в серьезном его значении между африканскими племенами—не сходит с языка у ба-лубов, и они считают себя удовлетворенными, только получив ответ и вполне уразумев его. Весьма храбрые, а также удивительно умелые в отыскивании следов зверя, они были бы превосходными солдатами-разведчиками во время войны. Они гнушаются рутиною и при своих празднествах всегда изобретают что-либо оригинальное и неожиданное. Главные их церемонии совершаются при приеме караванов: ба-луба встречают их пляской и кликами, барабанным боем и треском ружейного огня; все одеваются в самые красивые свои платья, а купцы хвастают наиболее драгоценными предметами из привезенного ими обыкновенно плохого товара. Когда же появляется караван данников, то к приему его примешиваются также и жестокия проделки; так, прежде чем войти в село, и мужчины, и женщины обязаны выкупаться сообща в соседнем ручье, после чего они биваком проводят ночь на открытом воздухе; на следующее утро они еще раз очищаются, уже в другом потоке, и только теперь, достойные предстать пред своим повелителем, они идут, нагими, преклониться перед ним и получить помазание глиною на груди и на лбу. Но и это еще но все; толпа завладевает ими: в глаза пускают им по несколько капель жгучего настоя красного индийского перца и в то же время их подвергают исповеди, серьезной или шутливой. Наконец, их освобождают и посредством подарков и пиршеств, стараются заставить позабыть причиненные им неприятности при приеме.

Ба-луба сохранили обычай «братания кровью», который встречается также у многих африканских народцев, как и между европейскими славянами, но который не известен в племени лунда. После того, как молодые люди испили крови друг друга, их собственность делается достоянием почти общим, так как они могут взаимно, и без всякого вознаграждения, брать друг у друга все, что пожелают: это право взаимно делиться имуществом распространяется даже на членов их семейств. Дух добросердечия, одушевляющий ба-лубов, отражается даже и на форме их полей. Так, вместо того, чтобы заводить себе отдельные плантации и работать в нелюдимом особнячестве, земледельцы любят оставаться вместе и сообща мотыжить поля, которые, тем не менее, состоят все-таки из отдельных участков: иная площадь маниока—в сборе с которой есть доля каждого из жителей села—тянется на пространстве более десяти гектаров в одной меже, без пограничных ям и рубежей. «Сыны конопли»—почти исключительно земледельцы; на слонов охоты в их крае уже нет, так как, с введением огнестрельного оружия, это животное истреблено. Каучук, вообще хорошего качества, составляет один из главных предметов их торговли; Pogge ввел между ними также возделывание риса, который быстро поспевает. Ремесла были прежде редки между ба-лубами, которые ограничивались тем, что ткали материи из пальмовых волокон и извлекали соль из золы одного растения, произрастающего в солоноватой воде, на берегах Лу-Луа. Почти все потребные для них изделия, ткани, утварь и оружие доставлялись из страны племени киоко, их наставников в цивилизации2 Marinel, „Bulletin de lа Societe Belge de Geographie“, 1887. ; ныне ба-луба носят панталоны и жакетки, делают кушетки и складные стулья; научились даже и вязать. Каждая работа отдается ба-лубами покровительству одного из предков, так как, по их понятиям, жизнь продолжается также и за могилою, и духи вмешиваются в управление миром.

Территория «Дружбы» делится на два главных государства, которые обыкновенно называются по имени их королей: Мукенгэ, сюзерен, и Джингенгэ (Чикенгэ), вассал. Обе столицы также носят эти же названия. Король бениа-риамбов—собственник всей земли, но растения на возделанной почве принадлежат тому, кто своим трудом взрастил их. Четвертая часть каждой туши, убитой в его империи, принадлежит ему по праву; кроме того, свою долю он отбирает также и от всех товаров, доставляемых караванами. Будучи в деловых сношениях со всеми окрестными начальниками и с португальскими купцами, он пожелал войти в общение и с государями Европы, и при посредстве Pogge писал «владетелю по ту сторону вод, повелителю всех народов» письмо, в котором просил многочисленных подарков, между прочим, какое-нибудь лекарственное средство, «чтобы воспрепятствовать смерти людей». Боль­шой нововводитель, он уничтожил многие из обычаев своих предков и свободно ест перед подданными. Когда же, сопровождая Pogge и Wissman’a до Ниангуа, он увидел дома, выстроенные арабскими купцами, то, пораженный удивлением, повелел построить и себе дворец в этом же стиле, но под своим, весьма неискусным, руководством; впоследствии, однако, местные каменщики наловчились, и потому есть уже несколько домов очень хорошей внешности. После короля, самою главною личностью в государстве является одна из его сестер, жрица религии конопли. Предание требует, чтобы, при обращении к толпе, она совлекала с себя все свои одежды.

Маленькия республики тех ба-лубов, которые не признают верховной власти «короля Дружбы» и не исполняют обрядов «религии конопли», большинством полуцивилизованных ту-шилангэ считаются живущими в диком состоянии, так как у них не встречают ни мелких стеклянных поделок, ни ружей, ни европейских товаров. Эти ба-луба—люди почти нагие, украшенные только скромною татуировкою и яркими разрисовками; голова у них бритая или убрана в мелкие косички. В каждой деревне, под сению больших деревьев, стоят фетиши с человеческим лицом, окрашенные в красный цвет. Женщины должны рожать в глухом лесу, в присутствии лишь повивальных бабок. Как и у всех соседних племен, юноши подвергаются обрезанию; но в то время как исполнение этого обряда не служит в стране бениа-риамбов поводом к празднествам, у остальных ба-луба обрезание сопровождается публичными торжествами. Как и в Сенегамбии, обрезанные дети должны в течение нескольких недель оставаться в кустах, в уединении и одетые в тростниковую юбку. При возвращении же в деревни, им предшествуют танцовщики, а затем начинаются и празднества.

Прибыв в страну племени ба-луба, первые исследователи поняли, что в этом столь богатом крае, среди умного ту-шилангийского населения, самое подходящее место для европейской станции. В 1884 году Wissmann основал пост Лулуабург, на высоте 533 метров и в двадцати километрах к северу от Мукенгэ, на левом берегу реки, давшей и самое наименование новому поселению. Эта станция, не смотря на трудность снабжения её съестными припасами, сохранена и расширена Коптским государством, и в 1886 году там проживали двое белых, в том числе один миссионер, и более пятидесяти туземцев, солдат и рабочих, а также около тридцати женщин, на которых лежит уход за садами, птичником и небольшим стадом домашней скотины1 „Mouvement Geographique“, 27 марта 1887. . Не известно еще положительно, не был ли Лулуабург,—в нарушение недавнего трактата, по которому границы Конгского государства обозначены шестым градусом южной широты,—основан южнее этого рубежа, в поясе, оффициально еще не присвоенном какой-либо европейской державе? Большое неудобство Лулуабурга заключается в том, что он основан в той области течения реки, которая не находится на продолжении непрерывной навигационной линии к Кассаи и к Конго: во многих местах книзу, вплоть до слияния Лу-Луа с Лу-Эбо, пороги прерывают её течение. В месте соединения сейчас названных рек, приблизительно в 200 километрах от Лулуабурга, учрежден укрепленный пост Лу-Эбо, в котором пароходы Конгского государства находят для себя пристань. Выше, именно в 600 метрах на одной и в 1.000 метрах на другой из обеих рек, находятся пороги и водопады, прерывающие судоходство.

Упомянутая область слияния рек принадлежит племени ба-куба, народу, вполне отличающемуся от ба-луба языком и нравами, и о котором некогда рассказывали, будто он подчинен могущественному чародею, приговаривающему к смерти всех чужеземцев. Тем не менее, в 1885 году, путешественник Wolf все-таки проник в ба-кубскую территорию. При этом ба-кубы сами оказались испуганными приходом Вольфа с его спутниками, которых они приняли за волшебников; с опасением взирали они также на вьючного вола и собак путешественника. Весьма многочисленные, ба-куба обитают к северу от Лу-Луа, в прогалинах лесов, простирающихся к Санкуру: с ба-луба они сообщаются лишь чрез посредство их вассалов, ба-кэтэ, прибрежных жителей р. Лу-Луа. По преданиям, ба-куба пришли, будто-бы, с северо-запада, тогда как ба-луба—выходцы из юго-восточных областей. Между ба-кубами, и в добром согласии с ними, проживают многочисленные аборигены, ба-туа, уединенные в деревнях, рассеянных посреди лесов. Рост измеренных Вольфом индивидов обоих полов колебался между 130 и 144 сантиметрами, и хотя подвергавшиеся исследованию экземпляры были малорослы, но сложены вполне пропорционально; их кожа—смугло-желтоватая—гораздо светлее кожи их соседей; подобно племени акка, они удивительно подвижны. Ба-туа этих округов не занимаются земледелием и живут охотою; необходимые же для них маниок, оружие, стрелы, мечи и ножи они добывают в обмен на убитую ими дичь.

Верхний бассейн Кассаи не получил еще в истории центральной Африки той важности, которая, повидимому, ему должна принадлежать, и которую он в свое время не преминет приобрести. Водораздел между притоками его и Замбезе, будучи параллелен его верховой долине, уже наперед указан как главный путь между при-атлантическою областью Бенгуэлы и страною великих конгских озер: по этой дороге уже не раз проходили португальские караваны и ею же следовали Ливингстон, Cameron, Cappello и Jvens в своих переходах чрез Африку; все эти путешественники хвалят плодородие края, а также мирное настроение его жителей. Как и верхний бассейн Лу-Луа, верхняя территория Кассаи принадлежит в особенности племени ка-лунда, при чем управление племенами находится в руках вассалов муаты Ямво: один из них—князь территории Кабанго или Муанзанза, при чем столица его находится на Чихумбо, большом западном притоке Кассаи; другой же начальствует в Кахунголо—городе, построенном на притоке, изливающемся значительно ниже. В области, соседней с фиктивной южной границей Конгского государства, племя ба-куба также представлено могущественными народцами, уже сбросившими с себя иго племени лунда; при этом одному из них, именно народцу бена-маи, или «сыны Маи», удалось даже основать независимое государство около больших порогов Кассаи, в Маи-Мумэнэ.

В юго-западной части группы долин притоков Кассаи, страна населена предприимчивым племенем киоко—или, вернее, чибоко1 Capello e R. Jvens. „De Benguella as Terras de Jacca“. —которому, повидимому, предназначено приобрести, рано или поздно, преобладающее значение между племенами, живущими к югу от р. Конго. Во время путешествия Ливингстона в бассейн Кассаи, племя киоко еще не проникало туда; ныне же во многих местностях оно уже господствующее, хотя и находится в некоторой зависимости от муата Ямво. Из единогласного свидетельства их соседей видно, что местом происхождения их была южная область: территория, которую они прежде занимали, по крайней мере в течение трех веков, есть область плоскогорий между истоками рек Куанза и Куанго, из которых последняя составляет один из главных притоков Замбезе; они жили рядом с племенем гангуэлла, на которых сильно походят языком и нравами, и, повидимому, имеют также некоторое сходство с племенем лунда, которое однако не равно им ни по уму, ни по инициативе. Как розыскиватели звериных следов—они удивительно искусны, что объясняется их почти кочевой жизнью. Путешествуют же они ордами, перекочевывая все более и более к северу, при чем, в виде торговых колоний, основывают свои поселения между племенами лунда. Они страстные охотники, не прекращающие преследование одного и того же животного в течение целых дней: поэтому-то в постоянно обитаемых ими лесах и луговых степях оказывается истребленною вся дичь, до крыс и мелких пташек включительно. Впрочем, киоко весьма миролюбивы, что доказывается тем, что средств для своего существования они ищут в труде, а не в войне. Ремесленники из киоко, в особенности кузнецы и корзинщики, весьма искусны; на всем протяжении бассейна Кассаи также весьма ценится и выделываемое киоками оружие. Люди этого трудолюбивого племени менее кокетливы, в сравнении с их ленивыми соседями: прическа у них простая, хотя всегда в порядке; лицо, однако, они расписывают красною краскою, что придает ему странное выражение. Большая часть киоко малы, худощавы и нервны: таким образом, уже их внешность свидетельствует о присущей им энергии1 Otto Н. Schutt, „Beitrage zur Entdeckungsgeschichte Afrika’s“ . Тет. IV. .

Главный рынок в пограничной полосе между племенами киоко и лунда есть город Кимбунду, расположенный на высоте 1.230 метров, на левом берегу реки Лу-Во, притоке Луа-Нгэ, большой реке, текущей параллельно Кассаи. В 1876 году, Кимбунду был большою деревнею, имевшей несколько домов или навесов европейской постройки, принадлежащих португальскому купцу; однако, с тех пор торговля переместилась далее в направлении к р. Кассаи. По населенности Кимбунду уступает деревням окружающих маленьких государств, служащим резиденцией их мона, т.е. начальников.

К северу от территории племени ба-куба, реки Кассаи и Луа-Нгэ протекают чрез земли пендэ, ба-конго и других народцев расы банту, известных только по имени. Далее, по другую сторону р. Санкуру, проживают ба-сонго мипо, или «зубатые сонго», прозванные так по причине подпиливания ими всех резцов. Народцев этих очень боятся, считая их людоедами; однако, они отрицают свое людоедство, и путешественник Wolf, посетивший их в 1886 году, не видел решительно ничего, что бы могло оправдать взводимое на них соседями обвинение. Ба-сонга и ба-куту, живущие ниже, при слиянии рек Санкуру и Кассаи,—высоки и стройны, чем резко отличаются от людей племени ба-куба, которые коренасты, широкоплечи; ба-куту слывут негостеприимными, и купцы делают большие крюки, чтобы не проходить чрез их территорию. Наконец, далее к северу, между реками Кассаи и Лу-Кениэ, Kund и Tappenbeck посетили туземцев ба-сенгэ, живущих весьма большими селами, с улицами, длиною в несколько километров, обставленными домами со фронтонами, уютно устроенными, с постелями и кухонными очагами. Некоторые из этих деревень, выстроенные на расчищенных из-под леса землях, имеют по несколько тысяч жителей. Ба-сенгэ, которых не следует смешивать ни с ба-сонгэ, ни с ба-сангэ, имеют особый тип, еще не встречавшийся у других чернокожих народов. Они высоки ростом; торс сравнительно короткий, покоится на длинных ногах; волосы заплетены в косы, обвитые под подбородком. Ба-сенгэ на корне носа делают себе по три нарезки, чем и ограничивают свою татуировку; украшениями гнушаются, и весь костюм их состоит из узкого передника. У многих из них лица вполне европейские, и именно таких европейцев, которые предаются умственным трудам; нигде не увидишь глупого лица, но часто встретишь физиономию саркастическую. Столица этого замечательного народа, называющаяся, по имени короля, Га-коко, представляет большой город, выстроенный, как и все остальные, на поляне в девственном лесу. Kund и Tappenbeck не нашли у ба-сенгэ никаких следов людоедства. Умершие почитаются; погребают их у выхода из деревень, вдоль дорог1 „Mittheilungen der Afrikanischen Gesellschaft“ 1883-1886. .

VIII. Бассейн Куанго

Хотя эта река принадлежит к бассейну Кассаи, она протекает чрез область, совершенно отличную от страны Лунда по исторической роли. Известная португальцам с ХVI-го столетия, Куанго есть истинная Заира, имя которой и поныне присвоено низовью реки. Тогда как края, орошаемые Кассаи и её восточными притоками, были завоеваны для географии лишь в новейшую эпоху, долина р. Куанго была посещаема, по крайней мере в её средней части, уже в течение трех столетий португальскими купцами, при чем её рынки служили посредниками между приморскими городами и диким населением внутри страны. Однако нижнее течение Куанго, вне португальских владений, до недавнего времени терялось в неведомых странах.

В области истоков Куанго, господствующею расою является племя киоко, то самое, которое населяет верховые долины Кассаи. Севернее на обоих берегах реки, и к западу на водоразделе между Куанго и притоками Куанзы, обитает племя минунго. Разделенные на множество мелких колен без всякой политической связи, минунго—алчные грабители, обедневшие от своих войн и мало склонные к промыслам, рослые и сильные, но неуклюжие, с тупым выражением лица; большинство их продевают в перегородку носа палочку или ость дикобраза, вследствие чего ноздри расширяются. Свои волосы они намазывают таким большим количеством масла, смешанного с красною глиною, что, приближаясь к ним, рискуешь замараться; но в других отношениях они содержат себя в чистоте, и их круглые хижины тщательно подметаются. Находясь под отдаленным влиянием португальских католиков, они не ограничиваются только одними фетишами в виде грубоизсеченных орлов и быков, или старых горшков, содержащих какие-то таинственные снадобья: они также почитают покупаемые у португальских торговцев деревянные или медные кресты, и даже Распятия, которыми и пользуются для освящения своих путей. Трупы своих королей они не погребают, но оставляют под надзором трех рабов, а сами удаляются для постройки, под руководством нового начальника, новой деревни. Сидящие же около умерших невольники обязаны тщательно собирать всех червей, падающих с кишащего ими трупа и класть их в сосуд1 Schutt, упом. соч.—Lux, „Von Loandanach Kimbundu“. ; затем, по истечении нескольких лет, когда от трупа остается лишь один скелет, все остатки бросают в кусты. То же самое проделывается и у многих других соседних народцев, между прочим, у ма-шинджэ, обитающих на восток от Куанго.

Нация, носящая имя ба-нгала—которое принадлежит также многим другим группам населения в Конгском бассейне—обитает на западном склоне долины, книзу от больших порогов на реке и от земли племени минунго. Эти ба-нгала, или «люди реки», живут земледелием, торговлею и, на берегах реки Луи, добыванием на солончаках соли; с необыкновенною строгостью требуют они таможенные пошлины с товаров, ввозимых португальскими купцами. Находясь издавна в сношениях с португальцами, они умеют строить обширные, хорошо проветриваемые, дома с фронтонами и высокими крышами. Они погребают своих начальников с большой пышностью и на их костяках насыпают курганы, вокруг которых прокладывают широкую дорогу, с тою целью, чтобы, при поджоге травы в степи, огонь прошел бы мимо. Эти могильные холмы покрываются тканями и прежде опрыскивались кровью; ныне, для сопровождения господина в другую жизнь, уже не убивают рабов, но главный начальник, родственник умершего, должен бодрствовать подле могилы. Наследником соб, или бангальских главарей, всегда назначается старший сын старшей сестры, но он имеет право лишь на имущество, власть же принадлежит часто другим. Яга или кассанжэ, главный начальник племени ба-нгала, бывает обязан своей властью избранию не народа, а четырех главных сановников. Эти сановники не могут стать начальниками сами, а также не могут сделать свой выбор вне известных трех семейств; но, во время междуцарствий, им принадлежат знаки королевского достоинства, и они же произносят и те таинственные слова, при посредстве которых избранный начальник превращается в божественное существо; по словам португальских исследователей данного края, эти избиратели, будто бы, подмешивают в напиток, даваемый ими новому королю, какой-то тонкий яд, который исподволь подрывает здоровье яги и уносит его в могилу ранее истечения полных трех лет со времени избрания. Поэтому, нынешний государь, по получении скипетра, наделяющего его властью, самовольно отложил всю остальную церемонию, удовлетворяясь тем, что стал властелином на деле, не будучи им вполне по праву. Столица страны называется, равно как и главный начальник, Кассанжэ, но португальцы часто называют ее также «Фейра», т.е. место «ярмарки», на которой совершается обмен между приморскими купцами и торговцами племен киоко и лунда. До 1860 года, португальцы, господствовали в Кассанжэ, и яга был их вассалом, но в этом году вспыхнул бунт; магазины были разграблены, и из двадцати одного купца с большим трудом спаслись от смерти только семеро. Впрочем, впоследствии верховное главенство Португалии было признано снова.

К северу или к востоку от края племени бантала, бассейн Куанго целиком занят так называемыми дикими племенами, имеющими с приморскими португальцами только косвенные торговые сношения. Ма-шиндже восточного склона, говорящие на наречии банту, едва лишь отличающемся от наречия племени киоко, сходны с ними также и нравами. Холло, проживающие на полуострове, ограниченном с востока р. Куанго, а с запада её притоком, Камбо,—мирные земледельцы: в 1880 году они весьма хорошо приняли путешественника Мехова, хотя старинные рассказы изображали их страшными грабителями. Северные кверху от водопадов, оба берега судоходной реки заселены племенем ма-якка, обыкновенно называемым мунту киамвоэ, т.е. «люди Киамво», особы, пребывающей на небольшом восточном притоке реки; Киамво известен также и под титулом муэнэ Путо Кассонго, и то же название носит и его столица, которая представляет скопление тысячи хижин, окаймляющих правильные улицы и окруженных общим высоким частоколом. Негры этого края, также как и их западные соседи: ба-конго и чи-конго, помбо и пумбо—люди промышленные; вообще, по мере удаления от берега, где туземцы имеют, однако, перед глазами пример белых, замечаешь, что хижины строятся с большею тщательностию, и что оружие и инструменты находятся в лучшем состоянии; этих туземцев обзывают дикими, потому что они едва одеты; но в действительности они стоят выше приморских населений1 Wolf, „Mittheilungen der deutschen Africanischen Gesellschaft“. Том IV. 1883-1885. , и это в центре материка, у ба-сенгэ, ту-шилангэ, лунда,—которые до недавнего времени даже не слыхали об европейцах,—находятся самые цивилизованные люди. Ма-якка сделались страстными курильщиками конопли. Они не вырывают и не подпиливают себе верхних резцов, что делают большинство приречных жителей Конго. Моды, которым следуют на берегах Конго, им совершенно не известны, так как между средней долиной Куанго и европейскими станциями Квамут и Стэнлипуль не существует никаких торговых сношений. Собираемые ма-якка каучук и табак, будучи передаваемы от одного посредника к другому, направляются прямо на запад, к португальским рынкам. Не имеют ли эти якка какой-либо связи, потомственной или родственной, с теми джагга, которые некогда разрушили Конгскую империю?

В области слияния рек Куанго и Кассаи, господствующее племя—ба-тэкэ, как и во французских владениях конгского бассейна; но в этой области многие села принадлежат также другому народцу—уа-бума. Эти уа-бума, те же самые, что и а-бома, обитающие в пределах французского Конго,—торговцы и лодочники, спускающиеся из Кассаи или Куа до Стэнлиева пруда и передающие свои товары носильщикам, доставляющим их на низовья Конго; флотилии их пирог причаливают к пристаням в Киншасса или в других деревнях вдоль Стэнлиева озера, где у них имеются временные помещения для остановок на берегу. Уа-бума, вместе с ба-нгала принадлежат к числу тех редких туземцев конгского бассейна, которых европейцы успели приобщить к своим трудам по водворению самих себя в стране; они умны, трудолюбивы, услужливы и всегда веселы; села их кишат детьми. Высший начальник у племени уа-бума—женщина; пребывает она на высокой круче правого берега р. Куа, в городе Мбоши, имеющем около трех тысяч жителей и состоящем из многочисленных поселков, расположенных друг подле друга на протяжении, в общем, пяти километров. На мысе, господствующем над слиянием двух больших рек, Кассаи и Конго, находится станция, носящая английское название Квамут, или «устье Куа», данное в то время, когда еще не знали, какое громадное речное разветвление присоединяется в этой местности к главному руслу Конго.

Станции Нгомбэ, Луколела, Болобо, следующие одна за другой на красноватых утесах левого берега реки, кверху от Квамута, были покинуты конгским правительством, но тем не менее они остаются еще часто посещаемыми пристанями. Этот берег между устьями рек У-Банги и Куа-Кассаи, насупротив многочисленных притоков, прорезывающих Французский Конго, представляет, повидимому, страну, самую населенную во всем бассейне. Болобо, например, вместе с своим предместием Моуэ, оказывается городом, имеющим более пяти тысяч жителей, а по Стэнли,—даже и десять тысяч; расположен он вдоль реки и на склонах холма. Чумбири, в пятидесяти километрах кверху от Квамута,—тоже многолюдный город. Прибрежную нацию составляет племя ба-янзи или ба-ньянзи, родственное племени бу-бангиев, обитающему на противоположном берегу: в городах обычай человеческих жертвоприношений, а также оргии сделали их злыми, наглыми, склонными к предательству, но нельзя не удивляться их остроумию и живости, вкусу и искусству, с которым они украшают свои инструменты, горшечные изделия и дома. Имея сами мало детей, они часто усыновляют рабов, запечатлевая это нанесением на их лица национального герба, состоящего из ряда шишек, простирающихся поверх лба от одного до другого уха; они даже выдают замуж за этих невольников своих собственных жен и дочерей. В противоположность им, аборигены края, ба-нуну и ба-тенде, имеют семейства гораздо более многочисленные1 Grenfell, „Proceedings of the R. Geographical Society“, 1885.—„Afrique exploree et civilisee“, Февраль 1885. . Говорят, что около Болобо имеются месторождения топазов2 Johnston, „The River Congo“. .

IX. Низовья реки Конго

Хотя «независимое» Конгское государство занимает на карте обширное пространство, именно более половины того речного бассейна, от которого оно заимствовало свое наименование, тем не менее торговая и политическая деятельность европейцев почти вся сосредоточена в двух местностях: около Стэнлиева озера, кверху от водопадов и порогов, и на низовьях Конго, между водопадом Иеллала и устьем Конгского лимана. Без сомнения, конгская территория громадна (пространство её: 2.252.780 кв. километров), и занимающее ее население (по новейшему приблизительному исчислению, 14.100.000 душ) равно народонаселению могущественных государств; однако, исчислить его можно, лишь опираясь на более или менее согласующиеся впечатления путешественников; что же касается белых, то они лишь едва ступили ногою на эту землю. Приготовительный период будущего присоединения только-что начался; но правительство, на долю которого выпала эта задача, располагает лишь малочисленным персоналом, к тому же ежегодно еще уменьшающимся от болезней, а также не особенно значительным бюджетом, обремененным долгами. К 31 декабря 1886 г., общая численность европейского населения в Конгском государстве достигала 254 человек (в конце 1896 года насчитывалось 1.474 европейца, из них 882 бельгийца), и вот в этой-то небольшой кучке, рассеянной по всей территории, несущей, при нездоровом климате, усиленные труды, и часто на одну десятую уменьшаемой вследствие болезней3 Смертность: 1) в миссии Brazza в 1884, 1885 и 1886 г. равнялась 12 человек из 41. (Ed. Ponel, рукоп, заметки). 2) В Конгской миссии (Congo Island Mission); с 1878 по 1885 гг. умерло 12 из 50 миссионеров. 3) Шведов и датчан, служивших в Международной Ассоциации до 1886 года, умерло 10 из 33. 4) Экспедиции Ассоциация и Бельгии: с 1879 по 1885 гг. на 263 взрослых 48 умерших, при чем 25 вследствие случайностей. , выпали на долю: географическое и торговое исследование края, основание, содержание и защита постов, набор солдат, лодочников и носильщиков, управление и умиротворение туземцев. (Из 254 человек белого населения Конго к 31 декабря 1886 года было: португальцев, почти все торговые агенты—70; бельгийцев, офицеров и чиновников—46; голландцев, негоциантов—39; англичан—34; разных национальностей: шведов, французов и т.д.—65). Первая половина труда—изследование бассейна—с успехом выполнена для большей части судоходного разветвления реки и её притоков, и в деле географического познания территории можно удивляться громадности результатов, достигнутых с 1875 года; но относительно остальной части задачи пришлось ограничить усилия низовьями Конго. Впрочем, приобщение этих низовьев к европейскому миру преследуется сразу тремя государствами, так как свободное Конгское государство, на своей западной оконечности, владеет лишь левым берегом кверху от Марианга и правым берегом вплоть до Ноки, а затем сюзеренами являются на одном берегу Франция, а на другом—Португалия.

Берега Стэнли-Пуля (пруда или озера Стэнли), как и берега вверх по реке населены народцамп ба-тэкэ, отныне уже подвластными белым; однако, еще недавно, островитяне озера относились враждебно к иностранцу4 Comber, „Proceedings of the R. Geographical Society“ Февраль 1884. . Нигде в бассейне Конго не совершилось перемен, столь быстрых, как в этой области, перемен, впрочем, оправдываемых важным значением Стэнли-Пуля, представляющего общий привозный порт для всех судоходных путей вверх по реке вплоть до соседства с озером Танганьикою. Главный город этой области, Леопольдвилль, построен на плоскогории, господствующем над западною оконечностью озера и тою грядою, которая заставляет Конго изменить свое направление; город этот находится также не подалеку от Нтамо, столицы тех ба-тэкэ, которых конгское правительство отделило от северных ба-тэкэ, оставшихся под верховным покровительством Франции. Рядом с Леопольдвиллем находятся казармы солдат из племен хаусса и ба-нгала и дома английских и американских миссионеров; вокруг этих рассеянных зданий простираются плодовые сады и огороды, обрабатываемые работниками из кафров. Промышленная и торговая деятельность сосредоточивается в особенности на берегу озера, в поселении Киншасса, служащем портом и верфью для Леопольдвилля: здесь главный рынок для местных продуктов, и здесь же собираются и снаряжаются те пароходы, которые в разобранном виде были принесены с низовьев реки на спине человека. Основались в Киншассо, рядом с торговцами, также и миссионеры. Наконец, около восточной оконечности озера, в Кимпоко, создалась еще одна станция, в одно и то же время религиозная и земледельческая, где водой ручья пользуются для орошения и для промышленности. Вокруг же этих европейских поселений группируются и туземные хижины. И вообще равнина, простирающаяся к югу и ограничиваемая полукругом гор, густо населена, а из скопления хижин в Кимбанга, Лемба и Микунга создались настоящие города. Schwerin прошел по этой равнине и взбирался на вершину, высотой в шестьсот метров, господствующую над равниною с юга и названную пиком-Манс (le pic Mense), в честь одного леопольдвилльского врача. Подобно Дуврским-Утесам, на противоположном берегу Конго все скалы упомянутого цирка состоят из отвердевшего, блестящей белизны, песка и высятся в виде утесов, унизанных остроконечными вершинами1 „Mouvement Geographique“, 16 января 187. .

Книзу от озера Стэнли, тропинки, которыми следуют носильщики, удаляются от реки, грохочущей между своими скалистыми стенами; большинство сел расположено в некотором расстоянии от Конго, при чем они разместились либо в боковых долинах, либо на мысах прибрежных холмов. Главные места остановок на пути, огибающем водопады и пороги, находятся приблизительно на половине дороги между Леопольдвиллем и Матади, в местности, где река являет менее быстрое течение между двумя главными лестницами порогов. В Лутетэ—станция английских миссионеров, на левом берегу реки—носильщики, как и в некоторых других селах, иногда останавливаются на несколько дней для отдыха и торговли; король её—в то же время крупный торговец, которому доставляют слоновую кость из Моала, города, расположенного восточнее, посреди банановых рощ, в долине Нкисси. Ниже Лутетэ, по обе стороны реки, друг против друга расположены два местечка Маньянга; затем, на левом берегу, следует станция Лукунгу, почва около которой оказывается наиболее пригодною для опыта с возделыванием промышленных растений. Станция Лукунгу избрана правительством Независимого Конгского государства как продовольственный центр между Леопольдвиллем и столицею. Ниже, на том же берегу, находится станция Воонда или Вауnesville, основанная миссионерами. Верхняя долина реки Куилу представляет одну из наиболее плодородных и населенных долин данной области и заключает в себе два города: Банза-Макута и Тунгуа. Первый из них, местопребывание короля,—мануфактурный и торговый город, главный рынок между озером Стэнли и Амбризом; Тунгуа, сосед Банза-Макута,—тоже большой рынок слоновой кости; это—самое многочисленное местечко на всем Конгском Низовьи (около двух тысяч жителей)2 Comber, „Proceedings of tbe R. Geographical Society“, Апрель 1879. .

В той части долины р. Конго, которая заключается между станциею Маньянга и городом Бона, господствующим, к северу от реки, племенем являются ба-сунди, энергические и гордые люди, считающие себя не ниже белых и часто сражавшиеся против войска Конгского государства. Многочисленные деревни их скучены на берегах реки, благодаря привлекающему жителей обилию рыбы в водах между порогами и водопадами. Оба берега реки на протяжении между Маньянга и Изангила населены рыбаками, работающими преимущественно по ночам, при чем зажженные на известных расстояниях друг от друга громадные огни отражаются в быстринах реки, освещая черные образы людей и сети, отливающие серебристым отблеском чешуи рыб. Рыбная ловля, а порою и война—вот единственные занятия мужчин племени ба-сунди. Женщины же возделывают поля, ткут материи, плетут корзины, лепят горшечные изделия, и на них же лежит продажа и покупка товаров. Как торговки, они весьма умелы, и, благодаря им, пойманная мужчинами рыба отправляется на большие расстояния к племенам Внутренней Африки. Главный рынок в этой области Низовьев Конго находится на правом берегу реки в соседстве с Маньянга: это наиболее посещаемый между Стэнли-Пулем и морем рынок для меновой торговли; выше по Конгской долине купцы из приморских негров уже не поднимаются. Сходятся на торг в Маньянга из всех окрестных мест, даже за несколько дней пути; при этом, самый торг бывает каждый восьмой день, так как у конгских племен, вплоть до края племени ба-янзи1 Wester, „Ymer“ 1876 , год делится не на месяцы и недели, но на луны и на периоды времени по четыре дня в каждом. Между двумя торгами, следовательно, проходит два таких периода2 Nipperday, „Zur 'Bedentung der Wochenmarkte am Congo“. „Revue Coloniale Internationale“, 1887. .

Станция Изангила, окруженная стенами и рвами, помещается на вершине высокой горы, подошва которой подтачивается течением р. Конго. В этой местности река низвергается вертикально с высоты приблизительно пяти метров, затем описывает большую излучину к югу, чтобы рядом ущелий спуститься по последним ступеням порогов; кроме того, долина реки Лу-фу направляется на юго-восток, к плоскогорью, на котором стоит Сан-Сальвадор, бывшая столица Конгского королевства; а в небольшом расстоянии к северу, начинаются овраги, несущие свои временные потоки уже в русло реки Ши-Лоанго. Таким образом, Изангала представляет одну из наилучше выбранных станций в предвидении будущей торговли, но, пока, она еще ожидает дорог, которые связали бы ее с другими прибрежными постами на Конго, а также и с приморскими городами: Кабиндою, Ланданою и Лоанго.

Другая станция, Виви или М’Виви, бывшая столицей Независимого Конгского государства, была покинута, после двукратного перемещения: первоначально, для местопребывания правительства, Стэнли избрал вершину плоскогория, которое, господствуя над правым берегом реки, находится на небольшом расстоянии книзу от последнего порога; он надеялся, что высота места обеспечит европейской станции чистый и здоровый воздух; однако, опыт не оправдал этого ожидания, и европейские чиновники основали себе другую резиденцию восточнее, на другом более широком возвышении, менее каменистом и более подходящем для постройки города. Однако же, и второй Виви оказался не здоровее первого, представляя в то же время одинаковое с первым неудобство в том отношении, что находился на большой высоте над портом, к которому суда приставали не без опасности, вследствие водоворотов и стремительности речного потока. Таким образом, подобно первой, опустела и вторая столица. Но если правительство Конгского государства и было вынуждено переселиться к низовью реки, то местность, где начинается судоходное течение Нижнего Конго, чтобы беспрепятственно продолжаться уже вплоть до моря, представляет жизненный пункт, слишком важный в исторической географии континента, чтобы там не основались многочисленные посты, скромные начатки будущих городов. Первою станциею на левом берегу, книзу от водопада Иеллала, недавно был порт Мпозо (т.е. «буйвола»), при устье одноименной с ним реки, текущей из португальских владений; но в этой местности течение еще весьма стремительно для того, чтобы пароходы могли подниматься туда легко; поэтому, большая часть судов останавливается в порте Матади (т.е. «камня»), тоже расположенном на левом берегу реки, книзу от водоворота около старого Виви. Затем, на том же берегу следуют один за другим посты Фука-Фука, Нкала-Нкала, порт стана миссионеров, называемого Тундува или Ундерхилль, Уанго-Уанго и Ноки, маленький португальский городок с белыми домами, насупротив Нконголо. Затем, на южной стороне реки—фактории Муссуко, а на северной—фактории Мбинда, расположились между Ноки и Бома (М’бома, Эмбома), новым главным городом Независимого Конгского государства.

Бома, город «великой змеи» или «ужаса»3 Paul Gussfeld;—Bastion, цитиров. сочинения. , бывший главным невольничьим рынком для всей области Заиры, еще до 1876 года не был перейден европейскими купцами. Это двойной город, состоящий из «гавани» и «местечка», соединенных друг с другом двумя дорогами: обыкновенною и железною легкой постройки. Бург, возвышающийся метров на сто над правым берегом реки, на вид весьма красив, с его белыми домами и галлереями, садами и плантациями деревьев и больших баобабов в окрестностях. Внизу, хижины чернокожих теснятся вокруг факторий различных европейских национальностей: девять туземцев, носящих еще титул короля и охраняющих себя от черни посредством самого строгого этикета, хотя, подобно своим подданным, и питаются шикуангом, или хлебом из маниока, но, тем не менее, все еще претендуют на право владения бомскими землями, и каждый месяц являются в фактории за получением «обычнаго», т.е. арендной платы4 Trivier, „Bulletin de lа Societe de Geographie de Rochefort“ 1886-1887. . Плантации сахарного тростника окаймляют одну часть берега, а на самой реке рассеяно несколько островов, при чем на одном из них находится много деревень, полей земляных фисташек и пальмовых рощиц: отсюда поставляется для Бома и весь дровяной лес; но вообще возделывание «пищевых растений» в большом небрежении, так что случаются настоящие голодовки, и туземцы бывают вынуждены есть мясо гиппопотама, которым прежде брезговали. На одном из островов вверх по реке, именно на Острове Государей, находятся могилы бомских королей, а также могилы сотоварищей Tuckey’я, умерших во время бедственной экспедиции 1816 г. Самое местоположение этой столицы, на Конгском лимане, при входе на громадную территорию, простирающуюся вплоть до великих озер, указывает на нахождение жизненного центра империи все еще по сю сторону области водопадов и порогов. Правда, что Бома, как некогда Петербург, город Петра Великого, должен стремиться, прежде всего, не к занятию политического центра своих владений, но к тому, чтобы оставаться в частых и легких сношениях с Европою, откуда к нему приходят люди, финансовые рессурсы, новости и цивилизация.

Сношения Конгских портов с Европою уже часты и теперь: пять пароходных линий поддерживают правильное сообщение между рекою Конго и городами: Лиссабоном, Ливерпулем, Гуллем, Роттердамом и Гамбургом. На самой р. Конго пароходы ходят взад и вперед между Бананою и Матади; затем, несколько пароходов, перенесенных в разобранном виде, плавают кверху от порогов; но между Матади и Стэнли-Пулем, располагают только носильщиками для экспедиции товаров, при чем на путь между этими пунктами, протяжением в 280 километров, приходится тратить восемнадцать дней, а стоимость переноса одной тонны достигает тысячи франков3 „Tijdschrift van het Aardrijkskun lig Cenootschapte Amsterdam“, 9 октября 1886. . Пытались разводить вьючных быков, выведенных из Моссамедеса и области Дама-ра, но до сих пор бычачья порода не акклиматизировалась лучше пород лошадиной и ослиной; стада в факториях большею частью погибают к концу сухого времени года. Было бы, следовательно, безусловно необходимо соединить обе судоходные части Конго; необходимость этого великого дела сознана ужо со времени совершенного Стэнли перехода, вдоль Конго, через материк Африки, но пока оказалось возможным выполнить лишь одни предварительные изыскания. Если бы область низовьев Конго принадлежала не нес­кольким государствам, то, конечно, железный путь был бы проведен по северному берегу. Начинаясь от города Бома, столицы, железная дорога могла бы направиться почти по прямой линии к северо-востоку, следуя по водоразделу между короткими притоками Конго и водами, несущимися к Ши-Лоанго и к Ньяди-Куилу; но в таком случае путь должен был бы пройти чрез территорию, присоединенную к французским владениям, и конечною станциею явился бы пост Браццавиль, на озере Стэнли, если бы мост—устроенный, согласно предположению Grenfell’я, через которое-нибудь из узких ущельев в области порогов—не перевел бы пути на левый берег Конго, книзу от города Маньянга. А так как Конгское государство желает, чтобы проникающая чрез его владения линия всецело находилась на его территории, то она и благоприятствует в особенности направлению дороги по левому берегу, от Матади, около португальской границы, к станции Киншасса, кверху от порогов и водопадов. При этом направлении, которое, впрочем, обследовано лишь в самых общих чертах, предполагая, что железный путь будет иметь ту же длину, как тропа носильщиков, средний подъем его выразился бы уклоном меньшим даже, чем один метр на километр; но то, что известно о местностях, чрез которые должна бы была пройти железная дорога, не позволяет надеяться на возможность осуществления столь постепенного поднятия в гору. Весьма дорого бы стоило проведение линии вдоль всех резких поворотов и крутых гранитных выступов берега реки, и еще дороже обошлись бы, при удалении пути от берега, последовательный подъем и спуск чрез все промежуточные кряжи, разделяющие глубокия параллельные долины, врезывающиеся к толщу плоскогорий. Таким образом, построение железного пути было бы крайне затруднено, тем более, что, вероятно, пришлось бы привозить издалека и рабочих, именно с Нигера и Сенегамбии. К затруднениям технического характера присоединились бы, следовательно, трудности акклиматизации всего чужеземного, белого и черного, рабочего персонала. Затем возникает вопрос о том: возместились ли бы, при нынешних условиях, увеличением торговли те значительные затраты, которые пришлось бы сделать для постройки железной дороги? А между тем, если железный путь проложен не будет, то «все Конгское государство, как бы ни были необъятны его богатства, не стоит и двушилинговой монеты». Так выразился Стэнли, первый исследователь Конго1 „Proceedings of the R. Geographical Society“. Октябрь 1886. . Будущей концессионерной компании обеспечены большие выгоды. Государство дарит полтораста тысяч гектаров земли в виде, во-первых, полосы в двести метров с каждой стороны рельсов и, во-вторых, в праве избрания где угодно в территории по полторы тысячи гектаров на километр пути. Заранее, таким образом, вводится в крае такое поземельное устройство, которое покоится на крупной собственности. Что же касается торговли, то она уже монополизирована несколькими большими компаниями, встречающими, однако, себе истинных соперников между мелкими негрскими королями низовьев Конго, располагающих даровым трудом своих многочисленных рабов. *Теперь строится железная дорога, соединяющая Матади с Ндоло, близ о. Стэнли-Пуль. Длина всей линии будет 385 километров, из которых к 1 августа 1897 г. были готовы 264 километра*.

Книзу от Бома, главная станция нижнего лимана носит португальское наименование: Понта-да-Ленья, т.е. «Лесной Мыс», хотя станция и расположена не на одном из прибрежных полуостровов, а на острове. Она названа так по причине густого леса, в котором топор проложил широкия просеки для факторий; рощи апельсин—весьма ценящагося плода—заменили уже дикия деревья вокруг прибрежных складов. Выше, по лиману остров Матеба уступлен одному промышленнику, который вывозит оттуда кукурузу, фисташки и табак; но недавно у него начались распри с туземцами му-copoнгo по вопросу о задельной плате, и он сжег их три деревни. Книзу от Понта-да-Ленья,—которую мало-по-малу размывает речной поток,—нет более европейских плантаций вплоть до входа в залив, до города Банана. Этот город—неудачно названный, так как около него не видно ни одной банановой рощицы—находится уже на конечном полуострове правого берега, между морем и входом в лиман. Здесь голландские фактории, самые важные во всей области Конго,—ближайшие к мысу полуострова; далее, по направлению к лесу, следуют остальные торговые поселения: французские, английские и португальские; фактории же, основанные государством Конго, находятся посредине полуострова. От размывания берег и постройки защищены сваями; тем не менее, во время бурь случается, что почва Бананы покрывается лужами; так, в 1872 году, сильная калема разрезала полуостров на-двое: голландским торговцам пришлось поспешно заполнять размыв барками, нагруженными камнями2 Chavanne, „Reisen und Forschungen im altem und neueu Kongo-Staate“. . Порт, по глубине достаточный для самых больших кораблей, образован руслом самой реки и защищен от западных ветров длинною Бананскою стрелкою, усеянною белыми домами. Европейское население Бананы к 31 дек. 1886 года равнялось 85 человекам, из которых голландцев было 30, португальцев 18 и т.д. Так как внутренность Конгского государства еще не связана железною дорогою с другими приморскими областями, то в порте Банана сосредоточивается почти все торговое движение, при чем привоз и вывоз товаров оценивается приблизительно в сорок миллионов, из которых около пятнадцати приходится на долю вывоза; главным образом вывозятся: каучук, слоновая кость и пальмовые масло и орехи. Из предметов ввоза половину составляет более или менее неподдельная водка.

Торговая деятельность трех станций: Бананы, Понта-да-Ленья и Бомы, существовавших еще до исследования Конго Стэнли, учетверилась со времени этого географического события. Передовые станции, основанные внутри области, увеличили притягательную силу европейских факторий; кроме того, прибытие и отбытие на берега Конго белых: чиновников, миссионеров и купцов создало, помимо торговли с негрскими населениями, также и специальное торговое движение. Это для них, для белых, ходят носильщики, строятся суда, действует почта. Почтовое движение в 1896 году выразилось таким образом: внутренняя корреспонденция—74.526, а международная—207.156 писем закрытых и открытых. Конгские негры, несмотря на свою склонность к торговле, по обычаям настолько разнятся от посещающих их белых, что все» попытки ввести монету, как меновой знак, нигде не удались, кроме Бананы и Бомы1 Coquilhat, рукоп. заметки. ; негры отвергают деньги, берут же исключительно либо товары, либо удостоверения (муканда) о будущей уплате2 Nipperdey, упом. отчет. . Тем не менее, в Бельгии недавно отчеканили новую монету для надобностей конголезцев, соответствующую монете латинского монетного союза (декретом короля Леопольда от 27 июля 1887 г. введена французская валюта).

К северу от Банана, на той части берега, которая принадлежит Конгскому государству, следуют одна за другой несколько прекрасных плантаций; между ними находятся плантации Моанда и Виста, славящиеся своими манговыми деревьями: так, из Висты ежегодно вывозится около тридцати тонн приносимого этим деревом плода,—манги. Плантация Виста служит также дачною местностью для бананских жителей. Затем, на ней, как и на Моанде, разводят большие стада волов для доставления мяса белым, проживающим на низовьях Конго. Внутренния области, т.е. Каконго и Нгуао, известны весьма мало; со времени миссионеров XVIII века, Schwerin был единственным путешественником, проникшим в край, простирающийся к северу от Конгского лимана. А между тем край этот принадлежит к самым плодоносным странам и усеян деревнями, которые по своей обширности могли бы быть названы городами; таковы: Чим-Буанда, которую называют Томбукту области Нгуао; Каконго-Сонго, старая столица, окруженная лесами-фетишами; Н’Леллэ—славящаяся горшечными изделиями; Чоа, вокруг которой поля фасоли простираются так далеко, что теряются из вида1 „Mouvement Geographique“, 19 июня 1887. .

Конгское правительство было прозвано туземцами «Була Матади»; также называли и самого Стэнли. Такое наименование—обозначающее собственно «разбивающий камни», и происхождение которого объясняется молотами и пороховыми минами, к которым Стэнли прибегал для взрывания скал, мешавших ему двигаться далее,—удержалось и впоследствии, как символическое выражение, вполне заслуженное непреклонной волей первого управляющего Африканской Международной Ассоциации; впоследствии, от Стэнли оно перешло к его преемникам, чиновникам Конгского государства и, наконец, ко всему королевству2 Oscar Lenz, „Mittheilungen der Geographischen Gesellschaft in Wien“. Январь, 1887. . Известно, что бельгийский король, покровитель большинства исследователей, которые отправлялись после Стэнли в области Конгскаго бассейна, кончил тем, что переменил свой титул протектора Ассоциации на титул державного короля Конго. Прежний президент общества людей, принадлежащих ко всем цивилизованным нациям, сделался главою африканского государства, которое оффициально считается неимеющим никакого исключительного отношения к бельгийскому королевству: соединение двух корон есть чисто личная уния. Между тем, в силу вещей, оказывается, что во многих отношениях новое государство,—быв прежде, под управлением Стэнли, почти английским,—очутилось ныне в зависимости от Бельгии; так, три главных администратора: внутренних дел, финансов и иностранных дел, составляющие при короле конгское министерство,—бельгийцы; из бельгийцев же состоит большая часть других чиновников, управляющих Конгским государством, либо пребывая на станции берегов реки, либо даже и не покидая Брюсселя; равным образом, и офицеры, начальствующие различными службами, взяты из бельгийской армии; общества, образующиеся для пользования естественными богатствами Конго, имеют свое пребывание в Бельгии; вопросы о налогах и лотереях, относящихся до бюджета нового государства, обсуждаются в бельгийском парламенте; а в конвенции с Франциею, присоединение Конго к Бельгии уже прямо предвидено. Мало-по-малу на Конго начинают смотреть не как на колонию для бельгийских переселенцев—чего, за исключением, быть-может, нескольких внутренних округов, не дозволяет климат,—но как на место быстрого движения по службе для молодых бельгийцев, принадлежащих к армии, администрации, к торговому миру. Даже католические миссии, прежде управлявшиеся французскими священниками, ныне, чрез посредство духовных властей Мехельнской епархии, зависят от Бельгии. * Король передает, после своей смерти, Бельгии все свои державные права на независимое государство Конго, по завещанию от 2 августа 1899 г.; конвенция, заключенная 3 июля 1890 г. между государством Конго и Бельгией, обеспечивает последней право присоединить к своим владениям это государство, по истечении десяти лет, со всем имуществом, правами, преимуществами и обязательствами, присвоенными его державности; территории государства объявлены неотчуждаемыми приписью от 21 июля 1890 г. к сказанному духовному завещанию*.

Конгским государством на месте управляет генерал-губернатор, при содействии совещательного комитета, состоящего из инспектора, секретаря, аппеляционного судьи и одного или нескольких директоров, назначаемых центральным правительством; в случае отсутствия генерал-губернатора, его заменяет главный инспектор. Знамя нового государства—то же самое, какое было и у древней туземной Конгской империи: золотая звезда по голубому полю1 Moynier, „Academie des Sciences morales et politiques“ Заседание 20 авг. 1887. . Оффициальный язык—французский. Территория делится на округа, во главе которых поставлены специальные коммисары, обязанные поддерживать общественной порядок и располагающие военною силой государства, состоящею (1895 г.) из 6.120 человек, не считая европейских кадров. Продажа усовершенствованного оружия туземцам строго воспрещена. Войсками и флотилиею из двадцати паровых судов командуют бельгийские офицеры. До недавнего времени большая часть негров, употреблявшихся для службы агентами нового государства, были чужеземцы: хаусса, крумены, даже зулусы из Наталя; ввезены были в страну также и несколько китайцев. Чиновники не покупают рабов, хотя и пользуются трудом негров, нанимаемых на несколько лет; они не вмешиваются в отношения между начальниками племен и их пленниками с целые восстановления их свободы, и даже пособляют союзным царькам при отыскивании бежавших рабов2 Fr. de Winton, „Proceedings of the R. Geographical Society“. Октябрь 1886. ; однако, собственникам факторий пред­ложено было освободить своих рабов, и большая часть последних остались в качестве служащих на жаловании у своих господ, купивших их в былое время3 Chavannes, „Reisen u. Forschungen im alten u. neuen Kongo-Staate“. . Благодаря трактатам, заключенным с туземцами, Конгское государство владеет обширными собственными землями, которые уже и кадастрируются, по крайней мере в той части страны, которая находится книзу от водопадов и порогов4 „Mouvement Geographique“. 30 янв. 1887. . Но эти земельные имущества (домены) еще мало приносят дохода, и бюджет в значительной части пополняется ежегодными авансами, делаемыми государем. Доходы государства составляются из сборов: за регистрацию, почтовых и из небольших пошлин с вывозимых предметов; на ввозимые же товары нельзя, в силу международных конвенций, налагать никаких пошлин, а когда на берлинской конференции было сделано предложение о воспрещении в бассейне Нигера торговли водкой, то—чтобы не нанести ущерба интересам гамбургских купцов—этот назойливый вопрос поспешили устранить * (с 1892 г. в государстве Конго снова введена ввозная пошлина) Бюджет 1897 г.: приход—9.369.300 фр. (в том числе: аванс бельг. казны—2.000.000, взнос короля—1.000.000, таможенный сбор—2.020.000, доход от доменов, подати и налоги натурой—3.500.000 фр.); расходы—10.141.871 фр.*

В настоящее время дело идет о сознании для нового Конгского государства нормального бюджета при посредстве займа в сто пятьдесят миллионов, который позволил бы ожидать того времени, когда—благодаря постройке дорог, плантациям и промышленным предприятиям—будут, так сказать, вызваны к жизни рессурсы самой страны. Области, орошаемые Заирою, получили наименование Африканской Индии, но труд еще не вызвал к жизни спящих богатств этой Индии. Конечно, они хранятся в запасе внутри Африки, но еще далеко неизвестны в целом. Однако, были уже попытки составить им инвентарь. Так, Стэнли считает, что в области Конго живет двести тысяч слонов, разделенных на пятнадцать тысяч стад; если же, в среднем, бивни каждого слона весят двадцать пять килограммов, то, следовательно, имущество государства, в виде слоновой кости, представляет ценность в 125 миллионов франков! Но, что бы ни говорили, продажа слоновой кости не увеличилась со времени открытия Конгского бассейна для европейской торговли, и даже несколько уменьшилась, так как охотникам приходится все дальше и дальше углубляться в леса. Так, по Vestendorp’y, из Конго вывезено слоновой кости в килограммах: с 1875 до 1879 г.—441.000, а с 1879 до 1884 г.—421.000; стоимость же последнего количества равнялась пятнадцати миллионам франков (в 1896 г. слоновой кости вывезено на сумму 4.853.000 франк.). Впрочем, эти мелкие вопросы, касающиеся торговли, маловажны в сравнении с капитальным фактом открытия целого материка и введения в мир истории целой расы людей, прежде неведомых.

Глава V. Ангола, от реки Конго до реки Кунэнэ

Побережье Африки, простирающееся к югу от Заиры, стало считаться принадлежащим португальскому королевству с того времени, когда португальские исследователи перешли экватор, а Диого Кам положил в 1485 году к югу от Конгского лимана камень, в знак овладения данною землею, и с 1574 года, со времени основания небольшой лузитанской колонии на острове Лоанда, сношения между Лиссабоном и берегом Анголы уже не прекращались никогда. Впервые на Ангольский берег вступили семьсот человек, под начальством Пауло Диаза, внука того Диаза, который открыл мыс Доброй Надежды; но семьи белых основались лишь 21 год спустя, после прибытия первых португалок. Тогда как во многих вновь открытых странах проходили поколения без того, чтобы за первым появлением белых следовало действительное господство их над туземцами,—португальцы, в этой области поморья, не переставали иметь более чем в течение трех веков, если не подвластных им народов, то, по крайней мере, племена союзные. Даже в 1641 году, когда голландцы завладели было приморскими портами, португальцы все-таки оставались в крае, поддерживая этим предание о прежнем сюзеренитете муаты Поту, т.е. «португальского короля», или скорее, муэнэ Мпоту, т.е. «короля моря»1 Н. H. Johnston, „The River Congo“. . Впрочем, им не пришлось долго ждать, так как прибывшая вскоре из Бразилии эскадра отвоевала у голландцев эту колонию обратно.

Начальными пунктами для колонизации португальцев, натурально, служили места якорных стоянок. Отсюда их могущество постепенно распространялось вглубь страны, и несмотря на альтернативы успехов и неудач, движения вперед и отступления, влияние португальцев, представителей европейской цивилизации, в конце концов, проникло чрез горы и плоскогория гораздо далее, чем в низменности, по которой протекает Конго. Это объясняется тем, что сообщения от племени к племени были гораздо легче на склонах и на высоких равнинах юга, чем в узком ущелье с клокочущими водопадами и порогами на протяжении речного потока Конго. Правда, путешествие Стэнли круто изменило существовавшее на материке равновесие, и ныне уже в областях Конгского речного бассейна совершаются главные открытия, и подготовляются великия события общественного и политического преобразования; но вместе с тем и Португалия, почувствовавшая укол своему самолюбию, удвоила свои усилия в деле познания той обширной области, которая выпала на её долю, и которую отныне ей обеспечили международные договоры; недавния путешествия Capello и Ivens’а, а также Serpa Pinto, свидетельствуют о той важности, которую португальцы придают исследованию их великой африканской колонии; в значительной степени географическому изучению Анголы содействуют также и американские миссионеры, поселившиеся в Бихэ. Только до левого берега Куанго, и не беря в рассчет небольшой провинции, которая находится к северу от Заиры, пространство португальской территории приблизительно исчисляется в семьсот тысяч квадратных километров. Что же касается до населенности этой территории, то в той её части, в которой бывают суммарные народные переписи, она достигает четырехсот сорока тысяч жителей; но если прибавить сюда и племена независимые или же находящиеся в более или менее крепкой вассальной зависимости от Португалии, то окажется, что общая численность жителей края, ограниченного на востоке рекою Куанго, по всей вероятности, достигает двух миллионов. По исчислениям Chavannes’а, населенность северной области, между Амбризом и Конго, превышает семь жителей на квадратный километр, так что, следовательно, общее число жителей португальской территории простирается до пяти миллионов. Всей стране сохранено наименование Ангола (Нгола), хотя первоначальные границы этой провинции, лежащей к востоку от Лоанды, между реками Куанза и Бенго, уже давно перейдены. Некоторые царьки внутри края еще и поныне носят имя нгола2 Capello e Ivens, „De Benguella as Terras de Jacca“. . * По новейшим сведениям, пространство Анголы, вместе с Лоандой, Амбризом, Бенгуэлой, Моссамедесом и округом Конго, равняется 1.315.460 кв. километрам, а население определяют приблизительно в 12.400.000 душ*.

Провинцию Ангола часто сравнивали с Бразилиею, обширною страною, лежащей насупротив, на другом берегу тропической части Атлантического океана; но африканская Бразилия—в политическом отношении еще не отделившаяся от европейской земли, из которой вышли её первые колонисты—гораздо ниже своей могущественной соперницы по пространству, естественным богатствам, числу жителей, экономической ценности и общему значению в цивилизации. Однако, между географическим устройством Анголы и Бразилии существует действительное сходство. С обеих сторон океана, на севере равнин и плоскогорий протекает по великой реке; с обеих сторон рельеф страны представляет ступенчатые террасы, отделяемые одна от другой грядами гор, параллельными морскому побережью. Положение под соответственной широтою обусловливает сходство климата и культур, и оно же позволяет жителям обеих стран менять свое местопребывание, не встречая больших затруднений в акклиматизации. Если Бразилия могла населиться двадцатью миллионами людей: белых, черных и помесей, то ничто не препятствует и Ангольской территории тоже стать отечеством целого народа, имеющего национальную связь, а не состоящего только, как ныне, из колоний, рассеянных посреди враждебных населений. Правда, что в течение почти трех столетий торговля невольниками обезлюднивала Анголу, чтобы заселять бразильские плантации.

В северной части Анголы, ограниченной реками: с севера—Конго, с востока—Куанго и с юга—Куанзой1 В областях, колонизованных португальцами, практичнее всего придерживаться и португальской орфографии. , отрывок плоскогорий, имеющий слишком тысячу метров высоты, занимает лишь половину восточной полосы и состоит из гнейса и слюдяного сланца, сложившихся в продолговатые возвышенности, глубоко изрытые ручьями; при этом, в общем, западный склон, обращенный к стороне Атлантического океана, представляется более пологим, чем склон восточный, откосы которого нисходят в долину Куанго. Куанза и её мощный приток, Лукалла, прерывают гряды высот, которые прямолинейно тянутся с севера на юг и вновь появляются по другую сторону этих рек. Непрерывность гористого рельефа существует только в юго-восточной части плоскогория,где краевая цепь Талла-Манонго разделяет верхния течения притоков Куанго и Куанзы и невысокими волнообразными повышениями и понижениями почвы соединяется с водоразделом между реками Кассаи и Замбезе.

К югу от Куанзы, три параллельных ступени, удерживаясь, в среднем, на расстоянии двухсот километров от океана, следуют одна за другой в направлении от моря до той горной цепи, которая образует остов страны. Возвышенные вершины господствуют над седловинами этого срединного плоскогория, рассекаемого речками на несколько второстепенных цепей. Гора Ловили, под 12° южн. широты, достигает 2.370 метров; к юго-западу от этого пика, другая гора, Элонга, возвышается на 2.600 метров, и несколько почти столь же высоких вершин виднеются там и сям по окрестным грядам; в цепи Джамба, или Андраде-Корво, образующей восточную окраину плоскогорий, несколько конусов переходят за две тысячи метров. Большинство выпуклостей рельефа протянулись в виде цепей, доминируемых пиками или хребтами; впрочем, некоторые вершины, или амба, кажутся совершенно уединенными, на-подобие пирамид посреди равнины. Такова, напр., Хамби (2.200 метров)—громадная скала, треснувшая по средине: про нее можно бы сказать, что это металлическая глыба, расколовшаяся при охлаждении2 Cameron, „Across Africa“. . Около восточной подошвы гор Джамбы, расстилается степь Булум-Булу, траву которой ветер волнует на-подобие морских вод3 Ladislas Magyar, „Reisen in Sud-Afrika“. .

В целом, эти цепи, массивы и высокие равнины—чрез которые проходит главный торговый тракт из Бенгуэлы в Бихэ—составляют самую выдающуюся выпуклость Анголы. К югу плоскогорие значительно понижается, при чем самые высокие его вершины не достигают 1.800 метров; на западе, вершины, имеющие своею подошвою цоколь нижнего плоскогория восточной террасы, не достигают уже высоты пика Ловили и соседних с ним возвышений; тем не менее, многие из них кажутся весьма высокими, благодаря своей уединенности и крутизне своих стен: таковы, наприм., скалы в форме обелисков, которые находятся в сотне километров к востоку от Бенгуэлы; караваны, останавливающиеся у подошвы этих игл, прозвали их Binga-Yam-Bambi, т.е. «рогами газели». По Magyar’y, они превышают 1.000 метров. Соседняя же вершина, Оломбинго, достигает, будто бы, даже 1.500 метров. Что касается гребней, приближенных к морскому побережью, то, покоясь на последней ступени плоскогория, спускающагося к морю, они, по высоте, различны, колеблясь между 200 и 600 метрами; и так как подножия их обрезаны весьма круто, то во многих местах они кажутся горами: между тем большая часть береговых холмов—простые столообразные утесы, превосходящие террасы по высоте лишь на сотню метров; окружены они осыпавшимися откосами, а похожие на долины овраги в толще плоскогория позволяют на них взбираться длинными зигзагами.

В южной области территории Анголы, высокие земли внутри страны повсюду початы и глубоко размыты притоками Кунэнэ и другими потоками, направляющимися к морю; к востоку же от Моссамедеса высится уединенный мощный массив Шелла, называемый также Serra de Neve, или «Снеговые горы»; некоторые из вершин этой сьерры не ниже 1.900 метров, а свое название она получила от тех белых полос, которые после больших дождей, приносимых холодными южными ветрами, иногда виднеются в расселинах её вершин. Эти горы, откуда в изобилии текут воды, повидимому, составляют такую область Анголы, которая рано или поздно будет иметь весьма важное значение для колонизации, так как климат в этом крае португальских владений в Африке более всего приближается к климату южной Европы. Среднее возвышение этих долин над уровнем моря почти такое же, как и всей Анголы, т.е. приблизительно около 1.018 метров1 Manuel Ferreira Riberro, „А Calonisacao Luso-Africana“. .

Высокие земли Ангольского края состоят из гнейса и других кристаллических пород, а также и из налегших на эти породы древних сланцев. Породы эти, образующие первоначальный остов страны, начинаются, в среднем, в 20 или 25 километрах от берега моря2 Jose de Anchieta, „Boletim de Sociedade de Geographia de Lisbon“, 1885 № 9. . Береговые пласты и, во многих местах внутри страны, пласты, разделяющие гнейсовые массивы, принадлежат к вторичным и третичным образованиям: это песчаники, конгломераты, известняки, глины и пески, расположенные в общем чрезвычайно правильно. Меловые слои, простирающиеся параллельно морскому берегу и одевающие в округе Бенгуэлы наружные склоны гор, весьма богаты ископаемыми, тождественными с ископаемыми, находимыми в сходственных напластованиях в Португалии3 P. Choffat, рукописные заметки. . На обширных пространствах, геологические слои сокрыты под латеритами новейшего происхождения,—белыми, желтыми или красными,—образовавшимися вследствие разложения поверхностных слоев тех пород, которые находятся под ними. Кроме того, воды, катящие и сглаживающие осыпавшиеся камни, усеяли аллювиальными землями как внутренние бассейны, так и приморскую полосу. Известняковые скалы изрыты во многих местах глубокими пещерами, где находят узкие, еще неизмеренные колодцы, породившие, у дикарей, множество легенд. Теплые источники бьют в разных местах территории, но, за исключением северной части страны, вулканических скал не встречают нигде; несколько гнезд базальтовых лав—вот, повидимому, все, к чему свелась здесь эруптивная деятельность. В своих путевых рассказах Владислав Мадьяр упоминает, правда, о вулкане, но не прибавляет ни слова о том, что сам посетил его, и все заставляет думать, что этот путешественник был введен в заблуждение неверными сведениями, а может быть даже и романическим описанием путешествия, совершенного Дувиллем4 J. B. Douville, „Voyage au Congo et dans l’interieur de l’Afrique equinoxiale“. . Эта огнедышащая гора, называемая Мулондо-Замби, или «гора гениев», стоит, будто-бы, в крае Либолло, в пятидесяти километрах к югу от Куанзы. Из самого верхнего кратера, господ­ствующего над окрестными обнаженными вершинами, извергаются, будто-бы, с промежутками от трех до четырех часов, дым и пламя, и распространяется серный запах. Туземцы не осмеливаются приблизиться к этой горе, на которой, по их мнению, обитают духи их предков. Вероятно, однако, что извержения горы Гениев рано или поздно найдут себе объяснение в каком-либо метеорологическом явлении, подобно тому, как это случилось с воображаемым вулканом Отумби, в Габонии.

Ограниченная с востока течением Куанго, Ангольская территория пересекается многочисленными реками, русла которых, в виде глубоких ущелий, прорезывают либо только одну или две террасы плоскогорий, либо, как Куанза и Кунэнэ, все высокие земли по всей их ширине. В северной области территории, где годовое выпадение дождей сравнительно значительнее, чем в южных странах, в каждой долине есть свой постоянный водный поток, при чем, однако, расположение склонов не позволяет всем этим речкам соединиться в один могущественный речной бассейн; большая часть вод не изливается даже непосредственно в море, а несется либо—к Куанго, либо—к Заире, Куллу, Лу-Фу и Мпозо. Реки, изливающиеся непосредственно в Атлантический океан: Лелунда, Мбриш и Ложе, протекают параллельно друг другу в направлении с востока на запад, и при впадении в океан загромождены непроходимыми для судов барами, так что плавать в этих местах их устьев возможно лишь на небольших плоскодонках. Мбриш вытекает с гор Зомбо, находящихся к востоку от Сан-Сальвадора; на своем пути, он образует—в общем на протяжении 130 метров—целый ряд водопадов и порогов, при чем первый водопад низвергается с высоты 45 метров. Реки Дандэ и Бенго, судоходные кверху от их баров, являются важными путями для внутренней торговли и для плантаций, окаймляющих их лесистые берега.

Самая большая из Ангольских рек и одна из наиболее многоводных между второстепенными реками всей Африки есть Куанза, долина которой образует при-атлантическую часть поперечного углубления, продолжающагося, при посредстве бассейна Замбезе, к юго-востоку вплоть до Индийского океана. Главные истоки Куанзы родятся вне областей, непосредственно подчиненных португальскому владычеству, а зачатки их переплетаются с зачатками Замбезе и Ку-Банго, на плоскогории, средняя высота которого не менее 1.650 метров. Небольшое озеро Муссомбо—в 1.200 километрах от моря, если следовать к нему по извилинам речной долины—является началом этого большого потока вод, который, описывая в целом обширный полукруг, течет сначала на северо-восток и на север, затем устремляется на северо-запад и запад, и, наконец, посредством излучины, последней пред впадением в океан, направляет низовые свои воды на юго-запад. Больше половины своего пути река протекает к востоку от тех гористых террас, которые образуют остов Анголы. Там, судя по её направлению, она, казалось бы, должна была стать притоком Конго; но, встретив на своем пути барьер из гор, которые ее отделяют от морского берега, она, катя уже значительную массу вод, прорывает эти горы, образуя целый ряд водопадов и порогов. Последний водопад, Камбамбэ, низвергающийся с высоты 21 метра, называется также «водопадом Ливингстона», хотя великий путешественник никогда и не был здесь; образует же этот водопад сланцевая запруда, над которою справа и слева высятся почти вертикальные стены. Во время половодий, ущелье во всю свою ширину бывает наполнено клокочущими водами, между тем как в сухое время года гряды камней разделяют поток на несколько неравных, как бы межшлюзных пространств. На боковых утесах, смачиваемых брызгами пены, ковром расстилаются растения, имеющие толстые просвечивающие стволы и густо усеянные белыми цветочками (ango­laea fluitans)1 Joachim John Monteiro, „Angola and the river Congo“. .

Тотчас книзу от водопадов, Куанза становится судоходною для пароходов: никакое препятствие не задерживает суда вплоть до моря, на расстоянии приблизительно 200 километров, хотя общий уклон реки на всем этом пространстве и достигает около ста метров. Скалистое ущелье продолжается километров на пятнадцать книзу от порогов между вздымающимися красными, белыми и голубоватыми кручами, к разноцветности которых присоединяют бесконечное разнообразие своих красок также и ползучия растения, группы деревьев и пелены мха. Книзу от последней запруды, значительный приток, Мукозо, вливается в реку со стороны северного берега, а затем, все с того же берега, низвергает свои воды могучая Лу-калла (Луа-Калла), самый большой из притоков Куанзы, зарождающийся, подобно ей, к востоку от горной оси Анголы, и, подобно ей же, проходящий чрез скалистые массивы целым рядом ущелий, в которых образуется несколько водопадов, при чем один из них, Лианзундо, низвергается с высоты не менее 30 метров. Подобно Куанзе, Лу-калла описывает на своем пути обширный полукруг, но как-раз в противоположном направлении, так как она родится в северной части португальских владений, неподалеку от тех рек, которые несутся к Конго по противоположному склону. По соединении с Лу-каллой, Куанза содержит уже весь объем воды, который должна нести в море: она не получает более притоков и даже, напротив, разливается направо и налево по многочисленным каналам-протокам, боковым резервуарам, которые переполняются в половодия и почти совершенно высыхают во время низких вод. По мере движения реки к низовью прибрежные холмы все более и более отступают от долины; однако на известных расстояниях, по берегам реки все еще высятся крутые утесы: один из них, господствующий над левым берегом, есть знаменитый Pedra das Feiticei­ros, т.е. «камень фетишеров», с которого племя куиссама низвергало своих несчастных сограждан, обвиненных в колдовстве. Вход в Куанзу загражден трудно-проходимым баром, чрез который лоцманы пускаются на плоту, или, вернее, на доске из дерева herminiera, имеющей самое большее два метра в длину и около одного метра в ширину. Стоя на коленях на этом, так сказать, обломке, они управляют им при посредстве простого весла и таким образом отправляются к пароходам, бросающим якорь иногда в двух километрах от берега.

К югу от Куанзы и вплоть до Кунэнэ, реки, зарождающиеся на наружном склоне гор или в их западных долинах, не могут достичь значительного развития и не служат для судоходства; к тому же и количество дождя, питающее их, меньше выпадающего на севере Анголы; многие же потоки вод совершенно иссякают во время засух: получаются как-бы так называемые уади—Африки северной и умарамба—южной. Главные из постоянных рек суть: Луга, параллельная Нижней Куанзе, Куво (Кевэ), Велья, Байломбо, Катумбелла и Копороло. Из всех этих небольших потоков наиболее известна речка Катумбелла, благодаря своему соседству с городом Бенгуэла, при чем в 12-ти километрах от моря поток этот образует красивый водопад Упа, водная масса которого заключена в поперечную долину, имеющую по меньшей мере восемь метров в ширину.

Кунэнэ, не уступающая на Ангольской территории в важности Куанзе, получила исключительное политическое значение, как пограничная линия между португальскими владениями и краями, присоединенными к колониальной империи германцев. Подобно Куанзе, она родится на востоке гор и течет сначала по склону к внутренней Африке, вместе с Ку-Банго и с восточными притоками Замбезе; затем, вырвавшись из первоначального бассейна, она тоже описывает большую дугу к западу и для своего излияния в Атлантический океан пересекает скалистые массивы. Длина её течения не менее 1.200 километров, а площадь орошаемого пространства исчисляется в 272 тысячи квадратных километров. Зарождаясь в горах Джамбы, более чем на четыре градуса севернее своего устья, Кунэнэ течет на юге и юго-западе вдоль подножия высоких земель, принимая справа и слева большое число притоков. В Китеве (Quiteve)—деревне, расположенной в 400 километрах от истоков, на берегу реки,—Capello и Ivens, в июне, в сухое время года, нашли ширину в 150 метров, а среднюю глубину в два с половиною метра; река течет, между лесистых крутых берегов, быстро, но без водопадов. В дождливое время года, хорошенькая речка превращается в могучий поток, по справедливости заслуживающий свое наименование: Кунэнэ (Ку-Ненэ), т.е. «великая река». Выйдя из берегов, она разливается по равнине на необозримую ширь. На пространстве нескольких сотен квадратных километров простирается озеро, в котором теряются, как в обширном бассейне испарения, прибылые воды верхнего течения Кунэнэ. После половодий, небольшие озера и лужи усеивают долину, тростники arundo phragmites занимают илистое дно, а на кустах вышележащих земель развешены, на высоте более метра над почвою, пуки злаковых растений, приносимых речным потоком1 Н. Capello e R. Ivens, „De Angola а Contra-Costa“. . Широкая река Какуловар (Какуло-Балэ или «Старое Балэ»), собирающая в свой бассейн воды, сбегающие с Снеговой сьерры и с цирка Гуилла, присоединяется к Кунэнэ на обширной равнине, бывающей то озером, то болотом. По единогласному свидетельству путешественников, а также и лиц, постоянно проживающих в крае, эта столь болотистая область, однако, не нездорова, что объясняется, может-быть, антисептическим действием мха, разростающагося на стоячих водах, а может-быть также и высотою положения края. Capello и Ivens исчисляют высоту равнин в месте слияния Кунэнэ с Какуловаром в 1.067 метров; другой путешественник, Дюфур, определил высоту берега около деревни, находящейся вблизи упомянутого слияния, даже в 1.144 метра.

Эта озерная область имеет, однако, и другие водосливы, кроме Кунэнэ. По крайней мере три водных потока, известных под родовым наименованием умарамба, отделяются от левого берега реки чрез широкие проломы в береговых кручах и, держась юга и юго-востока, направляются чрез земли племени Ова-Мпо к большому солончаковому болоту, Этоша, расположенному в 250 километрах от реки и более чем на сто метров ниже её уровня1 Duparquet, „Voyage en Cimbebasie“. . Таким образом, Кунэнэ представляет редкий пример недоразвившейся дельты; по своим боковым потокам река эта принадлежит к системе таких вод, которые, подобно р. Ку-Банти, теряются в углублениях пустыни. Течения Кунэнэ не знали еще даже в половине нынешнего столетия, и на карте Лопеца-де-Лимы, на которой сведены все географические данные того времени, эта река представлена направляющеюся на восток и впадающею в Индийский океан. Ныне известно, что она изливается в Атлантический океан, прорезав область гор; говорят даже, что она образует один большой и затем целый ряд меньших водопадов; впрочем, невозможно допустить, чтобы не существовали большие водопады в этой части течения реки, так как на 300 километрах протяжения, между прорывом гор и устьем, падение вод составляет около тысячи метров. Исследование, в собственном смысле этого слова, было сделано пока только в нижней части долины. В 1824 г., английское судно «Espiegle» пристало к берегу около устья Кунэнэ, которую и назвали тогда Nurse-river; в следующем году, однако, Owen напрасно отыскивал это устье, без сомнения, потому, что оно было заперто баром, и река пересохла на большом расстоянии кверху. Обследовано устье было лишь в 1854 году, и тогда же по речной долине поднялись километров на сорок вглубь страны. За исключением времени с декабря по апрель, т.е. сезона разливов, «Великая Река» не сообщается с морем: воды, столь обильные, что производят даже наводнения в верхнем бассейне, почти совершенно испаряются в обширных озерных водоемах верховья, и для нижней долины остается лишь струйка, теряющаяся в песках.

Территория Анголы, простирающаяся с севера на юг более чем на 1.200 километров, от шестого до шестнадцатого градуса южной широты, и образующая ряд уступов до 2.000 метров возвышения, представляет натурально весьма различные климаты: метеорологические условия и все относящиеся сюда явления меняются соответственно географической широте и высоте положения данной местности. Однако, в отношении крайних температур, разница между этими различными поясами не велика: путешественники так же страдают от солнечного зноя на высоких плоскогориях внутри страны, как и на низменных равнинах. Термометрические различия между сезонами, между жарами и стужею, тем значительнее, чем уда­лённее местность от экватора и от моря; и эти зависящие от условий места и времени климатические изменения весьма ощутительны и наиболее опасны для иностранцев. В некоторых областях плоскогорий морозит, как в Европе. Даже на высоте тысячи метров, на восточном склоне гор, Capello и Ivens страдали от понижения по ночам до точки замерзания температуры, которая днем поднималась до 28 и 30° Ц

Наиболее последовательные метеорологические наблюдения сделаны в Лоанде, столице страны. Они показывают, что в этом городе, расположенном, однакоже, лишь на одну тысячу километров к югу от экватора, самый сильный летний зной—имея в виду шестимесячный промежуток—слабее жаров в Лиссабоне: именно, наибольшая температура месяца февраля, самого жаркого в Лоанде, ниже наибольшей температуры месяца августа в Португалии. Путешественники, отправляющиеся из Лиссабона летом в Ангольскую территорию, бывают удивлены сравнительной свежестью климата этих тропических областей. Средняя температура в Лоанде не превышает +23° Ц., а годичная разница между крайними температурами каждого месяца, в среднем, не выше 12°; но разница между самым большим холодом и самым сильным жаром, 14° (в августе) и 31,7° (в ноябре), в 1879 году выразилась приблизительно 18°1 Manuel Ferrera Ribeiro, „А colonisacao Luso-Africana“. ; на плоскогориях же внутри страны, под одною и тою же широтою и на 1.599 метрах высоты, разница эта вдвое больше: именно, крайние её пределы колеблются между 1° и 37°2 В Маланже (1.150 метров высоты и 9°27 южн. широты) средняя температура = 19,5°, а крайния; 4,3° в мае и 32° в октябре. . В Моссамедесе—городе на берегу моря и отличающемся, по сравнению со всеми остальными городами, ровным климатом—годовая температура колеблется между 20 и 22°, вследствие чего в этой приморской гавани акклиматизация европейцев и совершается при наименее гибельных для них условиях.

Свежесть климата зависит от направления морских ветров, дующих вообще из умеренных южных областей. В данных морских пространствах, береговое течение, распространяющееся из антарктического пояса, оказывает влияние, достаточное для значительного понижения нормальной температуры вод и находящихся над ними слоев воздуха; отсюда и наименование мыса к югу от Кунэнэ: Cabo Frio, т.е. «холодный мыс», а также и соседней бухты: Angra Fria, т.е. «холодная бухта». Этот морской поток, хотя и в меньшей степени, освежает берег также и к северу от Кунэнэ; известно, что его влияние ощущается даже вплоть до острова Св. Фомы. Мористее Лоанды, его средняя скорость равняется приблизительно 1.800 метрам в час; но иногда случается, что сильные северо-западные ветры совершенно останавливают это течение, или же местами заставляют его воды даже поворачивать назад. Южные ветры преобладают над ветрами с севера на всем протяжении берегов. Пассаты на них редко ощущаются в их нормальном направлении с северо-востока на северо-запад: они почти всегда отклоняются разреженным воздухом, поднимающимся с жарких областей материка, и вследствие этого, превращаются в юго-западные и даже в западные муссоны. По Рибейро, соотношение между атлантическими и континентальными ветрами выразилось бы немного более, чем отношением 5 к 2. Наблюдения, правильно производимые в Маланже, находящемся более чем в трехстах километрах от моря, показали, что в этой области—однако, значительно удаленной от пояса береговых бриз (vicarao, или бриза с моря, и terral, или бриза с берега)—между восточными и западными ветрами установляется известная очередь: так, по Henn’у, восточные ветры дуют в особенности утром, а западные после полудня; следовательно, восточное течение приходит с той стороны неба (страны света), на которой находится солнце.

Под влиянием муссонов, насыщенных парами, влажность воздуха всегда весьма значительна. Так, в течение трех лет, именно в 1879, 1880 и 1881 годах, относительная влажность выразилась следующими цифрами: Средняя 82,42; наименьшая 70,69; наибольшая 87,69; разность 10,843 G. Gomes Caelho Ribeiro, упомян. сочинение. .

С мая по сентябрь, воздух часто бывает почти насыщен парами: в это время туманы, cacimbo, скрывают отдаленные горизонты. Однако, на низменностях дожди сравнительно редки; ветры увлекают водяные пары вплоть до откосов гор, где дожди правильно выпадают в течение сезонов: с октября по январь («малые дожди») и с апреля по май («большие дожди»). В Лоанде годичное выпадение представляет большие колебания: среднее число дождливых дней там иногда не более 15, тогда как в другие годы оно учетверяется. Так, в этом городе наблюдения дали следующие результаты:

Дождл. дней.	Атмосферн, осадки.
1879 г.—52	0,571 метр.
1880 „—34	0,248 „
1881 „—15	0,134 „
Среднее 34	0.318 метр.4 Ribeiro, упом. cоч.

Иногда в благоприятные сезоны дождевой воды выпадало более полуметра, а в других случаях собирали всего лишь четверть метра, а то и еще менее. Внутри края последствием недостатка дождей неоднократно бывали неурожаи и даже голодовки, которые влекли за собою обезлюднение страны и вместе с тем увеличение самопродажи из-за куска хлеба1 J. Chavannes, _Petermann’s Mittheilungen“, 1886, Heft, IV. . В северных округах первые дожди всегда вредны для здоровья; воздух оказывается тогда зараженным зловонными газами, которые, насыщая пористую, загрязненную растительными остатками почву, под напором воды сразу выделяются наружу1 Pechtuel-Losche, „Loango-Expedition“. . Количество дождей, выпадающих на береговой полосе, прогрессивно уменьшается в направлении с севера на юг: так, будучи изобильными в Сан-Сальвадоре, где, по von Danckelmann’y («Missions Catholiques»), напр., в 1884 г., в течение 63 дней выпало 880 миллиметров атмосферной воды,—они незначительны в Лоанде и совсем прекращаются в Моссамедесе и в области нижнего течения Кунэнэ; правда, здесь уже как бы начало пустыни, но зато здесь же и самая здоровая область Анголы, благодаря сухости воздуха и почвы, а также и сравнительной свежести температуры. Уже на плоскогориях, ограничивающих с юга течение Нижней Куанзы, туземцы из племени куиссама вынуждены сохранять дождевую воду в дуплах баобабов2 J. J. Monteiro, упом. соч. , откуда, впрочем, ошибочно, заключили, будто португальское наименование последних, imbondeiro, означает бочарное дерево3 Е’Еscraycar de Lauture, „Soudan“. .

Со времени исследований Wehvitsch’a в Анголе флора этой страны известна в общих чертах, и остается изучать лишь её подробности. Вполне поэтому справедливо, что имя этого ученого ботаника присвоили самому любопытному растению этой части материка,—вельвичии (welwitschia mirabilis). Это дерево—хотя оно походит скорее на гриб странной формы—произростает в области Моссамедес: к северу оно не переходит за устье уэда св. Николая, а к югу от Кунэнэ встречается в области Дамара; говорят, будто оно может жить целое столетие. У этого растения, в нескольких сантиметрах над землею, ствол, достигающий 3 или 4 метров в окружности, сразу оканчивается горизонтальною поверхностью, которую Welvitch сравнивает с «круглым столом», несмотря на то, что эта поверхность бывает расщепленная и потрескавшаяся во всевозможных направлениях. От наружных её краев отделяются два толстых, приблизительно до двух метров длины, листка, похожих на два кожаных диска: это первые листья растения, сохраняющиеся со времени проростания и развивающиеся соразмерно росту самого дерева4 Orpen Bower, „Nature“. Ноябрь, 10. 1880. . Концы же этих листьев разделяются на множество змеящихся ремешков, похожих на оконечности полипов.

В северных частях Анголы флора ничем не отличается от растительности на низовьях Конго. Древовидные молочайные, эриодендроны, баобабы и хлопчатники составляют характеристические растения тамошнего пейзажа. В некоторых небольших долинах, хорошо защищенных от морского ветра и обильно орошаемых, тропическая растительность является во всем своем разнообразии больших деревьев, паразитных растений и лиан; на плоскогориях же, с которых вода стекает вскоре после своего выпадения из атмосферы, и которые покрыты лишь тонким слоем растительной земли,—простираются бесконечные степи: здесь capim, трава саванн, скрывает под своею волнующеюся необъятною поверхностью дичь, если только степь не подвергается так называемым queimadas, или периодическим пожарам, которые и лишают край всей его фауны, до насекомых включительно. В общем же, богатство растительности в стране уменьшается в направлении с севера на юг, соразмерно с уменьшением дождей: тогда как девственный лес спускается до самого моря около мыса Падрао,—к югу от фактории Кабеса-де-Кобра5 Н. Н. Johnston, „Congo“. он мало-по-малу отдаляется вглубь страны, а затем вблизи морского берега лесов не существует и вовсе; к югу же от Моссамедеса нет даже и отдельно стоящих деревьев. Там леса можно встретить только вдали от берега, позади первых террас, в пустынях sertao. По мере уменьшения с севера на юг растительности, некоторые из растений начинают заменяться другими: так, напр., hyphaene guineensis, столь обыденная от устья Конго до Амбриза, вовсе не встречается на более южном морском берегу; в области же Моссамедеса наблюдается переход от флоры тропического пояса к флоре замкнутых бассейнов Южной Африки. Так, в этой южной провинции, больших молочайных растений не видно вовсе, тогда как гумминосные растения в ней встречаются.

Ботанический инвентарь Вельвича насчитывает для всей Анголы 3.227 видов, из которых 1.890—растения явнобрачные. Из этого значительного числа многие формы принадлежат специально данной области: таковы кактусы, о которых прежде думали, будто они встречаются только в Новом Свете; растут эти виды на хребтах плоскогорий, отдаленных от морского берега и от всякого центра колонизации1 „Annals do Conselho Ultramarino“, дек. 1858. . Из растений многие очень ценятся дикарями за их, будто-бы, чудодейственные свойства; таковы в особенности: ядовитое дерево (erythrophlaeum guineense), кора или nkassa которого употребляется для испытаний на суде, и кустарник ndoui (decamera Jovis tonantis), ветви которого навешиваются над хижинами в качестве громоотвода. На южных песках, на корнях молочайных растений, произростает весьма любопытное чужеядное растение из рода hydnora, которое остается под землею в течение большей части своего существования, затем вдруг выпускает на божий свет цветочную ножку, на которой и выростает большой красный цветок, издающий запах гнилого мяса. По мнению туземцев, это растение обладает многими свойствами: они употребляют его сок для придания большей крепости лесам своих удочек и сетям, а в особенности пользуют им от различных болезней. Значительно меньше числом те туземные растения, плоды которых идут в пищу. В ангольской флоре насчитывается, напр., не менее 32 видов винограда, а между тем едва лишь в нескольких местностях негры либо употребляют его в виде гроздей, либо добывают из него небольшое количество вина2 Conde de Ficalho, „Plantas uteis da Africa Portugueza“. . Однакоже, кофейное дерево, miriam­bambe по-туземному, произростающее в диком состоянии в лесах внутри страны, доставило плантаторам первые саженцы для искусственного разведения; в ангольских лесах Вельвич нашел также либерийский вид этого растения, и ныне аравийское кофейное деревцо на весьма многих плантациях уже заменено им. Что касается питательных растений, утилизируемых ради их корней, листьев, плодов или зерен, то в Анголу, как и во все остальные африканские страны, они были завезены или из Азии, или из Нового Света. Одно из этих ввезенных растений—удающееся, впрочем, превосходно—именно манговое дерево, в некоторых округах, на берегах Куанзы, встречается редко: существует поверье, будто его тень приносит несчастие.

Подобные же, как во флоре, преобразования совершаются и в ангольской фауне. Как аборигенные растения исчезают перед иностранными видами, так и дикие звери бегут перед белым человеком, собаками и другими домашними животными. Не видно уже слонов по соседству с морским берегом, хотя с полвека тому назад они еще приходили к берегу океана: так, в 1854 году, первые исследователи Кунэнэ встречали слонов в таком большом числе, что являлось предположение назвать Кунэнэ «рекою слонов»; ныне прогнанные с равнин, слоны удалились в горы и в серру Шелла, где они и пасутся по высоким склонам и вершинам3 H. H. Johnston, „The Kilima Njaro Expedition“. . Часто посещали по ночам улицы приморских городов также и львы; при этом особенно многочисленны они бывали после дождливого времени года, когда выходили из глубины страны, из саванн и лесов, преследуя антилоп, являвшихся пастись на свежую травку; часто нападали львы и на людей, а некоторые из них, привыкнув к человеческому мясу, предпочитали хватать пастухов вместо животных из их стад; туземцы считали львов фетишами, и никогда дикарь не осмелился бы говорить о льве, не придав ему титула: «нгана», т.е. «господин». Ныне эти представители кошачьего рода появляются редко, и по приморским дорогам можно путешествовать уже безбоязненно. Но еще очень обыкновенны пантеры и в особенности разного рода гиены. Ламантин, или «рыба-женщина» (peixe mulher), повидимому, исчез из ангольских рек, за исключением верхней части среднего течения Куанзы, а гиппопотам удалился в боковые потоки рек. Jacares, или крокодилы, еще населяют многие из рек страны, а акулы, столь многочисленные к северу от Заиры, не встречаются на берегах юга4 Monteiro, упом. соч. . В южных частях страны водится несколько таких видов животных, которых нет на севере от Куанзы: так, зебр встречается только по окраинам больших южных саванн, как равно и некоторые антилопы, принадлежащие к поясу бассейнов рек Оранжевой и Замбезе. Вероятно, одну из таких антилоп путешественник Брошадо и принял ошибочно за дромадера1 „Annals do Concelho Ultramarino“, ноябрь 1885. , животного, которого никогда не ввозили в эту страну.

Мир птиц представлен в Анголе большим числом видов: значительная торговля певчими птицами ведется с Лиссабоном. Местные негры твердо верят в предзнаменования, исходящие из пения или полета птиц. Встреча с quioco (telephonus егуthropterus) всегда сулит благо. Corythrix paulina, хорошенькая птичка, кормящаяся преимущественно зернами плодов, слывет страшным чародеем, и её крик вселяет ужас. Хижины, даже деревни покидались жителями потому только, что эта птичка, присев на соседнее дерево, испускала свою зловещую нотку; охотники, ловящие ее в лесах для продажи португальским купцам, всячески стараются, неся свою добычу, избегать деревень из опасения, чтобы туземцы не обвинили их в умысле колдовства. Птичка эта замечательна и в другом отношении: именно, блестящая красная окраска её крыльев растворима в воде, при чем в растворе оказывается некоторое количество меди2 Monteiro, упом. соч. . Почти повсюду в лесах внутри страны обитает также cuculus indicator, птичка, которая, перепархивая с ветки на ветку, приводит искателей меда к улью, а затем терпеливо ожидает, усевшись на соседнее дерево, своей доли. Рассказывают также, что иногда эта птица, проникая в самую густую чащу, сводила охотника лицом к лицу с слоном или львом3 Levaillant;—Spartman;—Livingstone;—Magyar;—Holub;—Serpa Pinto;—Capella e Ivens и т. д. . Змеи, за исключением некоторых округов, редки, но между ними есть весьма опасные; такова, напр., cuspydeiro или «плевака», которая, будучи раздражена, брызгает едкою и ядовитою слюною: проникновение этой слюны в глаз угрожает слепотою. Насекомые, за исключением муравьев и москитов, относительно редки на атлантическом склоне Анголы. Во все продолжение cacimbo их почти не видно; появляются же они только на несколько недель или даже дней в жаркое время года. Рыбою изобилуют соседния моря необычайно: порою вода кажется как будто массою живого мяса,—до такой степени она переполнена рыбами, простирающимися на несколько квадратных километров в виде движущихся мелей. Ангольские туземцы едят один мелкий вид акулы, равно как и pungo, рыбу-певунью, дрожащие, нежные, как звук флейты, нотки которой выходят из тихих вод. В реках и в особенности в лужах после разлива вод по равнинам, ловят пимелода, из сомовидных, достигающего двух метров длины и по целым часам остающагося живым также и на суше.

Огромное большинство ангольских негров принадлежит к группе народов банту; но, вероятно, между ними, как и между населениями Конго и Огове, находятся также потомки тех рас, которые господствовали в предшествующую эпоху цивилизации, когда Африка еще не получила питательных растений из Азии и Нового Света, и когда населяющие ее народцы, живя лишь охотою, рыбною ловлю и сбором дикорастущих ягод и плодов, бродили по лесам4 Conde de Ficalho, упомян. соч. . Эти первобытные племена, отброшенные на окраины пустынных саванн южной части Ангольской области, отличаются еще и поныне от своих завоевателей как образом жизни, так и языком. Но и сами завоеватели, хотя родственные между собой как по происхождению, так и по языкам, представляют несколько слоев последовательных нашествий, из которых каждое влекло за собою изменение политического равновесия страны. Последнее из таких вторжений совершено джагами в средине 16-го столетия, когда, в свою очередь, и португальские мореплаватели уже показались около морских берегов края; это вторжение пронеслось по стране наподобие урагана, разрушая государства и сметая народы, при чем самих завоевателей обыкновенно считают единоплеменниками кафров и зулусов из южных стран Африки. В наши дни этнические перемены совершаются более постепенно, но сила их воздействия гораздо значительнее: не врагами являются кабиндские негры, бразильские переселенцы и португальские метисы, но влияние их тем легче воспринимается. Для жителей Анголы этим путем начинается новая цивилизация1 „Boletim da Sociedade de Geographia de Lisboa“, 1882 № 7. .

Различные северные племена Анголы принадлежат, подобно народцам, проживающим между Конго и Шилонго, к группе ба-фиотов: их также, как и ту реку, около которой они обитают, называют вообще племенами конго. Они-то некогда и основали то конгское государство, которое прославилось как союзом с португальцами, так и успехами миссионеров, крестивших новообращенных сотнями тысяч. Государство это существует еще и теперь, но оно очень ослаблено, и большая часть ба-фиотских племен уже не входит в его состав. Му-соронго, братья живущих к северу от Заиры, му-шиконго, ба-конго, бамба, муйоло и другие народы фиотской расы следуют друг за другим к югу от Нижнего Конго вплоть до бассейна р. Мбриш, оставаясь лишь в воображаемой вассальной зависимости от пребывающего в Сан-Сальвадоре короля и весьма слабо испытывая на себе авторитет португальцев. Страну этих северных населений удавалось посетить, к тому же, немногочисленным путешественникам лишь ценою больших опасностей и тяжких трудов. Что касается негров сонво, живущих на полуострове между Конгским лиманом и берегом моря, то они не имеют никакого отношения к своему прежнему сюзерену в Сан-Сальвадоре: восстанием их начальника, или киламбы—«графа де-Соньо» португальских хроник—и началась в конце ХVII-го столетия дезорганизация империи. Восстания, соперничества миссионеров, захват торговых дорог кабиндами, и в особенности продажа туземцев в рабство, совершаемая либо самими монахами, либо португальскими или иноземными негроторговцами—привели к совершенному расстройству старинное конгское государство, которое, если еще и сохраняется, то подобно «священной римской империи» в средние века, лишь в силу мистической мощи предания.

Негры, обитающие к западу от Сан-Сальвадора, именно племена: му-соронго, му-шиконго и бамба, хотя и находятся вблизи Конго, а также посещают и фактории белых, подверглись иностранному влиянию лишь в весьма слабой степени; так, они остались чистыми последователями фетишизма, без примеси каких бы то ни было церемоний, заимствованных у католиков; они всегда обувают своих покойников по-европейски, в башмаки или сапоги, конечно, для облегчения им путешествия в неведомый мир1 Monteiro, упом соч. . Му-шиконго, т.е. «рожденные от деревьев», хотя и не имеют домашних идолов, тем не менее считают «фетишами» почти все предметы в природе, а все необъяснимое признают либо чудом, достойным обожания, либо делом волшебника, внушающим страх. Мир духов управляет живущими. Часто женщины, остающиеся долго бесплодными, или потерявшие своего первого ребенка, дают обет посвятить своих новорожденных служению фетишам, и тогда с малых лет будущие жрецы обучаются, под руководством великих фетишеров, бить в волшебный барабан, произносить заклинания, производить судороги для вызова духов, напускать болезни или, напротив, изгонять их. У бамба посвящение в таинства вслед за обрезанием требует много времени: именно, обрезанные мальчики удаляются в леса, где, живя совершенно отдельно от остальных членов и составляя временную республику, учатся познавать волшебные свойства трав, деревьев и животных и приготовляют «мешок с лекарствами», которые они должны сохранять в течение всей своей жизни для предохранения себя от несчастия; домой, в село они возвращаются не раньше, как запасшись этими мощными амулетами. Говорят, что король племени бамба, предок которого был некогда генералиссимусом Конгского императора, в настоящее время является хранителем великого фетиша, живущего в священном дереве, недоступном для иностранцев. Однако, это таинственное существо остается невидимым даже и для своих поклонников; будучи смертно, оно, правда, умирает, но затем «этот бог» снова возрождается из костей, собранных его жрецами от трупа предыдущего фетиша. Рассказывают, будто-бы и все члены племени также должны пройти чрез так называемую «временную смерть»: именно, когда жрец потрясает своею тыквенною бутылкою, наполненною талисманами, то все молодые люди впадают в каталептический сон и валятся как трупы. Только спустя три дня они возрождаются к жизни, которую с этого времени и посвящают служению воскресившего их фетиша; однако, существуют и такие, которые просыпаются отупевшими, и воспоминание о предыдущем существовании у которых возвращается лишь медленно. Но каковы бы ни были приемы бамбаских чародеев, повидимому, правдоподобно, что им действительно удается ввергать молодых людей в такой сон, который походит на состояние после смерти. Те из них, которые не подвергались процедуре «нового рождения», всеми презираются, и им воспрещена пляска2 Adolf Bastian, упомян. соч. . Среди му-шиконго проживают ма-вумбу, вполне схожие своею наружностью с другими ма-вумбу, встречающимися к северу от реки, в соседстве с Лоанго, и тоже узнаваемыми по их семитическому типу3 Chavannes, упом. соч. . По их преданиям, южные ма-вумбу, принадлежащие все к могущественным семействам, пребывают в крае с незапамятных времен.

К югу от племен, составляющих группу Конго, и вплоть до провинции Моссамедес, простирается глоссологическая область племени бунда (бундо, бондэ), иногда называемого, как и вообще вся территория, анголою. Название «бунда», по одному этимологическому истолкованию его, впрочем, мало вероятному, означает «людей поражающих» или победите­лей; в таком случае, оно действительно напоминало бы о последовательных вторжениях этой расы и об её победах над аборигенами1 Cannecatim, „Dictionaire de lingua bunda“. . Но, кажется, что данное наименование скорее означает «семейство, потомство, происхождение»2 Cust, упом. соч. , заключая в себе таким образом указание на существование у говорящих на этом общем языке сознания об их родстве. Бунда или lingua geral (общий язык) Анголы представляет один из языков, наиболее распространенных в Африке, а также один из тех языков, которые, не будучи вполне изучены, известны, однако, уже издавна; так, в конце ХVII-го столетия в Лиссабоне была уже издана грамматика ангольского языка, а также писались на этом языке и религиозные сочинения; кроме того, уже более двух столетий, как на языке бунда говорят европейцы3 Кин-бунда у Magyar’a; hem-boundo у Pinto; am-bumda у Sanders’a. . Глоссологическая область этого языка, начинающаяся, по Monteiro, непосредственно книзу от реки Дандэ, простирается далеко за пределы Анголы: если на бундском языке не говорят, то по крайней мере его понимают те многочисленные племена внутри страны, которые состоят в торговых сношениях с бундскими караванщиками. Таким образом, жители Анголы распространяют употребление своего «франкского языка» вплоть до бассейнов Конго, Ку-Банго и Замбезе не в качестве «победителей», а в качестве купцов. В португальских владениях, язык этот представляет два наречия, настолько различающиеся, что их даже классифицировали как два особые языка: бунда в собственном смысле или ангола, на котором говорят к северу от Куанзы, и бунда южное, господствующее во всей области между Бенгуэлою и краем Бихэ4 Ladislas Magyar, упом. соч.;—Sanders, цитируемый Cust’ом. . Что же касается португальских слов, то они проникли во все языки внутри Африки, вплоть до Кассаи.

Таким образом бунда, а-бундо или бин-бундо разделяются на две группы: северную или южную; но и эти группы, не образующие сплоченного или национального союза, подразделяются, в свою очередь, на большое число племен, достигших весьма различных степеней цивилизации: так, одни, подвергающиеся влиянию белых, в соседстве с морским побережьем или в плантациях внутри страны—сравнительно цивилизованные: другие же, живущие на плоскогориях или в глухих долинах гор, остались в диком состоянии. При этом, лучше сохранилась чистота расы, а также и прежние обычаи, у тех бунда, которые называются ба-нано, или «люди гор» и которым могут быть противупоставлены ба-буэро, или «люди равнин»5 A F. Nogueira, „A. Raca Negra“. ; впрочем, Nogueira распространяет наименование ба-нано или нанно на всю данную национальную группу. Сопоставляя предания тех бунда, которые живут в области гор, расположенных к северу от Куанзы, Мадьяр говорит, что эти племена пришли с северо-востока около половины ХVI-го века. Предки этого народа, свирепые людоеды, постоянно воевали с окрестными племенами, добывая этим путем человеческое мясо, а когда для битв не находили врагов, то устремлялись друг на друга. Эти непрестанные убийства уже начинали угрожать истреблением всей расы, когда, по словам легенды, образовалось тайное общество empacasseiras’ов, или охотников на буйволов, которые решили не есть другого мяса, кроме мяса лесных зверей; хвост буйвола, обвязанный вокруг головы, а также кольца из его кишек на руках и ногах, служили отличительными признаками членов этого сообщества. Наконец, союзники сделались настолько могущественными, что открыто возмутились против людоедов, оставшихся верными старинным обычаям; однако, им пришлось покинуть край и перейти верхнюю Куангу, в направлении к западу, и основаться в крае Байлундо и в соседних территориях, где мало-по-малу они научились обработывать почву и сделались верными союзниками португальцев, которые уже во времена первых своих «черных войн» имели около себя орды стрелков из лука, набиравшиеся между этими empacasseiros’ами и достигавшие иногда тридцати тысяч человек. С другой стороны, те бунда, которые остались к востоку от Куанзы, ослабев после выселения empacasseiros’ов настолько, что не могли уже господ­ствовать над другими народцами страны, будто-бы постепенно сливались с ними, и хотя еще остались дикими, но нравы их все-таки значительно смягчились.

Какую бы, однако, цену ни придавать этим рассказам, где легенда перемешана с историей1 Travassos Valdez, „Six Years of a Travellers’s Life“. , несомненно, что человеческие жертвоприношения и остатки людоедства сохранялись в религиозных церемониях по крайней мере до половины текущего столетия. По свидетельству Владислава Мадьяра,—который был зятем короля Бихэ, а, следовательно, и одним из князей главного племени бунда,—обычай требовал, чтобы труп начальника был орошен кровью рабов, а воцарение нового властителя не могло совершиться иначе, как после охоты на человека, во время которой кандидат на власть должен был завладеть по одному индивиду из каждой профессии, так как для того, чтобы все ремесла процветали под его управлением, необходимо, чтобы от каждого из них была принесена жертва; кроме того, молодые девушки и даже беременные женщины обрекались на смерть, для обеспечения плодородия в течение будущего царствования, а дети, оторванные от груди матери, служили для фабрикации элексира долгой жизни. При перемене царствования предавали смерти кого-нибудь из доблестных воинов, дабы король мог съесть его сердце; но так как такой витязь должен пасть во время полного обладания своими силами и в радостном состоянии духа, то его убивали неожиданно во время исполнения воинского танца. Горе всякому чужеземцу, который встретился бы на пути погребальной процессии! Его тотчас же поволокли бы силой и убили бы на могиле. Впрочем, обычай разрешал убийство в течение семи дней между смертью одного короля и воцарением другого, и регулярные солдаты постоянного войска, «сыны слона», пользовались этим для того, чтобы грабить и убивать по произволу. Но в обыденное время приносили в жертву только животных: воин приносил фетишерам черную козу или черного же цвета телку; а жених—какое-нибудь животное, но совершенно белое, без пятнышка.

Бунда, в особенности племя нано, или «люди из высокой страны»,—вообще красивы, с высокой осанкой и открытым лицом: не редки между ними и лица с голубыми глазами, хотя такой цвет вовсе не ценится туземцами. У большей части племен женщины вытатуировывают на себе рисунки, изображающие цветы и арабески; головы их остаются непокрытыми, тогда как мужчины навертывают нечто в роде тюрбана себе на волосы, или же заплетают их в множество косичек, убранных шариками из глины, заменяющими кораллы. К тканям одежды главари, или саба, прибавляют, что, впрочем, делается начальниками племени в Африке почти повсюду,—шкуру пантеры или другого свирепого животного: эта шкура служит символом того страха, который они должны вселять. Некоторые из народцев совершают обрезание, между тем как у других оно неизвестно; есть и такие, у которых обрезаны только начальники, при чем этой операции они должны подвергнуться раньше, чем накинут себе на плечи тигровую шкуру2 Ladislas Magyar, упом соч. . Большею частью бунта очень способные: под руководством белых они скоро научаются чтению, письму и музыке; в несколько месяцев они выучиваются правильно говорить по-португальски и становятся превосходными рабочими; каждая община имеет своего кузнеца, который в то же время и оружейник, своего плотника, ткача, горшечника, охотника, заседающих в общественных собраниях по порядку старшинства. Главным же образом бунда отличаются, как торговцы: это они управляют делами португальских купцов внутри страны, при чем часто превосходят своих учителей торговою сметкою. Называемые Ливингстоном мамбари, бунды плоскогорий сопровождают караваны купцов во внутреннюю Африку. их называют также pombeiros, по причине их пришествий в страну кустов (куст по-туземному называется pombe, по-португальски—sertao). Некоторые из этих караванов состояли из трех тысяч человек и иногда превращались в грабительские армии. Многие из банда посылают своих детей в приморские города для получения европейского образования.

Области, занимаемые племенами бунда, делятся на начальничества, при чем некоторые из них весьма населены; однако, каждая деревня составляет независимую общину, самоуправляющуюся в тех делах, которые не касаются всех остальных поселений. Впрочем, сограждане обсуждают свои дела вовсе не на правах равенства, так как привилегированных лиц весьма много, и создаются привилегии частью по праву наследства, а частью по назначению государя; кроме того, более половины народонаселения—рабы. Войны доставляют пленных, голод побуждает несчастных продаваться, а за долги расплачиваются также и свободою; случалось даже, что для уплаты вздержек по погребению продавали собственных детей покойника. С другой стороны, почти все рабы женятся на свободных женщинах, с целью свалить свой труд на менее счастливых пленных и обеспечить свободу своим детям, так как сыновья и дочери всегда наследуют звание матери. Часто жизнь раба считается столь же ценною, как и жизнь свободного человека, именно—в тех случаях, когда, чрез женитьбу, он роднится с кем-либо из начальников; его трупу, как и трупам других бунда, колдуны задают вопросы о том, не причинена ли ему смерть какою-либо порчею и кто из чародеев повинен в этом? Задаются же эти вопросы в силу поверья, будто-бы души неумиротворенных мертвецов не преминут снова явиться на землю и станут беспокоить живых до тех пор, пока им не будет воздана справедливость.

По ту сторону верхнего течения Куанзы, населения, живущие к юго-востоку от племен бунда, хуамба и квимбанда,—разсеянных в долинах плоскогорья союзных племен, состоящих из кузнецов и искателей меда,—известны под именем гангуэлла; название это, означающее «глупцов, людей без ума», будто-бы свидетельствует о том презрении, которое питали к этим туземцам, при чем, в доказательство тупоумия гангуэллов, приводили тот факт, что они, будто-бы, смотрели на водку как на яд и умертвили первых купцов, привезших это губительное снадобье. Собирательное название «гангуэлла» прилагается к многочисленным племенам, говоры которых примыкают: на востоке—к наречиям племени лобале, а на западе—к наречиям племени нано; однако, несмотря на разницу в социальном состоянии этих наций, кажется, что они одного и того же происхождения, и репутация варваров не мешает гангуэллам быть в торговом деле людьми сметливыми и предприимчивыми; по Bastian’y, это между ними следует искать потомков древних завоевателей Конго1 „Enthnologische Forschungen“. , тех джигасов, которых другие писатели находят между фуллами, галласами или кафрами. Сонго, занимающие водораздельную область между реками Куанза и Куанго, более гангуэллов подверглись влиянию португальцев; и, однако же, мало стран, где суд посредством испытания ядом из коры nkassa был бы столь же распространен, как в этом крае. К нему прибегают даже по сущим пустякам, при чем спорящие стороны бывают представлены либо толпой детей, либо стаей собак. И тем, и другим ядовитый отвар дается настолько слабый, что не угрожает большою опасностью для жизни, и на чьей стороне впервые последует извержение яда, та сторона и выигрывает2 Paul Pogge, „Im Reiche des Muata Jamwo“. .

На низовьях Куанзы, жители южного берега представляют более отличий от типа племени бунда. Наречия банту, которыми они говорят, много разнятся от господствующего языка в Анголе3 Monteiro, упом. соч. . Племя либалло, территория которого ограничена с востока небольшою рекою Конго, состоит из людей добрых и мирных, искусно возделывающих свою почву. Либолло—наследственные враги своих западных соседей, киссама, живущих в полуостровном пространстве, ограниченном с востока и севера большою излучиною Нижней Куанзы, а с запада и с юго-запада—морским побережьем. Киссама до сих пор сохранили свою полную независимость, хотя и легко было бы присоединить их территорию, почти целиком вкрапленную в португальские владения. Во время одной голодовки, постигшей край, бундские негоцианты воспользовались этою нуждою и продавали киссамам жизненные припасы в обмен на свободу большого числа голодающих. В наказание за эту гнусность киссамы отомстили в следующем же году, пленив бундских торговцев и подвергнув их пытке и жжению каленым железом. Поэтому племя бунда охотно вызвалось бы пособить португальскому правительству в завоевании киссамского края. Весьма черные, малые ростом, почти всегда грязные, киссама держатся особняком от всех других туземцев; однако, для продажи своих произведений в местах с португальским рынком, они вынуждены переходить за Куазну. Туда они приносят, главным образом, драгоценный продукт—соль в брусках в полметра длиною, которые отправляют внутрь материка и которые заменяют монету в большой части континента. Торговцы, запасшись фетишами, которые служат им как-бы охранными грамотами, проникают, в свою очередь, в киссамские деревни, доставляют европейские товары, между прочим, стеклянные поделки, которые киссамскими женщинами употребляются на украшение костюма. Их прически, с короною из растительных волокон в виде венца, украшаются бусами в перемежку с нитями из луба; они носят также платье, изготовленное из луба баобаба и покрытое сзади, у богатых, шкурою антилопы, на которую нацеплены раковинки, постукивающие друг о друга при каждом шаге, вследствие чего, по шуму от этих раковин на костюме, уже издали слышно приближение женщины. Киссама—весьма вежливы и церемонны1 Heli Chatelin, „Afrique exploree et civilisee“. Maй, 1887. .

К югу от либолло и киссама живут амбоэлла, народ бантский, носящий то же самое имя, как и многочисленные к той же расе принадлежащие племена, основавшиеся на юго-востоке, на берегах Ку-Банго и по верхнему течению Замбезе. Сели или му-сели, на морском берегу, около Ново-Редондо, были некогда людоедами и при своих религиозных церемониях приносили человеческие жертвы, при чем голова и сердце убитого доставались королю. Южнее, дикие му-ндомбэ, покоренные лишь в 1847 году,—кочующий пастушеский народец, отличающийся независимым, но не злобном, характером. Они одеваются в шкуры и намазывают тело прогорклым растительным или коровьим маслом, черня его угольным порошком. Единственные между обитателями Анголы, они носят сандалии из бычачьей кожи. В их деревнях хижины, или кубата, в которых с трудом можно стоять, похожи на стоги сена и имеют форму правильного полушара; находящиеся в них кровати—не что иное как массы глины, выравненные на поверхности и смазанные коровьим маслом. Когда му-ндомбэ женится, садят рощицу бананов, и если молодая жена не забеременеет к тому времени, когда дерево станет приносить плод, то она может требовать развода2 Capello e Ivens, De Benguella as terras de Jacca. . Обыкновенно му-ндомбэ не едят другого мяса, кроме дичи; они сильно воздерживаются от убоя своего скота, если только не случится смерть начальника, которая служит сигналом большого пиршества, во время которого быки пожираются уже сотнями. Во время этих чудовищных поминок, которые длятся от десяти до пятнадцати дней, съедают всю тушу целиком: мясо едва поджаренное, кровь, внутренности и даже кожу, опаленную на ярком пламени; остаются только кости да рога3 Monteiro, упом. соч. .

Между Бенгуэллою и Моссамедесом, приморская область занята племенами ба-куандо4 Му-куандо, по Ladislas Magyar. и ба-куиссе, народцами, которых считают принадлежащими к какой-то примитивной расе, находящейся уже на пути к исчезновению. Это люди малого роста, с желтовато-черною окраскою кожи, выдающимися скулами, приплюснутым носом, вздутыми губами, выдвинутою вперед челюстью и большим животом на весьма слабых ногах. От них убегают, точно это опасные люди, а между тем они и сами-то не что иное, как беглецы: проживая в пещерах и в расселинах гор, они покидают одно за другим свои пристанища, перед белыми или чернокожими другой расы; европеец в их глазах—почти божественное существо, которому они никогда не осмелились бы сопротивляться. Крадучись и прячась от иноплеменника, пробираются они к морю для сбора тех животных и обломков, которые выкинут им волны, или же отваживаются пускаться на поиски за рыбою, пригнанною к берегу морским прибоем: другой пищи они не едят, так как вовсе не имеют оружия для охоты за дичью. Общественная группировка не переступает у них за пределы семейства, и они кочуют, под предводительством старшего в роде5 Ladislas Magyar, упом. соч.—Nogueira. „А Raca Negra“. . Другие пугливые народцы, ба-кубале (кабаэ) и ба-корока, вероятно, смешанной расы, находятся на западном склоне гор и тоже слишком слабы, чтобы противопоставить хотя-бы малейшее сопротивление белым или черным завоевателям. На противоположном склоне, ба-канкала, малорослые, пузатые и желтоватые, также представляют, вместе с ба-куандо и ба-куиссе, бушменскую расу между племенами банту1 Nogueira, „Exploration du fleuve Cunene“. Рукоп. заметки . В южной области Анголы больше всего еще сохранилось потомков аборигенов; но и там народы банту завоевали землю, и язык бунда сделался преобладающим. Главным племенем на правом берегу Кунэнэ является ба-симба (ба-ксимба), cimberas многих этнологов2 Duparquet, „Voyaga en Cimbebaise“. .

Верхний бассейн Какуловара, главного притока р. Кунэнэ, принадлежит различным племенам народа ба-нанека, а берега самой Кунэнэ, в её верховьях, заселены племенем ба-нкомби; в общем, численность этих двух наций, по Nogueira, простирается до ста сорока тысяч человек. Все они говорят на бундском языке, и очевидно, по расе, это братья северным бунда; из преданий их явствует, что они жили некогда в области верхнего течения Куанзы и были изгнаны оттуда племенем ба-нано. Их обычаи, в особенности обычаи племени ба-нкомби, сходны с арабскими: они бреют себе голову, оставляя один пучек волос, и, входя в дом к кому-либо из друзей, почтительно разуваются3 Capello e Ivens, „De Angola а Contra-Costa“. ; группы их хижин походят на дуары и управляются тем же порядком. Большая часть этих народцев независимы, и даже те из них, которые платят небольшую дань своим сюзеренам, во всех внутренних своих делах свободны. Хам-ба, или начальник, т.е. тот, «кто более, чем человек», не может, однако, диктовать свою волю: он окружен советниками, которые обсуждают с ним все важные дела и часто навязывают ему свой взгляд. Когда охотник убьет слона, то один из бивней доставляется им хам-бе, но никаких других налогов нет, если только спорящие стороны не захотят обратиться к суду «отца». Рабство существует, но самого слова «раб» избегают, заменяя его словом «сын» или «двоюродный брат»: и действительно, когда в семействе нет законного наследника, т.е. сына единоутробных сестры или брата, то самый старший раб получает наследство, в ущерб даже детям покойного; женщины не наследуют.

На расспросы миссионеров, ба-нанека и ба-нкомби говорят о верховном боге, а об умерших выражаются, «что Бог приказал им придти к себе»; однако, поклонения этому богу они никакого не совершают и смешивают его с солнцем. Будучи пастухами и земледельцами, они в особенности чтут животных, змею, ползающую в их хижинах, и быка, неизменно сопровождающего их при переходе с одного пастбища на другое. У каждого му-нанека есть свой любимый бык, и когда му-нанек умирает, то его останки, приведенные, посредством варения, в род теста, и хоронятся в коже его любимца4 Capello e Ivens, упом. соч . Великий праздник, именно праздник изобилия, имеет символом белого или черного, но без малейшего пятнышка, быка, который шествует под начальством музне-хамбо, или «старшего пастуха», и за которым следует корова, называемая «хозяйкой дома»5 Nagueira, упом. соч.;“Joao de Andrade Corvo, „Provinzias ultramarinas“. . По окончании жатвы, все племя отправляется процессиею, в предшествии священных быков, в местопребывание начальника, чтобы погадать о судьбе и приготовиться к работам наступающего года. В дни праздника, радость должна быть всеобщая: не разрешается оплакивать даже мертвых; преступления—весьма, впрочем, редкия во время этого периода взаимного благоволения,—считаются не совершившимися; розыскивать их виновников воспрещено. У народцев, проживающих в области р. Кунэнэ, все молодые люди обрезаны; только под этим условием они считаются таба, т.е. равными; всех же необрезанных, или ба-суто, преследует общественное презрение. Кандидаты на равенство должны подвергаться этой операции, стоя и опершись на лук; в племенах этих храбрых воинов страдать должно молча. Nogueira, проживший одиннадцать лет между туземцами р. Кунэнэ, с удивлением говорит об их достоинстве и гражданских добродетелях. Помимо преступлений, совершаемых, как и во всех странах, ради династических распрей. не бывает нападений ни против жизни, ни против собственности, хотя каждый носит оружие и никакая полиция не вмешивается в отношения между гражданами. Разврат, споры, насилия и бедность внесли в страну португальцы1 Nogueira, упом. соч. . Как почти во всех странах, где европейцы вступают в сношения с туземцами, дело их имеет гибельное начало: они развращают населения, вместо того, чтобы нравственно улучшать их, а иногда истребляют их отчасти, или даже вполне. Прежде, следовательно, чем совершится единение рас и прогресс каждого народа послужит на пользу всем, протекает период вражды, во время которой слабые побеждаются сильными.

Полуцивилизованные негры Анголы однообразно называются pretos’ами, между тем как туземцы, оставшиеся вне португальского влияния, обозначаются словом negros, которое часто произносится с презрением. Претосы, подвергаясь влиянию европейцев, а также и переселенцев из Кабинды, которых, наравне с белыми, следует считать истинными цивилизаторами жителей Анголы, населяют в особенности приморские порты и принадлежащие к ним городские округа: к ним же должны быть также причислены: бунда, на берегах нижнего течения Куанзы; амбакосы, или жители округа Амбака, в бассейне р. Лу-Калла, и, наконец, бихеносы, или населения на плоскогорий Бихэ, где находится водораздел между реками Куанза, Кунэнэ, Ку-Банго и Куандо. Между этими полуцивилизованными неграми не редки люди образованные: из них вербуется большинство служащих по торговой части, а также и некоторые из чиновников в колониальной администрации: многие из них заведуют или даже и владеют плантациями. Впрочем, раса этих претосов стала уже значительно смешанною, вследствие чего в ней встречаются люди со всеми оттенками кожи: от чисто черного цвета до светлого настолько, что таких туземцев причисляют уже к белым. Постепенно эти ангольские негры сливаются с португальцами, на языке которых они говорят и идеи которых разделяют. И, однакоже, многое из обычаев этих претосов, живущих в пригородах, напоминает о прежнем варварстве. Владислав Мадьяр рассказывает об одном из этих обычаев, который до половины текущего столетия сохранялся среди му-ндомбэ в окрестностях Бенгуэллы, хотя «цивилизованные» негры и не желают, чтобы их смешивали с дикими му-ндомбэ из внутренней страны. Это—вакунга, т.е. продажа с аукциона, на одну ночь, тех молодых девушек, родители которых не в состоянии, по бедности, оплатить расточительные свадебные пиршества. Сопровождаемая женщинами своего участка и в предшествии знамен и цимвалов, невеста переходит от одних дверей к другим и отдается тому, кто предложит большую цену. На следующий день та же процессия матрон отводит невесту к её будущему мужу; таким-то путем, оба семейства, и женино, и мужнино, избегают срама сыграть свадьбу без пира. Этот обычай до сих пор также повсеместно соблюдаются как у оставшихся дикими му-ндомбэ, так и в племени куиссами2 Lux, „Von Loanda nach Kimbundu“. . В деревнях внутри страны, невеста должна совершать свою свадебную прогулку совершенно голая, но с ног до головы покрытая мастикою из белой глины, считаемою знаком благоденствия.

В Анголе белых сравнительно немного. Именно, на всю громадную территорию приходится около четырех тысяч европейцев, да и те почти все явились сюда с надеждою возвратиться на родину, в метрополию. Поселяются в Анголе из португальцев и других белых либо купцы и промышленники, желающие быстро нажиться, либо чиновники и военные, для которых пребывание на службе в отдаленных краях засчитывается вдвое. Поэтому не удивительно, что территории между «берегом», т.е. берегом на Атлантическом океане, и «противо-берегом», т.е. берегом на океане Индийском, между устьями Заиры и Замбезе, остаются в большей своей части неведомыми; и хотя на португальских картах они и показываются составляющими как-бы одну лузитанскую область, но только немногие путешественники проходили чрез них от океана до океана. Редко встретишь в этой области между европейцами истинного переселенца, навсегда основавшагося на африканской почве. Объясняется это тем, что даже для самих португальцев попытки к акклиматизации в тропическом поясе угрожают опасностями. Конечно, можно привести много примеров того, что белые проводили половину долгой жизни в прибрежных торговых городах или на плантациях внутри края, но редко случалось, чтобы они обнаруживали ту же энергию к труду, как их соотечественники, остающиеся в Европе; к тому же чтобы жить, оставаясь здоровыми, им необходимо воздерживаться от работы на солнце; всем им приходится передвигаться не иначе, как в tipoya, т.е. в паланкине, на висящем гибком пальмовом шесте, опирающемся на плечо двух негров-скороходов. Вообще можно сказать, что белый, и в особенности прибывший из Северной Ев­ропы, лишь в исключительном случае может акклиматизоваться среди Португальской Африки; к северу от Моссамедеса европейская раса не акклиматизуется вовсе; семейства могут сохраняться не иначе, как только возвратившись в свое отечество; основавшиеся же там колонии кончили гибельно. В противоположность этому, переселенцы из Португалии или с о. Мадеры в округе Моссамедеса, находящемся на 1.700 километров к югу от экватора, дышат в этой полосе сравнительно свежим и гораздо менее влажным воздухом, чем в Лоанде и в Бенгуэлле: поэтому, случаи акклиматизации, не только отдельных лиц, но и семейств, там многочисленны. Многие португальцы по рождению с гордостью показывают там своих детей, крепышей, с розовыми щеками; и, хотя до сих пор смертность между белыми обыкновенно превышала рождаемость, тем не менее европейская раса там продолжается; тот факт, что в Моссамедесе встречается мало молодых девушек, объясняется переселением их в другие приморские города, вследствие замужества. Таким образом, климат, «губитель» на севере Анголы, является «ассимилятором», «усвоителем» в этой части страны1 Manuel Ferreirra;—Ribeiro, „А Colonisacao Luso-Africano“. . А если семейства белых уживаются на приморском берегу этого округа, то тем более противостоять климату могут те из них, которые проживают в возвышенных долинах внутри страны. Вообще, неправильная линия, очерчивающая весь бассейн Кунэнэ, вплоть до плоскогория, отделяющего этот бассейн от склонов рек Куанзы и Куанго, ограничивает ту часть португальских владений, которая уже и ныне в слабой степени является колонизованным краем. Но к северу от этого водораздела, территории не предназначено, собственно говоря, стать колониею: она может быть только лишь областью для эксплоатации естественных богатств.

Но не одни португальцы ищут для себя новое отечество в южной части Анголы. К переселению с севера присоединяется и другое этническое движение, идущее с юга. Буры (boers)—по происхождению голландцы, с небольшою примесью французских кальвинистов-изгнанников—при посредстве своих разведчиков продолжили вплоть до Анголы свое поступательное движение которое они начали два века тому назад, в Столовом заливе: с этапа на этап, они выдвинули свои передовые колонии так далеко, что завладели и теми плоскогориями, которые прорезывает река Кунэнэ в верхнем своем течении. И больше не подлежит сомнению, что, несмотря на трудности первого поселения, несмотря на столкновения, имевшие следствием обратное движение иммигрантов, буры укоренятся в португальских владениях и будут содействовать их заселению и цивилизации. Но это еще не все: для завладения Анголой при посредстве европейских идей, нравов и промышленности, нужно рассчитывать также на переселенцев из Нового Света, бразильцев, которые тоже португальцы по происхождению, языку и сношениям. Только большинство из них принадлежат, вследствие смешения крови, к двум расам. Достоверная генеалогия, имя, семейные предания делают их европейцами, но по матери или по своим предкам они также и африканцы, и таким образом являются естественной переходной расой от белых к чернокожим, от колонистов к туземцам. Индусские метисы из Гоа или «канарцы», прозванные так вследствие своего происхождения из страны Канары, имеют в Анголе своими представителями священников, счетоводов и учителей и, следовательно, также участвуют в распространении цивилизации в Африке.

Экономические и социальные условия Анголы совершенно изменились в эти последние годы. В течение первых трех столетий завладения краем, фактории на морском берегу, между устьями рек Заиры и Кунэнэ, только и служили, что для торговли рабами: это были складочные места для тех несчастных, которых купцы с острова св. Фомы—потомки евреев, сосланных туда в конце XV столетия2 Bistian, „Besuch in San-Salvador“. —покупали внутри страны и вывозили на бразильские плантации. При посредстве этих cabanons3 Cabanons употреблено здесь автором в смысле „темной коморки в тюрьме“ Littre et Beaujean	(Перев ). морского побережья, Африка обезлюднилась в пользу Нового Света, и не удивительно поэтому, что Ангола осталась так далеко позади американской империи. Исчисляют, что с начала ХVI-го столетия таким образом был вывезен из Анголы по крайней мере миллион негров, и что для получения возможности продать этот миллион людей, негроторговцы погубили—во время своих набегов с целью захвата негров и при форсированных, затем, маршах с пленными—по крайней мере еще втрое или вчетверо больше людей. Правда, что перед отплытием они испрашивали благословение церкви для своего груза негров, и еще во время путешествия Бастиана в Лоанде можно было видеть место того камня, с высоты которого епископ простирал руки к отплывающим кораблям, для преподания пленным своей апостольской благодати. Впоследствии—когда эта торговля поуменьшилась, а затем, когда, около половины текущего столетия, она прекратилась совершенно—Ангольский край перестал быть территориею охоты на человека и страна получила возможность снова постепенно заселяться; но торговля человеческим мясом продолжалась по плантациям, как это делается и в наши дни по ту сторону Куанго, во внутренних негритянских королевствах, и вся система эксплоатации почвы, весь колониальный режим, покоились на подневольном труде рабов в тех громадных вотчинах, которые были дарованы государством. Только в 1878 году в португальских владениях было уничтожено вполне рабство, и негров уже перестали приневоливать к работе на непринадлежащем им поле; однако, порядок землевладения не изменился. и мелкая собственность, опора благосостояния крестьянина, не сменила крупнаго землевладения, на котором покоится могущество земельной аристократии. Впрочем, нельзя допустить, чтобы соответственно такой значительной перемене, как освобождение негров, не воспоследовал внутренний переворот в способе труда. Равным образом не может быть, чтобы возростающая важность Анголы в политическом равновесии Африки не имела следствием дарования ей большего самоуправления и избавления её от нахождения в полной зависимости от министерских распоряжений из Лиссабона.

Хотя португальцы торжественным актом и признаны владетелями левого берега Конго на протяжении всего низовья этой реки, от Ноки до мыса Падран, но на всем этом течении у них нет пристаней, посещаемых торговцами. Почти все торговые суда, либо привозящие товары из-за границы, либо грузящиеся местными произведениями, останавливаются на Нижней Заире в Банане, в Понта-да-Ленья или в Боме, на правом берегу реки, принадлежащем «свободному» Конгскому государству. Португальский берег остается почти пустынным. Воды здесь, в среднем, менее глубоки и, следовательно, менее благоприятны для судоход­ства; также и прибрежные населения здесь более враждебно относятся к иностранцам. Пост Санто-Антонио, защищенный с запада полуостровом мыса Падран,—пока только сторожевая станция, лишенная всякого торгового значения. Киссама, пышной растительностью которой приезжают любоваться торговцы из Бома, обладает тремя факториями и плантациями, произведения которых могут, однако, поместиться на нескольких шлюпках. Конгская пристань на португальской территории, где больше всего останавливается кораблей,—это порт Ноки (Noqni), или Луканго по туземному; расположен он около границы, книзу от водопадов и порогов, и приставать к нему могут суда с вместимостью до пятисот тонн. Благодаря перемещению торговли слоновою костью с приморского побережья, из порта Амбриза, на берега Конго, в Ноки, рынок последнего несколько оживился. Затем Ноки служит также отправным пунктом для путешественников, направляющихся на юго-восток, к Сан-Сальвадору, столице Конгского королевства, вассала того «Короля моря», который пребывает в Лиссабоне. Пока еще не существует большой дороги, которая прямо соединяла бы этот исторический город, т.е. Сан-Сальвадор, с портами морского побережья.

Амбасси, негритянский город, который португальцы называют Сан-Сальвадором, занимает господствующее положение, как это и подобает главному городу империи, некогда простиравшейся от Габона до Куанзы. Он выстроен на вершине плоскогория, имеющего элиптическую форму и развертывающагося с севера на юг на протяжении почти двух с половиною километров в длину и одного километра в ширину. К югу, извилистая долина реки Луэжи, протекающей болотистыми местами посреди трав и папируса, описывает полукруг около откосов плоскогорий; а к востоку и к западу ручьи, с перекинутыми через них висячими мостами из лиан, текут в узких ущельях на глубине более сотни метров от верхних террас над ними; изобильные источники чистой воды бьют из-под гранита, служащего подножием изолированному холму Сан-Сальвадора и окруженного со всех сторон древними известняками.

«Великий фетиш» Сан-Сальвадора—слава о котором была распространена далеко по Ангольскому краю—потерял свое обаяние, и обряды культа, преподанного миссионерами из португальских доминиканцев и итальянских капуцинов, недавно были позабыты совершенно. Лишь у некоторых из главарей сохранились Распятия, которые они считали знаками своей власти, да король сохраняет, как эгиду, хоругвь, освященную папой Иннокентием VIII; существует в столице также несколько икон, и иногда, в праздники, их носят в пышных процессиях, сопровождая крестный ход коленопреклонениями и молитвами, в которых из прежней литургии остались лишь следы. Священники из негров, пребывающие в Лоанде, неоднократно посещали свою паству в Сан-Сальвадоре, для поддержания внешнего единения этих католиков с остальною церковью, и имена таких миссионеров выгравированы на священном дереве, возвышающемся посреди города. В это последнее время снова воссоединила Сан-Сальвадор с католическим миром учрежденная там постоянная миссия. Миссионеры-баптисты также стараются, хотя и с малым успехом, вербовать прозелитов, особенно между детьми-невольниками, выкупаемыми у купцов соседних племен. Под влиянием этих иностранцев, некоторые из старинных обычаев исчезли, между прочим, испытание ядом1 J. Chavannes, „Petermann’я Mittheilungen“, 1886, тетр. IV. , но многоженство еще обще всем начальникам племен.

Порядок наследования—который миссионеры некогда пытались изменить в смысле римского права—совершается от дяди к племяннику, как и у большей части африканских племен. Во время междуцарствия власть принадлежит грозному сановнику, который и называется ма-бома, т.е. «внушитель ужаса»; поэтому-то смерть короля считается вдвойне национальным бедствием. Страна облекается в глубокий траур; повсюду царит безмолвие, не слышно более песен, не видно пляски. Негры не выходят из своих хижин; не моются, едва едят и даже не ходят обрабатывать свои поля. В течение месяцев труп сохраняется в хижине, которую помещают перед дворцом; её украшают символическою фигурою умершего государя и перед нею ежедневно благоговейно ставят те кушанья, которые он ел при жизни. После высыхания конечностей, которые предварительно переламываются, тело покрывают глиною, а затем обертывают в шелковую ткань и в куски хлопчато-бумажных тканей, при чем каждый приносит свой кусок, и вскоре мумия приобретает такой объем, что заполняет почти всю хижину. После этого тело относится к месту погребения, и так как, при этом, должно непременно идти по прямой линии, то все встречающиеся на пути хижины разрушаются2 Ad. Bastian, „Ein Besuch in Sau-Salvador“. . У му-соронго король оффициально погребался не ранее как по истечении двенадцати лет со дня смерти, как будто подданные не хотели верить, что их верховный начальник перестал жить.

Сан-Сальвадор, после вступления его в сферу европейской цивилизации, посещался весьма многими путешественниками. Дон-Педро V, пребывающий в этом старинном городе, стал, как и его предки, вассалом лиссабонского правительства; рядом с королевским жилищем основались французские, португальские и голландские фактории, а миссионеры, почти столь же почитаемые, как и король, превратили Сан-Сальвадор в центр пропаганды, для вторичного привлечения населения в лоно католической церкви; в 1885 году, по Chavan­nes’y, они насчитывали уже около двух тысяч обращенных. Однако, столица не многолюдна; в 1885 году, там проживало постоянно около семисот человек, из которых девять было европейцев; многие сотни посетителей были привлекаемы туда временно, торговыми делами, и носильщики беспрерывно сновали взад и вперед по окрестным дорогам3 Chavannes, упом. соч. . В округе Сан-Сальвадора, китанда Лембело,—находящаяся в месте перекрещивания многих дорог, является главным рынком для каучука, который доставляется из доступной для свободной торговли области, к югу от Конго: один или два раза в месяц, посредники между торговцами являются туда потолковать о своих делах и поменяться товарами. Большая, осеняемая деревьями, площадь в центре этого рынка некогда служила местом казней, и на ветвях деревьев белеют и до сих пор черепа. Рассказывают по этому поводу, что после обезглавления какого-нибудь несчастливца члены его семейства были обязаны съесть, по несколько кусков из руки его трупа1 Burroso;—Chavannes. .

К югу от мыса Падран, следуют одна за другой несколько факторий, окруженных плодовыми садами и плантациями: Манге-Пекэно, Кабеса-де-Кобра и Манге-Гранде, в которых в особенности возделывают кунжут, и где можно добыть самых красивых фетишей Западной Африки, изготовляемых мастерами из племени му-соронго. Мокулла и Амбризетт, расположенные у устья реки, спускающейся из края племени му-шиконго, были некогда значительными приморскими портами по вывозу слоновой кости; ныне из Амбризетта вывозится соль, добываемая из окрестных солончаков. Далее, к югу, горделивая пирамида «Пилар» по-португальски, холмы, усеянные гранитными глыбами, изогрызенными атмосферой и похожими издали на стены, башни, столбы и обелиски возвещают морякам о близости Муссеры, некогда цветущего города, который его могущественный фетиш, называемой «матерью воды», не защитил ни от оспы, ни от сомноза (местной болезни, поражающей африканских негров и выражающейся, между прочим, в наклонности ко сну, не выходя из которого больной и умирает). Сомноз появился к югу от Заиры только в 1870 году и лишь в одном городе Муссера, где в течение нескольких месяцев он поглотил двести жертв; остальные жители, устрашенные этою болезнью, покинули свои жилища и основали другой город в соседстве. Муссерские рыбаки налавливают в сезон касимбо, т.е. с июня до августа, большие количества поющей рыбы, пунго, соленое мясо которой расходится далеко по плоскогориям. Пускаясь на воду, они пользуются попарно соединенными челноками, в которые садятся таким образом, что одна нога находится в одном челноке, а другая в другом. По словам туземцев, чрез соседние с Муссера смолистые песчаники просачивается асфальт, накопляющийся в небольших лужицах, но посещать их белым не разрешено2 J. J. Monteiro, упом. соч. .

Амбриз, или, скорее, Мбриш, называемый так по имени соседней реки, представляет единственную торговую пристань на берегу моря на протяжении между устьем Заиры и Лоандою; португальцами он занят с 1855 года, но соседний рейд Куиссембо и территория, простирающаяся к северу, были предоставлены туземцам, и не-лузитанские купцы торговали там, не платя пошлин. Амбриз, различные кварталы которого, или senzala, рассеяны по высокому крутому берегу, вовсе не имеет порта, и все его приспособление к принятию кораблей состоит из мола, к которому в тихую погоду и пристают суда: открытый рейд защищен низменною стрелкою только от ветров с юга и с юго-востока; по счастию, на этой части приморского берега никогда не бывает бурь. В прежнее время Амбриз посещали многочисленные караваны из области Сан-Сальвадора, привозившие слоновую кость; теперь из него вывозится этого товара лишь небольшое количество; тем не менее торговля Амбриза весьма возросла, так как, несмотря на нахождение его вне конгского бассейна, он все-таки лежит в области свободных торговых сношений со всею Ангольскою страною, ограниченною с юга рекою Ложэ. Из него вывозят в особенности кофе, идущий с юго-восточных плантаций и привлекаемый к этому порту таможенными льготами; земляные фисташки, каучук и лыко с баобаба, из которого приготовляют писчую бумагу, составляют также предметы выгодной вывозной торговли: амбризские купцы продают иностранцам этих товаров на сумму от четы­рех до пяти миллионов. Так, в течение финансового 1884-85 года торговые обороты в Амбризе достигали 4.147.990 франков. В Амбриз была завезена, в 1872 году, на корабле «Thomas Mitchell», нарывная бразильская блоха (pulex penetrans), которая распространи­лась затем и по материку Африки.

Амбризу недостает хороших дорог в направлении к области плоскогорий, именно к Куи-балла, южному местечку в крае му-шиконго, и к Бембэ. Бэмбэ—населенный город, расположенный на высоте 770 метров, на плоскогории, и отделенный от остроконечной горы глубокою долиною, в которой в большом количестве находят малахитовые глыбы, быть-может, принесенные туда водою. Некогда туземцы продавали их амбризским купцам ежегодно тонн по двести или по триста; но затем английская компания разорилась на попытках эксплоатировать эти месторождения минералов, а из привезенных для этого из Корнвалиса чернорабочих почти все умерли по истечении нескольких месяцев. Главный военный пост внутри страны, внушающий страх туземцам, вследствие нахождения там штрафных солдат, которых туда посылают умирать от лихорадки, составляет небольшая крепосца Сан-Жозэ или дас-Педрас-де-Энкожэ, господствующая с своего пещеристого утеса над высокою долиною Ложэ и надзирающая за границами Конгского королевства. Окрестные леса доставляют большое количество дикого кофе. К юго-востоку от Амбриза, склон к морю, вплоть до Дандэ, занят краем Моссульским, изобилующим копаловою камедью. Эта область еще мало известна, хотя португальские сюзерны некогда и возводили её в «герцогство» для одного негрского царька, которому, по этому поводу, на плече начертили португальский герб. Подвергшийся этой неизгладимой татуировке герцог гордился ею, и говорят, что этот же знак инвеституры был получен в конце прошлого столетия еще одним из моссульских герцогов1 Adolf Bastian, „Reise nach San-Salvador“. .

В долине р. Дандэ, служащей границею ба-фиотских и бундских поселений, были найдены месторождения нефти, но разработка их не сопровождалась успехом. Уже несколько поколений негров этого края перестали покоряться, и белые не осмеливались основывать там факторий1 Charles Jeannest, „Quatre aus an Congo“. ; на верхнем течении Дандэ территория племени дембос еще полу-независима.

Лоанда—или полностью: Сан-Паоло-да-Ассумпсаон-де-Лоанда—есть столица Ангольской территории и представляет первый город, основанный португальцами на морском берегу, а также и город, наиболее пригодный, по своему положению, для торговли; вследствие этих обстоятельств, Лоанда превратилась в сравнительно столь населенный центр, что более чем на протяжении пяти тысяч километров по береговой линии между Лагосом и Капом стала самым большим городом. Разделенная на верхний и нижний город, Лоанда развертывается амфитеатром на склоне террасы, которую с юга ограничивает скалистый мыс, с крепостью на нем во имя Сан-Мигуэля. От ветров открытого моря бухту защищает узкая песчаная полоса, составляющая, в свою очередь, продолжение косы, начинающейся километров тридцать южнее, на самом выдающемся к западу месте Ангольского берега: косу эту создало восходящее с юга на север морское течение вдоль побережья, и она, став как-бы внешним берегом материка, сопровождает на некотором расстоянии действительный его берег, превращающийся таким образом уже в берег внутренний. Образовавшийся при этом пруд, затон, соединяется с морем только при посредстве протока, называющагося баром Коримба; проток этот прорезывает косу на средине её протяжения, и чрез него небольшие гребные суда могут проникать в бухту. Вследствие присутствия этого протока, северная оконечность косы или стрелки превращается в остров, столь низменный, что во время бурь его берега часто подвергаются затоплению; на этом-то островке Лоанды португальцы, еще не осмеливаясь в то время строить факторий на материке, и основали, в 1576 году, свои первые заведения. К тому же, этот островок, на котором находились семь деревень, или libata2 Duarte Lopez, „La Relation du Congo“. , был местом чрезвычайной важности для туземцев, как их сокровищница или казначейство: на нем именно они собирали ту раковинку (cypraea moneta), которая им служила монетой. Эти лоандские раковинки ценились гораздо более бразильских, привозимых из Бахии, но, в свою очередь, они уступали раковинкам с Маледивских островов. Описанная выше острововидная стрелка, осеняемая кокосовыми пальмами, утилизируемыми для выделки канатов и для плетения различных предметов, населена приблизительно тремя тысячами человек, из которых шестьсот рыбаки, потомки древних му-шилоанда3 R. Burton, „A Tripto Calumbo“. . На этой же стрелке португальское правительство построило арсенал для своего флота, а на её наружный, морской, берег отправляются купаться в открытом море жители Лоанды.

Год спустя после образования фактории на острове, Пауло-Диаз-де-Новаез, внук мореплавателя, впервые обогнувшего мыс Доброй Надежды, основался на соседнем морском побережье, и союзы, а затем также и удачные войны обезпечили португальцам обладание территориею. Лоанда же, в качестве центра торговли неграми между Африкою и Бразилиею, стала городом богатым и населенным; иногда там виднелось в порте по 12 и 15 судов, ожидавших нагрузки рабами. Однако, когда эта торговля неграми, причина застоя во всех остальных торговых отраслях, прекратилась, то Лоанду постигло разорение; население её уменьшилось; многие здания были покинуты; всякий труд прекратился, и редкие обитатели, плохо снабжаемые провиантом, рисковали умереть с голода; проходили месяцы, а на рейд не показывалось ни одно бразильское или португальское судно. Уже плантаторы начинали предсказывать, что совершенное прекращение рабства приведет в конце концов к разрушению Лоанды, а вместе с этим к потере и всей территории. Однако, предсказание это не оправдалось. Число жителей, которых в средине текущего столетия было приблизительно около двенадцати тысяч, увеличилось; город, о котором выражались как о подвергшемся бомбардировке, расширился и украсился; развалины монастырей и церквей были удалены и заменены бульварами; улицы выпрямлены, а дома, по большей части выстроенные из бразильского дерева, не подверженного нападениям термитов, стали просторными и чистыми; все дома обзавелись верандами и окрасились в светлые цвета: желтый, розовый или нежно-голубой; виллы, или муссеки, рассеяны по всем окрестным холмам, под тенью баобабов и других редких растений, произростающих на малоплодородной почве. Город, однако, все еще весьма нездоров, и не так еще давно жители терпели от недостатка в воде: колодезь и несколько цистерн могли доставлять воду лишь в небольшом количестве, и потому ежедневно приходилось снаряжать целую флотилию из talaveiras’ов для наполнения боченков водою из реки Бенго. Ныне канал, которым рассчитывают воспользоваться также и для орошения, приносит в город целый поток чистой речной воды. Начата также постройка железной дороги, которая чрез долину р. Бенго (называемую в верхнем своем течении Зенгою) проникнет внутрь страны и рано или поздно достигнет станции Амбака, служащей товарным складом для при-конгских племен. Этот железный путь составляет первое звено той линии, которая современем должна соединить, пройдя чрез всю Португальскую Африку, берега Атлантического и Индийскаго океанов.

В Лоандском порте сосредоточивается более половины ангольской торговли, так как чрез него ввозятся почти все мануфактурные изделия из Европы. В 1886 году, в Лоандском порте перебывало 122 судна, из которых 94 были пароходы. Вместительность этих судов равнялась 95.755 тоннам. Ценность же товаров, будучи, в общем, равна 10.514.500 франкам, распадалась на 4.489.800 фр. для вывоза и 6.024.800 фр. для ввоза. Правда, сами лоандские жители оплачивать этот ввоз могут только местными рабами; но зато извнутри страны доставляются в Лоанду продукты в изобилии, в особенности кофе и каучук. Пароходы, посещая правильно Лоандский рейд, возбуждают торговую деятельность; но, к сожалению, порт недостаточно для них глубок; в начале текущего столетия самые большие суда еще останавливались в расстоянии нескольких кабельтов от берега; но пространство, годное для якорной стоянки, постепенно уменьшилось, вследствие занесения илом дна и увеличения отлогости берега на счет бухты; эскадренные суда и трансатлантические пакетботы должны уже останавливаться более, чем в двух километрах к северу от города, под защитою песчаной стрелки.

В ожидании, пока железная дорога непосредственно соединит Лоанду с внутренними плантациями, самым полезным путем сообщения является нижнее течение Куанзы. Береговые пароходы, обогнув с запада стрелку Пальмеринхас и пересекши бар, проникают в реку, по которой и поднимаются вплоть до города Донго. На этом пути, одною из первых пристаней на правом берегу является Калумбо, которую можно рассматривать как речной порт Лоанды, расположенный на северо-запад всего в 34 километрах и соединяющийся с рекою при посредстве хорошей, проезжей для экипажей, дороги; также было проектировано и прорытие соединительного канала1 „Relatorios das Obras Publicas das Provincias Ultramarinas“. Angola 1877-1880. , о чем помышляли уже голландцы, владевшие Лоандою в течение нескольких лет2 R. Burton, упом. соч. . Почти все плантации богатой долины р. Куанзы окаймляют правый берег, самый низкий и самый плодородный, на котором тропическая растительность влажных земель является во всей своей мощи и красе, но на котором зато и наводнения, производимые рекою, наиболее опасны: часто оградительные береговые плотины уносились вместе с теми культурами, которые они ограждали; богатое поместье Bom Jesus, где сотни рабочих заняты превращением сахарного тростника в водку, часто подвергалось наводнению. На левом берегу Куанзы находится единственный пост Муксима, который господствует над этим берегом, будучи выстроен на вершине известкового холма, откуда вид простирается далеко на землю диких киссама; внизу откоса, посреди группы хижин, находится церковь, которую туземцы считают большим «фетишем».

Массаигано, кверху от слияния Куанзы с Лу-каллой, представляет торговый пост, благодаря соседству с кофейными плантациями Казенго; однако, центр торговли находится в Дондо, расположенном при начале свободного судоходства по Куанзе. Этот недавно основанный город находится на правом берегу, в цирке, над которым господствуют лесистые холмы; воздух обновляется в нем редко: поселившиеся там португальские купцы называют его «пеклом» Анголы, и причиняемая лихорадками смертность между ними очень велика; в Дондо выделывают пористые амфоры, а кузнецы работают на железе из Европы, хотя окрестные горы весьма богаты железною рудою. В небольшом расстоянии кверху, около порогов Куанзы и негритянской деревни Камбамбэ, которая в прежнее время была главным городом округа, некогда разрабатывали также и серебряные рудники. Первая попытка овладеть этими рудниками была сделана в 1595 году, но из двухсот человек, участвовавших в экспедиции, спаслись бегством только семь: все остальные были перебиты.

Наиболее богатый, по производству кофе, край в Анголе есть бассейн р. Лу-каллы, параллельный бассейну Куанзы, кверху от слияния этих двух рек. Кофейное дерево ростет в диком состоянии в местных лесах, и чтобы иметь весьма производительную естественную плантацию, туземцам во многих местностях стоит только очистить почву вокруг деревьев от поросли. Однако, большие плантации в Казенго, в Голунго-Альто и в соседних округах были созданы португальцами и бразильцами, которые для этого прибегали сначала к труду рабов, ныне получающих уже задельную плату. Первый fazendeiro, основавшийся в Казенго, в 1837 году, прибыл из Бразилии. Восемь лет спустя, он собрал восемь тонн кофе, а в 1880 году вывоз из одного только Казенгского округа достигал уже 2.500 тонн1 J. Р. Oliveira Martins, „О Brazil e as Colonias Portueguzas“. . В бассейне Лу-каллы возделывают также хлопчатник, и во время междуусобной войны в Америке эта культура сулила хорошую будущность; но ныне она мало прибыльна для плантаторов. Область эта весьма богата минеральными залежами; однако, разрабатывают только железную руду, прославившуюся с незапамятных времен превосходным качеством тех продуктов, которые туземцы умеют выделывать из неё; между прочим, употребляемые ими раздувальные мехи двойного действия совершенно одинаковы с изображенными в подземных храмах египтян2 J. J. Monteiro, упом. соч. . В песках Голунгоальтских ручьев находят также золотой песок, но пока в столь небольшом количестве, что добывание его было бы невыгодно.

Область р. Лу-каллы, одна из наиболее богатых в Анголе, прежде до такой степени была лишена путей сообщения, что носильщикам приходилось, вплоть до приморских городов, пробираться по колючим лесным тропинкам: большая часть туземной торговли приняла даже направление к Амбризу, будучи привлекаема туда хорошим меновым рынком. Ныне, в ожидании того времени, когда железный путь привлечет продукты края непосредственно к Лоанде, вся внешняя торговля вдоль р. Лу-каллы совершается при посредстве пароходов на Куанзе; к самым же пристаням на реке кофе все еще приносится на спине человека. Вычислено, что из одиннадцати тысяч тонн, выражающих всю меновую торговлю на Куанзе, на долю бассейна Лу-каллы приходится 5.600 тонн; принимая же, что, в среднем, каждый носильщик в состоянии перенести груз в 45 килограммов, окажется, что сто двадцать тысяч носильщиков ежегодно совершают тягостное путешествие между внутренними плантациями и пристанями на Куанзе. Недавно проложена дорога в 57 километров, соединяющая Дондо с главным пунктом округа Казенго, местечком Какулло, расположенным около истоков Лу-инха, северного притока Лу-каллы. На этом пути, позволяющем пользоваться, для доставления грузов, уже иными средствами, чем труд носильщика, через два рукава Лу-каллы будет перекинут железный мост, представляющий самое замечательное во всей Ангольской территории произведение строительного искусства3 „As Colonias Portuguezas“, март 31, 1887. .

Памба, город, предназначенный стать пунктом прибытия будущей железной дороги между Лоандою и округом Амбакка, расположен не на самой Лу-калле, но в восьми километрах к западу от неё, на утесе из сланцев и песчаника, у подножия которого извивается река Памба, один из небольших притоков Лу-каллы; обыкновенно, этому посту дают одно и то же наименование с округом, в котором он находится, именно: Амбакка. В 1879 году, когда инженеры уже окончательно трасировали на картах будущую, в 150 километров, железную дорогу между Дондо и Амбакка, этот последний город состоял всего из одной улицы с тремя домами и дюжиною соломенных шалашей; жители, одетые во все черное, казались печальными и несчастными, а редкие путешественники, посещавшие край, удивлялись странной мысли избрать именно этот поселок для связи железным путем в 350 километров с столицею португальских владений4 В. Capello et R. Ivens, „De Benguella as terras de Jacca“. . Однако, такою привилегиею он обязан своим рангом главного административного пункта, плантациям табака и фисташек, покрывающих часть окрестностей, своим положением на большой дороге караванов, направляющихся в королевство муата Ямво, а также, может-быть, обаянием своего прошедшего. Амбакка некогда был городом многолюдным и цветущим: это было главное складочное место, откуда торговцы отправлялись во все концы края на поиски новых рынков. Амбаканцы славились во всех португальских владениях своею предприимчивостью и своим богатством: оттого бедные чиновники добивались назначения на едва оплачиваемый жалованьем пост, в надежде легкой наживы. И они действовали так успешно, что жители повыселились, в особенности в Пунго-Ндонго, а торговля стала направляться другими путями; поэтому ныне амбаканцы более многочисленны в пограничных местностях, чем у себя на родине. Железная дорога не замедлит заселить край снова и дать ему возможность утилизировать свои ныне лежащие втуне богатства.

В верхней долине Лу-каллы городов не существует. Дуке-де-Браганса, или просто Дуке, самый передовой на северо-востоке Анголы португальский пост, есть не что иное, как presi­dio, пребывание в котором очень опасно, так как река, текущая на востоке от плоскогория крепости, разливается по нездоровым болотам. Поэтому сюда только и присылают что солдат, подлежащих исправлению (дисциплинарных), которые живут здесь путем незаконных поборов, под видом налогов, последствием чего было, как и в Памбе, обезлюднение страны. И хотя от природы этот край весьма плодороден и в нем можно возделывать табак, хлопчатник, земляные фисташки, а благодаря высоте положения (слишком тысяча метров), в нем могут произростать все европейские овощи и плодовые деревья, тем не менее, все добываемое там ныне может уместиться в нескольких мешках. Незадолго до прохода чрез страну исследователей Capello и Ivens’а, племя джинга, кочевавшее вблизи форта, удалилось в нап­равлении к западу, чтобы избежать отобрания у него солдатами домашнего скота.

Бассейн главной реки, Куанзы, не представляет такого важного значения, какое склону Лу-каллы придают его кофейные плантации; но зато он более посещается, будучи путем торговым. Дондо, первая пристань на реке, дополняется на востоке городом Пунго-Ндонго («фетиш Ндонго»), главным складочным местом для купцов, ведущих торговлю с внутренней Африкой, и одним из исторических городов Анголы: здесь пребывали государи, сообщившие свое имя стране: португальцы же окончательно водворились в нем в 1871 году. Этот город, на высоте, более тысячи ста метров, расположен в очень живописной местности. Посреди обширной равнины, простирающейся на юг к Куанзе, поднимаются на высоту от ста до двухсот метров скалы из конгломератов и других формаций, сланцев, гнейсов, порфиров самой разнообразной формы: одни походят на обелиски, другие на куполы; большинство расположены в виде вертикальных башенок, разделяемых узкими расселинами, приметными издалека по заполняющему их кустарнику с темною листвою. В некоторых долинах, являющихся раем для ботаников, вследствие бесконечного разнообразия их растительности, деревья совершенно скрыты под растениями паразитными, которые, переходя с одного утеса на другой, в виде громадного покрывала, распростираются под ветвями: в сезон цветения, сеть переплетающихся лиан, скрываясь под мириадами цветочных венчиков блестящего красного цвета, расстилается словно пурпурное море, окаймленное оградою1 J. J. Monteiro, упом. соч. . Эти чудные скалы Пунго-Ндонго обыкновенно называют Pedras Negras, т.е. «черными камнями», хотя в течение большей части года они не заслуживают такого названия. К концу сухого сезона, камень бывает скорее сероватым; но в декабре, когда образовавшиеся от дождей небольшие озера соберутся в водоемах между скал, на вертикальных стенках их оград замечаются черноватые полосы, которые, мало-по-малу расширяясь и ползя вверх, достигают сначала подошвы утесов, а затем кончают совершенным покрытием их боков, как-бы лаком. Эта обмазка состоит из мириад небольших водорослей рода scytonema, развивающихся в сырости; но с возвращением сухого времени года водоросли чахнут, начинают отлупливаться, наконец, отпадают, и поверхность скал снова становится сероватою2 Welwitsch, „Petermann’s Mittheilungen“, 1868, тетр. VII. . На одном из обелисков Черных Камней стоит крепость, а внизу, в неровном цирке, группируются хижины Пунго-Ндонго, окруженные апельсинными рощами и садами, которые орошаются канавами с прозрачною водою, и где плодовые деревья Антильских островов ростут в перемежку с деревьями европейскими; над одною из сторон небольшой улицы простираются ветви громадного баобаба, с которым связаны первые предания города: здесь именно находился двор королевы Гинги, одной из могущественных властительниц Африки. Скалы также имеют свои легенды: на них показывают мнимые следы человеческих ступней и гроты, галлереи которых служили, будто-бы, подступами в подземные города. День в Пунго-Нгодно короче, чем в других ангольских городах: высокие утесы скрывают восхождение солнца и ускоряют наступление сумрака, а туманы часто целыми часами по утрам заволакивают самые кручи скал.

К востоку от Черных Камней, аванпостом торговли Лоанды с внутренними областями служит местечко Маланжэ, расположенное на обширной, покрытой злаковыми растениями, равнине, походящей в дождливое время года на громадную ниву; на севере же простирается несколько болот, которые легко было бы осушить, и откуда исходят ручьи, изливающиеся в Куанзу, книзу от великолепных водопадов. Занимаемый небольшим гарнизоном, Маланжэ является все-еще португальским городом; там поселилось несколько белых торговцев, которые употребляют и свою национальную монету; но, чтобы идти далее, нужно уже обменить ее на ткани и другие предметы торга. Здесь окончательно организуются quibucas’ы, т.е. караваны, купцов, aviados, или коммиссионеров, и носильщиков; отсюда они пускаются по ту сторону Куанго, для торговли с дикими племенами вплоть до области великих озер, приобретая слоновую кость, каучук и воск. Южная торговая дорога, идущая от Бенгуэллы, в 500 километрах от Лоанды, также имеет, как аванпост со стороны внутренней Африки, станцию, лежащую в области бассейна Куанзы, но гораздо южнее Маланжэ, на возвышенной равнине, где соединяются первые воды этой реки. Пост этот, Бельмонте, не занят войском; здесь имел пребывание знаменитый португальский путешественник Silva Porto, один из редких исследователей, прошедших через весь материк и, кроме того, посетивший большое число весьма мало известных внутренних стран. Деревня Бельмонте, равно как и libata Кангомбэ, где царствует могущественный соба, вообще называется Бихэ (Биэ), при чем это наименование дается всему плоскогорию, приблизительно имеющему 1.600 метров высоты, где происходит раздел вод: к северу—к Куанзе, а к югу—к Лу-Банго. По Саpello и Ivens’у, бихеносы, численностью до двадцати тысяч, не представляют никакого особенного типа. Происходя от всякого рода людей, которых война, рабство или торговля соединили на этом плоскогории, и позаимствовав, кроме того, во время своих путешествий, самые разнообразные обычаи, бихеносы не являют никаких, общих им всем, характерных черт, кроме навыка к торговле и любви к наживе; большое число между ними научились читать и писать. Португальскому купцу необходимо обладать самому весьма большим лукавством, чтобы извлечь какия-либо выгоды из торговых сношений с дельцами из Бихэ: почта вся прибыль обыкновенно выпадает на долю бихеносов. Край этот, обогащаемый торговлею, мог бы стать также одною из житниц Африки, так как красноватая, глинисто-кремнеземная почва обладает чрезвычайным плодородием, и в дождливое время года растения, можно сказать, развиваются на глазах: так, Capello и Ivens, организовавшие свою экспедицию около Бельмонте, по истечении двух месяцев после разведения сада на вновь расчищенной почве, могли уже собрать изобильные урожаи. Путешественники, возвращающиеся из диких sertoes внутренней Африки, расхваливают, как рай земной, этот прекрасный Бихейский край, в котором после долгих дней голодания они находят в изобилии превосходные овощи и плоды. Об этой плодоносной области поговаривали как о месте будущего переселения для крестьян Португалии; но в дождливое время года лихорадки здесь не менее опасны, чем и на низменных землях, и, кроме того, здесь много встречается зобатых1 Capello e R. Ivens, „De Benguella as Terras de Jacca“. . Недавно в стране поселились также американские миссионеры, но главный стан их находится на западе, в крае Байлундо, который Ladislas Magyar называет «сердцем бундского края».

Главным предметом менового торга, совершаемого при посредстве бихеносов с внутренними племенами Африки, служит fazenda, бумажная ткань, одноцветная или полосатая, английского производства и вообще дурного качества. Также почти всем племенам в большом количестве поставляется гибельная гамбургская водка, более или менее подмешанная всякими снадобьями и разбавленная водою. Бихеносские караванщики продают им также: пластинки соли, ружья, порох и боевые патроны, латунную проволоку, белые и красные фарфоровые бусы и стеклянные поделки, идущие, хотя и при посредстве Англии, главным образом из Богемии; также весьма ценятся в королевстве муаты Ямво и в пограничных краях зонтики и ночные колпаки; наконец, купцы запасаются коврами, мундирами, вышивками и другими ценными вещами, которыми они дарят начальников племен, при получении разрешения на торговлю с простым народом. Взамен же перечисленных европейских товаров, купцы получают слоновую кость, каучук, воск и мед, пальмовое масло и шкуры красного зверя. Носильщики нанимаются либо на весь путь, либо на часть его, и груз каждого из них никогда не бывает меньше 45 килогр., а иногда превышает даже 60 килогр.; вообще вес тюка меняется, смотря по времени года и трудности пути. Часто также носильщик заменяет себя туземцем; а иногда, будучи и сам торговцем, отправляется в путь в сопровождении одной или нескольких женщин, которые несут как жизненные его припасы, так и предметы торговли, купленные при отбытии в путешествие. Услуги носильщика оплачиваются вперед или полностью или только отчасти, но начальник племени, в присутствии которого определяются условия найма, ответствует в случае бегства носильщика с пути следования каравана. Со своей стороны, главный торговец отвечает за все проступки или преступления, совершенные его людьми в том крае, который посетит караван: малейшее нарушение обычаев является поводом к бесконечным препирательствам, которые всегда оканчиваются уплатою штрафа, налагаемого на чужеземца.

Купцы, путешествующие из края в край, в большинстве случаев бывают снабжены так называемою «impemba», т.е. паспортом, который пишется не на пергаменте и не на бумаге, но рисуется на теле. В месте отбытия каравана, купцы являются к начальнику, излагают ему проект своего путешествия и подносят традиционный подарок: тогда приносят в жертву животное, в крови которого и обмакиваются тряпочки. Такую тряпочку путешественник должен, затем, хранить как драгоценный талисман, а равным образом также и тот кусочек мела, при посредстве которого государь начерчивает кабалистические знаки ему на лбу, на груди и на плече; когда же эти знаки сотрутся, то их подрисовывают вновь, опасаясь, однако, изменить самые очертания1 Ladislas Magyar, упом. соч. .

К югу от р. Куанзы, в полосе приморского побережья, заселенного племенем киссама, а также и другими, еще независимыми неграми,—нет города, и на пространстве приблизительно в 200 километров существует только несколько небольших меновых постов. Крепостца Бенгуэлла Велья, т.е. «Старая Бенгуэлла», построенная в XV столетии на мысе, господ­ствующем с севера над устьем р. Куво, покинута, а город Ново-Редондо, который должен ее заменить и который находится в некотором расстоянии от устья Куво к югу, есть не что иное, как группа хижин, расположенных на утесе, почти неприступном со стороны моря; у подножья этих круч и крепости, основанной в 1769 году, течет небольшая река Гунза, осеняемая пальмовыми рощами и запружаемая при устье песчаным баром. По Ladislas Magy­ar’у, в некотором расстоянии внутри страны, будто-бы, находятся залежи серы; но они столь же мало разрабатываются, как и медные жилы в Сумбэ-Амбела, около входа в р. Куво. Кикомбо, к югу от Ново-Редондо, представляет группу факторий и продовольственный пункт. Эгито или Лусито, на половине пути между Ново-Редондо и Бенгуэллою, населен еще менее, чем Ново-Редондо: это просто военный пост при устье реки того же имени, недавно его, так сказать, подвергали осаде туземцы. По крайней мере два раза в год немногочисленному гарнизону приходилось запираться в крепостце и отстреливаться от нападающих.

Бенгуэлла, главный город средней провинции Анголы, меньше Лоанды, главного города провинции северной; но, тем не менее, он красив, благодаря постройке амфитеатром на скатах утесистого холма. Его низкие и широкие дома, заключающие в себе обширные patios и окруженные садами, занимают значительное пространство, а обсаженные деревьями аллеи, места для прогулок, еще более увеличивают обширность города. На мысе, выдающемся к юго-западу, стоит основанная в 1617 г. цитадель Сан-Филиппе, по имени которой оффициально назывался и город Бенгуэлла; ручей Кавако, совершенно высыхающий в сухое время года и представляющий тогда песчаное ложе, течет к северу от города, а несколько километров далее, впадает речка Катумбелла, над которою господствует одноимянный с нею форт, и которая, во время половодий, омывает набережные небольшого, начинающего развиваться города. Вокруг Бенгуэллы, холмы покрыты лесом, в былое время—когда между пребывающими в городе португальцами было мало охотников—изобиловавшим дикими зверями; для защиты от опустошавших плантации слонов приходилось даже прибегать к артиллерии1 Carlos de Mallo, рукописные заметки. . Белое население отчасти состоит из сосланных преступников: что же касается до чернокожих обитателей, то здесь сходятся все расы Португальской Африки: бихеносы с кабиндцами, амбаканцы с киоками. И когда караваны из северных внутренних областей прибудут в город, то наблюдатель может подумать, что попал в какую-нибудь libata, принадлежащую муате Ямво. Многие из негоциантов построили свои виллы вблизи города, на побережных низинах, значительно выдающихся в море, где, вследствие бриз, климат гораздо здоровее. Ежегодное торговое движение в Бенгуэлле выражается приблизительно пятью-шестью миллионами франков.

Торговая тропа, направляющаяся на восток долиною р. Катумбеллы, соединяет Бенгуэллу с плоскогорием Бихэ; но две другие дороги, более длинные, направляются на юг, одна долиною Кавако и чрез деревню Сапа, другая же чрез бассейн, по которому проходит река Капороро. Река эта, отделяющая округ Домбэ-Пекено, на севере, от округа Домбэ-Грандэ, на юге, орошает в своем нижнем течении обширные плантации сахарного тростника, идущего на приготовление водки; когда же летний зной высушит реку, то песчаное ложе её русла засевается кукурузою и маньоком, дающими обильные урожаи, и из которых приготовляется мука, тысячами мер отправляемая в Бенгуэллу и на пристань бухты Куио, в которую изливается река Капороро. Хотя эта река и течет в-явь только в дождливое время года, но тем не менее переход вблизи моря чрез её ложе опасен: там существуют глубокия ямы и лагуны, а местами и оживляемые подземным течением грязевые намывы, в которых путешественник рискует увязнуть. Оба округа Домбэ важны по своим рудным месторождениям. Так, гнейс по соседству с бухтою Куио содержит вкраплины богатой медной руды, также как и среброносного свинца. Гипсовые холмы, образующие в направлении к Бенгуэлле остов края, содержат массы чистой серы. Monteiro видел пригорок, который показался ему состоящим из серы целиком; кроме того, в селенитовых пластах он нашел превосходный гипс, одинаковый с добываемым в Парижском бассейне.

В области своих истоков, Капороро, известная под именем Калунга, пересекает богатую долину Quillengues, в которой пребывает могущественный соба. Этот верховой бассейн, находясь на высоте от 800 до 1.000 метров, обладает еще тропическою растительностью: однако, среди лесов виднеются также и обширные луговины, на которых пасутся стада крупного рогатого скота. Чтобы запастись таким скотом, часто на долину Quillengues делают набеги дикие банано из северных окраин. Рассказывают, что для того, чтоб заставить животных следовать за собою, им вовсе не надо их тащить, а стоит только в такт ударять друг о друга деревяшками и от времени до времени повторять призывные слова. Сьерра Виссекуа, которую следует пересечь на востоке от Quillengues для того, чтобы спуститься в бассейн Кунэнэ, довольно трудна для восхождения: хребет, который предстояло перейти исследователям Capello и Ivens’y, имел высоту в 1.830 метров.

К югу от Бенгуэллы и Домбэ, первый центр населения на морском побережье есть новый и цветущий город Моссамедес, давший свое имя также и одной из провинций Анголы. Уже в 1785 году бухта Ангра-до-Негро, Little Fish-bay англичан, получила название Моссамедеса, в честь одного генерала, но только в 1840 году основалась там первая португальская станица. Эта новая колония стала развиваться гораздо быстрее прежних местечек или факторий Ангольского побережья. Не имея титула «города», Моссамедес, однако, превосходит Бенгуэллу числом жителей, и в португальских африканских владениях уступает по населенности только Лоанде. В 1884 году сюда прибыло 350 человек выходцев с Мадеры. Вообще белых в Моссамедесе, относительно, гораздо больше, чем на других пунктах берега, и в то время как в другие места переселенцы из Европы и Бразилии большей частью являются без семейств, в Моссамедесе они поселяются с женами и детьми; однако, смертность здесь между белыми превышает рождаемость. Одна из причин сравнительного процветания этого южного города заключается в том, что, в противоположность Бенгуэлле и Лоанде, он никогда не был притоном для торговли рабовладельцев. Он был по преимуществу местом рыбной ловли и торговли земледельческими продуктами.

Порт Моссамедеса. глубокий и хорошо защищенный от всех ветров, позволяет большим судам бросать якорь на небольшом расстоянии от пляжа; но, войдя в бухту, напротив этого берега, усеянного дюнами, песчаными равнинами, крутыми скалами, окружающими город с его белыми домами и рядами пальмовых деревьев, невольно задаешь себе вопрос, что может доставить эта бесплодная земля торговле, которая, впрочем, едва достигает полутора миллиона франков в год. Так, в 1884 году в Моссамедесе перебывало всего 55 кораблей в 50.850 тонн вместимости. Море по крайней мере щедро, так как кишит животными; рыбаки насаливают тысячами больших рыб, похожих на треску, и в изобилии добывают тресковый жир для вывоза. Затем, если окружающим Моссамедес полям недостает годной для растительности почвы и воды, то ложбины уади, извивающихся между холмами, весьма плодородны; сады, плантации хлопчатника, сахарного тростника, банановые и апельсинные рощи тянутся там непрерывным рядом, образуя великолепный пояс зелени; переселенцами из Пернамбуко там устроены и сахарные заводы. В особенности hortas по рекам Беро и Жироль, в нескольких километрах к северу от Моссамедеса, дают превосходные урожаи, а окрестные местности богаты домашним скотом, который и вывозят в Габон и в Капскую землю; там же, как в земле Кафров и в голландских республиках Южной Африки, разводят быков, годных под седло (bos-cavallos). Таким образом, по нравам своих жителей, южные провинции Анголы уже находятся в связи с Капскими областями.

С восточным склоном береговых гор Моссамедес сообщается дорогою, которая своим проложением обязана не единственно природе: в местах, трудных для подъема, вмешался и человек, сдвигая с пути камни и уменьшая уклоны; некоторые выступы, прежде непроходимые для вьючного скота, ныне преодолеваются при посредстве тропы, проложенной зигзагами на боках скал; теперь фургоны южных голландских переселенцев могут переходить гору Шелла и спускаться к Моссамедесу. Самою важною станциею на западном склоне гор является укрепленный пост Капангомбэ, где можно запасаться провизиею и меновыми товарами. Иногда во время пути недостает воды; однако, в углублениях гранитных скал обыкновенно существуют водохранилища. Один из таких природных резервуаров, Педра Гранде, стоящий уединенно посреди равнины огромный камень, выдолблен внутри совершенно правильно, словно высечен рукой человека. В небольших долинах, имеющих родник или ручей, рассеяно несколько плантаций. Кровля Шеллского водораздела представляет прекрасное, поросшее травой плато, где пробиваются наружу ручьи, и где португальские плантаторы недавно стали возделывать сахарный тростник и кофейное дерево1 O. von Diwitz, „Deutsche Kolonial-Zeitnng“, 1 марта 1887 г. ; высота этого плато над уровнем моря около 1.650 метров.

Бассейн р. Кунэнэ, в который спускается дорога после перевала чрез Сьерру Снегов, заключает, в своей верхней части, несколько маленьких центров португальского господства, которые обещают современем приобрести важное значение, как притягательные фокусы для переселенцев, но которые до сих пор остались скромными деревнями. Даже военный пост Каконда, расположенный на равнине, чрез которую протекает один из западных притоков верхней Кунэнэ, теперь почти совершенно покинут торговлей: караваны гангуэллов доставляли туда лишь немного слоновой кости и воска. Туземцы—племена нано, хуамбо и гангуэлла—ушли далеко, чтобы избегнуть вымогательств начальников, являющихся представителями португальской власти; собы, предшественники которых постоянно присягали на верность португальскому королю, отказывались даже от подданства ему1 Serpa Pinto, „How I crossed Africa“. ; обширная и плодородная равнина, которая легко могла бы прокормить миллионы жителей, имела их всего лишь не более восьми тысяч. Со всем тем не возможно допустить, чтобы столь богато-наделенный край не сделался населенною и возделанною областью. На этой высоте—1.650 метров, в среднем, температура умеренна, и край, хотя и не избавлен, как о нем рассказывали, вполне от лихорадок, но, сравнительно, все-таки здоров; рядом с растительностью субтропического климата там отлично произростают все растения умеренного пояса; без сомнения, удалось бы и возделывание кофейного дерева, судя по тому, что в тамошних лесах встречается дикий вид его, oriando. Вообще, по своей растительности, своим проточным водам и теплому климату, Каконда, находящаяся на высоте 1.676 метров, является обетованною землею, и уже буры из Трансваля приходят изучать край в видах основания там колоний; португальцы, большею частью из сосланных, владеют там несколькими садами, разведенными вокруг крепостцы, основанной в XVII веке. Администрация португальская занимается улучшением троп, направляющихся к северо-западу из Каконды и от верховьев Кунэнэ к Бенгуэлле.

Станция Гуилла, находящаяся у восточной подошвы Сьерры Снегов, в недавнее время приобрела большую важность, чем Каконда, благодаря сравнительной близости морского побережья и прибытию нидерландских колонистов из Трансваля. Католическая миссия, управляемая французами, также водворилась в Буилле, при чем священники миссии учредили там училище для сыновей побережных купцов. Сады, с европейскими растениями, окружают жилища, а аллеи, обсаженные эвкалиптом, тянутся вдоль потока, соединяющагося с Какуловаром, главным притоком Кунэнэ. Главная колония буров, Сан-Жануарио, которой сохранили название Гумиата, принадлежащее и всему округу, основана к северу от Гуиллы на террасе плоскогория: там рассеяны чистенькия деревянные хижины, крытые соломою, построенные голландцами по образцу трансвальских домов. Переселенческое путешествие этих голландцев длилось не менее семи лет. Гоня перед собою свои стада, перекочевывая с пастбища на пастбище, оставаясь по целым месяцам в местности, благоприятной для отдыха уставших животных, но также подвергаясь непогодам и совершая усиленные переходы по безводной пустыне,—буры много переиспытали во время этого продолжительного trek’a, или путешествия в изгнание2 „Deutsche Kolonial-Zeitung“, 1887;—„Petermann’s Mittheilungen“, 1887, тетр. V. . Большое число их перемерло, не вынеся тягости пути, и были даже слухи, будто погибли все. К концу 1880 года, только четыреста или пятьсот человек достигли обетованной земли, отдалясь на две тысячи километров от своего отечества; однако, и там, в благодатном климате Моссамедеса, судьба преследовала их: появилась оспа и истребила многих между прибывшими; затем, почти все лошади, которых они привезли с собой, к ужасу туземцев, погибли от истощения; исчезли все стада овец и пало до двух третей из крупного рогатого скота. Отчаяние овладело многими колонистами, которые и отправились морем в Капскую землю; другие пошли обратно в Трансваль; третьи, продолжая свое странствие с этапа на этап, поднялись дальше в бассейн Кунэнэ и в область плоскогорий; но были и такие, которые устояли против ударов судьбы.

Ныне поля в Гумпате возделаны, тщательно орошены при посредстве хорошо проведенных каналов и доставляют жителям жизненные припасы в достаточном количестве; кроме того, буры ухаживают за остатками своего скота и стремятся расплодить его; будучи охотниками, они преследуют слона и гиппопотама, из жира которых приготовляют мыло; они сделались также рудокопами для добывания железа из руды и золота из речного песка; наконец, они стали и торговцами, отправляясь за товарами в бухту Вальфиш, в стране Дама-ра и выполняя службу конвоиров между Гуилой и портом Моссамедес; завоевать вновь некоторое благосостояние им помогла индустрия, которая обеспечивает долговечность их колонии; со времени прибытия их в страну, меновая торговля между обоими склонами удвоилась. Хотя очень недоверчивые к своим соседям португальцам, которые говорят на другом языке и исповедуют другую веру, буры приспособились, тем не менее, к этим людям чуждой им расы и защищают их от грабежей различных племен, которым дается родовое наименование «готтентотов»; бывают даже браки между португальцами и девушками угара,—местное наименование переселенцев из Трансваля. Впрочем, со стороны португальского правительства, которое в Гумпате представляет только один пристав, до сих пор требуется от переселенцев лишь теоретическое признание португальского главенства; затем, в своих общинных делах буры сохранили полное самоуправление1 Р. J. Van der Kellen, „Tigdschrift van het Nederlandsch aardrikskundig Genootschap“, 1855. .

От этих первых переселенческих групп отделились уже рои, которые и направились к другим пунктам страны; что же касается германского переселенческого движения, которое пытались поворотить в направлении к бассейну верхней Кунэнэ, то оно туда еще не проникло. В 1884 году, путешественник Dewitz приобрел большое количество колонизационной земли в крае Luceque, при слиянии Катапи и Кунэнэ, но земледельцы не откликнулись на его призыв. К востоку и к югу от Гуилы, другие военные и духовные посты, каковы Гамбос и Гумбе (Кумби), окружены лишь хижинами, обитаемыми неграми, а белое население на протяжении этой болотистой окраины среднего течения Кунэнэ представляют лишь одинокие рыбаки, привлеченные сюда неимоверно большим количеством рыбы. Равным образом и морской берег, простирающийся к югу от Моссамедеса вплоть до Кунэнского бара, политической границы Анголы, остается еще пустынным, несмотря на превосходные качества двух гаваней, следующих одна за другой на этой части берега: Бахиа-Пинда, или Порт-Александр, и Бахиа-дос-Тигрес, одинаково образовавшихся вследствие отложения песка параллельно континентальному пляжу и вследствие соединения южных оконечностей этих песчаных мелей, при посредстве поперечной плотины, с твердою землею. На высоком мысе Кабо Негро, господствующем над входом в Порт-Александр с севера, видны остатки столба или padrao, воздвигнутого в 1485 году Diogo Cam’ом в память его открытий. Другой воспоминательный столб стоит на мысе Санта-Мария, между Домбэ-Грандэ и Моссамедесом2 J. Codine, „Decouverte de lа cote de l’Afrique“. .

Несмотря на плодородие своих долин и плоскогорий, Ангола все еще одна из тех стран Африки, где сбор дикорастущих плодов и охота почти столько же важны, сколько и земледелие; впрочем, иначе и быть не может в крае, который некогда был обезлюдниваем негроторговлей, и побережье которого, превратившееся, вследствие этого, почти в пустыню, представляет лишь небольшое число плантаций и садов. К тому же бегство животных внутрь страны, а также истребление лесов на берегу все более и более уменьшают естественные богатства почвы и придают продуктам человеческого труда сравнительно большую ценность. Слоновая кость, бывшая некогда в Анголе наиболее ценным, после рабов, товаром, стремится исчезнуть, а та, которая вывозится из внутренних областей, направляется к бассейну р. Конго. Как на пример отношения торга рабами к другим отраслям торговли, можно указать на доходы провинции Анголы в 1834 году, когда от продажи негров было выручено 446.220 франков, или 4/5, а на долю других доходов пришлось 106.560 франков, или 1/5 всего итога3 Joao de Andrade Corvo, „Estudos sobre as Provincias Ultramarinas“. . Точно также количество каучука, которого ангольские негоцианты ежегодно отправляют на сумму от 3 до 4 миллионов франков, уменьшится, когда доставляющие его лианы будут срезаны во всех соседних с берегом областях. Уже лакмусовой ягель, красильный мох, который в виде бороды висит на ветвях баобаба и других больших деревьев, стал гораздо менее распространенным растением. Копал, вывозимый из ангольских портов ежегодно, принадлежит к товарам еще изобильным в приморской области, а воск дикари приносят постоянно в больших количествах. Кроме того, новейшая индустрия обнаружила пользу многих других естественных продуктов Анголы, прежде остававшихся без употребления. Пальмы доставляют масло, волокна и плоды, акации—смолу, молочайные растения—сок, almeidina, а с баобаба идет кора и луб, служащие для изготовления веревок, тканей и бумаги. А сколько встречается в лесах еще растений, деревом, листьями, соком или плодами которых можно было бы воспользоваться для целей врачебных или индустриальных! Между этими деревьями есть и такия, которые противостоят термитам. Ангола обладает также и минералами, в особенности месторождениями меди.

Главные земледельческие культуры—пищевые растения, потребляемые в самой стране. В северной части Анголы возделывают в особенности маниок, в южной же—маис, просо и сорго. Европейские овощи и плоды, а также китайский чайный куст, ввезены в край и преуспевают, по крайней мере в высоких долинах. С 1840 года, картофель стал возделываться бихеносами, в области водораздела между Куанзою, Куанго и Кунэнэ1 Ladislas Magyar, упом. соч. . Приморские города окружены садами, каковы в Лоанде—тенистые arimos, а в Моссамедесе—плодородные hortas; насадили даже виноградную лозу. Табак, хлопчатник и земляные фисташковые орехи также находятся в числе произведений данной страны. Моссамедес производит тростниковый сахар, из которого главным образом приготовляется водка, но из промышленных культур самая важная—культура кофейного дерева. С половины текущего столетия эта индустрия развивалась быстро и не только в области Казенго, но также и во всем бассейне р. Лу-каллы и её притоков. Так, в 1883 году из Анголы вывезено кофе на 2.943.342 франка.

Скотоводство в прибрежной области имеет весьма незначительное экономическое значение: между реками Конго и Куанза нет вовсе рогатого скота; во многих местностях напрасно пытались разводить быков, лошадей или мулов; чахнут и теряют чутье там даже собаки; в Бембэ кошек в несколько месяцев поражает паралич1 Monteiro упом. соч. . Для снабжения мясом приморских жителей, убойный скот пригоняется из возвышенных местностей. Но почти во всей той части Анголы, которая с севера ограничена р. Куанзою, разведение скота удается весьма хорошо: страшная муха цеце, наводняющая столь большое пространство Восточной Африки, не известна в Анголе, а эпизоотии там менее опасны, чем в бассейнах Замбезе и Лимпопо.

Гибельное наследство, оставшееся от времени рабовладельчества, заключается в режиме крупной поземельной собственности. Почти все вотчины плантаторов весьма обширны, заключая в себе сотни и даже тысячи гектаров. И это еще не все: редко, а в некоторых округах нет даже ни одного примера, чтобы собственник пребывал вместе с семейством на своей плантации. Счастливую противоположность в этом отношении другим округам являет округ Моссамедеса, в котором поземельная собственность более раздроблена и известное число плантаторов проживают среди своих рабочих: там уступаемые в пользование участки в земледельческой области окрест города не должны превышать пятидесяти гектаров. Зато, в северной Анголе и в центре её обширные поземельные владения управляются почти как во времена рабства негров: в большей части плантаций рабочие состоят из так называемых contratados’ов, т.е. временно прикрепленных к земле туземцев, работающих под управлением португальского надсмотрщика2 „Relatorios das Obras Publicas Provincias Ultramarinas“. Angola 1877-1880. . Рабство, правда, уничтожено, но договоры на долгий срок сохранены; негров набирают даже и для отсылки на два года или на пять лет на плантации острова Св. Фомы. К тому же большинство рабочих в таком долгу у своих патронов, что вовсе не могут рассчитывать на возможность действительно свободной жизни. Заработная плата ничтожна, а монета, которою расплачиваются с неграми, меньшей ценности, чем монета, ходящая между белыми: находящиеся в руках негров reis fracos представляют лишь три пятых reis fortes законного курса. Для примера незначительности задельной платы, можно указать на плантации Воm Jesus, где, средним числом, дневной заработок равняется 45 сантимам, из которых 15 уплачивается монетою, а 30 припасами3 Chatelain, „Deutsche Kolonial-Zeitung“, 1 июня 1887 г. . Вне плантаций, между неграми рабство существует, вопреки закону: рабу не безъизвестно, что он мог бы в каком-нибудь португальском городе потребовать своего освобождения, но господствующие нравы удерживают его в рабстве. Правда, раба, подобно собственному ребенку рабовладельца, называют «сыном», однако, это не «сын утробы», а «сын промена или торга» или «сын ткани»4 Chavannes, упом. соч. .

Индустрия в собственном смысле этого слова находится еще в зачаточном состоянии в Анголе; однако, уже есть фабрики или мастерские, где рабочие из негров пользуются европейскими инструментами и машинами. Так, около Лоанды существует значительное производство кирпича; в долине Куанзы—многочисленные мануфактуры цыновок; в приморских городах много винокуренных заводов и сигарных фабрик, а в самом Моссамедесе имеется прядильная и ткацкая мастерская, учрежденная одним эльзасцем. Локомотив уже появился в Лоанде на железной дороге, строющейся по направлению к Амбакке; телеграф ветвится вплоть до кофейных плантаций внутри страны, а пароходы плавают по Куанзе; хорошие проезжия дороги соединяют Лоанду с берегами двух соседних рек, а города: Дондо—с р. Лу-калла, Домбэ-Грандэ—с р. Куио, Катумбеллу—с Бенгуэллою, и Моссамедес—с различными колониями в округе. Однако, несмотря на такое увеличение всевозможных средств для промышленной деятельности, внешняя торговля Анголы не увеличивается столь быстро, как это можно было бы предполагать; в последние годы она даже уменьшилась, так как значительная часть меновой торговли переместилась: таможенные пошлины слишком увеличены, и естественно, что купцы стремятся вывозить свои товары чрез свободную окраину на севере Анголы. Даже торговцы с Кунэнэ и из Гумпаты предпочитают направлять свои повозки чрез болота и горы к бухте Вальфиш, удаленной на 900 километров по прямой линии, чем посылать их в соседний порт, в Моссамедес. Более двух третей ангольской торговли совершаются с Великобританиею, так как почти все ввозимые в край ткани производства английского. Португальские негоцианты участвуют в ангольской торговле лишь в весьма малой доле, так как пять седьмых торговых сношений этого края приходится на долю других рынков, а не Лиссабона или Опорто: вследствие этого, про правительство метрополии говорят, что в Ангольском крае оно выполняет лишь роль береговой стражи, охраняющей чужеземную торговлю1 Olaveira Martins, „О Brazil e as Colonias Portuguezas“. . Вот некоторые статистические данные о торговом движении в Анголе: обороты внешней торговли составляли: в 1823 году—3.219.000 фр.2 Joao de Andrado Corvo. ; в 1847—9.706.950 фр.; в 1873-1874 гг.—28.216.202 фр ; в 1886-1887 гг.—21.070.031 фр.; в 1891 г.: привоз—2.870.000, вывоз—3.250.000 мильрейсов. Судов в ангольских портах в 1896 году было в приходе 286, с вместимостью в 431.000 тонн.

Народное просвещение гораздо более развито в Анголе, чем об этом можно было бы заключить по числу школ, которых в 1884 г. было: 32 с учителями и 8 без учителей; учащихся же в школах насчитывалось 1.178, при чем пять шестых приходилось на долю мальчиков. Однако, тысячи негров, будучи потомками уже обученных миссионерами, научаются читать в своих семействах, проживая за сотни лье от всякого общественного учебного заведения. На более высокий уровень образования, по сравнению с краями, имеющими больше школ, указывают, во-первых—движение почтовое, при чем в 1883 году всех почтовых пересылок было 263.558, а телеграмм в 1884 году—8.900; и во-вторых, сравнительное развитие печати: так в 1886 году в Анголе было газет и журналов—193 Brito Aranha, „Historia do Jornalismo nas Provincias Ultramarinas“. .

Португальская провинция Ангола, иногда называемая также «королевством», находится в совершенной зависимости от Лиссабонского правительства. В ней нет ни набираемых советов, ни других депутатов, кроме посылаемых в кортесы в Лиссабоне, при чем избирателей в Анголе в 1884 году было 26.598, а могущих быть выбранными 3.261. Ангола должна лишь повиноваться распоряжениям, исходящим из Португалии и передаваемым ей при посредстве губернатора, пребывающего в Лоанде. Этот политический режим опеки, который не может не задерживать колониального развития, объясняется, впрочем—хотя и не оправдывается—небольшим числом европейцев, рассеянных по громадной территории и состоящих исключительно из негоциантов, чиновников (которых в 1882 году в Анголе было 3.140 человек) и ссыльных—все людей, имеющих свои самые важные интересы или свои духовные связи все еще в метрополии. Торговцы и торговые агенты стремятся быстро нажиться или по крайней мере приобресть такое состояние, которое позволило бы им возвратиться в Европу; чиновники и военные продолжают свою карьеру за границею в надежде быстрого повышения по возвращении в отечество; наконец, ссыльные, degredados, путем долгого пребывания в колониях могут восстановить свои гражданские права. Переселенцев же, в течение десяти лет, только и насчитывалось, что 3.348 человек. Что касается туземцев, то они сохранили свой первобытный правительственный строй повсюду, кроме мест близкого соседства с городами и плантациями, где традиционные связи среди известного народе или племени ослабели или порвались вовсе. Обыкновенно, негры все еще либо избирают своих соба, либо признают их, согласно существующему у данного племени обычаю наследования: непосредственно от отца к сыну, или непосредственно от брата к брату, или от дяди к сыну сестры; однако, рядом с соба, права почина которого уменьшаются или увеличиваются соразмерно с удалением от португальских военных постов, в крае пребывают еще chefes, назначаемые лоандским губернатором, которые имеют право вмешиваться, при некоторых обстоятельствах, во внутренния дела племени и занимаются в особенности увеличением поступления налогов, более, впрочем, для своих личных польз, чем для португальской казны. Прежде они могли, в силу декретов, заставлять работать негров и обращали их таким образом в рабов, принуждая переносить тюки с товарами: по собственному произволу они определяли, которые из людей должны им безвозмездно служить в качестве carregadores. Однако, это несправедливое право принуждать к исполнению повинности натурою, к барщине, было уничтожено в 1856 году.

Так как действительное господство Португалии проявляется лишь на небольшом числе пунктов, и так как племена негров состоят из людей в большинстве весьма покорных, то для выполнения гарнизонной службы или для военных экспедиций губернатору достаточно иметь лишь несколько сотен солдат. Бюджет почти целиком имеет в виду администрацию, и расходы отчасти покрываются таможенными доходами. Ныне бюджетных доходов достаточно для покрытия расходов (бюджет 1894-95 г.: приход—1.645.000, расход—1.533.000 миль­рейс.). Прежде эти заморские владения постоянно были в тягость метрополии, как, впрочем, это всегда и бывает с большею частью колониальных земель, не принимающих никакого участия в своей собственной администрации.

Территория распределена на четыре округа, которые, в свою очередь, подразделяются на concelhos (уезды), довольно обширные; между concelhos’ами есть населенные таким незначительным числом полуцивилизованных людей, что учреждение там правильной администрации еще невозможно. В нижеследующей таблице приведены наименования concelhos’ов Анголы, с указанием их географического положения и населения их главных городов. Лишь два между этими городами считаются в разряде собственно cidades, т.е. городов, именно: Лоанда и Бенгуэлла. Все остальные суть villas.

Округ	Concelhos	Главные города
Заира	Сан-Антонио де Соньо. Левый берег нижнего Конго	Санто-Антонио
Сан-Сальвадор. Бассейн Мпозо. Делегация Куиссанги и Коки На Конго	Сан-Сальвадор, 750 жителей
Энкожа. Верховой бассейн Ложэ	Энкожэ
Лоанда	Амбриз. Верховой бассейн р. Ложэ	Амбриз, 3.000 жителей
Альто Данде. Низовой бассейн р. Ложэ
Барро до Данте. Верховой бассейн р. Ложэ
Голунга Альто. Плоскогорие истоков Бенго
Зенза до Голунго. Низовой бассейн р. Бенго
Икола е Бенго. Средний бассейн р. Бенго
Барра де Бенго. Низовой бассейн р. Бенго
Лоанда, столица и предместья	Лоанда, 16 т. жителей
Дуке-де Браганца. Верховой бассейн р. Лукалла	Дукеле-Браганца
Амбака. Средний бассейн р. Лукалла	Памба
Казенго. Низовый бассейн р. Лукалла	Какулло
Тала-Могонго. Водораздел между Куанза и Куанго
Маланжэ. Верховой бассейн Куанзы	Маланжэ
Пунго-Ндого. Правый берег средней Куанзы	Пунго-Ндого, 1.300 жителей
Камбамбэ. Берега низовой Куанзы	Дондо, 2.880 жителей
Массангано. Берега низовой Куанзы	Массангано
Муксима. Берега низовой Куанзы	Муксима
Калумбо. Берега низовой Куанзы	Калумбо
Кассанджэ. Верховой бассейн р. Куанги	Кассанжэ
Бенгуэлла	Ново-Редондо. Морской берег к югу от Куво	Ново-Редондо
Эгито. Поморье	Эгито
Катумбэлла. Поморье	Катумбэлла
Бенгуэлла. Поморье	Бенгуэлла, 3.000 жителей
Домбэ Грандэ. Поморье	Домбэ Грандэ, 4.000 жителей
Quillengues. Верховой бассейн р. Капороро	Quillengues
Каконда. Верховой бассейн р. Кунэнэ	Каконда
Моссамедес	Моссамедес. Поморье	Моссамедес
Кабангомпэ или Бумбо. Верховой бассейн р. Жироль	Кобангомпэ
Гумпата. Бассейн р. Кукуловара	Гумпа
Гуила. Бассейн р. Кукуловара	Гуила
Гамбос. Бассейн р. Кукуловара	Гамбос
Хумбэ. Бассейн р. Кукуловара	Хумбэ

Остальная часть территории, населенная так называемыми вассальными племенами—в действительности, однако, независимыми—не представляет других подразделений, кроме переменчивых границ местопребывания племен. Бихэ и Байлундо иногда считались составными частями округа Бенгуэлла. Concelhos, расположенные к северу от Заиры, принадлежат к одному и тому же округу с Сан-Сальвадором и со всею полосою левого берега реки. Кабонда—главный город двух областей, которые отделяют реку и территорию от Независимого Государства Конго.

Глава VI. Страны Дама-ра и Нама-Куа

Области между реками Кунэнэ и Оранжевой

Часть африканского побережья, простирающаяся на юг от Анголы вплоть до бара Оранжевой реки, на протяжении по берегу приблизительно 500 километров, с 1884 г. объявлена германскою территориею, хотя германцам не пришлось ее завоевывать: оффициально она зовется Sudwest Afrika, т.е. «Юго-западная Африка». Прежде она называлась Luderitzland, по имени того негоцианта, который приобрел ее посредством договоров, заключенных с начальниками как тех редких племен, которые проживают на берегу, так и племен внутри страны, находившихся под влиянием прирейнских миссионеров.

Раньше того времени, когда как бы по мановению волшебного жезла, край оказался подпавшим под протекторат Германской империи, подразумевалось, что верховное владычество Великобритании распространяется и на эти страны, вплоть до мыса Фрио, хотя в действительности англичане владели только одним постом, на берегу бухты Вальфиш, или Китовой. В начале, как только германские дипломаты завели речь относительно станций, основанных германскими подданными, английское министерство заявило, что «всякое появление какой-нибудь иностранной державы в данной области было бы нарушением прав Великобритании»; также и правительство Капской Земли вотировало о формальном завладении спорною территориею, но было уже поздно. И после обмена депешами, которые со стороны Германии приняли почти угрожающий тон, «край Людерица», за исключением бухты Вальфиш, был признан землею германскою; кроме того, германские дипломаты заключили трактат и с Португалией, обеспечивающий Германии владение территориею, простирающейся к северу от мыса Фрио вплоть до устья реки Кунэнэ. Область «Юго-Западной Африки», простирающаяся вглубь до 20° восточной долготы от Гринвичского меридиана, или до 17°40' от меридиана Парижского, и равняющаяся поверхности самой Германской империи, явилась первою, по времени приобретения, в ряду тех стран, из которых в Африке и в Полинезии образовались обширные германские колониальные владения; тот же, кто приобрел эту область для своей родины, как-то таинственно исчез в одной из бухт южного берега. Однако, если о завладении страною оффициально и оповещено, то на деле оно еще далеко от осуществления. Для охраны купцов воинской силы еще не назначено, превращение туземцев в германских подданных остается пока в области предположений и вовсе не мешает грабителям забирать скот германского коммисара у самых дверей его жилища. Начальниками, которым лучше повинуются, в центральной и южной областях являются протестантские миссионеры; основавшись в Дама-ра в 1848 году, они обладают ныне более, чем двадцатью станами между реками Кунэнэ и Оранжевой. * В последнее время в этой колонии организовано охранное войско, которое в 1897 г. состояло из 25 офицеров, 710 белых и 150 цветных солдат*.

Благодаря миссионерам, охотникам, розыскивателям руд и купцам, проникавшим от одного склона края до другого, новое колониальное владение Германской империи уже хорошо известно в своих главных чертах. Даже северная часть этого края, наиболее удаленная от Каптауна, центра исследований Южной Африки, была посещена Galton’ом, Anderson’ом, Baines’ом, Smuts’ом, Green’ом, Hahn и Rath’ом, Hertley’ем, Coates’ом, Palgrave’ом, Duparquet, а со времени провозглашения нового политического строя в эти края отправляются германские путешественники десятками, как для изучения его географии, так в особенности для ознакомления с его экономическими условиями. Отпечатаны уже специальные карты портов и минеральных залежей, составлены проекты шоссейных и железных дорог: одним словом, оффициальное присоединение края ускоряет и дело всестороннего знакомства с ним.

В общем, рельеф страны тот же, что и в Анголе: поверхность постепенно повышается вплоть до кровли берегового плоскогория, а затем на востоке начинает спускаться по нап­равлению к бассейнам рек. Весь край, от Кунэнэ до Оранжевой реки, представляет продолговатую, правильной формы, возвышенность, ось которой параллельна оси морского берега; кроме того, это удлиненное приподнятие почвы вполне уединенно: тогда как плоскогория Анголы соприкасаются на востоке с возвышенностью водораздела между реками Конго и Замбезе, плоскогория Дама-ра и Нама-куа ограничены с востока глубокими впадинами, на протяжении которых расстилается пустыня Калахари и извиваются Ку-Банго и верховые притоки Оранжевой реки. Будучи отделены от гор Снеговой Сиерры ущельями, в которых протекает Кунэнэ, каменистые высоты края Дама-ра, называемые Каоко. вначале представляются не особенно значительными, но мало-по-малу, к югу от известковых гор Отави, они становятся все выше и выше, и многие из них достигают и даже превышают 1.000 метров. А к северо-востоку и к востоку от бухты Вальфиш группирует свои куполообразные вершины и столовидные скалы уже и настоящий массив. Оматако, самая высокая из вершин этой области, имеет в высоту 2.300 метров; несколько других гор, более низких, группируются около этой величественной вершины. Южнее, срединный хребет снова понижается и не достигает даже и тысячи метров; во многих местах исчезают всякия значительные возвышения, и видны только отдельные группы холмов, покоящиеся на общем цоколе, имеющем форму щита, там и сям утесы возвышаются в виде башен и пирамид. На юго-германской территории, в стране племени нама-куа, возвышаются другие непрерывные гряды гор: так, дорога, пересекающая горный хребет к востоку от Ангры Пекены, на пути в Бетанию, проходит около возвышенности в 1.600 метров1 „Petermann’s Mittheilungen“, 1885. . Остов гор состоит главным образом из гнейса, слюдяных сланцев, кристаллических известняков, с вкрапленным гранитом, порфиром и другими вулканическими породами; встречались, будто бы, и базальтовые массы.

Срединная ось высоких земель проходит параллельно берегу, в среднем, на расстоянии от него приблизительно двухсот километров; что же касается пространства между самым берегом и первыми скатами, то во многих местностях ширина его значительна. К востоку от бухты Вальфиш, это промежуточное пространство образует равнину Намиеб, называемую голландцами vlakte или veld, а английскими колонистами просто plain; также можно было бы сравнить ее с hamada в Аравии и в Северной Африке. Намиеб по наружному виду равнина, но если стать пересекать ее в направлении к востоку, то окажется, что незаметно она все более и более повышается, так что в ста километрах от бухты высота её достигает уже шестисот метров, и если смотреть на veld с берега моря, то она заслонит и профиль гор, возвышающихся от неё к востоку; между тем, при всходе на гребни дюн кажется, будто поверхность равнины совсем горизонтальна. Путешественник Stapff полагает, что Намиеб—древнее море; по виду же она походит на обширную бетонную поверхность, отцвечивающую всеми оттенками, от темного до беловатого. В сухое время, т.е. почти в течение целого года, по ней можно ходить как по мостовой; но во время дождей поверхностный слой известковой или гипсовой глины разжижается, набирает в себя песку, и тогда движение бывает весьма затруднено: колеса оставляют такия глубокия колеи, что они могут сохраняться целые годы. В некоторых углублениях на равнине скопляются дождевые воды, которые мало-помалу испаряются, оставляя после себя налеты гипса или соли: salt-pans английских колонистов. По соседству с горами виднеются обломки и остатки скал: кварцевых, гнейсовых или сланцевых, которые, повидимому, разрушались под влиянием воздуха, а на поверхности почвы оставили пятна различных цветов. На некоторых же сохранившихся глыбах поверхность оказывается отполированною теми песчинками, которые проносятся ветром.

Скат Намиеба простирается вплоть до моря, но нижняя часть равнины покрыта песками, из которых образуются дюны на пространстве от нескольких тысяч метров до сотни километров. Некоторые из этих дюн поднимаются почти до ста метров в высоту, уподобляясь в этом отношения дюнам на ландах Гасконского залива; такия дюны отделяются друг от друга ледами, т.е. промежуточными долинами, по которым рассеяны бугорки и холмики. К югу от Вальфишской бухты должно последовательно перейти чрез шестнадцать песчаных гребней, при чем западный склон горок, обращенный к морскому ветру, почти тверд, между тем как противоположный склон, на который отлагаются несомые ветром песчинки, гораздо более подвижен; немногие травы и кустарники с стелющимися корнями произростают на этих песчаных холмах и на известное время уплотняют их почву. Вероятно, что эти дюны происходят от древних песчаных, выступивших из моря, мелей; что же касается дюн внутри страны, то они образовались на месте, вследствие лупления гнейса под влиянием солнечного жара. Внутренняя подъемлющая сила действует под этою частью морского побережья, повидимому, и в наши дни: на высоте до двадцати метров над современным уровнем моря наблюдаются обширные солончаки, покрытые раковинами, схожими с раковинами тех животных, которые и поныне живут в соседних пространствах океана; от берега же на расстоянии от 30 метров до одного километра встречаются даже целые скелеты китообразных животных, некогда выкинутых волнами1 „Petermann’s Mittheilungen“ . На одном из пляжей, к северу от бухты, виднеются налеты серы, перемешивающиеся с песком и гипсом, а с земли поднимается там запах сернистого водорода. Вероятно, выделениями этого газа и должна быть объясняема та скоропостижная смертность рыб в бухте, которую наблюдали несколько раз, между прочим, в 1883 году. При низком уровне воды в море, говорят, видели даже нечто в роде кратеров, образовавшихся вследствие вспучивания плоского берега2 Stapff, „Verhandlungen der Gesellschaft fur Erdkunde zu Berlin“. № 1, 1887. .

От устройства берега зависят отчасти и климатические явления. Южные и юго-западные ветры, чаще всего дующие на берегу, приносят с собою дожди лишь весьма редко, а северо-восточные шквалы, дующие с мая по июль в направлении, противоположном господствующим ветрам, содержат влаги еще меньше. В течение года на берегах бухты Вальфиш насчитывают, средним числом, от пяти до шести дождей, а на берегах Ангры-Пекены всего один дождь: к этому ливню и к ночным росам, иногда весьма изобильным, и сводится весь дожд­ливый сезон, нормальный период которого упадает на начало года, когда, следовательно, солнце поднимается к северу. Но если низменный берег не увлажняется, то морские ветры низвергают свои ноши дождей на вершины внутри страны; на Home-mine, в 1886 году, было семнадцать дождливых дней и, по измерениям, выпавшей воды оказалось более сорока миллиметров; предвестниками дождя почти всегда бывают вихри, поднимающие, в виде движущихся колонн, песок, и дамарцы так и называют эти песчаные круговороты «приносителями дождя»3 Charles John Andersson, „Ngami-river“. . Вследствие такого выпадения атмосферной влаги, плоскогорья покрыты сплошным травяным ковром, тогда как внизу, по крайней мере к югу от Каоко—сравнительно хорошо орошаемого,—весь край остается бесплодным или же усеянным только колючими кустарниками, и лишь кое-где, вокруг родников, виднеются оазисы. Собаки мрут там от голода; растения увядают; и так как там почва повсюду пропитана на глубине полуметра или даже еще менее солью, то взростить кустарные деревья было бы очень трудно1 A. de Smidt. „Petermann’s Mittheilungen“. Октябрь, 1866. . Хотя, благодаря дождям на вершинах, в верховых оврагах текут ручьи, но они не сливаются вместе для образования рек и не доходят до океана, разве только в случае исключительно изобильных ливней. Потоки являются простыми уади, которые служат дорогами и на протяжении ложа которых путники вырывают колодцы, в надежде, что в них скопится немного воды. Деревья осеняют откосы крутых берегов, заимствуя необходимую влагу из глубоких песков, но увядание растений по берегам потоков заставляет думать, что страна становится все суше и суше: так, хотя и случается, что после внезапного разлива, на береговых кручах всходит множество новых стеблей, но вскоре стебли эти увядают, так как их корни не успевают достаточно углубиться в почву в поисках за влагою. Впрочем, жители из племени хереро пробили на многих местах соседних плоскогорий глубокия скважины в известковых утесах вплоть до живой воды2 Hahn und Rath, „Petermann’s Mittheilungen“, 1859. . Один из отысканных, таким образом, источников в горах Отави—на севере края—оказался настоящим подземным озером, изобилующим рыбами и не изменяющим своего уровня3 Duparquet, „Voyage en Cimbebasie“. .

Из всех уади страны самый изобильный—Омаруру: воды его сохраняются дольше, чем в других речных ложах, а окружающая его растительность менее редка; горячий источник Омбуро пробивается у подошвы базальтовых камней из-под песка вверху уади, и течение ручейка продолжается на протяжении нескольких километров. Из всех потоков страны боль­ше всего боковых разветвлений и наиболее длинное русло имеет Тсоахуб или Свакоп: длина его течения превышает четыреста километров. Он начинается к востоку от главного массива Дамарских гор, пересекает плоскогорие, пробегая по глубоким ущельям, и впадает в море непосредственно на севере Вальфишской бухты. Приблизительно на равном расстоянии от рек Кунэнэ и Оранжевой, эта поперечная Тсоахубская борозда делит территорию на две почти равные половины: на севере—область Дама-ра, на юге—область Нама-куа. Хозиб или Куизип, вырывший себе русло глубиной в 200 метров в толще равнины Намиеб, также изливается или, правильнее, изливался в Вальфишскую бухту круто поворачивающей излучиной, которая на востоке граничит с длинным песчаным полуостровом мыса Пеликана; в течение двенадцати лет, предшествовавших 1878 году, в Хозибе не было воды ни разу4 „Petermann’s Mittheilungen“, 1878, тетр. VIII. . К югу от этих двух временных рек, другие уади прекращаются уже на востоке от дюн, даже не образуя доходящих до моря русл, но умарамба, или потоки восточного склона, идущие на соединение с рекой Ку-Банго или с Оранжевой, или же теряющиеся далеко в пустыне, в её солончаках,—реки настоящие, если не по массе воды или правильности речного ложа, то по крайней мере по длине того углубления, по которому они протекают.

Южная часть германской территории, состоящая в большой части из скал, твердых глин и сыпучих песков, не может иметь земледельческого значения; тем не менее германцы присоединили ее первою и там именно основали свои поселения; однако к югу от Тсоахуба, разведенные миссионерами по целине сады и огороды не составляют, быть-может, в совокупности даже четырех гектаров. Но в северных округах, и именно в долине Кунэнэ, простираются обширные поля, походящие на португальские области Гуилла и Гумпата: расположенные в одном и том же бассейне, представляя совершенно одинаковую почву, они имеют также существенно одинаковый климат, с тем только отличием, что дожди здесь менее обильны и воздух немного суше; однако, влажности и здесь достаточно для произрастания и размножения деревьев в лесах. Здесь можно еще видеть гигантский баобаб, а вплоть до двадцатого градуса широты встречаются также и некоторые пальмовые деревья. Край Ова-Мбо, с его рощами и полянами, во многих местностях имеет вид бесконечного парка; жители занимаются там главным образом возделыванием почвы и разведением плодовых деревьев1 Duparquet, „Missions Catholiques“, 1880. . Там, без всякого сомнения, могли бы благоденствовать также и европейские работники, хотя их потребности много превышают потребности черных туземцев; трансваальские буры, впрочем, там уже и поселились. Сотни этих эмигрантов,—те самые, которые впоследствии направились в португальский Моссамедесский округ,—основали колонию в гористой области Каоко; но там, как и Гумпате, они занимались более разведением скота, чем возделыванием почвы, довольствуясь получением такого только количества хлебных растений, которое было им необходимо для годичного запаса.

Вообще, вне прибрежных равнин по р. Кунэнэ и особо благоприятных для земледелия небольших долин, скотоводство является местным промыслом, сулящим более всего выгод. Обширные травянистые плоскогория превращают край в пастушескую область. Дикия животные—за исключением различных видов антилопы, нескольких представителей кошачьего рода, шакалов и грызунов,—истреблены; даже страус, которого разводят в южных английских колониях, здесь беспощадно преследуется и около морского берега уже более не водится. В умарамба, выходящих из Кунэнэ, находят еще крокодилов; змеи, ящерицы и кузнечики имеют многочисленных представителей; один вид ужевидных гадов, водящихся в этом крае, есть страшный cuspedeiro, или «плевака» ангольских португальцев; это пресмыкающееся достигает иногда восьми метров в длину, и некогда местные чародеи обладали искусством заговаривать его, при чем приманивали его даже к ложу больных.

Животные, водящиеся ныне по пастбищам на вершинах, принадлежат к животным домашним, вывезенным из Европы; это—быки и коровы, лошади, овцы и козы. Часто возникала мысль о введении в полупустынные области, часть которых составляет страна Людерица, также и верблюда, но драгоценная порода употребляющагося в Южной Африке вьючного быка вполне удовлетворяет потребностям перевозки, и, кроме того, разница в покупной цене и в содержании делает пользование вьючным быком более экономным. Впрочем, в глазах новых обладателей края, важность приобретения данной колониальной территории заключается вовсе не в богатстве её скотом: кроме испытываемого ими чувства удовлетворенности вследствие завладения краем, которого прежде домогались капские англичане, они рассчитывают на те минеральные сокровища, которые таятся в горах страны. Медные руды в особенности встречаются в многочисленных местностях плоскогорий и даже предгорий, и, несмотря на затруднения, встречаемые при перевозке, добывание руды уже началось на многих пунктах. К югу от Ангры Пекены нашли также серебряную руду; впрочем, отчеты инженеров заставляют опасаться, как бы первоначальные надежды негоциантов не оказались обманчивыми2 Pohle, „Petermann’s Mittheilungen“. 1886, тетр. VIII . Когда удобные дороги прорежут край, он, без сомнения, приобретет некоторую важность как рудная область и привлечет промышленное население.

Понятно, что жители должны быть весьма редки в подобной области, где недостает воды и культурной почвы, и где путникам грозит опасность умереть от жажды или голода. Во многих округах края Нама-куа можно идти целыми неделями, не встречая ни одной группы хижин; но в северной области, где горы выше, склоны их более травянисты, а ложа ручьев часто бывают оживлены журчанием воды, население более плотно: в каждой долине есть или деревня, или пастушьи хижины. Общее число жителей определяет приблизительно в двести тысяч, и из этого числа огромное большинство приходится на ту половину края, которая расположена к северу от Вальфишской бухты. В отношении же ко всей поверхности Дамарской и Намакуаской территории (830.960 кв. километр.) численность жителей не достигает даже и одного человека на четыре квадратных километра.

Что касается рас, то присоединенная к Германии территория представляет переходную страну. Правда, вся южная часть территории принадлежит расе хоин-хоин; но эти готтентоты чистой и смешанной крови повсюду находятся в таком соприкосновении с племенами банту, господствующими к северу от большого горного массива, который пересекается Тсоахубом, что между ними нельзя провести определенной границы. Приблизительно можно считать, что по крайней мере три четверти края заняты племенами готтентотскими, составляющими более одной пятой населения. Впрочем, многие племена принадлежат к смешанной расе, а что касается европейской крови, то она имеет своих представителей как в метисах или bastaards’ах, так и в странствующих по краю бурах, португальских pombeiros’ах и английских и немецких купцах.

Племена банту, населяющие левый берег Кунэнэ, кверху от тех поперечных долин, при посредстве которых эта река изливается к морю, обыкновенно обозначаются именем ова-мбо, которое дано им их юго-западными соседями, племенем хереро; но сами они так себя не называют, хотя не имеют и другого какого-либо родового наименования для обозначения всех своих колен. Они примыкают к шибикасам Шельских гор и к населениям по ту сторону Кунэнэ, называемым ба-симба (му-ксимба), т.е. «приречными людьми», которых давние документы именуют также симбебасами: отсюда и самое название «Симбебазия», до сих пор еще употребляющееся для обозначения области, по которой проходит Кунэнэ, а также и для всего Дамарского края. Большая часть этих туземцев великорослы, сильны, очень смышлены, искусны в мастерствах. Их язык лишь немногим отличается от языка хереро, а, по Duparquet, он представляет большое сходство также и с языком ба-фиотов; истинное же место этого наречия в ряду языков банту определят грамматические изыскания, производимые миссионерами.

Территория племени мбо распределена между дюжиною племен, поселившихся в особенности по берегам тех умарамба, которые спускаются от Кунэнэ к озеру Этоша, и вполне отделенных друг от друга поясами разграничивающих их необитаемых лесов. Почти всегда находясь в войне, эти народцы—уважающие, однако, собственность среди своего клана—весьма гордятся воровством скота: так, молодые люди отправляются по ночам чрез промежуточные леса для захвата неприятельских стад и, если их во-время заметят, поспешно убегают во-свояси; чрез несколько дней племя, подвергшееся нападению, старается отплатить им той же монетой. Этим по большей части и ограничиваются столкновения племен между собою; однако, бывают также и настоящие войны, вследствие чего политическое равновесие в среде народов ова-мбо часто нарушалось. Из всех племен, общую численность которых Пельгрэв определяет приблизительно в сто тысяч, а Duparquet—в сто двадцать тысяч человек, самое могущественное то, которое населяет Куанхаму (Окуаньяму) или «Край мяса»; наименование это, повидимому, предполагает существование у этого племени в давнее время привычек людоедства, ныне уже исчезнувших1 Hugo Hahn, „Petermann’s Mittheilungen“, 1875, тетр. III. ; но собачье мясо они едят, что, повидимому, считается некоторыми из их соседей не менее омерзительным. Край этот очень богат крупным рогатым скотом, козами, овцами, свиньями и курами, а годные к культуре земли могли бы пропитать весьма значительное население: самое наименование жителей «ова-мбо» или правильнее «ова-амбо», означает будто бы «людей зажиточных»2 Schinz, „Proceedings of the R. Geographical Society“, October, 1886. ; это истинные земледельцы, возделывающие весьма тщательно свои земли, каждый в своей ферме, и употребляющие даже удобрение; служителей в крае много, но бедных совсем нет. Куанхама, ограничиваемая на западе р. Кунэнэ, кверху от её слияния с Какуловаром, простирается к востоку вплоть до соседства с р. Ку-Банго; управляется эта страна самодержавным королем, которого обычай побуждает откармливаться, чтобы стать жирным. Он весьма страшен для своих подданных, и силу своего могущества дает чувствовать даже и белым, редко удостоивая аудиенцией тех европейских купцов, которые проникают в его королевство; его солдаты уже хорошо вооружены усовершенствованными ружьями3 Capello e Ivens, „De Angola a Contra-Costa“. . В этом государстве, как равно и в других краях племени мбо, наследник престола всегда назначается при жизни своего предшественника; но держат его в отстранении, почти как узника.

После Каунхамы, самое могущественное государство—Ондонга, или Ндонга, при чем некоторые географы распространяют это наименование на всю группу наций мбо. Это государство, посещенное Galton’ом, а с тех пор и многими другими путешественниками,—самое южное во всей группе и находится на протяжении одного из соседних с озером Этоша каналов-протоков. Сильно пострадав однажды от набега готтентотов, Ндонга сделалось снова цветущим, и ныне оно, чрез посредство находящихся там английской фактории и стана финляндских миссионеров, оказывает наибольшее влияние на постепенное изменение нравов в крае; между его туземцами имеются горшечники, медники, кузнецы и фабриканты курительных трубок. Одно из незначительных по своей численности племен данной страны: южные омбланду—называемые также «людьми с деревьев», вследствие обычая их искать себе убежища на деревьях при нападении врага,—отличается от других своим республиканским строем, а примеров такого политического устройства в мире чернокожих весьма мало. Последний король их, доведя до крайности свой деспотизм и свои причуды, был, наконец, растерзан под собственною своею кровлею своими же подданными, которые и постановили: «не иметь впредь властелина»; слово они свое сдержали до сих пор и, оставаясь бедными и немногочисленными, тем не менее спасли свою независимость от притязаний на нее окрестных корольков. Одному из восточных племен, именно окафима, тоже удалось защитить свою свободу от племени куанхима, укрываясь, по первому сигналу, целым племенем в укрепленной ограде. Несколько рассеянных групп бушменов, называемых португальцами ма-куин-калла, проживают в состоянии рабов по соседству с банту: они-то и доставляют ова-мбо железную руду и слоновую кость; часто они служат им и как солдаты. На всем протяжении равнин, населенных племенем ова-мбо, проведены прекрасные дороги, по которым снуют повозки как европейцев, так и туземцев, которые уже отлично усвоили употребление экипажей1 Duparquet, „Cimbebaise“. . А когда экипажи эти туземцы увидели в первый раз, то падали ниц и терлись своими лбами о ту пыль, на которой виднелся след от колес. По Palgrave’y (в 1876 г.) и по Duparquet (в 1880 г.), ова-мбо состояли из следующих племен:

Аварэ—2.500 чел.; окафима или окафина—1.500 чел.; ова-куаньяма или куанхама—30.000 чел. (Palgrave), 60.000 чел. (Duparquet); ова-мбаранду или омбланду—4.000 чел.; большие и малые омбанджа—15.000 ч.; окарути или окуалуди—6.000 ч.; ова-куамби или окуамби—5.000 ч. (Palgrave), 7.500 ч. (Duparquet); ова-нганджера или ганжера—10.000 ч.; ова-мбо в Ондонга—20.000 ч. (Palgrave), 15.000 ч. (Duparquet); остальные—4.000 чел.

В начале 1884 года, пятнадцать семейств голландских trekkers’ов, поселившиеся в области Ондонга, вблизи одного большого источника, «Groot-Fontain», зарождающагося к востоку от лагуны Этоша, основали «республику», которую и назвали, в честь одного политического деятеля Капской колонии, Упингтонией. Новое государство обнимало, по крайней мере на карте, пространство в пятьдесят тысяч квадратных километров и было разделено на участки по две тысячи четыреста гектаров. К заселению этих участков были уже приглашены колонисты, но насильственная смерть главы этого дела и возникшие затруднения с туземцами побудили эту группу буров отдаться под покровительство Германии2 „Proceedings of the R. Geographical Society“, Апрель 1887. .

Племя ова-хереро, т.е. «веселые, радостные»3 Josaphat Hahn, „Zeitschrift der Gesellschaft fur Erdkunde“, 1869. , а также иногда называемые «дамарами равнин» или «дамарами-скотоводами», тоже принадлежащее к нации банту, подвинулось далеко к югу в готтентотский край; по их преданиям, они обитали, в средине восемнадцатого столетия, исключительно в гористой области Каоко, и только в 1775 году, когда вода была более обильна в крае, большая часть их колен эмигрировала в направлении к югу; некоторые же из них, однако, остались в Каоко, где перемешались с бушменами и, подобно им, обеднели. Благодаря трудам германских и английских миссионеров, основавшихся между херерами и напечатавших грамматики, а также и разные религиозные сочинения,—язык херерский ныне хорошо известен и оказывается чистым языком банту, по крайней мере в тех округах, где хереро проживают без примеси других рас, так как по соседству с готтентотами образовались местные говоры, где смешаны слова обоих языков, либо с префиксами языка банту, либо с суффиксами готтентотскими4 R. N. Lust, упом. соч. . С тех пор, как хереро покинули Каоко, они часто враждовали с другими народами. В начале им удалось победить «настоящих дамаров» или «дамаров горных», которых они почти всех и поработили; но, затем, с первой половины текущего столетия, они стали подвергаться нападениям намакуаских готтентотов и бастардов, при чем тысячи их погибли или были обращены в рабство. Не имея ружей, с которыми они могли бы противостоять завоевателям, прекрасно вооруженным и находящимся в постоянных торговых сношениях с Капскою землею, хереро, казалось, были обречены на истребление, и Galton, путешествовавший в этом крае в 1850 году, предвидел уже день, когда нама-куам, с их ненавистью к чернокожим и с характеризующею их расу настойчивостью, удастся, наконец, сокрушить своих наследственных врагов1 Francis Galton, „Journal of the R. Geographical Society of London“, 1852. . Однако, опасения эти не оправдались. Более многочисленным и более подвижным, чем их противники, херерам, кроме того, посчастливилось получить помощь в лице шведского путешественника Андерсона, который, вследствие одного кровопролитного столкновения, был тоже вовлеченным в войну; кончилось тем, что хереро восторжествовали, и, хотя партизанская война продолжалась еще долгие годы, тем не менее, области распространения обеих враждующих рас не изменились с половины текущего столетия. Ныне территория племени хереро простирается, к западу от племени ова-мбо, вплоть до моря, а к югу за пределы того большого массива, с которого нисходит Тсоахуб; но политические владения не разграничены. «Земля принадлежит всем: каждый дама или нама может раскинуть свой стан, где ему вздумается; в языке хереро вовсе нет слова для выражения понятия о «границе», нет его равным образом и для понятия об «отечестве»2 Buttner, „Ausland“, 1882, № 42. . Общая численность «дамаров-скотоводов», по Palgrave’y, достигает восьмидесяти пяти тысяч, и приблизительно эту же цифру показывают и миссионеры, основавшиеся в крае; самый главный начальник их, пребывающий в Отиимбинге, имеет тридцать тысяч подданных. По количеству скота, выгоняемого на пастбища, легко вычислить—конечно, приблизительно,—и число людей. А так как каждый начальник знает число своих животных, то отсюда можно вывести число пастухов и их семейств; при этом, в среднем, считают по триста человек на werft, т.е. становье для скота, с принадлежащими к нему пастбищами.

В физическом отношении, хереро—одна из красивых африканских рас: они высоки ростом, хорошо сложены, хотя в действительности и не столь сильны, как можно бы думать, судя по великолепному развитию их мышц; черты лица правильны, почти классические; физиономия—открытая и веселая, но они вспыльчивы, и гнев придает лицу их свирепое выражение. Некогда те из них, которые не жили под надзором миссионеров, были едва одеты. Для костюма, как и подобает пастушескому народу, им почти исключительно служит выделанная кожа: вокруг бедер у них, в виде бахрамы, навешено столько тонких ремешков, что они, будучи приложены концами друг к другу, вытянулись бы более чем на сотню метров. Кроме того, они носят железные, цинковые и медные браслеты, перстни и ожерелья, и, подобно большинству северных банту, заплетают свои волосы в косы, которым придают некоторую жесткость при посредстве жира и красной глины. Женщины прикрывают себя тоже украшениями, ремнями, нитяными или бумажными тесемками и браслетами, раковинами, а на голову надевают кожаную шапку, с тремя высокими ушами, блистающими вследствие наведения на них слоя жирной глины. Обыкновенно считается, что приправа соли к пище безусловно необходима, а между тем хереро доказывают противное: они никогда не покупают соли и не собирают ее в прибрежных лужах. Равным образом и скот их не ходит лизать глыбы каменной соли3 Galton, „Narratire of an Explorer in Tropical South Africa“. . Остатки матриархата еще сохранились у хереро: жена почти свободна и может развестись во всякое время по своему желанию; при самой большой клятве клянутся «слезами своей матери»4 Galton;—Andersson;—Hahn, и т. д. ; в былое время случалось нередко, что, в случае смерти матери еще молодою, с ней вместе зарывали и её ребенка. Все хереро, за исключением окрещенных детей, обрезаны; религиозные же церемонии все имеют в виду обеспечение благополучия их скота: коровий кал употребляется при всех церемониях, и каждая окраска животного, каждая отметина или оттенок в масти имеют в их глазах таинственное значение. Дочь начальника, будучи хранительницею священного огня, кропит скотин очистительною водою, а при перемене становья, идет впереди стад с светочем в руке. Большие деревья считаются херерами предками людей, и Galton и Andersson упоминают о многих таких «растениях-матерях», к которым хереро приходят для засвидетельствования своего благоговения.

Некогда эта нация делилась на племена или скорее на касты, эанда, образовавшиеся, вероятно, из потомств известного семейства и заимствующие свои наименования от звезд, деревьев и явлений в природе; так, одно колено представляло «детей солнца», другое—«детей дождя» и т.д.1 Charles John Andersson, „The Lake Ngami“. ; теперь эти названия уже исчезают. Ныне у этих пастухов все сводится к количеству скота. Начальники—располагающие, впрочем, лишь слабою властью—суть собственники скота; и когда они богатеют животными, то, соответственно приросту их стад, увеличивается также и число их подданных; напротив, когда беднеют, уменьшается также и численность их народа. Богатство властелина составляет единственную связь колен, хотя хереро превосходно сознают общность своего национального происхождения. Часто меняются также и политические группировки; но что не меняется, так это центры населения, при чем жизнь племени всегда тяготеет к месту водопоя. Владения каждого начальника хереро, по­добно владениям маленьких корольков ова-мбо, отделены от других пограничными кустарниками и скалами, вступать в пределы которых соседния племена отваживаются только в случае нападения; но в этих-то внушающих страх окраинах и гнездятся разбойники, готтентоты или банту, всегда подстерегающие отбившихся от стад животных. Между хереро есть также и пролетарии, не имеющие скота и не связавшие своей участи с фортуной какого-нибудь богатого скотовладельца; живут такие хереро охотою или чем случится; таковы, наприм., ова-тжимба, соплеменники ба-симбов или симбэбов, кочующие большею частью в северо-восточных округах, соседних с ова-мбо. Относительно владения землею правы здесь—чисто коммунистические. Продавать почву у хереров не дозволяется, и если католические миссионеры были, в 1879 г., изгнаны из края, то это следует приписать скорее их неблагоразумным стремлениям к покупке земель, чем проискам их протестантских собратий2 Buttner, упом. соч . Впрочем, хереро, из примера колонии, знают, что там, где водворятся белые, чернокожие вскоре перестают быть господами у себя; но, несмотря на все предосторожности хереро, им все-таки не избежать своей судьбы. Так как отныне германцы стали их сюзеренами, то они не избегнут нового порядка землевладения, который в конце концов лишит их собственности в пользу чужеземцев.

Ова-зороту, или «дамары гор», так названы бурами для отличия их от «дамаров равнин»; и действительно, племена, оставшиеся свободными, населяют вершины плоскогорий, в особенности же те столовидные естественные крепостцы, крутые откосы которых уединяют их со всех сторон. По Galton’y, эти дамары называют себя хау-дамон, т.е. «дамарами истинными», или же хау-хоин, т.е. «истинными хоинами» или готтентотами; но принадлежат ли они к этой расе? Galton, напротив, видит, в них единоплеменников ова-мбо, на которых они походят своими чертами и образом жизни, хотя бедность и рабство значительно пригнели их. Если же большинство между ними и говорят на готтентотском наречии, то это следует приписать нахождению их среди их прежних господ хоинской расы; ныне они принадлежат уже другим властителям, чем как-бы оправдывается наименование их дама, которое, по толкованию многих писателей, значит: «побежденные». Невысокие, худощавые и слабосильные, они живут обработкой почвы, которая, однако, дает им довольно скудные урожаи. Некоторые из их колен группируются около миссий; большая же часть их находится на службе, у скотовладельцев и проживает по соседству с их становьями или werften. Численность их определяют различно: от тридцати до сорока тысяч человек; от разногласий в этом отношении авторам нельзя и уберечься, так как многие колена сомнительного происхождения причисляются к различным расам. Горные дамары имеют замечательную способность к музыке; хором они поют звучными голосами и совершенно правильно1 Hugo Hahn, „Petermann's Mittheilungen”. 1867. .

Нама-куа, т.е. «люди нама», занимают к югу от Тсоахуба и Кюизипа, почти всю южную часть германской территории: под именем же малых нама-куа, одно из этих племен имеет свои станицы к югу от нижнего течения Оранжевой реки, при чем обитаемая ими местность стала одним из округов Капской колонии. И те, и другие, будучи рассеяны по безводной территории, не многочисленны; именно около средины текущего столетия их насчитывали приблизительно до пятидесяти тысяч человек, которые составляли слабые остатки сотен тысяч нама, обитавших некогда в Южной Африке2 Josaphat Hahn, „Zeitschrift der Gesellschaft fur Erdkunde“, 1889. ; по Palgrave’y, их ныне не более даже двадцати тысяч, из которых семнадцать приходится на долю больших нама-куа и три тысячи на долю малых нама-куа. Они—готтентоты, и в былое время их считали самыми чистыми представителями расы: те, которых называют «красною нациею», гейкусами гористой области, лежащей к юго-востоку от бухты Вальфиш—есть готтентоты или хоины по преимуществу; они чванятся тем, что были первыми завоевателями края, а в настоящее время исчисляются приблизительно в две с половиной тысячи. Топнаары, т.е. «более высокие», или «первые», сгруппировавшиеся главным образом на английской территории бухты,—в настоящее время значительно поуменьшились в числе и, вообще, это самые выродившиеся из нама-куа3 Coates Palgrave, „Reports of a Mission to Damaraland and Great Namaqualand in 1876“. . Другие, напротив, и именно урламы,—которым их первоначальное наименование, оранг-лами, т.е. «старые знакомые» было, будто-бы, дано капскими моряками4 Grundemann, „Missions Bibliothek, Africa“. ,—образовались из боль­шего или меньшего смешения различных элементов, и у них можно отыскать даже некоторые следы европейской крови; в течение XIX столетия они ожесточенно сражались с хереро. Будучи все воинами и пастухами, и проживая в полусферических хижинах, устроиваемых из ветвей и древесной коры, нама-куа знают лишь самые рудиментарные ремесла, подходящие к их образу жизни: острят и насаживают на рукоятки оружие, мастерят деревянные чашки дли хранения молока и ключевой воды.

Отыскивая себе пригодные пастбища и вследствие этого бродя с места на место, большие нама-куа живут отдельными кланами, имеющими каждый своего начальника и свой совет из двенадцати старейшин. Власть же такого царька тем больше, чем знаменитее род, из которого он происходит, и чем более он одержал побед. Однако, с тех пор как капские колонисты и пришедшие с востока буры окружили их территорию, с тех пор как крупные торговцы разъезжают по их горам, для закупки скота, а германские рудокопы принялись за изучение их скал с целью отыскания жил металлов,—власть начальников, превратившихся номинально в христиан, стала постепенно умаляться; их страшатся уже не соразмерно числу их воинов, их уважают только за богатство скотом. Повидимому, обречена на исчезновение и самая раса, так как численность её слишком уменьшилась для того, чтобы противостоять разлагающим её условиям. Малые нама-куа уже не говорят по-готтентотски; миссионеры, основавшиеся среди больших нама-куа, перестали изучать их язык, а с 1882 года уже прекратились и религиозные издания на этом языке; бесполезно, ведь, писать книги на языке вымирающем, который завтра перестанут понимать и который уже заменен голландским языком, как одним из тех двух языков, при посредстве которых распространяется цивилизация в Южной Африке5 R. N. Cust, упом. соч. . Намское наречие, бывшее самым чистым из готтентотских диалектов, скоро присоединится к другим говорам того же происхождения, от которых теперь остались одни лишь имена гор и рек, к тому же почти все искаженные. Обломки намских племен, живущие в восточных равнинах, сливаются с презираемыми бушменами.

До сих пор северная часть морского берега от р. Кунэнэ до бухты Вальфиш не имеет ни одного порта, посещаемого кораблями. К северу от песчаного выступа материка, называемого cabo Frio, или «Холодным мысом», находится angra Fria или «Холодная бухта», но это лишь небольшой заливчик, не доставляющий никакой защиты от волнения в море и от обычных здесь юго-западных ветров. Хотя двумя стами километрами южнее, каралловые рифы Огдана и образуют прекрасный, спокойный и обширный водоем, кишащий мириадами рыб, но соседний берег пустынен, а потому пустует и эта гавань. Входным портом всей территории дамаров и нама-куа является превосходная и широкая Китовая (Вальфиш) бухта, расположенная на половине расстояния между устьями рек Кунэнэ и Оранжевой, и дающая доступ к двум главным речным ложам страны: Тсоахуб и Куизип. В эту бухту могут без труда пройти, фарватер глубиной в 7 метров—даже большие суда, которые, затем, становятся на якорь в нескольких кабельтовах от берега, на глубине семи или восьми метров. Здесь они прекрасно защищены от непогод, за исключением тех редких случаев, когда дуют северные или северо-западные ветры. Китовую бухту—обязанную своим наименованием китам, некогда весьма многочисленным в этих водах, посещают еще дельфины-великаны, и она не потеряла еще своего рыбного богатства: приливы приносят целые стаи рыб, которые поднимаются далеко внутрь материка и при отливе иногда остаются запертыми в лужах. Некогда чрез посредство этого порта производилась большая торговля слоновою костью и страусовыми перьями: так, из Китовой бухты было вывезено слоновой кости: в 1875 г.—17.000 килограммов, в 1885 г.—700 килограммов: страусовых перьев: в 1875 г.—3.000 килограм., в 1885 г.—1.500 килограм. Затем, уже издавна купцы из Капштадта являются для закупки убойного скота для своего города. Поэтому-то, правительство Капской колонии и позаботилось обеспечить за собою обладание этим жизненным для колонии пунктом на берегу дамар и нама-куа; а германцы, завладевая дамарскою территориею, вынуждены были не посягать на эту английскую анклаву, пространством в 1.761 квадр. километров. Но, с своей стороны, и англичане, опасаясь, чтобы новые пришельцы в край не устроили где-либо на берегу другого порта и не отвлекли бы к нему торговли, объявили Китовую бухту свободною: все продукты страны из бухты вывозятся беспошлинно и равным образом беспошлинно же все товары из Европы и из Капской земли направляются к внутренним пунктам, каковы: Омаруру—который шведский негоциант, преемник Андерсона, обратил в главный рынок для хереро; Отьихбингуэ—на реке Тсоахубе; Окаханджа и Отьиканго или Ней-Бармен, на той же самой реке, но выше; и наконец, Ребобот—на одном из притоков Куизипа. Несколько сотен топнааров, которым запрещено продавать водку, имеют свои становища на соседних с бухтою дюнах.

Но если бы когда-либо английское правительство и вздумало как-нибудь препятствовать торговле в Китовой бухте, то в непосредственном соседстве с нею могли бы устроить свой порт также и германцы, именно в бухте, называемой на английских картах гаванью Сандвича, а вообще именуемой Порто-до-Ильео. Бухта эта, хотя она меньше Китовой и подвержена заносу песком, представляет ту выгоду, что защищена от всех ветров и, кроме того, в прибрежных песках содержит пресную воду; тогда как в Китовую бухту, находящуюся в 56 километрах от ближайшего колодца, судам приходится привозить воду из Капштадта, здесь, т.е. в Порто-до-Ильео, стоит только разрыть на небольшую глубину песок, чтобы добыть воды в изобилии. Ныне на берегу этой бухты находятся хижины небольшой готтентотской деревни Анишаб.

Порт южного округа, Ангра Пекена, что значит по-португальски «малая бухта», и побудил Германию—после приобретения его купцом Людерицем—к дипломатическим переговорам с Англией и к овладению целою страною в восемьсот тридцать тысяч квадратных километров между реками Кунэнэ и Оранжевой. Вопреки своему наименованию, это вовсе не незначительное иссечение в морском побережье, так как, разветвляясь направо и налево, эта бухта продолжается более чем на восемь километров к югу от своего входа. А так как вход имеет в ширину от 13 до 14 метров, то бухта доступна и для больших кораблей; якорная стоянка на ней превосходна: волнение распространяется только до её половины, да и то при северных ветрах. Чего не достает порту Ангры Пекены, как равно и Китовой бухте, так это хорошего запаса пресной воды, хотя так называемый речной поток, овраг «Little Orange’a», и впадает в бухту; и здесь также—в ожидании, когда возрастающее значение порта побудит к вырытию на пляже цистерн, в которые стекала бы вся вода с дюн—торговцам приходится запасаться водою, привозимою на судах из Капштадта. Как торговое место, Ангра Пекена до сих пор не оправдала еще надежд своих обладателей: скот, рыба и некоторые минералы—вот все, что из неё вывозится; германские торговцы даже совершенно покинули в 1887 году свою факторию.

Находящиеся в соседстве с портом драгоценные острова с гуаном, именно: Ишабоэ, расположенный в 1.200 метрах от побережья, к северо-западу от входа в порт; Галифакс, около полуострова, ограничивающего порт с запада, и другие издавна считаются принадлежащими к Капской Земле, а самый вывоз гуано находится на откупу у английских купцов. Эти острова, где с октября по ноябрь проживают временно мириады пингвинов, бакланов и других птиц, в былое время были покрыты слоем гуано толщиною в несколько метров; спекуляторы поспешили соскрести всю эту массу вплоть до камня, вследствие чего около половины текущего столетия острова оказались совершенно оголенными. Ныне сбор гуано упорядочен: во время кладки яиц и высиживания из них птенцов доступ на острова воспрещен, и птицы полные их хозяева; только по окончании вывода молодых появляются собиратели помета, за который в 1884 году выручили сумму в полмиллиона франков. В этих пространствах океана рыбаки преследуют тюленей, которые во множестве плавают вокруг островов и рифов. На пляжах острова Possession, находящагося к югу от Ангры Пекены, в бухте Елизаветы, мореплаватель Морелль нашел в громадном количестве костяки китов, по его рассчету более миллиона штук; происхождение этих скелетов он объясняет тем, что песчаный смерчь врасплох захватил громадную стаю этих животных и сразу поглотил их1 Philippes de Kerhallet et Grass, „Instructions nautiques sur la cote occidentale d’Afrique“. .

Внутри Дамарской области самые большие деревни состоят из нескольких дюжин хат, да и такия поселения в большинстве лишь временные. Главными городами являются миссионерские станы: Вармбад (Nissbets’s bath), на одном из уади, притоке Оранжевой реки; и Бетаниен (Вифания), в гористой области, которая простирается к востоку от Ангры Пекены. Бетаниен считается столицей всего края племени нама-куа, и в 1884 г. в нем было четыре кирпичных здания: дом миссионеров, церковь, дворец для начальника и магазин торговца. Затем, Штольценфельс представляет зачаток земледельческой колонии, недавно основанной на берегу Оранжевой реки, на границе с английской территорией: надеются, что обводнительные каналы, проведенные из реки, превратят в сады тамошния бесплодные пустоши.

Глава VII. Бассейны рек Оранжевой и Лимпопо

Английские колонии на Мысе Доброй Надежды и в Натале.-Земли зулусов, ба-суто и бе-чуанов.-Голландские республики и Португальская территория Лоренсу-Маркез.

I. Общий взгляд

Три великия географические события послужили вступлением в новейшую эру: открытие пути на восток чрез южные моря, прибытие каравелл Колумба в Новый Свет и кругосветное плавание Магеллана. Из этих трех фактов, имевших решающее значение в истории планеты, первый совершился в 1486 г., когда Варфоломею Диазу посчастливилось обогнуть Мыс Бурь, который, по этому поводу. и был переименован в Мыс Доброй Надежды. Нес­колько лет спустя «добрая надежда» уже осуществилась: Васко-де-Гама достиг берегов Индии; два моря, Западное и Восточное, слились в один океанический бассейн, и человек научился измерять Землю, которая некогда казалась ему безграничною.

Однако берега, вдоль которых первые португальские корабли переплывали из одного моря в другое, долгое время не привлекали к себе внимания исследователей. Привлекаемые богатствами Индий, Восточной и Западной, мореплаватели не думали останавливаться на земле, которая не сулила им быстрого обогащения ни путем торговли, ни путем добычи; прошло более полутора века, прежде чем европейцы высадились на эту часть африканского материка, с целью остаться на ней и предаться возделыванию её почвы. Что касается сожалений португальских писателей о том, что их предки, в век великих географических открытий, не обратили внимания на эти берега, то такия сожаления напрасны; португальцы были слишком малочисленны для того, что обнять весь мир, чтобы одновременно заняться завоеванием эльдорад Индии, Зондских островов и Америки, и медленной эксплоатацией годных к культуре местностей в Южной Африке, между реками Заирою и Замбезе. Со всем тем, должен был настать, наконец, день, когда и в этих областях Южной Африки переселенцы обрели гораздо больше того, что могли им дать рудники Голконды и пряности Инсулинда; страна, в которой они поселились, была, ведь, новою Европою, с климатом, лишь немного отличающимся от климата их родины, с почвою, на которой возделываются те же самые растения и пасутся те же самые животные; среда в которую они попадали, оказалась довольно схожею с их родимыми местами для того, чтобы, на расстоянии многих тысяч лье и в другой атмосфере, они могли бы сохранить свои привычки и свои нравы. Население европейского корня развивалось в месте своего пребывания медленно, но и такой незначительный прирост его был все-таки достаточен для постепенного увеличения занятой им площади; с того же времени, как возрастанию числа жителей стало содействовать также и правильное переселение, колонисты начали постепенно повсюду завладевать землями туземных населений, и ныне они уже господствуют во всей Южной Африке на пространстве между реками Оранжевой и Лимпопо.

Как центр заселения и цивилизации, европейская колония на Мысе Доброй Надежды с её дополнениями, Наталем и голландскими республиками, оказывает уже свое собственное влияние, независимо от ресурсов, которые ей доставляют её сношения с метрополией. Кап (Капштадт, Кэптаун) является средоточением как для снабжения съестными припасами, так и для изысканий по исследованию Южной Африки: из этого города исходило почти столько же, сколько и из Европы, почина относительно научных работ и промышленного пользования окрестными странами; вместе с своим округом и со смежною полосою побережья, Кап является как-бы отрывком Европы, постепенно увеличивающимся и замещающим африканский мир. Часто Капскую колонию сравнивали с Алжиром, который находится на другом конце материка, и который по своей промышленности, политической и общественной жизни уже стал как-бы частью Европы. Однако, во многих отношениях превосходство на стороне Алжира. Хотя гораздо меньше пространством, чем европейские государства Южной Африки, взятые в совокупности, Алжир более населен, и даже те из его жителей, которые принадлежат к белой расе, несколько многочисленнее белого населения Южной Африки; также многочисленнее и ежегодное число переселенцев в Алжирию, и, наконец, хотя он и не обладает ни золотом, ни алмазами, но, тем не менее, торговля его все-таки значительнее торговых оборотов Капской Земли. Объясняется это выгодами географического положения: Алжирия прибрежная страна Средиземного моря и лежит насупротив Франции, Испании и Италии; всего чрез несколько часов пути можно из её портов достичь до европейского материка. Однако, она представляет ту невыгоду, что непроходимые пустынные пространства вполне уединяют ее от остального материка: она как-бы отрезана от Африки. Совсем в иных условиях находятся южные африканские колонии; хотя и они также прилегают к пустыне, но сношения их чрез это не прерываются и, при посредстве морского побережья, народы, с той или другой стороны, остаются в связи друг с другом. Но на юг Мыс Доброй Надежды, обращен к пустому пространству, так как омывающее его негостеприимное море теряется в антарктических льдах. Затем, для частых сношений с цивилизованным миром, капские колонисты должны пересекать необъятный океан: куда не обратиться, в сторону ли Великобритании, или к Индии, или к Австралии—повсюду промежуток в тысячи километров. Ближе всего оконечность Южной Америки и, однако, расстояние до неё равняется 5.400 километров. Тасмания же, третий выступ континентальных земель по направлению к южному полюсу, оказывается уже в десяти тысячах километров к востоку.

Вот некоторые числовые данные для сравнения пространства и населенности Алжирии, с пространством и населенностью европейских государств Южной Африки:

Алжирия: (Территория гражданская и военная). Поверхность—478.855 кв. километров. Европейское население—500.000 человек. Население туземное—3.320.000 человек. Средняя населен. на один кв. килом. 8 человек. Морская торговля—560.000.000 франков (1882).

Южная Африка: Поверхность—1.116.270 кв. километров. Европейское население—480.000 человек. Население туземное—20.650.000 человек. Средняя населен. на один кв. кплом. 3 человека. Морская торговля—273.000.000 франков (1886).

Орография южных территорий напоминает своими главными чертами орографию всей Африки. А на этом материке, рассматриваемом, в его целости, цепи гор возвышаются, главным образом, по его окружности, при чем самые высокие кряжи и самые гордые вершины находятся на его восточном берегу. То же самое наблюдается и на южной его оконечности: выдающиеся части рельефа протянулись параллельно морскому побережью, оставляя внутри материка обширные равнины; восточные горы достигают наибольшаго вызвышения и стоят на более широком цоколе из плоскогорий. С этой стороны главные вершины приближаются к трем с половиною тысячам метров высоты.

Прерываемая Оранжевой рекой, закраина гор и плоскогорий, идущая вдоль берега в земле Больших Нама-куа, снова проявляется в области Малых Нама-куа, хотя уже и не достигает прежней высоты. С террасы на террасу местность становится все выше, направляясь к кровле гранитного плоскогория, на котором рассеяны горные массивы; горделивые со стороны запада, откуда их можно созерцать во всю их высь, они имеют более скромный вид со стороны востока, где их основание теряется в однообразном гнейсовом нагорье, называемом Большим Бушменлэндом: средняя высота их не менее тысячи метров. К югу от области племени нама-куа, горный кряж, размытый водами, распадается на отдельные расходящиеся цепи, из которых одни направляются на соединение с восточными горами, тогда как другие продолжаются в виде параллельных кряжей к югу, при чем каждый такой кряж или rand образует как бы стену между приморскими низменностями и высокими равнинами внутри страны. Самого большого возвышения эти валы достигают к югу от реки Олифант; так, Кедровые горы самою высшею вершиною имеютъ Sneew-cop, т.е. Снеговой пик, в 1.831 метров, а цепь Олифант вздымается на 2.085 метров своей вершиной Winter-hoek, т.е. Зимний пик: и действительно, в течение нескольких дней в году жители Кэптоуна видят, на северо-восточном горизонте, эту гору убеленною полосами снега, а порою даже прикрытою снеговой шапкой.

Продолжаясь к югу, цепь Олифант оканчивается мысом Hang-Klip, находящимся насупротив мыса Доброй Надежды. Что касается этого знаменитого мыса, выдвинувшагося за­паднее, в виде серпа, то он принадлежит к краевой цепи, от которой ныне остались только отрывки, и которая образует выступ за черту континентального берега, между заливом Св. Елены и бухтою Фальс или Симонс. На своей северной оконечности эта цепь состоит лишь их небольших холмов; но к югу она вдруг сильно повышается и окаймляет Капскую бухту полукруглой оградою, состоящею из нескольких вершин. Из них, мощная Столовая гора вздымает на 1.091 метр свою громадную, зачастую сокрытую в облаках, песчаниковую плиту над почти вертикальными стенами и крутыми откосами, изборожденными оврагами, в которых произрастают дуб и сосна; гранитные основы горы покрыты зеленью. Затем, по направлению к востоку, этот горный цирк оканчивается остроконечной вершиною, называемой «Чертовым пиком», Devil’s peak, а по направлению к западу—длинными круппами Льва, повернувшагося спиной к городу и взирающего на море своей величавой головой. По другую сторону Столовой горы, холмы постепенно понижаются в направлении к мысу Доброй Надежды.

На восток от параллельных горных барьеров, тянущихся вблизи Атлантического океана, в направлении с севера на юг,—возвышения почвы, располагаясь на-подобие складок по краю ткани, продолжаются уже в восточном направлении, почти параллельно берегам южного океана; однако, по отношению к профилю побережья, эти цепи расположены немного косвенно к берегу, так как все они теряются в тех мысах, которые следуют один за другим к востоку от мыса Агульяс, или «Игольнаго», составляющего самую южную оконечность материка. Некогда эти горные хребты непрерывно продолжались от запада к востоку; ныне же они разрезаны на отрывки разной величины потоками, которые открыли себе выходные клюзы в слабых пунктах древних пород, вдоль северной подошвы которых они текут. Эти глубокия ущелья, прорытые между параллельными цепями гор, придают данной области большое разнообразие, в особенности вблизи моря, где горные склоны большею частью покрыты лесом. Самая высокая из этих перерезанных потоками цепей находится от океана дальше всех остальных. Некоторые вершины Groote Zwartebergen, или Больших Черных Гор, переходят за 2.200 метров, а по направлению к восточной оконечности хребта, на северо-западе бухты Альгоа, гора Cockscomb, называемая также Groot Winterhoek, достигает 1.818 метров.

К северу от цепей, скученных вблизи побережья, другая цепь, отстоящая, в среднем, в двухстах километрах от моря, тянется извилистой линией, под различными наименованиями, по направлению с запада на восток. Так, на своей западной оконечности, около при-атлантических береговых гор, она называется Комсберг, а затем принимает наименование Нивевельд, при чем слово veld указывает на большую пологость её скатов в сравнении с крутыми откосами bergen. Еще далее цепь, повидимому, понижается почти до уровня равнин; но в Снеговых горах, Sneeuw-bergen она снова поднимается и образует вершину Компас в 2.738 метров, которая представляет самую высшую точку Капской области в собственном смысле слова. За этим массивом цепь раздваивается: при этом, ветвь, направляющаяся на юго-восток, сначала прерывается одним из притоков Большой Рыбной реки, Great-Fish-river, а затем снова возвышается в Groot Winter-berg (Большая Зимняя гора) до 2.378 метров; после этого она направляется к устью реки Кей, составляющей западную границу Кафрарии; другой кряж гор, образуя водораздел между бассейном Оранжевой реки и бассейном Great Fish-river, извивается сначала к северу, а затем к востоку, идя на соединение с тою высокою цепью, которая отделяет Кафрарию и Наталь от области племени ба-суто. Его восточная оконечность, известная под именем Storm-bergen, или Бурных Гор, прославилась в экономической истории Каплэнда своими богатствами топливом. Стормбергский каменный уголь, тощий и слоистый, главным образом встречается на северных склонах горной цепи и простирается далеко в направлении к северу; однако, вследствие дороговизны выкапывания его, а также и затруднений в перевозке, его употребляют собственно лишь в тех деревнях, которые находятся по соседству с копями. В Бурных горах видны еще древние вулканы, с явственными кратерами, повидимому, потухшие со времени триасовой эпохи.

Усеянная кустами, волнистая равнина, известная под именем Большой Кару (готтентотское слово кару означает бесплодную почву), простирается с востока на запад между краевыми цепями и горами водораздела. На севере, по направлению к Оранжевой реке, другие возвышенные равнины там и сям прерываются небольшими массивами, по большей части состоящими из вулканических скал, траппов и долеритов, образующих монументальные природные колоннады. Эти высокие равнины суть тоже кару (karoo), и на всем своем протяжении представляют такое же геологическое строение; некогда они были покрыты на обширных пространствах болотистыми водами, в которых проживали мириады позвоночных пресмыкающихся, дицинодонтов и других, подобных которым уже нет на нашей планете, и которые, вероятно, вымерли перед окончанием триасовой эпохи. По Ричарду Оуэну, эти громадные ящеричные животные были травоядными и, повидимому, имели нравы амфибий. Как на протяжении главной кару, так и на кару второстепенных, простирающихся к северу вплоть до Оранжевой реки, рассеяны многочисленные углубления, в которых скопляются дождевые воды, а по испарении этих вод обнажаются отложения соли.

За Бурными горами, изгиб главной цепи в направлении к северо-востоку соответствует параллельному изгибу берега океана. Цепь Дракенберген, или Драконовых гор, также называемых Куатламбою, развертывается на расстоянии, в среднем, приблизительно 200 километров от моря, а некоторые из её куполов и остроконечий достигают высоты в три тысячи метров. Продолжая водораздел между Атлантическим и Индийским океанами, эта возвышенная местность походит на горный хребет только со стороны востока, где крутыми уступами она нисходит к морю; по другую же сторону, цепь оказывается лишь валом, окаймляющим плоскогорие, на котором высятся другие параллельные выступы рельефа. Срединное пространство между Драконовыми горами и Индийским океаном занято тремя террасами или уступами, которые представляют большие неправильности в рельефе и которые во многих местностях замаскированы поперечными кряжами, возвышающимися между реками. Самая высокая терраса, простирающаяся вдоль подножия Драконовых гор, имеет в среднем тысячу метров в высоту; уступ, образующий срединную полосу Кафрарии и Наталя, колеблется между шестьюстами и семьюстами метрами; а береговая платформа, разделяемая ложами потоков на множество отрывков, возвышается над изгибами берегов на триста метров.

К северу от вершины, увенчанной вертикальными пластами плитняка и имеющей вид крепости в развалинах,—откуда и имя этой вершины в 2.944 метра: Giant’s Castle—ветвь, сохраняющая направление оси Дракенбергена, мало-по-малу понижается; преобладание уже принадлежит тому параллельному ряду высот, который пересекает территорию ба-суто, под именем Blawbergen (Голубых Гор), или, по туземному, Малути, т.е. пиков. Далее к северу, горная цепь снова начинает именоваться Дракенбергеном: горы эти, хотя состоящие из песчаника, как «столбы» большей части других горных цепей Южной Африки, оканчиваются иззубренными вершинами. Боковая цепь—главная вершина которой, Шампань-кэстль или Каткин, достигает 3.160 метров—соединяет Драконовы горы с Малути. Там, где эти цепи сливаются, массив представляет обширную, в форме плоскогория, гору, покрытую пастбищами: ба-суто называют ее Бута-Бута или Потонг, т.е. гора антилоп; но обыкновенно она известна под именем Горы Источников: так прозвали ее протестантские миссионеры Арбуссе и Дома1 „Relation d’un voyage d’exploration au nord-est de la colonie du Cap de Bonne-Esperance“. , вследствие того, именно, что главные ветви Оранжевой реки, а также и многие другие водные потоки нисходят с неё к Индийскому морю; над цоколем окрестных высоких земель она господствует приблизительно на четыреста метров; общая же её высота, по Stow’y, равняется 3.050 метрам; впрочем, по высоте ее превосходят большие вершины боковой цепи Малути, на которой снег пребывает в течение четырех месяцев, с мая по август: это Альпы Южной Африки. Одна из вершин этой цепи, которую миссионер Jacottet назвал Горою Гамильтона2 Edouard Jacottet, „Bulletin de la Societe de Geographie“. , достигает 3.480 метров, а проход, чрез который ба-суто переваливают из высокой долины Оранжевой реки в долину её большого притока Сенкунианэ, лежит ниже горы Гамильтона всего лишь на шестьдесят метров.

Еще далее к северо-востоку, горная цепь, называемая Рандберг, т.е. Окраинною Горою, но также, на-подобие южных гор, именуемая и Дракенбергеном,—принимает характер ог­ромного утеса: с одной стороны цепи расстилается волнистая равнина, с другой—крутые откосы и низины, почву которых размывают и уносят в море проточные воды. Общее направление окраинной цепи параллельно берегу, но протекающие чрез нее воды расчленили ее таким образом, что она превратилась в стену весьма неправильного вида: так, будучи на одной части своего протяжения цирком, она в других своих отделах выступает в виде мысов, из которых один и составляет мыс Каап (Кап), прославившийся своими золотыми рудниками. Вековая работа родников и ручьев постепенно отодвигает к западу эту стену, пробитую там и сям притоками Индийского океана. На севере, склон плоскогория мало-по-малу понижается в направлении к реке Лимпопо: последнюю возвышенность, поднимающуюся на две тысячи метров на окраине высоких земель, представляет вершина Bauch’е, названная так в честь исследователя, открывшего золотоносные россыпи в этой области; впрочем, вследствие резкого ниспадения своих откосов в долину Лимпопо, внушительный вид имеет также и конечный массив, называемый Zoutpansbergen, или Солеными горами. На юго-западе, нес­колько цепей холмов и бугров рассеяно по высоким землям, полого спускающимся к пустыне Калахари; однако, эти приподнятия почвы не производят большого впечатления, вследствие сравнительно значительной высоты их общего цоколя. Наиболее возвышенные из них находятся около столицы Южно-Африканской республики, Прэтории, и называются Магалиберген.

На протяжении всей Южной Африки, Капской колонии, Кафрарии, Наталя и стран племен ба-суто и зулусов, гранитные массы составляют то общее основание, на которое налегли другие формации; потоки вод, размывая свои берега, повсюду обнажили нижния массы гранита и осадочные пласты, залегающие на первичной породе; как говорил Ливингстон, гранитный остов хотя и скрыт, но там и сям он проглядывает сквозь одевающую его оболочку. Жилы весьма белого кварца пронизывают во всех направлениях гранит и почти повсюду сопровождаются золотоносными прожилками; однако, за исключением лишь некоторых редких округов, разработка их не окупила бы затраченного труда. Залежи кристаллической извести покрывают гранит на протяжении всей береговой полосы, а затем внутрь простираются каменноугольные напластования и девонские формации, увенчиваемые песчаниками. Некоторые геологи указывают на груды камней, перемещенных и исчерченных, как на доказательство существования древнего ледникового периода на восточном склоне Драконовых гор. Большинство наблюдателей говорят также, что морские берега данной части материка Африки находятся в периоде постепенного выхождения из-под воды: так, на всем протяжении от мыса Доброй Надежды до пляжей Наталя видны прежния линии поднявшихся впоследствии берегов, покрытые устричными и коралловыми мелями; между прочим, около южной границы Наталя эти мели лежат приблизительно на четыре метра выше уровня высоких приливов1 Grisebach, „Quarterly Journal of the Geological Society“, май 1871. .

Главная река Южной Африки и одна из наиболее значительных на всем материке—если не по массе вод, то по крайней мере по длине и по обширности бассейна—есть Гарип готтентотов, Groote-river буров, или, с 1770 года, Оранжевая, названная так нидерландским офицером Гордоном, более в честь королевского дома в Голландии, чем за цвет её воды. Восточная её ветвь, Сенку—считаемая главной рекой, хотя по длине ее превосходит другая ветвь, Ваал,—зарождается в высокой долине, на южном склоне Каткина, и течет к юго-западу между Малути и Дракенбергеном; и так как в этой части её течения воды её имеют темный цвет, то местно она и называется Черною рекою. По соединении с Сенкуньянэ или Малою Сенку, она принимает в себя р. Малитсуньянэ, которую ей посылают высокие горы на западе, и которая низвергается с вертикальной высоты в 181 метр в труднодоступную пропасть: это—самое величественное зрелище, представляемое горами Малути2 E. Jacotett, упом. соч. . По выходе из гористой области, Оранжевая река сливается с Kornet-spruit’ом и с другим, почти равным ей, потоком, Каледоном: обе эти реки зарождаются в верховых оврагах горы Источников и текут в широких ложах по песку из блестящей слюды. Книзу от слияния, Оранжевая река, извивающаяся затем в направлении к западу и к северо-западу, принимает в себя несколько речек или скорее уади, сбегающих с гор Каапа, а также приток Зекоэ, спускающийся с Снеговых гор; но все эти притоки едва уравновешивают потери, производимые испарением. Единст­венным значительным притоком среднего течения Оранжевой реки является река Ваал, или Серая, русловая ветвь которой, Намагари, родится, как и Каледон, в массиве горы Источников, между тем как самый отдаленный исток находится на плоскогориях, господствующих над побережьем Индийского океана, к юго-западу от Луренсо-Маркеза. По длине своей долины, Ваал—настоящая река; но так как большею частью ему приходится протекать по пустынным равнинам, представляющим высохшие озера предыдущего геологического периода3 John Shaw, „Quarterly Journal of the Geological Societу“, февраль 1872. , то к месту слияния он приходит обычно почти иссякшим. Подобно другим рекам данного бассейна, и у Ваала бывают внезапные разливы, возобновляющиеся по нескольку раз в период времени между концом ноября и срединою апреля и превращающие его в грозную реку. Оранжевую реку, Каледон и Ваал можно почти всегда переходить в брод; во время же половодий, прибрежные жители, пока не были выстроены мосты и виадуки, переправлялись через эти реки на плотах.

Оранжевая река уже прошла три четверти всего своего течения, но все еще змеится по имеющему восемьсот метров высоты плоскогорию; затем ряд водопадов, порогов и каскадов—известных под именем порогов Анграбии или Ста водопадов—сразу понижает русло её вод более чем на 120 метров. На пространстве приблизительно 26 километров, река усеяна бесчисленными подводными каменными грядами, островками и даже островами, из которых одни низменны и на поверхности ровны, а другие унизаны скалами, в форме башен. Во время низких вод, река превращается в целый лабиринт потоков, озер, водоемов и струй, и все это, описав всевозможные извилины, наконец, сливается в узком и глубоком ущелье, либо присоединяясь к большому водопаду, либо низвергаясь с боковой стенки. В эпоху половодий, многочисленные каскадики, ниспадающие в виде снопов с верхушки утесов и превращающиеся в пыль на пути в пропасть, сливаются в одну мощную водную поверхность, Ниагару, которая и здесь так же, как и американская река, описывает обширный полукруг, но низвергается в два раза более глубокое ущелье. Из второстепенных каскадов есть такие, которые, выбиваясь из-под хаоса обрушившихся глыб, кажутся выходящими из живой скалы; один водопад бьет из трещины скалы в виде огромного снопа; последний каскад называется Diamond's fall, т.е. «Алмазным» имя это дал ему Фарони, нашедший в песке у его подножия несколько алмазов1 „Through the Desert of Kalahari“;—„Tour du Monde“, 1886. .

Книзу от Ста Водопадов, в Оранжевую реку впадает, если не река, то по крайней мере разветвление уади, который, по пространству своего бассейна, превосходит даже и самый Ваал: это Хигап, образуемый Убом и Нозобом, или Близнецами, так как их параллельные ложа часто соединяются друг с другом; иногда же немного воды Хигапу приносят также: Молопо, Куруман и другие овраги. Площадь, с которой Хигап собирает воды после ливней, равняется по крайней мере четыремстам пятидесяти восьми тысячам квадратных километров: редко, однако, ему приходится течь непрерывно, так как в то время, как один из его притоков переполняется водою, другой оказывается высохшим; обыкновенно на его протяжении встречают только болота или же просто сырые места, и путешественники принуждены выкапывать ямы в ложе Хигапа,чтобы получить немного воды, просачивающейся в песках. К тому же отсутствие наклона на поверхности Калахари не позволяет её водному бассейну собираться во-едино; после дождей, большое количество выпавшей воды скопляется в углубления, не имеющие водослива, в небольшие замкнутые водоемы, влага из которых впоследствии исподоволь испаряется. Смотря по времени года, эти углубления являются или лагунами, пуститься по которым не отваживается охотник, или топями, или оголенными равнинами. Одни из них, имея пористое дно, покрываются растительностью после испарения пресной воды: это vleyen голландских путешественников. Другие же, с глинистым дном, непроницаемым для влаги, становятся в течение лета еще более пустынными, чем окружающие их сравнительно возвышенные земли; по испарении воды, они являются белыми от налета соли, отчего и получили наименование: salt-pans, или «соляных лоханок».

В нижней части своего течения, Оранжевая река уже не получает постоянных притоков. Ущелья, открывающиеся справа и слева её ложа в крутых кварцевых берегах, оказываются лишь извилистыми песчаными оврагами. Приближаясь к морю, река уменьшается в объеме; и хотя во время высоких вод глубина её и равняется тринадцати метрам, тем не менее ее можно переходить в брод в течение почти целого года в тех местах, где лощины, соответствуя друг другу на обоих берегах, образуют проход, пересекающий реку поперек. Однако, в той глубокой клюзе, в которую проникает Оранжевая река для прохода чрез береговую цепь, её берега почти не приступны: во многих местах карнизы прибрежного плоскогория высятся на сотни метров над водою, и путешественники могли бы умереть, но находя ни расселины, ни скалистой лестницы, которые дозволили бы им спуститься для утоления жажды водою, которую они видят у себя под ногами. Река мечется от одной скалы к другой, делает резкие повороты между гранитными откосами и прежде чем получить возможность излиться в море, устремляется, параллельно последней из своих преград, в направлении к югу. Кверху же от бара, её воды скопляются в большое озеро, над которым кружатся мириады птиц. Часто случается, что это озеро оказывается совершенно отделенным от моря песчаною косой; а во время высоких вод, река хотя и изливается в море широким устьем, но подводные отмели—образующиеся на тех скалистых плоскогориях, о которые непрерывно разбиваются морские волны—препятствуют проникать в это устье кораблям; вследствие этого, моряки, желая пристать к земле, принуждены спускаться к югу от устья, в маленькую бухту мыса Вольтас. Так кончает великая река, протекающая на расстоянии не менее 2.140 километров и воспринимающая воды с бассейна, который обнимает миллион двести семьдесят пять тысяч квадратных километров.

К югу от Оранжевой реки, на склоне к Атлантическому океану, а также и по другую сторону мыса Доброй Надежды, на южном склоне Капской колонии, реки, нисходя с гор, расположенных на небольшом расстоянии от морского берега, не могут иметь большого протяжения, и, несмотря на сравнительное изобилие дождей, потоки их вод незначительны. Главнейший из этих потоков на западном берегу представляет Olifant-river, или Слоновая река. На южной покатости, Breede-river, или Широкая река, уносит воды, выпадающие на соседния с Кэптауном горы, и изливается в море устьем, доступным для судов вместимостью до 150 тонн: таким образом, Широкая река, будучи одним из незначительных водных потоков Капской колонии, оказывается тем не менее единственною из рек, имеющих на своем берегу морской порт. Восточнее от Широкой реки впадает в океан Groote-river, или Большая река, называемая также Гауритс; разветвления её похожи на ветви широко распростершагося дуба. Затем Гамтоа или Гамтоес—зарождающийся, как и Гауритс, на равнине Большой Кару и тоже текущий через грозные клюзы при проникновении сквозь параллельные цепи гор, порою совершенно высыхает на своем пути к впадению в океан, которое совершается в бухте Сан Франциско. Далее следуют Sunday-river и Great Fish-river, изливающиеся в Индийский океан около того места, где начинается восточный берег африканского материка. Здесь уже обнаруживаются влияния другого климата; реки, будучи короче, чем на южном берегу, катят, однако, большие количества воды.

Река Кей, т.е. «Великая», вытекающая из массива Стормберген и гор Куатламба, получила важное политическое значение, составляя давнюю границу сначала готтентотских племен, а затем и английских владений: по ту её сторону начинаются кафрские территории Транскея, некогда бывшие независимыми. Кей, при весьма быстром течении, образует превосходные каскады и змеится в величественных ущелиях; однако, из всех рек побережья Кафрарии самая красивая—Ум-Зимвубу, Saint-John’s river англичан. При входе это широкая река, имеющая шестьсот метров между своими берегами, но, затем, мало-по-малу она съуживается в высоком скалистом портале. И с той, и с другой стороны её возвышаются покрытые деревьями откосы, над которыми господствуют вертикальные кручи террасы, а над этою террасою, в свою очередь, возвышаются другие каменные стены, верхния поверхности которых имеют форму столов; затем, с обоих берегов долины виднеются две горы: Sullivan и Thesiger—одинаковые по размерам и по величественности; вся же эта местность получила от англичан наименование Gate или Порт Сент-Джон. Для больших судов вход в реку преграждает бар; но малые морские суда, при содействии приливной волны, могут подниматься по реке километров на двадцать, вплоть до начала порогов.

Склон колонии Наталь прорезывают параллельные ложбины, по каждой из которых протекает изобилующая водою река, пересекаемая каскадами. Ум-Зимкулу, Ум-Команзи, Ум-Лази, Ум-Жени, а также и другие умы, т.е. потоки, следуют один за другим вплоть до могучей реки Тугела, главная ветвь которой зарождается, подобно Каледону и Ваалу, в верховых оврагах горы Источников и образует северную границу колонии со стороны зулусов. По ту сторону Тугелы меняется рельеф морского побережья, а вследствие этого, также и характер течения рек: берега их уже не скалисты, горы оставляют между ними и морем широкую плоскую полосу, а самые реки, извиваясь по равнине, направляются к северу. На почти прямолинейном пространстве, приблизительно в триста километров, морское побережье представляет песчаную низину, покрытую дюнами и отделенную от моря большими лагунами и каналами-протоками; наиболее обширную из этих громадных водных поверхностей—некогда составлявших часть моря, а ныне отделенных от него—представляет лагуна, прозванная бухтою Св. Лючии: длина её приблизительно равна ста, а ширина, в среднем, двадцати километрам. Она занимает южную часть полосы низменных земель; северная же оконечность этой области содержит потоки и лагуны, соединяющиеся с большою бухтою Делагоа или Лоренсу-Маркез. Береговой вал хорошо отграничен: на юге—протоком, ведущим в бухту Св. Лю­чии, а на севере—рукавом моря, проникающим в залив Делагоа.

Южная бухта, Санта-Лючия, при выходе в море заграждена баром, около которого держатся ненасытные акулы, часто набрасывающиеся даже на весла и на лоты моряков. В 1865 году, когда эти пространства океана подвергались исследованиям, производимым с корабля Нассау, проток, соединяющий море с бухтою, был совершенно загроможден песчаною стрелкою; даже во время высоких вод, опасный вход в бухту представляет судам ненадежное убежище. Однако, как ни дурна эта гавань, все-таки она была-бы драгоценным приобретением для лишенных выхода в море голландских республик, и потому понятно то старание—пока, впрочем, бесплодное—которое прилагают трансваальские буры к возвращению себе этой области побережья от Англии. Северная бухта, т.е. бухта Делагоа, гораздо важнее. Широко открываясь к северу, она имеет в глубину до двадцати метров, и самые большие суда могут далеко входить в нее чрез хорошо защищенный фарватер. Поэтому английское правительство и оспаривало обладание этою драгоценною якорною стоянкою у португальцев, сильных своими вековыми правами на данную бухту; в особенности англичане обнаруживали стремление к завладению островом Иньяк, находящимся при входе в бухту и составляющим продолжение полуострова Ама-Тонга; однако, приговор, произнесенный в 1875 году президентом Французской Республики, в качестве третейского судьи, возвратил Португалии свободное пользование всеми прибрежными землями Делагоаской бухты, этого самою судьбою предопределенного исходного пункта для торговли тех государств, которые образовались на соседнем плоскогории. Между бухтами Св. Лючии и Лоренсу-Маркез, форма окаймленного дюнами побережья, как и форма удлиненных в том же направлении лагун, а также ход всех рек, которые бросаются к северу, повидимому, указывают на действие берегового противо-течения, совершающагося с юга на север в направлении, противоположном Мозамбикскому течению, и вспомоществуемого зыбью, которую юго-восточные пассаты гонят на берег. Вследствие этого, вероятно, и образовалось внешнее побережье, которое состоит из длинного ряда песчаных стрелок, тянущагося впереди низких вод морского берега и истинного материкового берега. К северу от бухты Лоренсу-Маркез, наблюдается обратное явление: водоворот возвращает течение в направлении к югу, и река Манисса, вместе того, чтобы по прямой линии спуститься к морю, изгибает свое низовье параллельно пляжу, вследствие чего она долго течет в направлении к югу, прежде чем смешать свои воды с водами бухты.

К этому бассейну, т.е. к бухте Делагоа, направляется несколько рек: с юга течет Мапута, образующаяся из многочисленных потоков, несущихся из края зулусов и из земель племени суази; на западе, в лимане, на берегу которого расположен город Лоренсу-Маркез, соединяются реки Темби и Ум-Бомзи; а с севера в него вливается большая река Манисса. Благодаря приливу и естественной глубине ложа, суда могут подниматься весьма далеко во все эти притоки бухты; по Маниссе, называемой англичанами King George river, мореплаватель Hilliard мог подняться кверху от её устья на расстояние, превышающее двести двадцать километров, при чем ни разу не встретил глубины менее одного метра и восьми сантиметров. Таким образом эта река представила бы превосходный путь к золотоносным краям внутри страны, если бы во многих местностях вдоль её берегов не существовали болота, делающие воздух нездоровым. Долгое время полагали, что Манисса составляет нижнее течение реки Лимпопо, родящейся на западе Трансваальской республики; но теперь долина Маниссы хорошо известна, а вместе с тем известно также и то, что все свои воды она получает с восточного, обращенного к морю склона береговых гор.

Лимпопо—известный также и под многими другими наименованиями, каковы: Река Крокодилов, Мети, Ури, Бэмбэ, Ленапэ, Лебембэ, при устье же Инха-Мпура, а также и Оира на древних португальских картах—представляет одну из больших рек Южной Африки, если не по массе вод, то по крайней мере по своей длине. Его первые источники зарождаются на том плоскогории, на котором буры выстроили Преторию, столицу Южно-Африканской республики, в 520 километрах от Индийского океана, но, если следовать по всем извилинам долины, то расстояние это втрое больше. Лимпопо в начале течет на северо-запад, как бы для того, чтобы спуститься в долину, дно которой занято озером Нгами и другими соляными озерами: чрез расселину он переходит горную цепь Магалисберген, пробирается еще несколькими клюзами и, спускаясь по наклонной плоскости высокой южно-африканской террасы, поворачивает сначала к северо-востоку, а затем прямо к востоку. Протекая по глубоким ущельям, он переходит величественным водопадом Толо-Азимэ последний гранитный барьер, противополагаемый ему горами Зутпансберген, спускается от клюзы к клюзе и наконец вступает в равнину; здесь он направляется сначала на юго-восток, а затем на юг, сливаясь с своим главным притоком, Слоновою рекою, или Olifant-river; ниже он соединяется с почти всегда безводным, длинным уади, разветвляющимся к северу по португальской территории. Несмотря, однако, на большое число и длину своих притоков, Лимпомо—не большая река; он теряет часть своих вод в тех болотах, которые и справа и слева окаймляют его низовье, а в море изливается устьем, имеющим приблизительно триста метров ширины и далеко загромождаемым широкими отмелями1 Saint Vincent Erskine, „Journal of the Geographical Society“, 1869. . Шаддок поднялся по Лимпопо на пароходе на 130 километров кверху от устья.

Находясь почти целиком в умеренной южной полосе, бассейны Оранжевой и других рек Каплэнда, Наталя и голландских республик имеют климат, представляющий те же противоположности по временам года, как и климат Западной Европы, с тем только отличием, что капская зима соответствует лету в северном полушарии. Хотя по своей географической широте берег Южной Африки почти вполне соответствует берегу Мавритании, Кипра и Сирии, средняя температура его значительно менее возвышена; она одинакова с температурою тех городов северного мира, которые находятся на несколько сот километров далее от экватора. Вот сравнительные средние температуры соответствующих географических широт в обоих полушариях:

Кэптауп—(33°56' южн. ш.), 16,5°; Бейрут—(34°53' сев. ш.), 20,5°; Дурбан—(29°50' южн. ш.), 19,9°; Каир—(30° сев. ш.). 21,9°.

Равные температуры в различных географических широтах в обоих полушариях:

Кэптаун—(33°55' южн. ш.), 16,5°; Константинополь (41° сев. ш.), 16,3°; Дурбан—(29°50' южн. ш.), 19,8°; Тунис—(36°48' сев. ш.), 19,6°.

В общем равновесии климатов, северное полушарие обладает тем преимуществом, что получает гораздо большую сумму тепла, так как, благодаря неравному распределению суши и воды, воздушные и морские течения, имеющие более высокую температуру, встречаются друг с другом в северной тропической полосе. Но есть и другая причина охлаждения оконечности Южной Африки в сравнении с соответствующими ей по географической широте Средиземно-приморскими областями: причина эта заключается в том, что Южная Африка обращена к антарктическим льдам, и отделяющая ее от них область океана часто приносит к её берегам целые вереницы сплошного льда и ледяных глыб.

Морские течения, идущие вдоль берегов, весьма различны в своем ходе, и на двух сторонах мыса Доброй Надежды представляют любопытный контраст, выражающийся в разнице между их соответственными температурами. Полярное антарктическое течение с юга нап­равляется к западу от мыса Доброй Надежды и продолжается по западному берегу вплоть до Конгского лимана и Габонии. С другой стороны, Мозамбикское течение, исходящее из Индийского океана, направляется вдоль Наталя и Кафрарии, проникает в южные капские бухты и огибает оконечности материка, откуда и произошло местное наименование его «течение Агульяс, или Игольное». Летом—когда антарктическое холодное течение, гонимое правильными южными ветрами, быстрее всего устремляется к северу, температура его колеблется между 10 и 11 градусами, между тем как непосредственно на восток от Капа, в False-bay, вода, приносимая восточным течением, теплее на 9 градусов, а в океанических простран­ствах около Игольного мыса достигает 26,6°. Вследствие этой противоположности в водах, омывающих Кэптаун и Симонстаун—которые отделены друг от друга только ножкою перешейка,—эти города имеют различный климат, при чем Симонстаун, несмотря на свое большее приближение к полюсу, пользуется однако воздухом, более теплым на полтора градуса.

Правильные ветры на берегах Южной Африки сменяют друг друга таким образом, что уменьшают противоположности времен года: годовые колебания, в среднем, значительно менее сильны в Капской колонии, чем в областях с соответствующим климатом в северном полушарии. Так, юго-восточные пассаты, будучи холодными ветрами, дуют главным образом летом, ослабляя его жары; напротив, возвратные ветры, т.е. воздушные течения с северо-запада, дуют на берег во время зимнего сезона, когда вся система пассатов бывает увлечена к северу вслед за солнцем. К тому же, эти нормальные ветры часто бывают отклоняемы к плоскогориям тепловыми фокусами. Вот почему на восточных берегах пассатный ветер иногда направляется прямо на запад, тогда как на южном побережье он дует на север, а на атлантическом берегу несется на восток. Когда, в течение теплого времени года, северные ветры дуют после своего пробега через пустынные плоскогория, то можно сказать, что воздух как бы обжигает, и тогда-то, именно, больше всего страдают от жары, в особенности в области высоких земель, вдали от умеряющего влияния океана. Вообще, по мере удаления от морского берега внутрь страны, климат оказывается более крайним, т.е. не только более холодным во время зимы—что объясняется возрастанием высоты места,—но также и более теплым во время лета.

Вот некоторые данные о температуре в различных городах Южной Африки, заимствованные из учебника метеорологии Hann’а:

МЕСТНОСТИ	Юж. ш.	Высота места	Средняя температура	Крайние средние температуры	Разница между ними	Число лет набл.
Симонстаун	34°12	15	17,9°	33,8° и 6,6°	27,2°	4
Кэптаун	33°56	12	16,8°	32,9° и 4,3°	28,6°	14
Порт Елизаветы	33°57	73	17,6°	35,1° и 5,9°	29,2°	5
Грэгэмстаун	33°20	550	17°	39,2° и 1,2°	38,0°	9
Грраф-Рейнерт	32°16	770	18°	39,5° и -0,9°	40,4°	3
Блумфонтейн	28°56	1370	16,2°	34,5° и -5,2°	39,7°	3
Дю-Туатс-Пан	28°45	1220	17,8°	40,2° и -4,7°	44,9°	2
Претория	25°45	1360	19,4°	33,5° и -0,5°	38,5°	3
Порт-Дурбан	29°50	76	19,8°	0 0	0	0
Питер-Марицбур	29°30	639	17,5°	35,2° и -0,4°	34,8°	10

Влажность воздуха значительно меньше, чем в Западной Европе, если не брать в рассчет некоторых прибрежных местностей, каковы Симонстаун и Питер-Марицбург; особенно сух он на плоскогориях. Между прочим, о сухости нижнего воздушного слоя также свидетельствует следующее любопытное явление, часто наблюдаемое в течение лета на Столовой горе: здесь юго-восточные ветры, ударяясь об эту громадную глыбу песчаника, поднимаются кверху по юго-восточным склонам, при чем их пары, уплотняясь в холодном воздухе вершины, стелются беловатым слоем по плоскогорью. Однако, эта, на языке моряков, «скатерть» не прекращается резко на окраине скалы, но, при спуске ветра по направлению к городу, увлекается этим ветром на двести или на триста метров книзу в виде великолепных каскадов тумана, которые сначала колышатся на-подобие занавеса, затем разрываются и, наконец, рас­творяются в воздухе: принесенная пассатом влажность оказывается, следовательно, поглощенною; во все же время, пока длится это явление, дымится только одна гора; а вся страна остается освещенною солнцем, блистающим на чистом небе. Затем зимою, когда господствуют северо-западные ветры, наблюдается обратное явление: тогда широкия полосы облаков, спускающиеся с высоты горы, развертываются со стороны Симонстауна.

Дожди распределяются весьма неравномерно по берегам реки и внутри Южной Африки; но, в общем, количество выпадающей влаги сравнительно не велико: оно значительно меньше, чем в Западной Европе; дожди обильны только в небольшом числе привилегированных местностей—таковы склоны Столовой горы, где рельеф почвы побуждает облака разряжаться ливнями. Год в этих областях Африки не делится, как в экваториальной полосе, на резко разграниченные сезоны: один—дождливый, а другой—вполне сухой; дожди наблюдаются во все месяцы, даже и на плоскогориях внутри страны, но обыкновенно они распределяются довольно правильно в течение всего года. Так, на атлантических берегах влажность приносят возвратные ветры, следовательно, и самые обильные дожди выпадают зимою, с мая по август, и в особенности в течение месяца июля. На остальной части побережья, от False-bay до страны зулусов, почву орошают юго-восточные пассаты, а так как они дуют летом, то самое большое количество дождей приходится между декабрем и февралем. Так как атмосферная влага доставляется в особенности Индийским океаном, то летом во время преобладания пассатов, получают свои, вообще весьма редкие, дожди и внутренния плоскогория, Кару, и высокие земли голландских республик. На берегах Наталя сильное дуновение пассатов иногда сопровождается «морскими дождями», которые, однако, выпадают только вблизи побережья, между тем как обыкновенные дожди суть большею частью грозовые ливни, падающие на склонах гор. Наименьшее количество дождя получают следующие области: Большая Кару, бассейн Оранжевой реки и пустыня Калахари; в этих областях дожди не представляют правильности, но когда они выпадают, то происходит внезапный потоп. В этом Dorst-veld’е, т.е. «Поле Жажды», обширные пространства покрыты песками, располагающимися в виде дюн, похожих на морские волны и часто покрытых растительностью. Родники редки и в некоторых областях отстоят друг от друга на сотню километров; однако бушмены умеют пользоваться влажными местами, как для утоления своей жажды, так и для водопоя своим стадам. Втыкая в песок, на глубину приблизительно одного метра, тростник, снабженный на нижнем конце губкою, они втягивают ртом воду, накопляющуюся в губке, и наполняют тыквенные бутылки. К тому же, животные, пасущиеся по Калахари, привыкли пить мало; племя бе-тума водит на водопой свой скот не иначе, как через два или три дня. Козы проводят целые месяцы без питья, а о некоторых антилопах рассказывают, будто они никогда но посещают родников1 Mackenzie, „Ten Years Nord of the Orange-river“. . Вот некоторые числовые данные относительно распределения дождей в Южной Африке:

Симонстаун,—0 м. 68 сант., Кэптаун—0 м. 68 сант.; Блумфонтейн—0 м. 58 сант,; Дю-Тоатс-Пан,—0 м. 40 сант.; порт Елисаветы,—0 м. 60 сант.; Грэгэмстаун,—0 м. 72 сант.; Грааф-Рейнет,—0 м. 36 сант., Претория,—0 м. 60 сант.; Порт-Дурбан,—1 м. 09 сант.; Питер-Марицбург,—0 м. 77 сант.

Часто повторяли, что Южная Африка высыхает. Большинство путешественников согласно высказывают, что край племени бечуана, а также и соседних племен, проживающих между Оранжевой рекой и озером Нгами, потерял свои постоянные ручьи, и что возделываемые земли должны были, вследствие этого отодвинуться к горам2 Livingston, „Last Journal“;—Anderson, „Lake Ngami“;—Chapman, „Travels into the interior of South Africa“;—James Fox Wilson, „Journal of the Geographical Society of London“. 1865. . Не подлежит сомнению, что в нынешний геологический период, часть влаги значительно уменьшилась в южной полосе Африки, а превращенные в солончаки прежния озера, равно как и сухия ложбины на месте бывших речных лож могут служить некоторым подтверждением слов, повторяемых бе-чуанами: «Край умер! Вышний умертвил страну!»3 Th. Baines, „Explorations in South West Africa“. Но наблюдения, сделанные в этих областях пребывающими там миссионерами и проезжими по краю путешественниками, недостаточно точны и не обнимают настолько обширную территорию, чтобы было можно решить: последовало ли действительно уменьшение влаги в этом веке? или же режим вод стал только более неровным, так что влажные периоды сменяются продолжительными засухами? Последнее предположение кажется вероятным, так как истребление лесов, происходящее повсюду, где водворились переселенцы, а также и поджоги трав, совершаемые пастухами, должны были повести к тому, что ручьи стали неправильнее в своем течении, и из постоянных превратились в spruits или уади; вследствие этого, вместо тихих вод, струившихся змейкою по хорошо проторенному ложу, «дикия воды» внезапно изливаются на равнины, производя обширные затопления их, при чем, после стока таких вод, ложи потоков оказываются сухими; лишенная травы земля, уплотненная солнцем, не поглощает уже более дождевой воды, которая тотчас же и сбегает, не содействуя прозябанию растений. Не подтверждают уменьшения дождей, по крайней мере в прибрежной полосе, и те правильные наблюдения, которые в течение полувека производились на Капе и на некоторых других пунктах Южной Африки1 Gamble;—Noble, „The Cape of Good Hope“. . На плоскогориях прежде многие фермы терпели недостаток в воде, тогда как ныне, благодаря каптажу источников, целые города в той же самой местности находят воду в изобилии.

Капская колония и сопредельные страны составляют одну из наиболее здоровых областей Земли, и не только для туземцев, но также и для европейских переселенцев: акклиматизация совершается без затруднений и часто с выгодой. Даже во внутренних округах, где летния жары иногда бывают очень сильны, европейцы могут работать днем, все равно, как-бы и в своем отечестве. Эпидемии появляются редко и никогда не бывают так серьезны, как в Европе или в Соединенных Штатах: ни холера, ни желтая лихорадка не посещали Капа. Грудные болезни очень редки; самые обыкновенные болезни—ревматизм и невралгия. До открытия Суэзского канала, большая часть чиновников и офицеров, возвращавшихся из Индии, проживали в окрестностях Капа с целью восстановить свое здоровье; ныне легкость совершения путешествия побуждает их направляться в Англию. Редкие слабые здоровьем люди, приезжающие пользоваться климатом Южной Африки—в видах ли выздоровления или только для облегчения своих недугов—прибывают прямо из Великобритании: встретить их можно в Кэптауне, Грэгэмстауне и в Блумфонтене. Но если чистый воздух этих областей изцеляет некоторых больных, то свойство его особенно благодетельно отражается на здоровых, укрепляя и улучшая их расу. Семейства процветают столь же хорошо в английских колониях, как и в голландских республиках. Но будь даже и переселений, все-таки населенность страны увеличивалась бы вследствие избытка рождений: так, не редки села, где рождаемость втрое превосходит смертность.

Флора, развившаяся в счастливом климате Южной Африки,—одна из богатейших на Земле: словно все растительные формы, предназначенные для расселения в умеренном поясе на пространстве целого полушария, столпились здесь, вследствие факта съужения африканского материка; многие растительные области как бы сдвинуты одна возле другой на узком пространстве. По Armitage’y, в Капской области насчитывается приблизительно не менее двенадцати тысяч видов, т.е. вдвое или втрое более, чем в Европе во всех областях распределения её растительности; на одной только горе, возвышающейся около Paarl’я, к северо-востоку от Кэптауна, Drege насчитал, весною, 750 сосудистых растений в цвету, расположенных таким образом, что на каждом вертикальном пространстве в 325 метров состав флоры менялся вполне. Типы растений Капа и Австралии весьма схожи друг с другом; но хотя поверхность Австралии вчетверо больше и хотя своими северными берегами Австралия проникает в жаркий пояс, тем не менее её флора лишь немногим значительнее флоры Южной Африки. В громадном разнообразии Капских растительных форм, эндемических, т.е. принадлежащих собственно растительной области Капа, насчитывается около 450.

Ботаническая область, начинающаяся по атлантическому берегу на равнинах Clanwilli­am и р. Олифант, и обнимающая береговые горы юго-запада материка, вплоть до бухты Альгоа, является хорошо ограниченною. Подобно Средиземно-приморской области, она отличается своими маки1 Maquis, по итальянски macchia, в Корсике и Сардинии называются чащи кустарников, каковы миртовые, лавровые и т.д. (Littre et Beaujean). ; почти повсюду видны деревянистые растения, имеющие в высоту от одного до двух метров и покрытые темною или голубоватою зеленью: это—boschjes или boschjedsweld голландских колонистов, bush англичан, среди которых и кочуют дикия племена, бушмены или «люди кустов». И хотя в первое время колонизации такия чащи были большим препятствием для путешествий, тем не менее переселенцы могли пролагать чрез них путь своими повозками, запряженными волами; по лесам же им приходится или только ехать верхом на лошади, или же проходить их пешком. Лесная растительность редка в области Капа, за исключением южного склона тех гор, которые господствуют над морем между бухтами Моссель и Св. Франциска. Большинство туземных деревьев ютятся в оврагах и вышина их не превышает восьми или десяти метров; подтропиковые же формы еще имеют своих представителей здесь, на берегах Южного океана, в виде малорослой финиковой пальмы, алоэ и сагоподобных растений. На Кедровых горах, в юго-западной области страны, некогда росли виды «кедров», имевшие у основания слишком десять метро в в окружности2 Alexander, „Expedition of Discovery into the interior of Africa“. . Одну же из наиболее характеристичных древесных пород Капской полосы представляет серебряное дерево или silver-tree (leucadendron argenteum), листья, ветви и ствол которого действительно имеют металлический блеск, напоминающий блеск серебра; порою можно по­думать, что эти деревья, с артистически разрезанными ветвями, суть произведения серебрянника, как те деревья, которые украшали сады Великих Моголов.

Верески, которых в Капских кустарниках насчитывают более четырехсот видов, преобладают между деревянистыми растениями: вместе с rhenoster’ом, или деревом носорогов (elytropappus rhinocerotis)—растением от одного до двух футов высоты и приближающимся к ним своею формою—верески обусловливают главный характер флоры страны: часто случается, во время цветения, что горы, покрытые вересками, представляются от подошвы до маковки окрашенными в однообразно розовый цвет; иридеи, гераниумы и пеларгонии также весьма обыкновенны в Капской области, между тем как мареновые растения—имеющие такое большое число представителей в других частях Земли,—в Южной Африке составляют менее одной сотой всей её флоры. Ложа ручьев и рек переполнены камышем (acorus palmita или prionium), растением с длинными, углубляющимися в землю корнями и сжатыми стеблями, конечные листья которых образуют такие густые зонтики, что сквозь них не видна прикрываемая ими вода, которая, будучи, таким образом, защищена от солнца, может сохраняться вплоть до середины лета: кроме того, тысячи мелких запруд, образуемых чащами камыша, обусловливают замедление в стоке вод на многие недели и даже месяцы. Тогда как приносимая ливнями вода, попав на какое-нибудь каменистое ложе, тотчас же и утекает, обнажая, спустя несколько часов после грозы, камень,—воды, достигшие запруженного камышем ручья, остаются там на долгое время и изливаются лишь медленно; в таких долинах нечего бояться, как в ложбинах потоков Эфиопии, быть вдруг застигнутым жидкою лавиною1 Heinrich Lichtenstein, „Reisen im Sudlichen Afrika“. .

Хотя климат Капской земли умеренный, соответствующий климату Западной Европы, тем не менее Капская флора представляет замечательный контраст с аналогичными формами противоположного полушария: период её покоя упадает на тёплое время года, а не на холодное. Листьев растения бывают лишены в сухое время года, с марта по май; затем, как только начнут выпадать дожди, то даже и во время холодов температура бывает достаточна для того, чтобы растение пробудилось, пустило листья и расцвело. Эти же самые свойства стали проявлять также и растения, вывезенные из других краев; число таких растений, по Bolus’y, приблизительно равняется ста шестидесяти видам; происхождения они большею частью европейского, хотя есть между ними также и вывезенные из Америки и Индии. Редко случается встретить этих чужестранцев на некотором расстоянии от дорог и домов; внутри страны их почти нет, и можно сказать, что в общем они обнаруживают лишь весьма слабое влияние на физиономию всей флоры: туземные растения успешно противостоят растениям переселяющимся, и, будучи предоставлены самим себе, они, вероятно, кончили бы тем, что вновь отвоевали бы всю территорию. Только два растения из северного полушария нашли в южной Африке климат и почву, которые вполне удовлетворяют их: это смоковница, распространяющаяся по неплодородным пространствам, и pinus pinea, которая постепенно завладевает многими каменистыми склонами. Юго-западные города окружены весьма красивыми дубовыми аллеями. Что же касается видов, вывезенных из Капа в Европу, то почти все они принадлежит к растениям декоративным: их насчитывают сотнями, и они-то и составляют славу тех теплиц, в которых воспитывают растения из умеренных климатов. В конце прошлого столетия и в начале текущего, Капские растения ценились более всего: мода делала их царями садов. Голландским же любителям растения с Капа доставлялись огибавшими мыс Доброй Надежды моряками еще до колонизации страны, именно с половины семнадцатого столетия2 Harry Bolus, „Sketch of the Flora of South Africa“. .

Около бухты Альгоа растительность на приморском склоне постепенно меняет свой характер; капские виды исчезают и замещаются растениями, принадлежащими к восточным берегам Африки: изредка только можно увидеть кое-какие папоротники; не более представлены также и гераниумы3 Armitage;—Khapman, „Travels into the interior of South Africa“. . Здесь начинается уже береговая полоса Индийского океана, климат которого теплее и влажнее климата атлантических берегов. Некоторые тропические виды, каковы кипрейные растения, виднеются вплоть до склонов гор в бассейнах рек Great Fish-river и Great Kei. Страна все более и более становится зеленеющею с удалением берега в направлении к северо-востоку, к Кафрарии и Наталю. Растения делаются объемистее, ветвистее, и большинство их отличаются блеском листьев и богатством цветов: в Натале цветы есть в каждое время года. Два пальмовых дерева: phoenix reclinata и один вид hyphaene, корни которой обделываются как растительная слоновая кость, там и сям примешиваются к чащам много-ветвистых деревьев. Великолепная zamia cycadifolia выдвигает кверху свои загибающиеся листья, которые походят на перья страуса: таким образом, хотя данные области и находятся очень далеко от тропиков, но флора их уже не походит на флору умеренного пояса.

По ту сторону приморских гор, там, где начинаются бесплодные плоскогория, редко орошаемые дождями, наружный вид растительности внезапно меняется; начинается ботаническая область пустыни Кару. Будучи хорошо ограничена со стороны юга и юго-востока, она уже менее резко отделяется на западе и северо-западе по направлению к плоскогорию племени нама-куа, а также и на севере по направлению к тем пустыням, по которым протекает Оранжевая река. Область Кару не имеет других деревьев и кустарников, кроме одного вида акации, dornboоmа, т.е. «колючего дерева» голландских колонистов (acacia horrida); в виде шпалерного растения, эта акация растет по крутым или высоким берегам уади. Ни верески, ни многие другие семейства, характеристичные для Капской флоры, не проникли в Кару; бобовые растения там весьма редки; но варварийское фиговое дерево, завладев полями Капа, завоевывает также высокие земли и на севере: тщетно пытаются искоренять его вокруг некоторых ферм. Область эта весьма богата колючими видами, которые все можно было бы назвать по имени одного из них: wait-a-bit, т.е. «подожди немного» (acacia dotinens), так как путешественник часто раздирает свои одежды об их колючки. Капские растения—которым, благодаря сочности своих корней, стеблей или листьев, удалось приспособиться в области Кару к сухости климата—представляют приблизительно треть флоры. Обыкновенно наружный вид равнин и господствующих над ними холмов—однообразно серый, но после дождей природа внезапно хорошеет: повсюду распускаются цветы, земля становится желтою, пурпуровою, голубою и испещряется до бесконечности; впрочем, эта ласкающая взор декорация сохраняется не долго, и вскоре растительность принимает свои пепельные цвета. Многочисленны растения односемянодольные, но они, однако, не цветут по целым годам, так как для их расцвета необходимы уже вполне благоприятные условия в отношении влажности, тепла и света.

К северу от гор, которые ограничивают Кару и флора которых замечательно богата сложноцветными,—растения эти составляют четвертую часть туземных видов,—простирается пояс саванн и пустынь, вообще называемый поясом Калахари, хотя она и начинается по сю сторону пустынь этого имени, к югу от Оранжевой реки. При этом, те пространства Калахари, которые плодородны, имеют вид саванны, покрытой высокими, растущими в виде пучков, травами, а также кое-где усеянной и деревцами. Северная полоса Калахари занята редкими лесами, деревья которых почти все состоят из акаций, вооруженных страшными иглами. Среди песков произрастают некоторые съедобные растения, позволяющие путешественникам отваживаться на переезды чрез пустыню; таков бушменский картофель, клубень которого несколько горек на вкус, но оставляет после себя приятное ощущение во рту, а широкие, зеленые, испещренные темными пятнами, листья переполнены водою; также весьма ценится туземцами один вид лука, с белыми цветками, доставляющий калахарским обезьянам их главную пищу; но главный рессурс для людей и животных составляет nara или sama (acanthosicyos horrida), также называемая дикою дынею; это—тыквенное растение, действительно похожее на садовые дыни и содержащее одновременно вкусную мякоть и освежающий сок; плод этот можно сохранять в песке по целым месяцам. Дикая дыня произрастает также в стране племени нама-куа и на плоскогориях, обитаемых племенем хереро. Незаметные переходы связывают флору Калахари с флорами: Анголы—на северо-западе, равнин верхнего течения Замбезе—на севере, и верхнего бассейна Лимпопо—на востоке. Горы же Магали, над Преторией, можно рассматривать как границу, отделяющую область растительности Калахари от области склона к Индийскому морю.

Что касается животных, то, в противоположность богатству собственными растительными формами, Капская область не обладает аборигенными животными: по своей фауне—она лишь простое продолжение тропической Африки. Столь резкую противоположность между флорою и фауною можно встретить только в Тибете, где почти не существует эндемической флоры, но откуда вышло столько животных видов. Однако, если Южная Африка весьма бедна своими собственными животными типами, то она была недавно,—и есть еще доныне к северу от Оранжевой реки,—удивительно богатой особями видов, прибывших с севера; еще в начале этого века северные области колонии заслуживали наименование «Охотничьего парка Земли»; нигде не встречали больших млекопитающих в таком поразительном множестве; стада антилоп можно было сравнивать «с тучами саранчи»1 Delegorgue;—Gordon Cumming, „A Hunter’s Life in South Africa“. . Охотничьи сочинения составляют даже большую часть литературы о Капской земле. Однако, каждое преуспевание в заселении края влекло за собою отодвигание к северу прежних обитателей страны, как людей, так и животных; уже гиппопотам, останки которого найдены в намывных землях Каледона2 Christol, „Afrique exploree et civilisee“, 1884. , с незапамятной эпохи перестал жить в бассейне верхнего течения Оранжевой реки. Одновременно с бушменом, с морского побережья удалились слоны, носороги, бизоны, антилопы, обезьяны и страусы. Скоро уже два века, как в округе города Кэптауна не видно этих животных: ныне дикая фауна отброшена по ту сторону гор и даже за Оранжевую реку, за исключением некоторых отсталых животных, каковы: павиан и гиена, шакал и дикая собака, которые превратились в сотрапезников человека, бродя вокруг ферм и овечьих загонов. Сельские жители называют всех этих хищников вообще «волком». Говорят, будто сторожевые собаки превосходно сознают свое родство с дикими собаками, и, даже будучи спущены на последних, они уклоняются от схватки, или боятся нападать на них. Леопарды, хотя на них и устраивают облавы, все еще там и сям скрываются в густых чащах оврагов, даже по близости Кэптауна. Это самые опасные хищники в Южной Африке: их страшатся даже более, чем львов.

Эти последние некогда были настолько многочисленны по соседству с Кэптауном, что, по словам старинных хроник, первые голландские поселенцы опасались, как бы в одну прекрасную ночь львы «не взяли приступом форта». Ныне в пределах колонизованной области их уже нет; однако, к югу от Оранжевой реки, на высоких равнинах области бушмэнов, путешественники еще встречают льва. Впрочем, это уже не «царь» пустыни, страшный рев которого заставлял трепетать человека и животных. Сделавшись более робким и лукавым, он уже не стремится пугать своим ужасным голосом, а старается захватить свою жертву втихомолку: охотники единогласно свидетельствуют, что, вблизи дорог и жилищ, лев ныне прев­ратился в животное молчаливое.

Тогда как крупные хищные зверя удалились на окраины пустыни, слон и буйвол, оставившие в географических наименованиях колонии столько свидетельств своего прежнего пребывания, избрали своим последним убежищем, в области морского побережья, густые леса Книсны, окаймляющие бухту Плеттенберг и некоторые чащи, соседния с Снеговыми горами: в этих анклавах запрещено охотиться на них. На острове Цейлоне, где для слонов имеется в изобилии и вода, и пища, бивнями снабжено только небольшое число этих животных, тогда как в Южной Африке бивни есть у всех слонов, и они ими пользуются, как для того, чтобы разрывать песок безводного ложа ручьев до подземного слоя воды1 Alexander, „An Expedition of Discovery into the interior of Africa“. , так и для того, чтобы сдирать со стеблей акаций и других деревьев кору, которую они затем медленно и пережевывают. Что касается носорогов, которых существовало и, может-быть, существует еще в Южной Африке четыре отличных друг от друга вида, то к югу от Оранжевой реки они более не водятся. Гиппопотамы лучше избежали преследования человека: их еще встречают в водах нижнего течения Гарипа и, вместе с крокодилами, в реках Кафрарии и страны зулусов; в половине текущего века, несколько представителей этой старой фауны еще резвились в водах Great Fish-river. Жираф, зебра, квагга, буйвол, гну и большая часть двадцати семи видов антилоп, некогда живших в колонизованной ныне части Южной Африки, откочевали в северные области, в Калахари, страну племени нама-куа и Трансвааль. Грациозная кама (dorcas), самая красивая из антилоп, называемая бурами «лосем» куду (strepsiceros), черная антилопа и большая часть их сородичей уже не встречаются к югу от Оранжевой реки. Страус сохранился в диком состоянии в некоторых захолустьях колонии и в Калахари; по Andersson’y, существует два различных вида этой птицы-великана, которые оба отличаются от мавританского страуса. Из других птиц Капской земли, естествоиспытатели в особенности описали philhetaerus’a, или республиканца, колонии которого обитают в громадных гнездах, защищенных некоторым подобием крыши, и секретаря или змееяда (serpentarius reptilivorus), который, схватив змею, умерщвляет ее или ударами крыльев, или подбрасывая кверху, вследствие чего у змеи, при падении на землю, переламываются позвонки; охотиться запрещено также и за этою птицею. Мир пресмыкающихся имеет многочисленных представителей, в числе которых есть ядовитые змеи: кобра, змея-подвязка, змея-галстук и страшная гадюка (puff-adder), которая, к счастью для прохожих, двигается медленно. Приморские бухты также населены многими видами электрического ската и рыб, опасных своим отравленным остроконечием рыла или своим ядовитым мясом.

Более половины туземных жителей Южной Африки, к югу от рек Кунэнэ и Замбезе, принадлежит к большой семье банту. Вообще можно сказать, что линия, проведенная с юга на север чрез бухту Альгоа, служит западною границею для народов банту, отделяя их от проживающих на атлантическом побережье готтентотов. Восточные склоны гор, долины верхнего течения Оранжевой реки, Наталь и весь бассейн реки Лимпопо составляют часть той обширной этнической области «Людей» по преимуществу, которая занимает в Африке южную тропическую полосу и простирается даже по ту сторону экватора, вплоть до Камерунского залива. Подобно тому, как растительные виды экваториальных областей постепенно завоевывали морское побережье, будучи увлекаемы, так сказать, теплым береговым течением, которое переносило их семена с пляжа на пляж; подобно тому, как северные животные распространились вдоль Индийского океана вплоть до южной оконечности Африки,—так точно и пришедшие с севера победоносные племена банту продолжали свои завоевания от берега до берега до тех пор, пока не очутились в виду океана, простирающагося вдаль, к области антарктических льдов.

Банту английских и голландских владений в Африке известны под именем кафров, которое дано им португальцами во время открытия страны и есть не что иное, как название «кафир», прилагаемое арабами ко всем «неверным» Африки, т.е. к язычникам и не-мусульманам. Впрочем, это родовое наименование потеряло столь обширное значение, и его стали применять лишь к банту Южной Африки, а в частности к различным туземным племенам той области, которая заключается между Капскою колониею и Наталем. Их братья по расе, живущие севернее, в бассейне реки Тугела и вплоть до португальских владений, более известны, с начала текущего столетия, под именем зулусов. Жителей того гористого плоскогория, на котором зарождаются реки Оранжевая и Каледон, называют ба-суто; племя ба-чуана занимает край, простирающийся к западу от Ваала, а племя ба-калахари кочует по пескам, саваннам и лесам той страны, от которой оно восприняло свое наименование. Другие, менее значительные группы племен, населяющие различные государства или округи восточной территории, различаются друг от друга степенью цивилизации, нравами и политическим строем, но все они сохранили наречия корня банту, столь гармоничные и столь логические по своей конструкции, что даже самый малый ребенок не может ошибиться, говоря на этих языках1 Jakub Ludwig Dohne, „Das Kafferland“. .

Западная часть Капской колонии, на склоне к Атлантическому и Южному океанам, вплоть до бухты Альгоа, первоначально принадлежала расе сан, слабые остатки которой известны европейцам под именем bosjesmannen или бушменов (boesmans на местном говоре буров); наименование это означает не столько «людей кустов», сколько низших существ, полу-людей по форме, но скотоподобных по природе2 G. Fritsch, „Die Eingeborenen Sud-Afrikas ethnographisch und anatomish beschrieben“;—„Drei Jahre in Sud Africa“. ; впрочем, слово башиман у племени ба-суто значит: «необрезанный, презренный»3 Eugene Casalis, „Les Bassoutos“. . Так называют не только бушменов по расе, но также людей бродячих, грабителей и беглецов, какого бы они ни были происхождения: саны, готтентоты или даже и кафры. Истинные саны—которым самим не известно какое-либо их общее наименование и которые вовсе не сознают единства своей расы—суть, по крайней мере в южной части их этнической области, люди низкого роста, с относительно светлой кожею, похожие на всех других «пигмеев» Центральной Африки: акка, ба-туа, а-куа, или а-бонго, рассеянных мелкими племенами между населениями негритянскими или бантускими вплоть до бассейна Нила. По мнению многих антропологов, эти рассеянные различные народцы происходят от первых обладателей Африки; завоеватели—предки тех населений, которые, в свою очередь, стали обладателями страны—постепенно истребили или оттеснили их в леса, в горные ущелья и пустыни; но преимущества древности происхождения санов признают, однако, и сами победители: так, в тех редких случаях, когда другие южно-африканцы принимают санов в сотоварищи по охоте, они всегда уделяют им часть дичи более значительную, чем доля своих собственных начальников, повидимому, считая эту привилегию принадлежащею по праву первоначальным собственникам африканской земли. В бушменах видели «остатки человеческого рода, предшествовавшего нынешнему человечеству». Как бы там ни было, не подлежит сомнению, что большинство авторов, писавших о санах, под влиянием предразсудков расы и нравов видели в этих несчастных, гонимых туземцах существа более непохожия на остальных людей, чем они есть в действительности. Между их ожесточенными врагами колонисты-буры заходили так далеко, что даже отрицали существование у бушменов членораздельной речи.

Измерения, произведенные некоторыми учеными, не настолько еще многочисленны, чтобы можно было узнать средний рост бушменов; к тому же индивидами для этих измерений служили почти лишь одни обитатели юго-западной области, в которой иностранных колонистов больше всего и в которой аборигенная раса живет в самых несчастных условиях, на-подобие преследуемой лесной дичи. Возможно, поэтому, задать себе такой вопрос: не могли ли повлиять на уменьшение нормального роста санов в этих краях род их жизни, зимние холода и в особенности отсутствие достаточной пищи? Ведь, в пустыне Калахари, на границах края племени бе-чуана, около озера Нгами и на окружающих его солончаках, в бассейне р. Замбезе, наконец, на плоскогориях, занятых племенами нама-куа и хереро, где многие колена бушменов или ба-роа живут в тех же самых условиях, как и племена других рас, вовсе не замечают этой разницы в росте, а в некоторых местностях саны даже превосходят других как своею рослостью, так и силою и ловкостью4 Alexander, „Expedition of Discovery into the interior of Africa“. . «Самые красивые люди», которых видел миссионер Mackenzie во всей Южной Африке, были маденессана, живущие на восток от Нгами; но эти туземцы—которых по их чертам, языку, образу жизни и обычаям признавали за бушменов—в действительности были, будто-бы, по словам Holub’а, бе-чуанами, перемешавшими свою кровь с кровью негров из-за р. Замбезе. Как бы то ни было, невзрачная наружность южных бушменов отчасти могла бы быть объяснена условиями той убогой жизни, на которую они себя обрекли, чтобы остаться свободными. Те же из них, которые жили в довольстве в независимом состоянии, или которые, закрепостясь у кафров или готтентотов, могли есть досыта, имеют и потомков с нормальными размерами1 John Mackenzie, „Ten years North of the Orangeriver“. ; «нама-куа, говорит Гольтон, это—измельчавшие бушмены», а нама-куа, ведь, самые рослые из готтентотов. Но что касается южных бушменов, несколько жалких представителей которых бродят еще к югу от Гарипа, то, конечно, они составляют одну из наиболее малорослых рас на земле: на основании десяти измерений, произведенных Fritsch’ем, средний рост их немногим больше 144 сантиметров; и это рост самый большой, так как цифры других ученых еще меньше; напр., по определениям Burchel’я и Lichtenstein’a, он равняется всего лишь 122 сантиметрам. Таким образом, если принимать в рассчет даже самые благоприятные измерения, все-таки оказалось бы, что бушмены Гарипа на шесть сантиметров ниже лопарей. Желтоватый цвет кожи бушменов, особенно в южных областях, наиболее удаленных от экватора, напоминает окраску страдающих желтухою европейцев, или здоровых монголов2 Лев Мечников, рукописные заметки;—Ad. Bastiаn, „Ethnologische Forschungen“. ; да саны и во многих других отношениях походят на этих жителей азиатских плоскогорий: подобно им, они отличаются малостью блестящих глаз, шириною и выпуклостью скул, очертанием рта и подбородка, белизною и правильностью зубов. Между лбом и корнем носа впадина у бушмена всегда широка и глубока, так что, в общем, профиль представляет скорее линию вогнутую, чем выдающуюся. Лоб, вместо того, чтобы как у монголов подаваться кзади, выпукл вверху, а череп, покрытый бугорками, величиной «с перечное зерно»,—очень продолговатый (73°,03); что же касается вместимости черепа, то, сравнительно, она, говорят, очень мала (1.220 куб. сантиметров); однако, физиономия у бушменов далеко не лишена ума; напротив, она свидетельствует о замечательной проницательности, и, конечно, ум у санов должен постоянно бодрствовать для того, чтобы они могли успешно приспособляться к среде и успешно бороться с нуждой, стихиями и врагами. Одною из отличительных черт южных санов, даже молодых, является множественность морщин: кожа лица и тела, слишком широкая для прикрытия исхудалого индивида, образует тысячи складок; зато, с улучшением питания и образованием жира, она быстро растягивается. Наконец, известно, что бушмены, и в особенности женщины, даже и в детстве, весьма склонны к стеатопигии (ожирению седалища).

Язык санов не уединен среди африканских наречий; он сходен с говором готтентотов и, очевидно, происходит от одного с ним корня, хотя ныне значительно отличается от готтентотского в синтаксическом отношении; корни имен существительных одни и те же в обоих языках, а образование новых слов совершается при посредстве суфиксов: неоконченный словарь Bleck’а должен был содержать одиннадцать тысяч слов. Это богатство запаса слов, в связи с родством между языками санов и хойн-хойнов, служит указанием, что в племени сан должно скорее видеть нацию, хотя уже и лишившуюся своей мощи, но все-таки принадлежащую к одному и тому же корню с своими соседями, чем представителей какой-то расы, почти отличной от остального человечества. Подобно южным готтентотам и кафрам, в говоре у бушменов есть специальные согласные, «clics» или прищелкивания, воспроизвести которые европейцу весьма трудно и которые, однако, в меньшей степени встречаются также и в некоторых других языках. У некоторых колен санов таких звуков счетом до восьми; но только четыре из них считаются фундаментальными: щелкание зубное, звук которого напоминает так называемое «baiser de nourrice»; прищелкивание небное, напоминающее удар клюва дятла по стволу дерева; прищелкивание церебральное, похожее на шум вылетающей пробки, и прищелкивание боковое, которое, если и можно сравнить с чем-нибудь, то, по Th. Hann’у, «разве с криком утки или гуся». Впрочем, эти прищелкивания, так сказать, присущи данной территории, так как их встречают не только в языках бушменов и готтентотов, но также в языках южных кафров, за исключением говоров: se-tlapu (язык племени ба-тляпи) и se-rolong (язык племени ба-ролонг)1 Coillard, „Bulletin de lа Societe languedocienne de Geographie“, 1885. ; присоединяют эти причудливые согласные к некоторым словам своего собственного языка также и буры2 R. N. Cust, упом. соч. . Азбуки, введенные миссионерами, изображают эти прищелкивания восклицательными знаками, крестами и нотными черточками. Таким образом, как и в китайском языке, слова в языках санов и хойн-хойнов имеют различные значения, смотря по тому, более или менее высок тон, которым они произносятся3 W. Bleck, „A Comparative Grammar of South African Languages“. .

Кочевая жизнь санов не позволяет им, конечно, заниматься какою-либо промышленностью. В округах, где не завелись еще ружья, они пользуются луками и отравленными стрелами с наконечниками из железа, заостренных камней, стекла и осколков кремня. Саны прикрывают свое тело недостаточно; богатые между ними ограничиваются овчиною, называющеюся kaross; но все они любят украшать тело и лицо ожерельями из косточек, стрел и страусовых перьев; у племени калахари в перегородку носа вставляются палочки. Большин­ство санов не имеют хижин: живут они в пещерах или ямах, вырытых животными; ночи проводят в теплом пепле от костра, а от ветра защищаются рогожами, растянутыми на кольях. Впрочем, такая полная приключений жизнь развивает у них особенную сметливость и те, из них, которые были пленены в молодости и затем одомашнились, легко научаются всему, что им показывают; они становятся умелыми рыбаками и незаменимыми пастухами; но сколько раз они покидали те цивилизованные жилища, в которых у них была по крайней мере в достатке пища, и все для того, чтобы возвратить себе дикую независимость, отдаться снова превратностям судьбы и нищенству! Впрочем, в какой бы нужде они ни оказывались, у них все-таки обнаруживается более живучести, чем у их соседей: они находят возможность предаваться танцам, пению и импровизации; они даже и художники, так как на камнях их пещер во многих местностях находили нарисованные красной охрой или даже и разными цветами изображения животных, охотничьих сцен, сражений и схваток с ненавистными бурами. Таким образом жизнь этих бушменов—которых до недавнего время всякий, кафр или готтентот, голландец или англичанин, считал в праве убивать, как диких животных,—не протекает без идеала. Сокровищница их басен, сказок и мифов так богата, что удивляет исследователей4 W. Bleck, „А brief Account of Buchman Folk-lore“. . Рассеянные отдельными группами, без всякой национальной связи, они, тем не менее, питают симпатию друг к другу и, при случае, оказывают один другому услуги; после общих охот не возникает никаких споров при дележе добычи, хотя ни один начальник и не главенствует при этом. Не существует ни политической, ни социальной организации, нет также и правильного семейства, а между тем чувства естественного влечения все-таки весьма сильны. Прежде, когда хотели овладеть бушменкою, стоило только украсть её ребенка: мать уже всегда, сама собою, являлась для разделения судьбы маленького пленника.

Если бы судить по бушменам «колонии» к югу от Оранжевой реки, то можно было бы сказать, что их раса должна вскоре исчезнуть, так как в пределах этой колонии за ними охотились все равно, как за диким зверем, и большая часть из тех, которых еще не истребили, спаслась бегством в северные пустыни. Sparrmann рассказывает, что переселенцы подманивали бушменов, оставляя в кустах переднюю или заднюю часть убитой скотины, и не щадили ни беременных женщин, ни грудных младенцев, если не находили нужным увеличивать ими числа своих рабов. Где бы ни завидел белый бушмена, он тотчас стрелял по нему и пускался в погоню верхом и с собаками5 „Voyage du Gap de Bonne Esperance“. . Самая доблесть санов часто сулила им гибель, так как не было примера, чтобы они покидали мертвых или раненых: оставаясь же около павших, они позволяли убивать также и себя. К северу от Оранжевой реки, на границах голландских республик и бе-чуанских местностей, за бушменами также охотились; но в Калахари и севернее, по направлению к Замбезе, многие из оставшихся свободными их колен, повидимому, не уменьшились в числе. В областях племен хереро и намакуа, бушменов приблизительно насчитывают от четырех до пяти тысяч; число же всех их соплеменников в Южной Африке, вероятно, вдесятеро больше.

Готтентоты—которые ко времени прибытия европейцев занимали почти всю западную часть «нынешней колонии»—еще довольно многочисленны и, не считая метисов, составляют седьмую часть населения. Их имя, повидимому, есть не что иное, как обидная кличка, данная им голландскими и фрисландскими поселянами, так как приблизительно оно означает: «бормотун, лепетун», и возникло, без сомнения, вследствие странного выговора готтентотов1 Th. Hahn;—R. N. Cust, упом. соч. . В обыденной же речи полное их наименование сократилось и превратилось в «тоты». Сами они не имеют общего имени для обозначения всей своей расы, но слово хойн (khoin), т.е. «люди», встречающееся во многих наименованиях их колен, было распространено и на всю их нацию: ныне готтентоты, таким образом, называются хойхойнами, т.е. «людьми из людей».

Будучи значительно выше ростом, чем южные бушмены, и отличаясь от них более цивилизованным образом жизни, готтентоты сходны в других отношениях с бушменами: у них тол же оттенок кожи, та же долихокефалическая форма черепа; у их женщин такая же наклонность, и даже, может-быть, в еще большей степени, к стеатопигии; некогда они пользовались на охоте и в сражениях такими же отравленными стрелами и точно таким же, как у бушменов, луком; у них одни и те же музыкальные инструменты; одинаким образом оба эти племени росписывают свое тело и украшают его безделушками; наконец, и язык, на котором говорят между собой те из них, у которых обычной речью не сделался еще английский или голландский диалект, очевидно, происходит от одного и того же корня, как и язык санов; только он гораздо богаче, гибче и менее варварский по своим звукам и формам. В этом языке—три числа и три рода; при посредстве же агглютинации его односложных корней, на нем можно выражать как отвлеченные идеи, так и различные оттенки чувства и мысли. Тогда как у племен банту слова образуются при помощи местоименных приставок, у готтентотов частицы присоединяются всегда к концу корней: их язык, следовательно, «суффиксо-прономинальный». Он подразделяется на большое число говоров, которые довольно схожи между собою, несмотря на отдаленность друг от друга мест обитания различных колен этого этнического семейства; говоры племени нама-куа, повидимому, наименее смешанные

В тех округах, где готтентоты и по языку, и по нравам не превратились в простых объевропеившихся пролетариев, они живут в так называемых as’ах—kraal’ях на языке голландских переселенцев, от португальского corral, т.е. «скотский парк»; это—группы полушарообразных хижин, походящих издали на грибы, расположившиеся в виде круга посреди прэрии2 Gustav Fritsch, „Drei Jahre in Sud-Africa“. ; самые же хижины выстроены довольно плотно, для того, чтобы в них не могла проникать дождевая вода: однако, пользоваться ими можно только для укрытия от непогоды; стоять в них нельзя, так как обычная высота, на которой выводится крыша, не превышает одного метра и тридцати сантиметров. Костюмом для готтентотов служат: кожанный передник, несколько больший и несколько более разукрашенный у женщин, чем у мужчин; затем плащ из овчин, волосом наружу или внутрь, смотря по времени года; у богатых, верх «karros’a» бывает разукрашен вышивками и мехом. Обыкновенно готтентоты питаются по преимуществу молоком и маслом: мясо они едят только в чрезвычайных обстоятельствах; однако, решившись убить своих животных, они наедаются мясом до крайнего предела вместимости их желудка, и чтобы посодействовать своему пищеварению катаются по земле и растирают живот. При своих экспедициях они носят мешечки, наполненные высушенным мясом, превращенным в порошок. Готтентоты—страстные курильщики табаку или конопли (dakha), дым которых они проглатывают; но иногда случается, что для того, чтобы наказать себя за проступок или для умилостивления судьбы в видах осуществления какого-нибудь из своих желаний, они на некоторое время приговаривают себя к воздержанию от наркотических веществ. Мясо зайца, свиньи и курицы считается ими нечистым.

О сверхчувственном мире представления у готтентотов были в прежнее время столь ничтожны, что путешественники, даже и не руководясь предвзятыми идеями, могли повторять, что у этих народов не существует никакой религии: однако, их нервный темперамент столь легко возбудим, что миссионеры из методистов часто могли повергать их в религиозный экстаз. По Bleck’у, те готтентоты, которые пребывают в язычестве даже и до сих пор, признают по крайней мере двух высших существ, из которых одно, быть-может, представляет олицетворение луны2 Pierre Kolbe, „Description du Cap de Bonne-Esperance“. , так как оно периодически умирает и воскресает. Амулеты, фетиши редки у готтентотов, но все-таки существуют и большею частью относятся к культу мертвых; готтентоты приписывают большую власть своим предкам, как для дарования благ, так и для причинения зла, и в важных обстоятельствах жизни взывают к ним: наименование «Тсу-Гоаб», употребляемое миссионерами для перевода слова «Бог», вероятно, прилагается готтенотами к какому-нибудь герою древних времен3 Th. Hahn;—Buttner и т. д. . Погребения совершаются с большою торжественностью, и после помещения мертвеца в пещеру, при чем преимущество отдается логовищу дикобраза, над могилою складывают кучу камней. По этим-то высоким могильным холмам, воздвигнутым над местами погребения, а также по обделанным камням, употреблявшимся готтентотами, и узнают об их пребывании или проходе в различных областях восточного склона, которые в наши дни населены иммигрантами из расы банту.

Каждое племя готтентотов имеет своего главаря, по крайней мере вне английских владений и республик буров; впрочем, эти начальники не обладают большою властью, и все важные дела обсуждаются в совете из всех членов племени, в том числе и юношей; часто даже голос юношей оказывается преобладающим. Но в европейских колониях всякое политическое группирование готтентотов было расторгнуто. Так, в Капской территории английская администрация сместила последнего начальника готтентотов в 1810 году, заменив его судебным чиновником из европейцев4 „Petermann’s Mittheilungen“, тетр. IV. . К тому же, все туземцы, подвластные европейцам, жили в состоянии рабства: их насильно забирали в военную службу, заставляя розыскивать и преследовать братьев своей же расы, или работать на постройке мостов и дорог; признание за ними прав свободных людей было совершено английским правительством только в 1828 году, к большому соблазну переселенцев, которые видели в этом освобождении презренных желтых покушение на их наследственные привилегии и обстоятельство, угрожающее разрушением колонии. Многие из переселенцев предпочли покинуть край, чем оставаться рядом с прежними рабами, оффициально уравненными в правах с ними.

Но прежде, чем все это случилось, сколько, в течение полуторавекового соседства с белыми, было уже истреблено готтентотских племен и скорее оружием, чем оспою5 Trunberg, „Travels“;—Napier, „Excursions in South Africa“. ! Что сталось с племенем кора-на, которое проживало на берегах Столовой бухты, когда первые европейские колонисты основались в крае, а также и с племенем грикуа, которое кочевало вблизи бухты Св. Елены? Многие другие народцы, каковы: гаури, сан, атта, хайссе, сусси, дама, дун, ширигри тоже исчезли, оставив после себя лишь названия, данные рекам и горам. При этом, избивавшие готтентотов считали себя исполнителями велений рока, почти что судиями праведными, объявляя, что этим низшим расам суждено умереть, оставляя свое наследство белому человеку. Да и поныне еще общераспространенное мнение таково, что хойн-хойны находятся на пути к быстрому исчезновению; однако, статистика опровергает эти предвзятые идеи. Правда, число туземцев как будто уменьшается, но это только так кажется, потому, что число белых увеличивается в гораздо более быстрой пропорции и в особенности потому, что перемена в нравах мало-по-малу вовлекает туземцев в круг притяжения белых, превращая их в слуг и ремесленников, уже одетых по-европейски, говорящих на языке переселенцев и приспособляющихся к их идеям, культу, предразсудкам и образу жизни. Кроме того боль­шое число готтентотов, непокорившихся английской цивилизации, выселились, следуя в об­ратном направлении по тому же самому пути, по которому шли их отцы, когда они спустились с севера, по словам легенды, «несомые в большом коробе». В крае нама-куа и вплоть до земли племени хереро, oerlam, т.е. готтентоты, вышедшие из «колонии», часто достигали политического преобладания, а по ту сторону реки Кунэнэ они, в соседстве Гумпаты, следовали за эмиграционным движением буров. Ныне, сгруппированными в племена готтентоты остались лишь к северу от Оранжевой реки; таковы племена: гау-хойн и нама-куа, гри-куа и кора-на. Готтентоты в европейских округах, хотя и смешались с остальною массою населения, тем не менее при народных переписях считаются отдельно. В 1798 г. в четырех округах, составлявших тогда всю колонию: Капском, Стеленбошском, Свеллендамском и Граф-Рейнетском, на население в 32 тысячи насчитывалось 13 тысяч готтентотов. В 1865 г., во всей колониальной территории хойн-хойнов было 81.600 человек; десять лет спустя их насчитывалось уже 98.560. Правда, что большая часть из них, будучи уже смешанной расы, являются готтентотами по происхождению только отчасти, но кровь хойн-хойнов встречается и у 86.540 метисов, перечисленных в той же переписи. Готтентоты на западе по большей части составляют так называемых гона-куа, т.е. пограничных готтентотов, происходящих от смешения с кафрами1 Ad. Bastian, „Etnologiche Forschungen“. . Гри-куа, живущие к северу от Оранжевой реки с начала текущего столетия—времени, когда браки между бурами и готтентотами были запрещены законом—по большей части называются «bastaards’aми», каковое прозвание они принимают с гордостью, так как оно свидетельствует об их родстве с белыми: говорят, они более походят на своих матерей—готтентоток, чем на отцов—европейцев.

Нет другой страны в Африке, где христианские миссионеры были бы более деятельны и более счастливы, чем в Капской области. Моравские братья поселились между готтетотами в 1836 году, и с тех пор к хойн-хойнам, санам и бе-чуанам сотнями посылают своих представителей пятнадцать других религиозных обществ. Исповедуют же христианство уже около двухсот тысяч туземцев в Капской колонии и приблизительно триста пятьдесят тысяч в тех областях Африки, которые граничат на севере с р. Замбезе2 J. Carlyle, „South Africa and its Missionary Fields“. . Преобладание европейского элемента имело последствием увеличение расовых смешений и все возростающее вступление метисов в среду белых. Таким образом Капская колония счастливо отличается от Тасмании и британских государств в Австралии, в которых переселенцы действовали до сих пор путем истребления туземцев. Здесь, т.е. в Капской колонии, туземные расы, будучи более многочисленными и более энергичными, умеют и лучше защищаться, а, с другой стороны, переселенцы, являясь в край малыми группами, принадлежа к нациям, различным по языку, происхождению и нравам, не всегда принимались методически, подобно австралийским англичанам, очищать место для себя. Мало-по-малу, в течение двух с половиною веков своего господства они приспособились к новой среде, привыкли терпеть присутствие прежних владетелей земли и даже, в известной мере, соединились с ними в одну новую нацию, в жилах которой смешиваются две крови: европейская белая и африканская желтая.

II. Капская колония

Оффициально Капская колония занимает ныне пространство слишком в два раза большее, в сравнении с тем, которое ей принадлежало в 1870 году; но в своих прежних границах она составляет географически целое, имеющее также и свою особую историю. Занимая всю южную оконечность материка, эта территория имеет своими естественными границами: море с трех сторон и Оранжевую реку; на востоке она отделена от страны Кафров небольшою рекою Теес, притоком Оранжевой реки, и реками Индве и Грет-Кей, изливающимися в Индийский океан. Поверхность Капской области превышает площадь Франции, но населена она в двадцать раз меньше, хотя ежегодный прирост жителей и значителен. Пространство собственно Капской колонии: 746.333 кв. километров, население (по исчислению в конце 1896 г.): 1.821.551 чел.; среднее число жителей на 1 кв. километр: 2,5.

Прошло более полутора века после открытия мыса Доброй Надежды, а европейцы все еще не основывались на нем окончательно. Моряки, правда, приставали к нему, но вскоре же затем и покидали его: в 1620 году, англичане завладели им именем короля Якова I, но ничего не сделали для укрепления за собой этого приобретения: временных поселенцев, свободных или ссыльных, португальцев или англичан, стал получать также и небольшой остров Тюленей, Robben-island, в Столовой бухте, который с тех пор почти всегда и был местом ссылки. Пионеры колонизации на южной оконечности материка появились лишь в 1652 году. Первый губернатор, посланный «Голландскою компаниею Восточных Индий», Ван-Рибек, в сопровождении своего семейства и сотни солдат, пристал к подошве Столовой горы и начал построение форта; первые бараки были сгруппированы на том месте, где ныне возвышаются здания Кэптауна, и тут же стали разводить садики и возделывать поля. Несмотря на большие затруднения вначале, Компании все-таки удалось достигнуть преследуемой ею цели, состоявшей в облегчении снабжения провиантом голландских судов во время пути их в Индию. Лагерь исподволь превратился в колонию, а в 1654 году из Амстердама стали посылать туда девушек-сирот для того, чтобы земледельцы могли обзавестись семьями. Солдаты и матросы покидали службу, чтобы начать обработку почвы, в качестве свободных burgher’ов, под условием продавать свои урожаи непосредственно Компании и не торговать с готтентотами; мало-по-малу число их увеличивалось, и нарождающийся город окружился деревнями и полями. Так как колонисты чувствовали себя еще слабыми для того, чтобы завладеть землями без вознаграждения, то в некоторых местностях они их покупали; впоследствии же, достаточно усилившись, они стали просто отнимать земли у готтентотов, или же, завладевая землею, обращали в рабов бывших её владельцев, заставляя их работать на себя. Однако, туземцы, привыкшие лишь к пастьбе скота, а вовсе не к обработке почвы, не могли, конечно, пособлять голландским фермерам в возделывании полей под зерновой хлеб, в обработке виноградников и апельсинных и померанцевых рощ; вследствие этого, в 1658 году, на рейд Капа прибыл первый груз с чернокожими рабами, и вскоре затем на плантациях число невольников уже стало превосходить число свободных людей. Последствия же этого порядка вещей были и для Южной Африки те же, как и для стран тропических: именно, на счет малоземельных собственников создались громадные поместья, белые привыкли считать труд бесчестием, переселение свободных людей совершалось лишь медленно, и процветание колонии часто задерживалось вследствие недостатка инициативы и индустрии. К тому же ввоз негров постепенно уменьшался в течение ХVIII-го столетия, и когда, наконец, в 1834 году, совершилась отмена рабства, число подлежащих освобождению людей не достигало даже и тридцати тысяч. Впоследствии эти освобожденные негры затерялись в массе метисов.

В 1680 году, двадцать восемь лет спустя после прибытия первых оседлых переселенцев, европейская колония состояла из шестисот лиц, включая сюда чиновников и солдат, набиравшихся в северной Европе, от Фландрии до Дании. Но вскоре к этим переселенцам присоединился еще один новый этнический элемент. Французские протестанты, покинувшие свое отечество после отмены Нантского эдикта, и некоторые пьемонтцы из вальденских долин обратились к Голландской компании Восточных Индий, которая и послала их в свои Капские владения. В числе приблизительно трехсот лиц, считая жен и детей, они прибыли в 1687 и 1688 годах в колонию и были наделены землями в долинах гор, окружающих город. За ними последовали и другие: будучи в большинстве случаев людьми энергичными, так как ради сохранения своей веры они обрекли себя на изгнание и нищету,—французские гугеноты оказали большое влияние на развитие колонии, и им именно и обязано своим преуспеянием африканское виноградарство. В капских летописях насчитывается девяносто пять фамилий французских семейств, из которых одни исчезли, а другие были переделаны на голландский лад1 Changuion, „Geschiedenis der Franche Flugtelingen“;—G. Mac Call Theal, „Compendium of the History and Geography of South Africa“. ; тысячи и тысячи буров любят вспоминать о своем происхождении от гугенотов, а на карте Южной Африки наименования мест, напоминающие о переселении гугенотов, встречаются на всем протяжении от берегов океана до берегов Лимпопо. Относительно говоря, буры французского происхождения возрастали в числе быстрее, чем другие, так как они прибыли в страну со своими семействами; напротив, большая часть голландцев, чиновников или солдат, приезжали холостыми и женились на местных женщинах: от них-то по преимуществу и народились «bastaards’ы», т.е. метисы. Однако, французские переселенцы были не настолько многочисленны, чтобы могли сохранить родной язык в среде своих семейств, когда, по распоряжению Компании, в 1724 году, публичное употребление его было запрещено в церквах и школах. Ла-Кайлль, посетив колонию в 1751 году, встретил лишь небольшое число французов, которые еще говорили на языке своих отцов; а Левальян в 1780 году видел всего одного такого француза.

Мало-по-малу в течение ХVIII-го столетия, колония распространялась на восток, по ту сторону гор, наперекор Компании, по мнению которой Кап должен был оставаться лишь пристанью и продовольственным пунктом, и наперекор губернаторам, которые, ревнуя о своих прерогативах, желали, чтобы все колонисты были подчинены их власти, подвергаясь правилам суровой дисциплины и нелепому этикету. Часто они издавали приказы, воспрещающие фермерам выходить за пределы дарованных им земель и проникать внутрь края, угрожая за это «телесным наказанием или даже смертью, а также конфискациею их собственности». Но на деле эти приказы не могли быть осуществляемы, так как у губернаторов не было гарнизонов, укрепленных мест и даже определенных границ в стране готтентотов, и буры продолжали свои trekken, т.е. переселения с этапа на этап, вместе с семьями, невольниками и стадами. Это, продолжающееся и до наших дней, медленное движение, увлекающее голландских колонистов до земель по ту сторону р. Кунэнэ, стало неудержимым, и Капское правительство, вопреки своему желанию, должно было провозгласить присоединение обширных территорий. В 1745 году, оффициальною границею колонии была река Гамтоес; в 1786 году ею была уже Groot-Visch-river (Great Fish-river), т.е. Большая Рыбная река. Из края готтентотов граница была перенесена в область Кафров, и более многочисленным и более привыкшим к военному делу бурам приходилось уже состязаться с более сплоченными и более опасными бандами.

Тем временем и английское правительство приготовлялось к захвату Капской колонии, этой центральной пристани между морями, оказывавшейся почти безусловно необходимой англичанам для обеспечения своей собственной Ост-Индской компании окончательного завладения Гангским полуостровом. И, действительно, в 1780 году английский флот отправился к мысу Доброй Надежды, намереваясь захватить Капскую крепость и пленить её гарнизон; однако у архипелага Зеленого Мыса он неожиданно для себя встретился с французскою эскадрою, которою командовал Suffren; англичане были разбиты, и более двух тысяч французов высадилось в Симонской бухте для подкрепления своих голландских союзников. Таким образом, на этот раз случай был упущен. Но в 1795 году он представился снова, когда французы овладели Голландией и буры внутри страны объявили себя независимыми. Вновь английский флот отправился в Капу, с целью восстановить там порядок именем принца Оранского и занять колонию именем короля Великобритании. Для южной Африки начался новый политический порядок, который продолжается и до сего времени. За исключением трехлетнего перерыва, бывшего результатом Амьенского мира, Капская колония не переставала принадлежать Англии и, хотя медленно, но постоянно продолжала возростать как в численности населения, так и в своем значении.

Когда край перешел под владычество Англии, число европейцев в нем равнялось приблизительно 25 тысячам, властвовавшим над 20 тысячами рабов из готтентотов и над 30 тысячами рабов из негров. При этом, благодаря общности языка, все колонисты, как голландского, так и французского происхождения, считались составляющими одну нацию. Что касается переселенцев английского языка, то вначале их было весьма мало, так как в первые годы увеличение на Капе английского населения совершалось лишь в лице чиновников и солдат. Однако, английские губернаторы подготовляли денационализацию буров, и с этою целью уже с 1809 года оффициальная прокламация рекомендовала изучение английского языка; в судах, впрочем, пользовались пока языком голландским. Потомки старинных колонистов все еще продолжали считать себя истинными властителями и ни во что не ставили указов, издаваемых Капскими губернаторами; в 1815 году они произвели даже открытое восстание, но оно было подавлено с беспощадною жестокостью. Прибытие английских переселенцев началось лишь с 1820 года, да и то благодаря пособиям, отпущенным для этого парламентом. Около девяноста тысяч человек вызвались отправиться для возделывания тех земель, которые постепенно отнимались у кафров во время пограничных войн. Из этой толпы охотников эмиграционные агенты выбрали более четырех тысяч колонистов, которых правительство и перевезло, на счет нации, в Порт Елизаветы, в бухту Альгоа, для поселения внутри страны, в окрестностях Грагамстауна. Несмотря на неопытность в земледелии боль­шинства этих колонистов и на всякого рода ошибки, присущие такому значительному предприятию, оно удалось, благодаря превосходному климату и плодородию земель. Английская колония быстро увеличивалась и далеко перешла за пределы, которые ей были начертаны первоначально. Рядом с Голландскою Африкою на западе развилась Английская Африка на востоке, которая, благодаря поддержке правительства, скоро стала почти столь же могущественною, как и её соперница, и относительно которой часто возникал вопрос об её обособлении и даровании ей преимуществ. С этого времени два языка поделили территорию, и губернаторы стремились обеспечить преобладание того из них, на котором говорили сами. Голландские властители запретили оффициальное употребление французского языка; в свою очередь, английские господа запретили употребление голландского языка; с 1825 года английский язык сделался оффициальным языком администрации, а с 1827 года также и в судах; однако, позже, после учреждения колониального парламента, жители, говорящие на голландском языке, вновь приобрели законное право для своей речи, и, с тех пор, их уполномоченные употребляют голландский язык при обсуждении общественных дел.

Это еще не все: военные триумфы Трансваля возвысили политическое значение голландцев колонии, и африкандеры—т.е. белые уроженцы африканского материка, при чем голландского происхождения их, вероятно, до двух третей1 E. von Weber, „Vier Jahre in Africa“. —разсчитывают на близкое завладение властью, тем более, что женщины буров вообще плодовитее англичанок2 De Hubner, „A travers l’Empire Britannique“. . Хотя принадлежащие к различным политическим телам, голландские африкандеры, состоящие почти все в родстве между собой, от Столовой бухты до р. Лимпопо, составляют одно великое семейство, обладающее крепкой связью: это симпатии родных и друзей на Капе, может-быть, еще больше, чем храбрости своих солдат, Трансвальская республика обязана отвоеванием своей независимости. Эта солидарность между южными и северными голландцами обещает им в будущем создание их национального единства. Но возростающее влияние африкандеров не мешает тому, что голландский язык, хотя и гораздо более распространенный между туземными чернокожими, из-года в-год теряет свое относительное значение в интеллектуальном развитии Капского населения. Доказывается это тем, что с половины текущего столетия численная разность между периодическими изданиями на двух языках безостановочно увеличивается; так, уже в 1875 году английская печать численно в шесть раз превосходила печать на голландском языке.

Выселение буров в направлении к северным республикам, совпадавшее с иммиграцией новых английских колонистов, усилило на время влияние британского элемента в Капской территории. Большой trek буров к странам, простирающимся на север от Оранжевой реки, совершился в 1834 году, во время отмены невольничества. Лишенные труда своих рабов, за которых им присудили только две-пятых их рыночной цены, при чем и эти две-пятых уменьшились еще от лихоимства чиновников, фермеры направились к северным пустыням, чтобы иметь возможность «по своему усмотрению» распоряжаться своею живою «собственностью»: людьми и стадами. В числе нескольких тысяч, они покинули, в бассейнах рек Гамтоес и Грет-фиш-ривер, обширные территории пастбищ и полей, которые вслед затем и были заняты английскими колонистами.

Но на восточной границе этим новопришельцам приходилось сражаться со своими соседями-кафрами, у которых они исподволь и стали захватывать их земли. С обеих сторон набеги для кражи скота были беспрестанны; к концу же 1834 года, времени великого trek’a, война сделалась всеобщею. В течение нескольких недель вся пограничная область была завоевана кафрами, фермы сожжены, стада, в числе 250 тысяч голов, забраны, а запоздавшие беглецы перерезаны. Тотчас же губернатор Урбан собрал все свои воинские силы и устремился на границу: отместка была ужасна, а затем к колонии была присоединена новая территория; тем не менее, всякого рода несправедливости, совершавшиеся в отношении туземцев, были столь очевидны, что английское министерство, уступая давлению общественного мнения, отказалось санкционировать действия губернатора, объявив, с редким в истории правительств прямодушием, что поведение кафров «вполне оправдывается», что они имели «несомненное право» противостоять захватам своих соседей и «силою исторгнуть себе то удовлетворение, которого они не могли достичь другими средствами; что, следовательно, самая элементарная справедливость была на стороне побежденных, а не победителей». Отнятая у кафров территория была им возвращена, но—только на время. Политика захватов, набегов, угона стад, завладения лугами и полями началась съизнова в пределах спорной пограничной области, и в 1846 году война возгорелась вновь по поводу тех кровавых деяний, которые последовали за покражею топора. Эта «война из-за топора(war of the axe)» началась неудачно для колонистов; но, по миновании двух лет военных действий, сражений и убийств, побежденные племена оказались в полной власти англичан, которые и приступили к новому выправлению границ. Британская территория увеличилась пространством приблизительно в 200 километров в ширину, между реками Большой Рыбной и Кей; при этом, восточная часть этого нового приобретения, к западу от Кейскаммы, временно была предоставлена туземцам, хотя и под верховным владычеством англичан. Но перемирие продолжалось всего два года. В 1850 году, военные станицы, учрежденные вдоль границ, были атакованы кафрами, вследствие учиненного английскими солдатами осквернения кладбища; англичане снова должны были очистить спорную территорию, и сила увенчала их притязания не раньше, как по миновании двух лет новой беспощадной войны. После этого всякое сопротивление со стороны туземцев стало уже невозможным.

Тогда совершился один из самых необычайных актов, о каких только повествует история наций. Чувствуя себя неспособными победить завоевателей своего края естественными средствами, кафры, охваченные повальным безумием, вообразили, что могут достигнуть успеха при помощи чуда. Сил у живых не хватало, а потому надежда была возложена на мертвых. Пророк, по имени Мхлаказа, ходил по стране, возвещая своим соплеменникам ама-коза, что в известный близкий день все умершие воины, все прославленные легендами герои выйдут из своих могил, и что и сами они преобразятся в этот день, сделавшись юными, красивыми, сильными и непобедимыми. Но для того, чтобы приготовиться к победе, следовало представить доказательство непоколебимости веры, пожертвовав, за исключением оружия, всем своим имуществом; следовало перебить свой скот, сжечь зерновой хлеб, не обработывать полей, оставаться нагими и голодными, ожидая сигнала, после которого зарезанные стада возродятся снова, но уже более красивыми и более многочисленными, а превосходные хлеба покроют поля. Большинство ама-козов поверили требованиям пророка: скот перебили, хлебное зерно сожгли, приготовив, однако, обширные хлевы и риги для будущих богатств; но многие тысячи их—25 тысяч, по одним сказаниям, 50 тысяч, или треть нации, по другим—умерли от голода, в ожидании возвещенного дня. День этот не настал. Отчаяние овладело оставшимися в живых кафрами; из прежних воинов они сделались нищими; их мечта жить свободными—была разбита. Вскоре обезлюдение края очистило место для колонистов, и Капское правительство ввело более двух тысяч немецких переселенцев в свободные земли Кафрарии, окончательно, вплоть до р. Кей, присоединенной к Капской колонии. С этого времени, завоевание края уже не испытывало остановок, и присоединения, отныне легкия, делались уже административным путем: достаточно было приказаний совета, чтобы они были исполнены.

Таким образом, Капская колония в наши дни хорошо обеспечена от всякого восстания туземцев. Правда, государство в действительности увеличилось теми обширными территориями, которые лежат вдоль берега Индийского океана вплоть до Наталя, и что в этих вновь присоединенных краях почти исключительными собственниками земли являются все еще туземцы; но вся старая колониальная область, между реками Оранжевой и Кей, повсюду плотно населена белыми; в некоторых же местностях, именно в городских округах, число белых даже преобладает; в тех же округах, где белых сравнительно мало, европейцы, будучи организованными, вооруженными и защищаемыми полициею и всем административным и военным механизмом, не имеют никаких оснований опасаться туземцев, обедневших и лишенных взаимной связи; впрочем, в общем числе жителей колонии они представляют уже целую треть. Можно, поэтому, удивляться, что от громадной реки британской эмиграции ежегодно отклоняется столь небольшой поток по направлению к землям южной оконечности Африки, землям, однако, столь обширным и плодородным, что они могут дать хлеб многим миллионам людей. Причина этого заключается главным образом в общежительном инстинкте британских эмигрантов. Покидая Англию, они хотят отправиться в другую Англию, походящую на первую языком и нравами, связью этническою, если не политическою. Они предпочитают Соединенные Штаты, Австралию и Новую Зеландию Капской колонии, где они очутились бы в соприкосновении с голландцами, готтентотами, кафрами, с чернокожими и желтокожими всех рас; хотя они и политические властители, но им не нравится составлять со своими единоплеменниками лишь слабое меньшинство, едва шестую часть всего народонаселения.

По расам, подвергающееся переписи население собственно Капской колонии распределялось в 1891 г. следующим образом: европейцев или белых—382.198, малайцев—13.918, готтентотов—51.850, негров—(финго, кафры и бечуаны)—841.238, метисов и проч.—250.756.

Кэптаун (Капштадт), столица колонии и всей Южной Африки, есть древнейший город, основанный европейцами к югу от Бенгуэллы; но, не будучи еще большим городом, он уже давно превзошел населенностью и значением те города, которые португальцы раньше основали на западном берегу. Известно, что с моря Кэптаун имеет грандиозный вид, благодаря величественному амфитеатру окружающих его гор и в особенности внушительной массе Столовой горы. К западу от города, лапы Льва далеко вдаются в море, защищая рейд от сильного волнения из открытого океана; мол, причалы и набережные опираются на эти скалы, и там открывается обширный бассейн, где ошвартовываются суда. Город, разделенный на правильные квадраты, поднимается полого к основанию гор и усеивает домиками передовые холмы; на востоке, посреди обширной прэрии, которая была болотом, и на которой первые колонисты построили свою крепостцу, виднеются низкие постройки «замка», составляющего собственность английского правительства и символ британского владычества; далее по окружности бухты тянется, вплоть до устья извилистой Salt-river (Соляной реки), предместье; красивые сады и парки окружают город и проникают в долинки горы. В 1887 году начали постройку укреплений, которые должны превратить Капскую крепость во второй Гибралтар.

Сделавшись английским городом, Кэптаун сохранил лишь небольшое число зданий, относящихся ко времени голландцев; главная улица не дополняется уже каналом, окаймленным деревьями, как проспекты Амстердама; однако лица, язык и имена еще напоминают о нидерландском происхождении половины европейцев. К белым примешиваются люди всякого цвета кожи: негры, потомки рабов, готтентоты, кафры, малайцы, представляющие все оттенки между черным, кирпично-красным и желтым цветами; сероватые bastaards’bы и бронзовоокрашенные метисы с острова Св. Елены. Между малайцами, сыновьями тех рабов, которых голландцы привезли с Зондских островов, некоторые носят тюрбан и длинные развевающиеся плащи: это меккские пилигриммы, с презрением смотрящие на толпу неверных, черных и белых, в их глазах заслуживающих одинаковое наименование «кафров». Будучи центром распространения цивилизации в Южной Африке, город Мыса обладает музеем, драгоценной библиотекой,—в которой имеются не только все издания, относящиеся к колонии, не также и редкия книги и рукописи,—ботаническим садом, занимающим площадь в шесть гектаров, где собраны представители всей туземной флоры и тысячи растений чужестранных. Вследствие своего нахождения вблизи оконечности африканского материка, Кэп­таун является одною из наиболее важных станций на нашей планете для геодезических исследовании. С 1685 года, французские астрономы учредили там временный пост для наблюдения над небесными светилами; в 1751 году, La Caille произвел там свои достопамятные изыскания для измерения градуса меридиана и определения параллакса луны; в 1772 году, во время второй экспедиции Кука, английские астрономы возобновили снова эти изучения; Maclear и Herschel составили в Капской обсерватории каталог звезд антарктического неба: ныне там сосредоточиваются работы по продолжению триангуляции морского побережья на плоскогорьях Кару и по ту сторону Оранжевой реки, в Бечуаналенде, вплоть до р. Замбезе. По проекту астронома Gill предполагается достигнуть таким образом измерения меридиана Африки, на протяжении от берегов южного океана до порта Александрии. Нынешняя обсерватория помещается в пяти километрах к востоку от городам Mowbray.

Соединенный железной дорогой с восточными округами колонии и с голландскими республиками и имеющий над другими портами преимущество большей близости к Европе, Кэптаун не играет, однако, первенствующей роли во внешней торговле страны; в этом отношении он далеко превзойден рынком бухты Альгоа, Портом Елизаветы, который, в средине текущего столетия, был лишь группою хижин, но который находится по соседству с более плодородными землями и представляет исходный пункт для кратчайших путей, направляющихся к странам золота и алмазов. Тем не менее, благодаря своей сравнительно значительной населенности, своей роли столицы и мореходным выгодам своего порта, Кэптаун сохранил высокое место в ряду торговых городов Африки, в особенности по вывозу шерсти. Из Кэптауна вывозят также и лучшие африканские вина, добываемые с виноградников на восточных склонах Столовой горы. В 1892 г. в порте Кэптауна было в приходе 374 парохода в 851.742 тонны и 319 парусных судов в 142.457 т. Обороты внешней торговли в том же году: привоз—2.835.458, вывоз—656.879 фунт стерл.

Город дополняется многочисленными дачами, рассеянными в окрестных долинах. Негоцианты и богатые чиновники живут в деревнях и в город являются только по делам; летом, почти все белое население, в сопровождении торговцев съестными припасами и слуг, направляется к морским купаньям и тенистым склонам гор: пригородная железная дорога работает столь же деятельно, как и около больших европейских городов. К северу от города находится местечко Sеаpoint: его виллы тянутся вдоль пляжа, на который набегают атлантические волны; к востоку, ожерелье из деревень окружает Пик Дьявола и затем продолжает город на тридцать километров, вплоть до морских купален Kalk-bay. Одну из наиболее красивых групп домов, в грациозной долине, соединяющей бухты Table-bay с Kalk-bay, и над которой с запада господствуют горделивые склоны Столовой горы, представляет деревня Wijnberg, на половину скрытая в зелени дубов и сосен. Неподалеку от неё, к югу, находится усадьба Констанция, давшая свое имя самому прославленному вину в южной Африке. На юге оконечности Африки находится отличающийся правильной формой залив False-bay, в водах западной бухты которого, Simon’s bay, отражается город Симонстаун: в нем английское правительство содержит укрепленные магазины и арсеналы. Симонстаун занимает одно из самых красивых местоположений южной Африки, на серповидном полуострове, имеющем на своей оконечности маяк Мыса Доброй Надежды.

Несколько городов, принадлежащих к обширному округу Кэптауна, рассеяны по неболь­шим долинкам, на атлантическом склоне тех гор, которые ограничивают с востока горизонт Столовой бухты. Стелленбош (Slellenbosch), соединенный с Кэптауном железною дорогою,—после столицы самый древний город колонии: это «Афины» южной Африки—так много в нем школ; в окрестностях его, именно в амфитеатре гор Fransche Hoek’а, т.е. французского квартала, поселилась, в конце XVII века, большая часть эмигрантов гугенотов. Парль (Paarl), село, длиною в двенадцать километров, окаймляет дорогу около подошвы гор Draken-steen; оно тоже было заложено в первые времена колонизации, и сады, апельсинные рощи и беседки, окружающие этот «Перл»—названный так от гранитной глыбы, лежащей на скале, как жемчужина на корне,—делают из него одно из очаровательнейших загородных мест; окрестности Paarl’я составляют самый значительный в Капской области винодельческий округ. Более к северу лежит тенистое местечко Веллингтон, за которым железная дорога, проникающая внутрь страны, описывает большую дугу и, пользуясь горным проходом, достигает, в долине Breede-river, покатости Южного океана. Оба, и Парл, и Веллингтон, находятся в верховом бассейне реки Брет-Берг, которая, приняв притоки, исходящие из плодородного округа Тульбаг и «Двадцати-Четырех Рек», изливается в Атлантический океан, в бухте Св. Елены. Правильный полукруг почти постоянно волнующагося залива Св. Елены ограничивается на северо-западе мысом Св. Мартина. К югу от залива Св. Елены открывается бухта, или скорее озеро, Салданья, названное так по имени одного португальского адмирала, имя которого некогда прилагалось также и к Столовой бухте: здесь, неподалеку Васко де Гама был ранен в 1497 году готтентотами, а Франциск д’Альмейда, вместе с своими спутниками, убит в 1508 году. Вход в бухту легок, её воды глубоки, а многочисленные природные бассейны, защищаемые естественными гранитными молами, представляют превосходную якорную стоянку для судов. Но этою великолепною гаванью,—которая во время господ­ства голландцев была сборным местом для их военных кораблей и центром почтового сообщения между Соединенными Провинциями и Восточной Индией,—ныне едва пользуются: на берегах её находится всего лишь несколько ферм и стоянок рыболовов. Там нет даже ни одной деревни; ближайшее местечко, Мальмсбери, находится более чем в 50 километрах на юго-восток внутрь страны, посреди обширных полей пшеницы. Кэптаун отвлек всю торговлю от бухты Салданья.

К северу от долины р. Great Berg, местность, безводная на большой части своего протяжения, весьма слабо населена; уездные города Пикетберг, Кланвильям, «печь» Капа, Кальвиния—просто села, в которые соседние пастухи приходят запасаться провизией. Кальвиния, расположенная на высоте тысячи метров, в высокой долине гор, между Roggeveld’ом и Hantam'ом, еще соединяется при посредстве большой дороги с цивилизованными областями Капа; но по ту сторону, к северу, простираются пустыни Бушменленда, на которых, по берегам лагун, обитают лишь саны в небольшом числе. Округ малых нама-куа—занимающий северо-западную оконечность территории колонии между Атлантическим океаном и нижним течением Оранжевой реки—был бы, вероятно, тоже оставлен во владение аборигенам, если бы эта гористая область не была столь богата медною рудою. По соседству с главною вершиною, Vogel-Klip, т.е. Утесом Птиц (1.324 метра), английская компания, обладающая территориею в 54 тысячи гектаров, разрабатывает, с 1863 года, «неистощимые» рудники Ookiep’а, которые ежегодно доставляют от десяти до двадцати тысяч тонн руды, содержащей в себе три десятых чистой меди, более плавкой, чем медь из Чили. Главная шахта, уже вырытая более, чем на 150 метров глубины, еще богаче металлом, чем поверхностные залежи; рудокопами, в числе нескольких сот, служат готтентоты и хереро, руководимые англичанами из Корнваллиса и тюрингенцами. Хотя лежащие на высоте 960 метров, рудники Ookiep связаны с морем железным путем, в 144 километров длины, движущею силою на котором служат мулы. Небольшая гавань, из которой вывозится руда, Port-Nolloth, некогда посещалась американскими китоловами. Медной руды из Port-Nolloth’a, в 1886 году, было вывезено на 13.987.025 франков.

На восток от Капа и залива False-Bay, часть территории, выдвинувшаяся к югу от гор, по направлению к Игольному мысу, этой южной оконечности материка, представляет пастбищную область, на протяжении которой находятся лишь два незначительных местечка: Каледон и Бредасдорп; но бассейн р. Breede, верхние притоки которой зарождаются к северу от приморских гор, более населен, благодаря большему обилию дождей, орошающих данную местность. Главный город высокой долины, Ворчестер, расположен на главном пути сообщения в крае, на той железной дороге, которая соединяет Кэптаун с Кимберлеем; от Ворчестера и начинается подъем на плоскогорие: проникая в боковую долину р. Нех или «Ведьмы», дорога зигзагами поднимается вплоть до кровли тех террас, которые господствуют над полями Ворчестера, на высоте 600 метров; самый же высокий пункт линии, в 124 километрах к северо-западу от Ворчестера, находится на высоте 1.094 метров. По соседству с Ворчестером бьет из земли обильный источник теплой воды. Книзу, р. Breede протекает по полям города Робертсона, а затем по полям Свеллендама (Swellendam), одного из старинных городов колонии, так как он был основан уже в половине ХVIII столетия; от этого городка расходятся лучеобразно дубовые аллеи, направляясь к kloofs'aм, т.е. к диким оврагам, проникающим в сердце горы. Село Порт-Бофор, расположенное на левом берегу реки, кверху от бара, принимает в своем порте несколько небольших судов: из всех гаваней, оффициально открытых внешней торговле колонии, Порт-Бофором пользуются всего менее.

Обширный бассейн р. Гауритс, который, на востоке, следует за бассейном р. Бреде, заключает в себе много второстепенных городов колонии. Бофор-Вест—главная станция железной дороги между Капом и берегами Оранжевой реки, на высоте 893 метров—собирает первые воды, стекающие с гор Nieuwe-velda, и распределяет их по своим садам. Село Принц-Альберт в безводной области Большого Кару, также лежит на одном из уади, спускающихся к Гауритсу; затем к югу от высокого вала, образуемого Черными горами (Zwarte-bergen), на притоках Гауритса расположены два местечка: Ледисмит и Оудтсгорн, из которых последнее славится своим табаком, произростающим на лучших землях колонии, все еще плодородных, несмотря на сотни лет непрерывной культуры. К северу от Oudtshoorn’a, в высокой боковой долине открываются гроты Канго: сталактитовые галлереи, которые еще не эксплоатируются полностью и в которые проникли на расстояние почти двух километров. На нижнем течении Гауритса, извивающагося в узких ущельях, нет ни городов, ни сел. Риверсдаль, расположенный посреди пастбищ Грасвельда, находится в пятидесяти километрах к западу от Гауритса, в небольшой долине, воды которой текут непосредственно к морю. Аливаль (Alival-South), приморский порт данной области, выстроен на западном берегу бухты Mossel-Lау, при начале скалистого полуострова мыса Saint-Blaise'a, который защищает его от южных ветров; в порте этого города торговое движение довольно деятельно, и по значению это четвертый порт колонии. В 1886 году общая ценность ввезенных и вывезенных из порта товаров равнялась 3.887.350 франкам; вошло же в порт и вышло из него по 187 судов, или. в общем, 374 судна, вместимостью в 665.724 тонны. На востоке, в прибрежной полосе, находим несколько местечек, у подошвы гор, которые Троллоп сравнивает с Западными Пиренеями, и где, по его словам, находятся самые живописные местоположения в Южной Африке. Хорошенькое местечко Джордж прячется в зелени; Мельвилль глядится в золотистые волны р. Книсны, вытекающей из лесистых Outeniqua, и впадающей в глубокий лиман, куда могут входить большие суда; Гумансдорп окружен амфитеатром тоже лесистых гор. Во внутренних долинах приморских гор расположены уездные города Юниондэль и Виллоумор. Еще далее к северу, в безводной полосе Кару, но все еще на склоне к Южному океану, находятся два административных центра: Абердин и Муррейсбург.

Бассейн р. Сэндэ, хотя один из наименее обширных бассейнов колонии, принадлежит к числу наилучше возделанных и самых богатых областей, благодаря своему положению в сравнительно влажной полосе, обращенной к Индийскому океану, и прорезывающим его путям сообщения: с одной стороны, в направлении к Оранжевой реке и к Голландским республикам, а с другой—в направлении к стране кафров. Граф-Рейнет (Graaf-Reinet), голландский город, существующий уже более столетия, раскинул свои низкие постройки по берегу зарождающейся там реки, которая делится на каналы, проведенные по аллеям и садам; контраст между безводными плоскогориями запада и этою долиною доставил ей прозвище «Алмаз Пустыни». Города Jansenville и Uitenhage, следующие один за другим на дороге к Порту-Елизаветы, как показывают их имена, были основаны голландцами; однако Uiten­hage принял вполне физиономию английского города, что объясняется тем, что в 1820 году в нем поселилось весьма много британцев; ныне этот город служит излюбленным местом пребывания удалившихся от дел негоциантов, а в праздничные дни его посещают толпы гуляющих, для отдыха под сенью деревьев, на берегу текучих вод. Впрочем, Уитенгаге—также город промышленный: в рассеянных по долинкам маленьких заведениях, чернокожие рабочие, почта все кафры, занимаются промывкою на машинах тех рун, которые миллионами доставляются из восточных пастбищ колонии.

Порт-Елизаветы, находящийся в 32 километрах к юго-востоку от Уитенгаге, на западом берегу бухты Альгоа,—самый оживленный порт всей Южной Африки, хотя город основан всего лишь в 1820 году; за время одного поколения он превзошел Кэптаун торговою важностью, хотя мореходныя выгоды его рейда уступают качествам рейда в Столовой бухте; даже правильные пакетботы идут из Англии прямо в Порт-Елисаветы, не заходя в Кэптаун; но, зато, вся торговля ведется при посредстве пароходов: редкия парусные суда рискуют заходить в его порт. Он менее населен, чем столица, но хвалится, будто имеет более красивые здания, лучше устроен и более снабжен средствами новейшей цивилизации. В колонии, это город английский по преимуществу, и при малейшем поводе его жители считают долгом громко заявлять о своей «лойяльности». В Порт-Елизавете постройки покрывают обширный продолговатый холм с отлогим спуском, а главная его улица тянется, параллельно пляжу, на пространстве слишком четырех километров; его разростающиеся предместья простираются вдоль дорог внутрь края, а вне верхнего города, на обнаженном плоскогории, группируются палатки, в которых проживают кафры, временно прибывшие в город для заработков в порте. Недавно Порт-Елисаветы был лишен воды, и потому вокруг его вилл имелись лишь жалкие сады; но, благодаря водопроводу, протяжением в пятьдесят километров, несущему к городу родниковую воду, богатая зелень украсила плоскогорие, ботанический сад стал великолепен, а густые парки резко отличаются блеском своей листвы от окружающих город печальных пажитей с редкою и тощею травою.

Торговля Порт-Елизаветы, которая в последнее время весьма пострадала вследствие бешеной спекуляции, состоит в особенности в вывозе шерсти и страусовых перьев, и в привозе мануфактурных изделий из Англии. В 1893 году общая ценность ввоза составляла 5.162.753, вывоза—1.908.241 фунтов стерлингов; судов прибыло 551 (из них 419 паровых), с общей вместимостью 1.195.864 тонны. Рейд бухты Альгоа защищен вблизи города стрелкою мыса, который до сих пор носит португальское наименование «Recife»; но в летние месяцы, с октября по апрель, т.е. когда правильно дуют южные и юго-восточные ветры, морская волна разбивается на плоских берегах с необычайной силой, и матросы должны неусыпно заботиться о безопасности своих судов. Укрыться за молом в триста метров длиною могут только суда с небольшою вместительностью. По бухте рассеяны острова и подводные рифы: один же из них, о. Св. Креста (Santa-Cruz), около которого кружатся стаи птиц, был посещен Варфоломеем Диазом, во время его достопамятного путешествия для открытий на юге Африки: на этой земле, где нога европейца впервые попирала берег Австрального океана, Диаз воздвиг столб в честь Св. Григория для засвидетельствования факта завладения островом. Два бьющие на этом островке ключа доставили ему также наименование Fountain-rock («скала с фонтанами»).

Порт-Елизаветы сообщается с внутренней страной посредством двух железных дорог: линией, соединяющей его с г. Граф-Рейнет, и более важным путем, раздваивающимся впоследствии, с одной стороны, в направлении к областям, лежащим по ту сторону Оранжевой реки, с другой—к Греэмстуану и Кафрарии. Греэмстаун (Grаham’s town) уступает порту Елизаветы, как своею величиною, так и размерами торговли, но, по своему рангу, он выше его, будучи столицею на восточной области Капленда, местопребыванием главных административных, судебных и духовных властей восточных округов; в 1878 году, когда федералисты пытались укрепить могущество метрополии путем соединения английских провинций и голландских республик в единое государство, на Греэмстаун указывалось как на главный город в политическом отношении, город союзных колоний. Этот честолюбивый город не обладает выгодой нахождения на берегу моря, и чрез него протекает лишь мелкий ручей; расположен он на высоте 527 метров, в цирке, окруженном голыми холмами; однако, во всех улицах города заботливо насаждают деревья; вообще это чистенький и красивый город, и между городами колонии, которые почти все отличаются здоровым климатом, Греэмстаун может считаться наиболее здоровым, благодаря умеренности летних жаров и небольшой разнице в зимней температуре; много больных поселяются в нем с целью продлить свою жизнь. Основанный в 1812 г., Греэмстаун получил важное значение только с 1820 года, со времени иммиграции англичан, но тогда он сделался главным военным постом во время «кафрских войн» и часто служил убежищем пограничным колонистам. Ныне ему уже не угрожает ничто, казармы его обращены в помещения для административных служб, а окрестные кафры превратились в мирных земледельцев или в трудолюбивых ремесленников. Белое население Греэмстауна и его округа по преимуществу состоит из англичан; овцеводство было некогда его главным промыслом, но так как область, называемая Zuur veld’ом, производит лишь «кислую» траву, не пригодную для стад, то во многих местностях овец заменили страусами. Здесь именно с наибольшим успехом практиковалось разведение этих птиц и приготовление страусовых перьев.

Греэмстаун зависит во внешней свой торговле от Порта-Елизаветы. Но, так как ему хотелось иметь и свой собственный порт, то на ближайшем к нему пункте морского берега, в устье небольшой реки Kowie, были предприняты обширные работы по прорытию бара и устройства складов; и отныне войти в реку и разгрузиться на набережной нового порта, названного Порт-Альфред, могут уже корабли с водоизмещением более двух с половиной метров. Греэмстаун соединен с Порт-Альфредом железною дорогою, которая проходит чрез земледельческое местечко Батурст (Bathurst). В 1886 году, вошедших в Порт-Альфред и вышедших из него кораблей было 117, а общая вместимость их равнялась 214.292 тоннам. Летом на соседних пляжах около порта виднеются многочисленные купающиеся. Мыс, находящийся на западе и ограничивающий вырезку бухты Альгоа, называется «cap Pardone», без сомнения, вследствие того, что португальцы, как это они делали и на многих других мысах морского побережья, некогда воздвигли «padrao» (колонну) и на нем. Около этого мыса находится также новое село Александрия.

Бассейн Большой Рыбной реки (Great Fish-river), извивающейся к востоку от холмов Греэмстауна, начинается на хребте высоких северных гор, по соседству с Оранжевой рекой, и делится на несколько избирательных округов. Миддельбург, расположенный на одном из верховых притоков реки, находится уже на том подъеме, по которому железная дорога из Порта Елизаветы взбирается на Босвортский перевал, лежащий на высоте 1.580 метров,—следовательно, выше, чем перевалы железных дорог в Альпах,—а затем снова спускается в прибрежные равнины Оранжевой реки. Город Крадок на том же берегу Great Fish-river, также как и Таркастад на одном из её притоков, есть один из рынков колонии по вывозу шерсти; в окрестностях Cradock’a еще водится несколько пар квагги, которую ныне охраняет закон об охоте1 Holub, „Sieben Jahre in Sud-Afrika“. . Somerset и Bedford—также земледельческие центры, тогда как Fort-Beaufort сохранил еще кое-что из своего прежнего военного вида; он был передовым постом в крае кафров, и в 1851 году отразил несколько яростных штурмов туземцев. Округ, простирающийся к северу, на южном склоне Eland-berg’a, называется ныне Стоккенстром (Stockenstrom): это была колония на р. Kat-river, до войны 1851 года принадлежавшая исключительно готтентотам; но так как земли тамошния плодородны и хорошо орошаются р. Кат-ривер, то белые и нашли обычные предлоги для их захвата; ныне посреди прежней готтентотской анклавы находится местечко Сеймур, обитаемое англичанами. Южнее, местечки Lovedale, центр миссий и школ, и Аlice лежат в долине реки Кейскамма (Keiskamma); невдалеке оттуда, бывший военный пост Fort-Peddie, стал главным местечком той «нейтральной полосы», которую некогда ограничивали с одной стороны Большая Рыбная река, а с другой Кейскамма.

На востоке пограничная область, оспаривавшаяся у туземцев еще позднее, тоже имеет свои колонии белых. Столицею этой завоеванной территории служит King-William'stown (город короля Вильяма), вообще известный просто под именем Кинга: это—большой складочный пункт и главный посредник в торговле между английскою колониею и кафрами. Почти все фермы по берегам протекающей через этот город реки Буфалло (Buffalo-river), рассеянные по окрестностям, населены немцами, потомками солдат англо-германского легиона, распущенного после Крымской войны; Берлин, Потсдам, Брауншвейг, Франкфурт—таковы наименования селений в этой стране. Подобно Graham’stown'y, King пожелал иметь свой порт: посредством железной дороги он соединен с одною из наиболее опасных на южном берегу пристаней—Восточным Лондоном (East-London), подойти к которой часто нельзя бывает по нескольку дней подряд. И хотя предпринимались большие работы, устраивались набережные и молы, углублялся вход в порт, но все это оказалось безуспешным: прежде р. Buffalo, изливающаяся здесь в море, иногда, при своих внезапных разливах, смывала также свой бар, и тогда в порт могли входить суда с осадкой в шесть метров; ныне же бар укрепился, и покрывающий его слой воды не бывает толще двух с половиной метров. В южной Африке сложилась даже поговорка, что Восточный Лондон—один из портов, предпочтительно избираемых теми арматорами, которые хотят погубить свое судно—вместе с экипажем, конечно,—чтобы получить страховую премию1 Anthony Trollope, „South-Africa“;—De Hubner, „A travers l’Empire Britannique“. . Тем не менее, East-London—второй порт колонии по вывозу шерсти. Так, в 1886 г., шерсти было вывезено из Ист-Лондона—7.088.500 килограммов. Вошло в порт 277 судов, с вместимостью в 523.968 тонн; вышло 377, с вместимостью в 527.238 тон. Общая ценность товарообмена равнялась 29.929.900 франкам. *В это последнее время гавань его, при помощи землечерпательных машин, значительно улучшена; так что суда с осадкой в 5 метров могут приставать к набережным р. Буффало*.

King William's town, подобно главным городам запада, соединен с долиною Оранжевой реки железной дорогой, взбирающейся на горы. Она идет на Stutterheim, Cathcart и Queen’stown, по хорошо орошенной области, некогда принадлежавшей кафрам племени тамбуки, затем огибает пирамидальную массу Hang-Klip и переваливает через гребень Стормбергена на значительной высоте 1.702 метра, т.е. на 240 метров выше Пюи-де-Дома. Спускаясь, затем, эта железная дорога пересекает каменноугольные копи Мольтено, доставляющие уголь для железнодорожной сети колонии; после этого, достигнув равнины, она направляется на Burghers и подходит к берегу Оранжевой реки на станции Aliwal-North; на этой станции производится весьма деятельная торговля с Оранжевой республикой, территория которой начинается по ту сторону реки. Соединяет Aliwal-North с предместьем на противоположном берегу мост в 260 метров. На востоке область, заключающаяся между реками Оранжевою и Толле и гребнем гор Куатламба, причисляется еще к Капской колонии. Главные села в этом альпийском краю: Herschel, выстроенное на левом берегу Оранжевой реки, и Barkly, расположенное в горной долинке, близ р. Крааль, впадающей в Оранжевую реку в небольшом расстоянии кверху от Aliwal-North’a.

На западе, полоса колониальной территории, принадлежащая к бассейну Оранжевой реки, постепенно расширяется, но на этих высоких равнинах, некогда обитаемых мириадами больших млекопитающих, а ныне предоставленных пастьбе скота, города и села редки. Город Кольсберг (Colesberg), соединенный железною дорогою с Портом Елизаветы, служит главным складочным местом товаров, предназначенных для Оранжевой республики: международный мост пересекает здесь реку в тридцати километрах к северо-востоку от города. Два других моста следуют за ним на северо-западе, между территориею колонии и её новым приобретением, Griqua-land-West’ом; один из этих мостов находится на железной дороге, направляющейся из Кэптауна в страну Алмазов; а другой, находящийся около города Hope­town, представляет самое замечательное из построек этого рода в пределах Капской колонии: общая длина его равняется 427 метрам. Гоптаун (Hopetown), находясь на расстоянии более, чем тысячи километров от Атлантического океана, является последним из прибрежных городов на Оранжевой реке: книзу от него есть только отдельные фермы, краали готтентотов, миссионерские станы, германская «колония Штольценфельс» и становища бушменов. Дальше внутрь, к подошве гор, находятся несколько деревень, служащих рынками для окрестных пастухов; таковы: Hanover, Richmond, Victoria-West, Fraserburg и Carnarvon.

По переписи 1891 г., главнейшие города Капской колонии имели следующее число жителей: Кэптаун (Капштадт)—51.000 жит. (с предместьями—84.000); Кимберлей—29.000; Порт-Элизабет—23.000; Греэмстаун—10.000; Биконсфильд—10.000; Паарль—8.000; Кинг-Вильямстаун—7.000; Восточный Лондон (Ист-Лондон)—7.000; Грааф-Рейнет—7.000; Ворчестер—6 000; Уитенгаге—5.000 жит.

Население колонии быстро увеличивается вследствие избытка рождений; семейства весьма многочисленны: указывают таких патриархов, семьи которых заключают более двухсот еще живущих потомков1 De Hubner, „A travers l’Empire Britannique“. . Тем не менее, число жителей еще очень мало в сравнении с громадным пространством территории, пригодной для пользования. Южная Африка, по край­ней мере во всей её приморской области, пользуется таким климатом, который позволяет возделывать почву, и каждый фермер считает честью производить в своей ограде одновременно «зерно и вино, мясо и шерсть». Продажная цена земли еще не велика, если только поместье находится не вблизи городов или не в очень хорошо орошаемой местности, где пре­обладает уже спекуляция; в среднем, ценность хороших земель колеблется между 30 и 100 франками за гектар; в округах же с безводною почвою за эту цену можно купить участок в квадратный километр. Большая часть пахатной земли колонии находится уже в руках частных собственников; но также существуют и обширные кустарники и никем не занимаемые земли, которыми владеет «корона» и которые, после кадастрирования их, поступают в продажу. Покупщик обязуется или уплачивать ежегодно двадцатую часть оценочной стоимости, или же вносит всю цену сразу. В восточных округах, прежних «выгонных» территориях капских пастухов, большие пространства конфискованных у неприятеля земель были поделены на участки, величиной от 320 аров до 200 гектаров, а в большинстве даже и на меньшие доли; эти земли продавались, однако, только таким покупателям, которые не были еще собственниками имений, превышающих 200 гектаров. Таким путем хотели создать мелкую земельную собственность, и в этой области действительно земля весьма раздроблена: англичане, германцы, готтентоты и кафры живут там друг подле друга в качестве мирных земледельцев, между тем как более к западу и в особенности в пастушеских краях преобладает крупное землевладение; в среднем, концессионеры завладели пространством, вчетверо превышающим октроированное им правительством2 G. Mac Coli Theal, упом. соч. . Даже по соседству с Кэптауном не редки имения в тысячу и более гектаров; Южная Африка, подобно Великобритании, имеет, следовательно, и свою земельную аристократию. К 31 декабря 1886 года частновладельческих земель состояло 36.356.808 гектаров, и оставалось еще подлежащих продаже—18.977.930 гектаров*. К 31 декабря 1894 г. общая площадь состоящих во владении колонистов земель составляла 417.584 кв. километр., из которых в одном только 1894 г. было приобретено колонистами 10.427 кв. килом., в 1.269 участках; при этом состояло еще 165.301 кв. килом. в распоряжении казны, которая владела также 1.390 кв. килом. лесных дач*.

Хлебные злаки приносят урожаи весьма удовлетворительные для вознаграждения трудов земледельца; но, тем не менее, в колонию ежедневно ввозится мукою и зерном хлеба на сумму от 7 до 15 миллионов франков. Пшеницу сеют в особенности в соседстве двух главных городов, на востоке и на западе, а также и в северо-восточных округах, соседних с Кафрариею и Оранжевою республикою. Маис и просо являются предпочтительными хлебными растениями в восточных округах, пограничных с Кафрариею; но там, как и повсюду в колонии, хорошо удаются и все питательные растения умеренной полосы Европы. Табак в особенности возделывается в долине реки Олифант, восточного притока Гауритса: годичный сбор табачного листа достигает приблизительно полутора миллиона килограммов (в 1894 г.—2.406 тонн), которые всецело и потребляются в пределах колоний Южной Африки. Известно также, что виноградная лоза представляет одно из первых европейских растений, введенных колонистами Капа; эмигранты-гугеноты выкапывали ее из садов, чтобы развести настоящие виноградники, и округи, где гугеноты поселились, еще и до сих пор более всего славятся в колонии качеством своих вин. Климат юго-западной оконечности материка удивительным образом благоприятствуют разведению винограда, и возможно, что в этом отношении не существует другой области на земной поверхности, которая находилась бы в столь же благоприятных условиях: за весенними дождями, способствующими развитию побегов и гроздий, следуют летние жары, хотя и содействующие созреванию ягод, но, благодаря нормальной влажности атмосферы, все-таки не иссушающие их. Поэтому, годичная производительность виноградников превосходит производительность их в других странах света; эта разница между ними так велика, что может показаться «невероятной» большинству виноградарей: в то время, как в различных краях, производящих виноград, продуктивность гектара колеблется между 14 и 15 гектолитрами (во Франции, напр., в особо благоприятном 1875 году она равнялась 30, в среднеурожайный 1883 год—18, а в несчастливый 1885 г. всего лишь 14 гектолитрам), в приморском округе Капа она достигает 86 гектолитров, а во внутренних округах, от Worcester’a до Oudtshorn’a, количество продукта, получаемое с гектара, доходит до 173 гектаров1 D. Hahn, „John Noble’s Cape of Good Hope“ . Несмотря, однако, на такую чрезвычайную продуктивность, в западной части колонии возделывают под виноградники лишь довольно небольшую часть из пригодных для этого земель: так, хотя эта культура из года в год все и возростает, но тем не менее в 1886 году под виноградниками не насчитывалось еще и десяти тысяч гектаров. В 1894 г. во всей Капской колонии насчитывалось 85.706.974 лозы, которые дали 207.019 гектолитр. вина, 62.855 гектол. водки и 717.244 килограм. изюма. Правда, уборка винограда обыкновенно совершается неразумно, а большая часть вин, дурно приготовленных и подмешанных водою, не нравятся любителям. Вообще, прославленность капских домашних вин, весьма значительная в первую половину текущего века, с тех пор значительно поуменьшилась; некоторые виноградари, однако, трудятся над восстановлением этой утерянной славы. Пострадали капские виноградники, в свою очередь, также и от oidium’a, а в 1886 году, в некоторых участках около столицы была обнаружена даже и phylloxera.

Скотоводством и связанными с ним промыслами занимается, как полагают, третья часть жителей колонии (по исчислению, относящемуся к концу 1895 г., земледелием, вместе с скотоводством, заняты 672.458 лиц). Порода лошадей—происшедшая от производителей, привезенных с Ла-Платы и улучшенная, затем, примесью арабской и английской крови—обладает редкими качествами в отношении силы, ловкости и выносливости, и у конно-заводчиков есть уже «золотая книга» с прозваниями прославившихся скакунов; число лошадей в колонии в 1894 г. около 340.000. Крупный рогатый скот далеко превышает численность лошадей (в 1894 г.—1.930.800 голов); происходит он отчасти от тех длиннорогих животных, которые имелись у готтентотов ко времени прибытия первых колонистов; с тех пор порода в точение долгого времени видоизменялась, вследствие скрещивания с животными, привозимыми из Англии и Голландии. Сотни тысяч быков употребляются единственно для перевозки людей и товаров в округа колонии и в соседние края, еще не пересеченные железными путями; некоторые фермеры специально занимаются разведением быков под вьюк и под гоньбу: Южная Африка—единственная страна в свете, в которой имеется этот промысел, унаследованный от готтентотов и кафров. Но, с другой стороны, молочные коровы сравнительно весьма не многочисленны: собрание молочных скопов и приготовление масла производится фермерами только по соседству с большими городами. От эпизоотий часто исчезали целые стада.

Ныне главное богатство колонии заключается в стадах овец. Когда голландцы поселились в стране, они нашли там овцу с жирным хвостом и жесткою шерстью, встречающуюся в большей части африканского материка; таких животных насчитывают у белых и желтых фермеров колонии и поныне около миллиона голов; недавно число их даже увеличилось, так как мясо этой породы весьма ценится; вследствие этого, её преимущественно и разводят для убоя на мясо. Первые европейские овцы с тонкою шерстью были привезены только в 1790 году, и в 1830 году вывоз шерсти с Капа не превышал еще и пятнадцати тонн: тканье шерсти было не известно в крае, и даже о-сю пору в старинных семействах голландских буров не найдется ни одной женщины, которая умела бы держать прялку и связать пару чулок. Производство шерсти стало значительным только около средины текущего века; затем, оно быстро возростало, и в 1872 году промысел этот достиг наибольшей степени процветания. После этого, он значительно уменьшился, вследствие продолжительных засух и, вероятно, также вследствие того, что шерсть из Оранжевой республики, некогда вывозимая чрез Капскую колонию и считавшаяся капскою и по происхождению, ныне вывозится чрез Наталь. Впрочем, из Капа в 1896 году вывезено шерсти на сумму 1.875.000 фунт. стерл. В 1894 г. насчитывалось 15.154.753 овцы, из них 13.631.011 мериносов. Капские бараны и овцы были, благодаря своему руну, главными деятелями по рассееванию растительных видов; повсюду, куда они ни проникают, они приносят с собою также и семена тех стран, где паслись; внешний вид растительности во многих местностях стран, находящихся к северу от Оранжевой реки, вполне изменился с тех пор, как там стали заниматься овцеводством. С половины текущего столетия капские скотоводы стали акклиматизировать в своем крае также ангорскую козу, и существует мнение, будто «могер»—т.е. козья шерсть, происходящая из Южной Африки, превосходит такую же шерсть из Малой Азии топкостью и нежностью, хотя, однако, не может сравняться с нею своим блеском. В 1896 году вывезено козьей шерсти из капской колонии на сумму 572.000 фунт. стерл. В парках колонии пасутся тысячами различные виды одомашненных антилоп, главным образом породы, называемой boute-boks.

До 1864 года страус был для капских колонистов лишь дичью и преследовался так усердно, что предвидели уже время, когда он должен был совершенно исчезнуть из Южной Африки. Однако, два фермера, в различных местах колонии, занялись приручением страусов и заменою охоты на этих птиц их разведением: последствием этого и был тот факт, что, при сельско-хозяйственном кадастрировании в 1855 году, в живом инвентаре колонии насчитывалось уже 80 страусов, доставлявших для вывоза около пятидесяти килограммов перьев, впрочем, менее красивых, чем перья диких варварийских страусов. Приручение мало-по-малу изменило характер этого дикого животного, столь пугливого и столь яростного, и без большой опасности уже можно было воспитывать молодых цыплят; но значительное развитие промысел получил только после введения на фермах искусственного высиживания. Число птиц быстро увеличилось, и в 1882 году оно достигло приблизительно полутораста тысяч; при этом, количество вывозимых перьев равнялось 114.000 кил., а общая их ценность достигла 27.350.000 франков; охотно платили по 250 франков за вылупившагося из яйца страусика, а взрослые птицы с красивым оперением ценились в тысячи и тысячи франков. Однако, с 1883 года, страусоводство перестало быть таким выгодным; болезни уменьшили надежды на выход цыплят; издержки возросли; и—еще более важное обстоятельство—непостоянство моды убавило более чем на половину ценность страусовых перьев: так, средняя стоимость килограмма их на Капе достигала в 1860 году 446 франков, а в 1884 году она уже равнялась всего лишь 228 франкам; сделавшись менее редкими, эти великолепные уборы перестали уже считаться неоценимыми. Со всем тем, Капская колония до сих пор сохранила за собою виртуальную монополию на этот род торговли: попытки одомашнить страуса в Аджарии, Триполи, Австралии, на берегах Ла-Платы и в Калифорнии не увенчались успехом, а для воспрепятствования вывоза этого животного Капское правительство установило вывозную пошлину в 2.500 франков за каждого страуса и в 125 франков за каждое его яйцо. В 1894 году страусов насчитывалось 240.191; перьев было вывезено в 1896 г. на сумму 520.000 фунт. стерл.

Для разведения животных, а также и для земледелия в собственном смысле этого слова, необходимо большое количество воды, а между тем сильно бьющие ключи и постоянные ручьи редки; отсюда является забота земледельцев о задержании дождевых вод и о предотвращении их растраты. Оросительные канавы распределяют по прибрежным полям оплодотворяющую воду большей части рек; кроме того, речная вода и прямо накачивается при посредстве наносов и водоналивных машин. Но там, где не бьют ключи, а также не протекают и реки, приходится обнаруживать присутствие скрытых вод, рыть колодцы в тех ложбинах, по которым проходят глубокия струи, а также и вдоль образуемых скалами запруд, задерживающих потоки вод на их подземном пути. Пастухи пустыни Кару весьма опытны в распознавании, по растительности на поверхности, тех скоплений воды, которые образуются в глубине. Большая часть собственников, в поместьях которых имеются овраги или наклон поверхности, воспользовались этим для возведения плотин, перед которыми и собираются дождевые воды: некоторые из таких искусственных озер имеют по несколько километров в окружности и содержат, после дождей, миллионы кубических метров воды. Благодаря этим водохранилищам, видоизменились также и многие области Кару: большие деревья, плодовые сады и зеленые луга виднеются там, где прежде находились только бесплодные земли, с рассеянным по ним колючим кустарником. Пожирающие траву тучи саранчи появляются после долгих промежутков времени, лет через 15 или 20.

До недавнего времени капские англичане и голландцы ограничивались лишь пользованием почвою и отсылкою в Европу своего сырья: их местные, немногочисленные промыслы состояли лишь в выделке вещей, самых необходимых в повседневном обиходе. Ныне уже не то: колония научается обходиться без великобританских произведений, и для содействия развитию своей собственной промышленности она стала принимать даже и запретительные меры. У Капа уже имеются свои винокурни, пивоварни и мукомольные мельницы, скорняжни и мыловарни, мастерские для производства мебели, повозок и машин; уже существуют попытки ткать шесть и приготовлять сукна: Капская колония снабжает Англию всякаго рода консервами и вареньями, тайною приготовления которых еще недавно обладали голландские хозяйки. Кап—также край и горно-промышленный, и между прибывающими туда искать счастья переселенцами есть также многочисленные рудокопы из Корнваллиса, удаляющиеся из своей родины, вследствие обеднения английских руд. Разработка медной руды в области племени нама-куа и каменноугольные копи в горах Стормберген составляют главные горные промыслы колонии; кроме того, методически собирается гуано на островах за­падного берега и соль как в тех приморских бухтах, дно которых выступает из под воды, так и в низинах Кару и бассейна Оранжевой реки. Капская соль, превосходная для солений, употребляется и на некоторых тонях, заготовляющих соленую рыбу, как для местного потребления, так и для вывоза в Англию. В 1884 году Капская рыболовная флотилия состояла из 335 судов, с экипажем в 1.800 человек. Соленой рыбы было вывезено 1.234.000 килограммов на сумму 405.150 франков.

Торговля колонии, возростающая с каждым десятилетием и гораздо быстрее, чем число её жителей, однако, временно сократилась с тех пор, как засухи, биржевые спекуляции, перемены мод и соперничество уменьшили вывоз шерсти и страусовых перьев; но, и при этом уменьшении, внешняя торговля, при раскладке ценности её на каждого жителя—белого, желтого и черного—окажется равною заграничной торговле Франции. Так, в очень бла­гоприятный 1882 год, баланс Капской торговли равнялся 466.965.485 франкам; в 1886 году было ввезено на 94.981.526 франков и вывезено на 178.133.900 франков, или вместе на 273.115.125 фр., что составят около 200 франков на человека. *В 1896 г, специальная торговля колонии выразилась следующими цифрами: по привозу—17.347.000, по вывозу—16.700.000 фунт. стерл. *Почти вся капская торговля и в особенности вывозная ведется с Соединенным Королевством; затем, из того незначительного остатка, который приходится на все остальные страны, более одной трети выпадает на долю других британских колоний.

Распределение внешней торговли колонии по странам: в 1896 г (в тысячах фунт. стерл.):

С Великобританиею—29.015; с другими английскими колониями—913; с Соединенными Штатами—1.730: с Германией—1.082; с Бельгией—335: с Бразилией—324; с прочими странами—593*.

Прямой торговли Франции с Капской колоний почти не существует. Для привоза же и вывоза всех товаров служат почти только одни английские суда: так, из 5.447.217 тонн общей вместимости судов, бывших в 1885 году в портах Капской колонии, на долю британских пришлось 5.140.000 тонн. *Движение судоходства в портах колонии: в 1896 г.: в приходе—2.384 судна, вместим. 6.029.097 тонн; в отходе—2.361 судно, вместим. 6.012.618 тонн*. Хотя прорытие Суэзского перешейка, так оказать, устранило Кап, удалив его от главной дороги между Западной Европой и Индией, тем не менее, он посещается ныне гораздо большим количеством судов, чем в то время, когда Красное море еще было отделено от моря Александрийского. При этом должно также заметить, что, благодаря успехам в механике, пакетботы между Англиею и Австралиею получили возможность, не заходя в капские порты за провизиею и углем, проплывать вдали берегов Южпой Африки. Та доля британской торговли, которая совершается при посредстве судов, огибающих мыс Доброй Надежды, но не пристающих к Африке, исчисляется в 1.250 миллионов франков в год. Телеграфный кабель, соединяющий друг с другом порты западного берега Африки, также связывает Кап с телеграфною сетью Европы и Нового Света.

Сеть путей сообщения внутри края возростает быстро. Известно, как некогда делались здесь путешествия, как голландские буры совершали свои trekken из прибрежных областей в края по ту сторону гор. Дорог не было; приходилось держаться изменчивых следов от прежних проездов, пробираясь между песками и грязью, кустарниками и каменьями. Повозки, которыми пользовались при подобных путешествиях, строились из упругого и крепкого дерева, скрипевшего при каждом толчке; им придавали большую ширину, дабы они не могли опрокинуться на косогорах, а внутри эти повозки дробились на отделения для помещения там съестных припасов, хозяйственных принадлежностей, товаров и постелей: прочная парусина защищала от ветра, пыли и дождя путешественников, расположившихся в этом катящимся доме. Обычно семейства переселялись по нескольку вместе, для оказания взаимной помощи во время бури, а также и при нападениях дикарей или зверей: шесть, десять повозок тянулись следом одна за другою, будучи запряжены каждая несколькими парами волов в ярмо, но без возжей; вожатый понукал волов голосом, подкрепляя по временам свои понукания ударами хворостины длиною в несколько метров. Почти всегда перед первою парою волов шел молодой парень, заставляя ее поворачивать направо или налево, а при переправе через реки даже плыл перед животными, воодушевляя их своим примером и препятствуя им останавливаться, так как, иначе, течение могло бы опрокинуть всю упряжку. Хотя груз каждой повозки не превышал одной тонны, но при поднятиях на скалы обычная упряжка оказывалась недостаточной; приходилось припрягать еще несколько животных и таким образом десять, двенадцать пар волов перетаскивали чрез трудное место одну телегу, а затем возвращались назад за второю, третьею и следующими повозками. Иногда приходилось даже разбирать повозки и переносить их поштучно через скалистые места. Часто животные падали мертвыми от изнеможения, и тогда путешественники располагались станом в пустыне, в ожидании, пока гонцы не добудут подкреплений. И, однако, несмотря на все опасности, на все трудности подобных путешествий, об них всегда вспоминали с радостью, а возобновляли их с удовольствием. Ввечеру повозки располагали кругом, зажигали большие костры, чтобы отогнать диких зверей, светящиеся глаза которых порою блистали в кустах, и до поздней ночи развлекались от дневных трудов музыкою и танцами.

Ныне уже не совершают этих длительных путешествий по Капской колонии; телеги служат только для проезда и доставления товаров в отдаленные деревни. Сеть больших, проезжих для экипажей, дорог избороздила территорию во всех направлениях, смело взбираясь даже и на горы; путевые сооружения. проложенные чрез проходы Montague и Southey, в юго-западной области колонии, и Catberg, между Оранжевой рекой и Греэмстауном,—составляют славу инженеров колонии; колонисты с гордостью показывают их иностранцам. Всех больших дорог в колонии в 1885 году было 13.500 километров. Железные дороги, идущие из Кэптауна, Порт-Елизаветы, Порт-Альфреда и East London’a, проникают далеко внутрь, переваливая чрез горные преграды, высотою в несколько сотен, а иногда даже и свыше тысячи метров, и таким образом достигая до Оранжевой реки или же переступая и через нее. *В конце 1896 г. железных дорог в Капской колонии было 4.024 километра, в том числе 3.626 километр. казенных. Телеграфная сеть колонии состояла из линий общей длиной 10.308 километр. в течение 1896 года телеграмм было переслано 2.279.668. Доходы от этих общеполезных учреждений составляют значительную часть бюджета. Капитал, затраченный на сооружение железных дорог, составлял, в 1893 г., 16.686.750фунт. стерл.; валовой доход, в 1893 г., равнялся 2.559.542, расход—1.560.946 ф. стерл.; перевезено, в 1892 г.: пассажиров—4.771.600, товаров—713.500 тонн*.

В продолжение всей первой половины XIX столетия Капская колония была простою принадлежностью, собственностью «Короны»; губернаторы управляли от имени королевы, в первые годы единолично, затем, при содействии советов: исполнительного и законодательного, члены которых назначались непосредственно английским правительством. Колониальный парламент существует только с 1853 года; но назначение губернатора и его заместителя по-прежнему принадлежит короне, которая сохранила также право veto. По конституции, скопированной в большей своей части с британского образца, парламент делится на две палаты: «нижнюю», или «собрание» (House of Assembly) и «верхнюю или законодательный совет». Первая состоит из 76 членов, избранных на период в пять лет и вознаграждаемых 25 франками за каждое заседание; вторая же имеет только 22 члена, получающих титул «почтенных» и избираемых на семь лет между богатыми, имеющими по крайней мере на 50 тысяч франков недвижимости или на 100 тысяч франков собственности движимой. Избирателями в обе палаты являются все британские подданные, безразлично белые или черные, собственники имения, приносящего доход по крайней мере в 625 франков, или получающие жалования не менее 1.250 франков, без пищи, или 625 франков, со столом и кровом. В 1886 году избирателей было 88.525; но недавно колониальное правительство издало постановление о лишении права подачи голоса тех чернокожих, которые состоят собственниками сообща с другими местными уроженцами. Весьма малое число белых и огромное большинство туземцев оказываются, таким образом, исключенными из пользования избирательным правом; впрочем, избиратели вообще мало интересуются баллотировкою; из чернокожих обыкновенно подают голоса лишь те, которых завербовывают партии для проведения своих кандидатов. Собрание избирает своего президента и свое бюро; что же касается совета, то в нем по праву председательствует chief-justice (главный судья), избранник центрального правительства. Министры, избираемые губернатором между депутатами законодательного корпуса, ответственны перед палатами; это: главный казначей, он же и первый министр, секретарь колоний, генерал-прокурор (attorney general) или министр юстиции, коммиссар публичных работ и земель, и секретарь по делам туземцев. Под председательством одного из их среды министры образуют кабинет.

Отправление правосудия зависит еще от английского правительства: оно назначает field-cornets (veld-kornet), т.е. сельских судей, и мировых судей; оно избирает также членов судов: окружных, аппелляционного и верховного, и в важных случаях, может переносить решение дел за пределы Капской колонии, в тайный совет самой королевы. Английское правительство равным образом принимает участие в управлении военными силами, но оно содержит лишь небольшое число солдат в Кэптауне и в Симонстауне. Колониальная армия, оплачиваемая из африканского бюджета, состоит из полка конных стрелков (riflemen), при чем к этому постоянному войску из 820 человек в 1886 году были присоединены 4.392 волонтера всех оружий. Кроме того, все здоровые мужчины, в возрасте между 18 и 60 годами, могут быть завербовываемы в случае войны или революции, и составляют фиктивный резерв более, чем в 120 тысяч солдат.

Недавно Церковь еще была соединена с государством, но не все вероисповедания пользовались благодеяниями бюджета. С 1875 г. провозглашен принцип отделения церкви от государства, и верующие должны уже сами заботиться о поддержании своих церквей; правительственное содержание сохранено только тем членам духовенства, которые были назначены ранее вступления в силу закона о вышеупомянутом отделении: таким образом, церковный бюджет уменьшается из года в год путем своего истощения. В 1887 году он обнимал всего лишь 216.825 франков. Самые значительные церковные общины белых суть те, которые были некогда привилегированными, именно: голландских реформатов и англичан; однако, обнаруживают гораздо большую деятельность между туземцами миссионеры-методисты, и большая часть готтентотов и кафров Капской колонии присоединяются к их вероисповеданию. Малайцы остались магометанами и приобретают даже последователей: Кэптаун и Порт-Елизаветы имеют мечети. По вероисповеданиям, население колонии, подвергавшееся переписи в 1891 г., распределялось следующим образом (без территории бечуанов): протестантов—723.017: католиков—17.275; евреев—3.009; магометан—15.009; других сект—1.394; язычников и проч.—758.400.

Между тем, как церковный колониальный бюджет постепенно уменьшается, бюджет народного просвещения возрастает, хотя посещение школы и не обязательно для детей. Из детей белых посещали школы в 1885 году 70%. И хотя школьные учреждения зависят преимущественно от муниципий, а содержатся главным образом на счет добровольных взносов, тем не менее правительство содействует развитию школ при посредстве: стипендий для бедных учеников, снабжения книгами, картами и инструментами, а также назначения и жалования учителям. Из общего бюджета на народное просвещение в 1885 году в 5.098.450 франков, на долю правительства выпало 2.291.575 франков, и на долю местных бюджетов 2.807.875 франков. Первоначальные школы делятся на три группы, смотря по происхождению воспитанников: расовые предразсудки—господствующие в Церкви и распределяющие верующих по различным зданиям, сообразно цвету их кожи—перенесены также и в школьную систему, и законодатели прилагают заботы к тому, чтобы сыновья малайцев и готтентотов не сидели рядом с их детьми и не участвовали в одних и тех же играх. Публичные школы белых детей, основанные в городах и в деревнях, управляются местными коммиссиями; школы для детей метисов в городах и в промышленных округах находятся под надзором религиозных обществ; наконец, школы для первонасельников (аборигенов) остались на попечении обществ тех миссий, которые их основали; большею частью это ремесленные училища, в которых обучают по преимуществу плотничьему делу и мастерствам: столярному, экипажному, переплетному и печатному. Большое число учителей набирается из туземцев. Колония обладает также высшими школами или коллегиями, приготовляющими молодых людей к либеральным профессиям, под контролем университетского корпуса, экзаменующего и присуждающего дипломы. Не смотря на все облегчения, делаемые для народного просвещения, пропорция учеников весьма низка в сравнении с тою пропорциею, которая наблюдается у северных цивилизованных наций: приходится, именно, всего лишь один учащийся в школе на тридцать капских жителей. В 1892 году, в Капской колонии начальных школ было 1.809, с 61.770 учащихся; высших школ (колледжей) 4, с 237 воспитанников.

Колониальное правительство уже имеет государственный долг, равняющийся шестилетним доходам. Пошлины в таможнях, суде, при получении наследства, гербовый и некоторые другие сборы пополняют более половины бюджета; остальная же часть покрывается доходами от железных дорог, почт, телеграфов и мостов, а также от продажи земель и минеральных месторождений. Окончательный счет финансового 1895-96 года показал приход в 6.803.802, расход в 6.360.404 фунт. стерл. Государственный долг к 31 декабря 1896 г. составлял 27.396.805 фунт. стерл.

Нижеследующая таблица указывает разделение собственно колонии на семь провинций, подразделяющихся на 66 финансовых и 69 судебных округов, не считая Walvisch-bay; число округов возрастает с каждым десятилетием, вместе с увеличением населения.

Провинции	Судебные округи
Западная (Western)	Cape-town, Capc-division, Wunberg, Simon’stown, Stellenboscb, Paarl.
Северо-Западная (North-Western)	1. Malmensbury. 2. Piquetberg. 3. Namaqua-land. 4. Porth-Nolloth. 5 Clanwilliam. 6. Calvinia. 7. Worcester. 8. Tulbagh. 9. Ceres
Юго-Западная (South-Western)	1. Swellendam. 2. Roberston. 3. Riversdale 4. Ladysmith 5. Caledon. 6. Bredasdop 7. Oudtshoorn. 8. George. 9. Uniondale. 10. Mosse-lbay. 11. Knysna
Центральная (Midland)	1. Graaf-Reinet. 2. Murrasburg. 3. Aberdeen. 4. Beaufort. 5. Prince-Albert. 6. Willowmore. 7. Wictoria-West. 8. Prieska. 9. Fraserburg. 10. Sutherland. 11. Carnarvon. 12 Richmond. 13. Hopentown.
Юго-Восточная (South-Eastern)	1. Albany. 2. Bathurst. 3. Victoria-East. 4. Peddie 5. Uitenhage. 6 Jansenville. 7. Humandorp. 8. Alexandria. 9. Port-Elizabeth.
Северо Восточная (North-Eastern)	1. Fort-Beaufort. 2. Stockenstorm. 3. Albert 4. Somerset-East. 5. Bedford. 6. Gradock. 7. Steynsburg, 8. Colesberg. 9. Hanover. 10. Middelburg.
Восточная (Eastern)	1. King William’stown. 2. Stutterheim. 3. Komgha. 4. East-London 5. Queen’stown. 6 Cathcart. 7. Tarka. 8. Alival-North. 9 Herschel. 10. Wodehouse. 11. Barkly-East.

III. Западная территория Гри-Куа

(Griqua-land-West)

Эта провинция, окончательно присоединенная к Капской колонии с 1877 года, а с 1880 года ставшая нераздельной составною частью одного и того же политического тела, была бы еще предоставлена её старинным туземным обладателям и фермерам из голландской или смешанной расы, если бы открытие в ней алмазов не сделало его драгоценным приобретением для капских англичан. В 1871 году, спустя год после распространения слухов о замечательных находках, правительство пригласило начальника племени гри-куа, бушмена по имени Waterboer1 J. Mackenzie, „Ten Years North of the Orangeriver“. , просить о британском сюзеренитете, при чем поспешило и согласиться на такую просьбу. Поведение англичан в этом деле было полно «наглого цинизма, и никогда, может-быть, в колониальной истории Англии на было более бесчестной сделки»2 James Anthony Froude, „Oceana“. . К этому времени рудокопами уже была образована независимая республика «Адаманта»; но этот совершившийся факт не был принят во внимание; с другой стороны Свободное Оранжевое государство считало эту территорию принадлежащею ему, но в конце концов восторжествовал, конечно, более сильный из соперников, и в 1877 году буры «Vrijstaat’a» («свободного государства») согласились на уступку Англии спорной области за 2.250.000 франков.

Отныне условная линия, проведенная чрез плоскогорие правого берега Оранжевой реки к левому берегу Ваала, отделяет от голландской республики треугольное пространство, находящееся между тотчас упомянутыми двумя реками кверху от слияния, и пространство это входит уже в состав Капской колонии. К нему, затем, присоединили—и тоже под фирмою британского протектората—также часть гористого плоскогория, простирающагося к северу от Оранжевой реки в направлении к Калахари и к стране племени ба-чуана. Таким образом, в своих настоящих границах, провинция Griqua-land-West занимает площадь в 39.358 квадр. километров, с населением (по переписи 1891 года) 83.375 душ, что составит по 2,1 жителя на 1 квадратный километр. Провинция эта имеет здоровый климат, несмотря на лихорадки между рудокопами, и число европейцев возрастает там вследствие избытка рождений, как и в южной колонии. Средняя высота страны равняется приблизительно 1.000 метрам; хотя общий наклон поверхности её—с востока на запад, по течению Оранжевой реки, но самые возвышенные местности находятся в западной части; там многие холмы превышают 1.400 метров, а становище Daniels-Kuil находится даже на высоте 1.616 метров, тогда как самая низкая часть территории, на берегу Оранжевой реки, имеет высоту около 900 метров над уровнем океана. Цепи холмов, на плоской возвышенности, в большей части случаев, направляются с северо-востока на юго-запад, параллельно течению Ваала; по форме, эти холмы притуплены, округлены, а с виду серы и однообразны. В углублениях долин, находящихся между двумя реками, рассеяны многочисленные pans, имеющие почти все кругообразную форму и в дождливое время года настолько глубокие и обширные, что в них можно охотиться в лодке на диких уток; в остальное же время года, они высыхают или заменяются слоем соли. По пастбищам рассеяны группы мимозовых растений.

Племя гри-куа, по имени которого называется и самый край, обыкновенно обозначается голландскими бурами названием «bаstaards»: и действительно, они—метисы, происшедшие от белых колонистов и различных готтентотских племен, в начале текущего века прибывших в страну с южного берега Оранжевой реки. В этом смешанном населении встречаются все типы, от типа бушмена до типа кафров и европейца. В среднем, однако, большая часть индивидов мужественны и ловки, отважны и настойчивы; они превосходят аборигенов силою и ростом, и отличаются от них во всех отношениях: «и в добродетелях, и пороках»1 Gustav Fritsch, „Drei Jahre in Sud-Africa“. . Как среди «Bois-brules» Северной Америки, между африканскими «Ваstaards’aми» встречаются самые отважные люди, наиболее умные пионеры и самые смелые охотники; но зато между ними же встречаются и самые опасные преступники. В 1839 году, они мужественно защищали свою территорию от угрожавших проникнуть чрез Оранжевую реку мантати или ба-суто, и отбросили их к северу, где эти побежденные, в свою очередь, превратились в славных завоевателей, под именем ма-кололо2 J. Meckenzie, „Scottisch Geographical Magazine“. Июнь, 1887. . Белое население Griqua-land—составленное большею частью из рудокопов всех наций, англичан из Корнваллиса и Ланкашира, немцев с Гарца, пьемонтцев, американцев из Калифорнии, и австралийцев—тоже самое энергичное, предприимчивое и независимое из всех жителей Южной Африки; не раз оно приходило в столкновение с правительством и заставляло его отменять непопулярные распоряжения.

Фермеры на берегах Оранжевой реки уже давно находили драгоценные камни, но цену им узнали лишь в 1867 году, после того, как два торговца поделили между собою деньги, вырученные за «первый капский алмаз», отнятый у одного молодого бушмена. Два года спустя, один из жителей племени гри-куа нашел другой алмаз, прелестный камень в 83 карата, прозванный «Южною Звездою» и проданный почти за триста тысяч франков. Тотчас же искатели алмазов поспешили направиться в Hopetown’ский округ, где были сделаны эти первые находки,—и где, однако, до сих пор не открыли залежи,—затем, приступили к исследованию речного песка как на протяжении Оранжевой реки до слияния её с Ваалом, так по берегам и самого Ваала, где, наконец, в расстоянии 160 километров от слияния этих двух рек и добрались до высоколежащих алмазоносных местностей, представляющих, вероятно, дно бывших озер: с этого момента и началась погоня за счастьем. Искатели приключений бросились толпою в эльдорадо, в котором в то время почти не было вовсе жителей: солдаты, моряки, дезертиры, чернорабочие, служители белые и черные, прибывали толпою, и каждый корабль привозил в Кап новый контингент алчных людей, рудокопов и торговцев, которые и устремлялись чрез пустыни Кару на розыски «золотого дна»; дрянные тележки в несколько дней доставляли по тряским дорогам достаточных людей к этим россыпям, между тем как бедные, пускаясь в путь пешком, шли днями и ночами, разузнавая дорогу у фермеров и готтентотских пастухов; однако доходили не все: сотни голодных путников, больных или сбившихся с дороги, умирали на протяжении этого длинного, более чем в тысячу километров пути, и дикие звери пожирали их трупы. В свою очередь, смертность свирепствовала и в лагерях рудокопов: отсутствие удобств, дурная пища, чрезмерный труд и пьянство порождали эпидемии тифа или «лихорадки рудокопов», и каждая нарождающаяся деревня тотчас же обзаводилась и кладбищем.

Пниель—местность, где начались первые промывки алмазов—находится на левом берегу Ваала; однако, она уже перестала быть центром наибольшего притяжения для искателей богатств: россыпи обеднели, и правительство, в виду небольшого числа просьб о разрешении раскопок, нашло возможным даже увеличить размеры отводимых искателям участков земли или claims. Две или три сотни рудокопов, черных и белых, работают врознь, не будучи еще порабощены монополиею большой акционерной компании. Город Balkly, бывший Klip-drift, находящийся насупротив Пниеля, по другую сторону Ваала, служит весьма оживленным рынком для всех «diggers», т.е. копателей, разрабатывающих прибрежные земли на протяжении более сотни километров. Ежегодная выручка от Ваальских «промывок» превышает в настоящее время миллион франков; с 1870 года по 1886 из Ваальских алмазоносных песков добыто драгоценных камней слишком на пятьдесят миллионов1 А. Moulle, „Memoire sur lа Geographie generale et les mines de diamants de l’Afrique du Sud“. . Алмазы из этого округа отличаются самой чистой водой и наибольшим блеском; обыкновенно их находят в соединении с другими кристаллами: гранатами, агатами, кварцами и халцедонами.

В конце 1870 года вдруг разнеслась молва, что россыпи алмазов найдены на плоскогории, вдали от речных намывов, приблизительно в сорока километрах к юго-востоку от Пниеля. Тотчас же к этим сокровищам повалил народ; голландские фермеры должны были продать свои земли и, как бы по волшебству, появились сотни палаток и хижин, и скромные начатки того города, который по степени важности в Южной Африке, ныне превосходят только Кэптаун и Порт-Елизаветы. Изыскания геологов установили, что в области плоскогорий почва—будучи однообразно покрыта слоем красного песка, налегшего на пласт известкового туфа—скрывает в своих глубинах мелафировые горнокаменные породы, прорезанные колодцами, или pipes, еще не исследованными далее 300 метров глубины. Думают, что эти колодцы, окруженные базальтовою стеною, суть не что иное, как древние кратеры; земля, выполняющая их, есть именно алмазоносная формация, вытолкнутая на поверхность напором газов и ставшая желтою и рыхлою в верхних частях, тогда как в глубине, куда не проникало действие атмосферы, сохранившая голубой цвет и плотность: еще и ныне там находят, особенно по соседству с каменистыми стенами, скопление взрывчатых газов, довольно опасных при работе в подземных галлереях1 Moulle, упом. соч . На базальтах лежат пласты каменного угля, почему у геологов и возникает вопрос: не был ли доставлен необходимый для образования алмаза углерод именно этими пластами?2 Dunn;—Ramsay, „Quarterly Journal of the Geological Society“. Ноябрь. 1881. На пространстве около 18 километров в окружности находится четыре таких отверстий подземных кратеров, наполненные землею, где алмазы распределены в некотором порядке, известном опытным рудокопам. Эти четыре алмазоносные шахты называются: Bultfontein, de Beer, du Toit’s Pan и Kimberley. Из них последняя, рядом с которой стоит город того же имени,—самая богатая, как на Капе, так и на всем земном шаре. Геолог Moulle высказал предположение, что pans одного происхождения с этими четырьмя кратерами алмазов; но они еще не изучены настолько в своих глубинах, чтобы убедиться, что там находятся алмазоносные россыпи. Chapmann описывает одну из таких луж Saul’s kuil, как вполне правильный разлом, выполненный конгломератом, в котором блистают бесчисленные агаты.

В первое время разработки рудников, поверхность представляла правильную шахматную доску, между делениями которой были проведены дороги для прохода рабочих и провоза выкопанной земли: около пятисот углублений, в которых рылись тысяч десять рабочих, придавали руднику вид громадного муравейника. Но с той и другой стороны рудокопы, в поисках за алмазами, захватывали и самые дороги, которые впоследствии обваливались, так что их пришлось заменять мостами. Так как провал следовал за провалом, то решили очистить всю внутренность копи, которая день-от-дня углублялась в форме кратера. Для выноса земли на поверхность вокруг всей образовавшейся пропасти, на протяжении более шестисот метров, возвели в несколько этажей леса, сообщающиеся с каждым участком при помощи бесконечного ремня, заменяемого, при случае, канатом из железа или стали; кабестаны, приводившиеся в движение сначала силой человека, впоследствии силой пара, вытаскивали на рудоразборный помост из пучины как рабочих, так и рудоподъемные ладьи. Из больших человеческих сооружении ни одно не представляло более странного вида, чем эта громадная яма, окруженная сетью блистающих проволочных канатов, где качались грузы, и над которой стоял немолчный гул, в котором человеческие голоса сливались со скрипом машин. Вскоре, однако, внешний вид рудника переменился. Осыпи с окраины, увлекая мусор и разбитую руду, большею частью прикрыли собою днища выемок; а во время сильных дождей рудник часто дотого переполнялся водою, что издержки на откачивание её поглощали почти все доходы от разработки. Пришлось снова изменить способ работы, рыть шахты сквозь вывалившиеся камни, добираться до «голубой» земли под покрывающими ее грудами и проводить подземные галлереи внутри алмазоносной массы: словом, из каменоломни под открытым небом, Кимберлейская яма превратилась в рудник в собственном смысле этого слова. Самый удачный 1881 год доставил алмазов на сто четыре миллиона франков; затем доход от промысла несколько уменьшился, вследствие того, что, по причине меньшей редкости алмазов, понизилась и их цена. В общем, однако добыча превысила миллиард франков: вероятно, к концу 1887 г., она составляла около семи тонн алмазов, общей стоимостью в один миллиард двести пятьдесят миллионов франков, т.е. значительно более, чем в течение полутора века было добыто алмазов в Бразилии1 Cohen, „Ausland“, 1883 . Состоящею из алмазов оказывается, однако, всего только одна восьми-миллионная часть вырываемой земли.

Для воспрепятствования кражи камней приходилось прибегать к самым строгим мерам, и тюрьмы Кимберлея переполнялись не редко; происходили там, как и в рудниках Европы, стачки, которые жестоко подавлялись. В конце-концов и в Кимберлее превозмогла крупная собственность: так, если в первые годы никто не имел права владеть более чем двумя участками, то впоследствии, акционерные общества стали скупать их, а с 1887 года синдикат, пребывающий в Лондоне и в Париже и располагающий капиталом в 375 миллионов франков, сделался собственником двух главных кратеров: Кимберлея и де-Беера: все население рудокопов состоит из рабочих или служащих. В 1883 году рабочих на рудниках Кимберлея было 1.578 белых и 11.800 негров и метисов. Вначале владение участками было запрещено чернокожим, а ныне оно доступно только для миллионеров. В частности, добыча от сухих рудников (dry diggings)» Гриква-лэнд-Веста-доставившая с 1870 по конец 1886 года 1.085.000.000 франков, не считая контрабанды, оцениваемой ежегодно от 12 до 15 миллионов франков в год—распределялась между отдельными рудниками следующим образом:

Рудники	Поверхность	Глубина	Количество извлеченной земли	Стоимость добытых алмазов
Кимберлей	11,5 гект.	137 метров	8.500.000 куб. метров	525 000.000 франк.
Де Беер	5,6 „	162 „	8.800 000 „	245.000.000 „
Bultfontein	10,5 „	90 „	7.200 000 „	150.000.000 „
Du Toit’s Pan	12.1 „	88 „	7.500.000 „	155.000.000 „

Главный город округа, Кимберлей, выстроенный рядом с самою глубокою пропастью, образовавшеюся при раскопке, представляет ныне большой город, соединенный с Кэптауном железною дорогою в 1.042 километра, и мало-по-малу наверстывающий, в качестве центра торговли колонии с Оранжевой и Трансвальской республиками, утерянное им со времени понижения алмазов в цене. Благодаря воде из Ваала—проведенной, с большими издержками, на безводное прежде плоскогорье—улицы и площади Кимберлея оказалось возможным обсадить деревьями, а места рудокопных свалок превратить в сады. Народясь всего лишь вчера, этот африканский город уже не какой-нибудь tin-town, т.е. не «город из жести», выстроенный из обивки товарных ящиков1 Е. von Weber, „Vier Jahre in Afrika“;—Fanni, „Huit mois au Kalahari“. ; он освещается уже электричеством: подобно своему соседу Биконсфильду, построенному около рудника Du Toit’s Pan, он превзошел многие старинные европейские города количеством машин, индустриальными рессурсами, богатством своих магазинов и роскошью своих зданий. Население его, большею частью изменчивое, равняется 29.000 человек.

К востоку от Ваала, самое населенное местечко называется Грикуатаун: основание ему действительно было положено племенем грикуа в 1802 году, во время великого исхода этих голландских и готтентотских метисов. Некогда Грикуатаун был столицею территории Гри-куа; ныне же он лишь главный город одного из четырех избирательных и административных округов (Кимберлей, Barkly-West, Herbert и Upper-Hay или Griqua-town)2 E. von. Weber, „Vier Jahre in Afrika“;—Farini, „Huit mois au Kalahari“. .

IV. Страна бе-чуанов

(Bechuana-Land)

Страна, простирающаяся к северу и к северо-западу от Griqua-land West’a вплоть до пустынь Калахари и состоящая из обширных равнин и покрытых лесом гранитных массивов, также находится под владычеством Великобритании. Когда голландские колонисты Южно-Африканской Республики вторглись на земли своих соседей, бе-чуанов, с целью основания двух маленьких государств: Stella-land (Stille-Land, т.е. Тихая страна) и Goosen (Coshen), предназначенных присоединиться впоследствии к Трансвалю, то английское правительство поспешило вмешаться, чтобы защитить территорию туземцев, и завладело ею само. Область, окончательно присоединенная к владениям колонии, составляет лишь часть страны бе-чуанов, ограничиваемую: на юге—Оранжевою рекою; на западе—почти всегда сухим руслом Хигапа, а на севере—долиною его притока Молопо. Трактат, заключенный с Германиею, обеспечивает Великобритании право на обладание всею областью, граничащею на западе с 20° вост. долг. от Гринв. мерид. (или 17°40' от Парижского), а к северу с 20° южн. широты. Эта территория составляет «Протекторат», в который оффициально включена также и узкая полоса земли, простирающаяся к востоку между р. Лимпопо и 22° южн. шир. вплоть до границы португальских владений3 John Mackenzie, „Scottisch Geographical Magazine“. Июнь, 1887. . Впрочем, вышеупомянутая фиктивная линия на севере уже перейдена, так как, в силу специальной конвенции, под протекторатом британского правительства находится также и бе-чуанское королевство Хама. Даже некоторые документы говорят уже о реке Замбезе, как об истинной северной границе английских владений в южной Африке. Вследствие такой неопределенности границ, нельзя в точности исчислить поверхность области протектората: в её оффициальных пределах, проведенных по градусам, она приблизительно обнимает четыреста тысяч квадр. километров. Народонаселение этой территории, уже хорошо известной, благодаря многочисленным исследованиям, вероятно, превышает цифру в 475 тысяч человек; южная часть страны бе-чуанов, к югу от р. Молопа, имеет 160 тысяч жителей4 Jeppe, „Transvaal Book Almanac for 1881“. . *По новейшим сведениям, южная часть страны бе-чуанов, составляющая коронную колонию, имеет пространство в 181.980 кв. километр., с 60.000 жит. (1891 г.), а «протекторат», т.е. северная часть этой страны, занимает площадь в 320.000 кв. килом. и с 1889 г. принадлежит к Британской Замбезии*.

Эти туземцы расы банту,—которые, как гласят их предания, пришли будто-бы в Южную Африку позже других кафров—еще недавно переживали период вынужденного переселения. Убегая от буров с Оранжевой республики и Трансваля, многие племена должны были броситься на запад, и, до вмешательства англичан, между голландцами и туземными племенами велась ожесточенная пограничная война. Ныне западные бе-чуаны отделены территорией голландских республик от ба-суто и других братьев по расе: подобно грикуа, бе-чуаны должны были разделиться на две группы, уже не имеющие связи между собою. Но, хотя и разделенные, эти племена сознают общность своего происхождения и на пространстве между Оранжевой рекою и Замбезе взаимно считают себя родственниками, классифицируя отдельные племена даже по порядку старшинства: именно, с общего согласия, самыми старшими в бе-чуанской семье должны считаться ба-харутсэ, живущие к западу от зарождающейся реки Лимпопо, на северо-западной границе Южно-Африканской республики. Что касается имени бе-чуана или бе-шуана, то Arbousset полагает, что оно, вероятно, обязано своим происхождением ошибке некоторых путешественников, которым, в ответ на их расспросы о различных проживающих в стране народах, говорили: «ба-шуана», т.е. «они схожи друг с другом». У самих же бе-чуанов, в различных диалектах их языка, не существует общего этнического наименования.

Бе-чуаны принадлежат к наиболее красивым кафрам: все они рослы, сильны, хорошо сложены; правда, что в некоторых племенах всегда избавляются от хилых детей1 „Relation d’un voyage d’exploration au nord-est de la colonio du Cap de Bonue Esperance“. . Альбиносы, глухие и немые бросаются пантерам; слепорожденных задушают; грудной младенец, в случае смерти его матери, закапывается, у некоторых колен, рядом с нею, так как для него не нашлось бы другой кормилицы2 Arbousset, упом. соч. . Обычай обрезания общераспространен у бе-чуанов язычников. Возраст же, в который обрезание совершается, не определен: иногда выжидают наступления юношества; однако, дети, рожденные до обрезания их отца, объявляются не имеющими права на полное наследование3 Robert Maffat, „Vingt-trois ans de sejour dans le sud de l’Afrique“. . Обыкновенно этой операции молодые люди подвергаются между восемью и четырнадцатью годами, при чем одновременно их секут плетью, а порою подвергают даже пыткам4 Mackenzie, „Ten Years north of the Orange river“;—Casalis, „Les Bassoutos“. , после чего претерпевших все это признают уже равными с остальными мужчинами данного колена и достойными носить щит и метать дротик. С своей стороны, молодые девушки подвергаются вырезыванию и, под руководством пожилых женщин, проводят вне деревень нечто в роде новициата, для ознакомления с своими обязанностями будущих жен и прежде всего для приучения себя к безусловному повиновению. При этом, в виде последнего испытания, им дается в руки горячий брусок железа, который они и должны продержать некоторое время, не закричав. После этого их объявляют женщинами: тело их намазывается жиром, а волосы на голове смесью из коровьего масла и охры; затем, разодетые и убранные, как жены, они могут ждать уже и покупки их женихами.

Обрезание вовсе не составляет религиозного обычая, а есть лишь символ вступления в гражданскую жизнь, и вообще, когда протестантские миссионеры прибыли в край, то, по их словам, они тщетно искали у бе-чуанов какой-нибудь церемонии, свидетельствующей об их вере в сверхъестественный мир: у туземцев не было ни бога, ни идолов, они не собирались для совершения молитв, и даже не вызывали духов, не страшились душ своих покойников. Со всем тем, некоторые из обычаев оставались бы необъяснимыми, если бы не были внушены желанием предотвратить действие сил неведомого мира и добиться их благорасположения. Так, когда гром разбивал дерево, то зарезывали домашнюю скотину; то же самое делали, желая дождя или выздоровления больного. При погребении мертвых,—которых выносят из хижины, проламывая стену—садят в могиле на корточки и лицо обращают прямо на север, в ту сторону горизонта, откуда пришли предки жителей; затем, в могилу бросают ветку акации, отрывки муравейников и куски дерна, как символы охотничьей жизни в лесу; на могильном кургане кладут оружие усопшего и семена питательных растений. Однако, в самое последнее время, боязнь доставить—не желая этого—в руки чародеев черепа умерших, побудила многие колена погребать мертвецов в самой их хижине, под ногами у оставшихся живых1 Gustav Fritsch, „Drei Jahre in Sud Africa“. .

После каждой церемонии, все присутствующие умывают себе руки и ноги в большой лохани воды и призывают дождь словами: «пула! пула!» Часто также чародеи претендуют на способность привлекать облака и заставлять их разрешиться благодетельным дождем: если случай поблагоприятствует им, они приобретают великую власть; напротив, если предсказание их не оправдается, они рискуют быть зарезанными. «Делатели дождя» практикуют даже настоящий культ, претендуя на способность предотвращать колдовство зловредного существа, Мо-римо, живущего в расселине скалы; оттого и миссионеры, желая держаться в некоторого рода религиозном предании, приняли это наименование Мо-римо, или «Вышний», для обозначения Бога христиан2 Robert Moffat, упом. соч. . Боязливое почитание неведомого обнаруживается у бе-чуан также в том, что у них есть известные вещи, к которым запрещено прикасаться, и в том, что обычай запрещает им некоторые яства. Подобно большинству краснокожих Северной Америки, каждое племя бе-чуанов чтит какое-нибудь национальное животное: крокодила, обезьяну, хищного зверя или рыбу, совершая в честь его танцы; племя ба-калахар строго воздерживается от охоты на старых львов, в особенности когда у них развился вкус к человеческому мясу: когда старый лев ворвется в крааль, было бы преступлением оказать ему сопротивление; самое большое, что можно сделать—это попытаться испугать его криками3 Livingstone, „Travels“;—Gustav Fritsch, „Drei Jahre in Africa“. . Почитают также и домашний скот, как равно и колючия ветви акации (acacia detinens), служащие для сооружения загонов для домашнего скота.

Каждое племя управляется начальником или королем, который передает свою власть старшему сыну. Впрочем, монархия у бе-чуан не абсолютная: обычаи всемогущи и уважаемы, и потому все второстепенные начальники, а иногда даже и все свободные люди, могут, в важных обстоятельствах, составлять питшо, род парламента для обсуждения общенародных интересов, подачи советов королю, порицания или одобрения его поведения, объявления его действий согласными с обычаями или противными им. Но питшо не судили преступлений. До того времени, как англичане стали отчасти вводить свои законы в крае,—кражи, убийства и прелюбодеяния не считались такими фактами, которые интересуют все племя. Забота об отмщении принадлежала обиженному: на кражу он отвечал кражею, на убийство и прелюбодеяние убийством, если его гнев нельзя было успокоить известным количеством скота. Но с тех пор, как в главных деревнях бечуанского края основались миссионерства, в туземных нравах произошли, по крайней мере с внешней стороны, большие перемены. Европейский костюм стал преобладать во всех племенах, соседних с границею, и племя ба-тлапи умеет даже выкраивать из кож диких животных панталоны и пальто4 Ed. von Weber, упом. соч. ; почти в каждой деревне есть школа, капелла и новые дома английской постройки, вокруг которых группируются круглые хижины с коническими крышами, населенные бедными5 J. Mackenzie, „Blue Book“, C. 3841—1884. ; во всех племенах встречаются туземцы, говорящие по-голландски. Воскресенье есть день отдохновения, даже и у тех бе-чуан, которые не имеют притязания быть обращенными в христианство; у христиан же из них, в случае отсутствия миссионера, начальник прочитывает литургию и поет псалмы в местах общих собраний. Обладающий живым умом, но прежде всего склонный к подражанию, мо-чуана желает походить на европейца, и порою это вполне удается ему. Во время этого соприкосновения белых и черных, соприкосновения, продолжающагося уже в течение почти трех поколений и начавшагося грабежем и убийством, менее сильная раса окончила тем, что приспособилась к формам цивилизации, принесенной завоевателями.

Бе-чуаны весьма приветливы и всегда говорят друг с другом уважительно. Вообще, они миролюбивы по природе; тем не менее, прежде войны бывали часты, и почти постоянно вызывались кражею скота: «О быки! наши отцы теряли жизнь, гоняясь за вами, а теперь и мы находим смерть, сторожа вас!» пели недавно молодые ба-мангуато1 Chapman. „Travels into the interior of South Africa“. . Но в последнее время большинство бе-чуан отказалось от военных экспедиций; из кочующих пастухов и охотников, они все более и более становятся оседлыми земледельцами: каждый мужчина, каждый юноша, даже каждая девушка имеет свою возделываемую землю; уже с самых нежных лет дитя научается обработывать почву2 J. Mackenzie, „Scottisch Geographical Magazine“. Июнь, 1887. . Еще в начале текущего столетия бе-чуаны предавались религиозной антропофагии. Храбрецы, убившие во время войны врага, приносили по куску из его трупа, пупок с частицею кожи с живота; затем, под председательством чародея, собирались для празднования своей победы, при чем, сидя на корточках вокруг большого огня, они спекали мясо над горячею золою и пожирали его, в видах удвоения своей храбрости при посредстве храбрости врага. Наконец, для доказательства презрения к страданию, каждый из них выставлял свое оголенное бедро: жрец одним ударом острия копья проводил между бедренным суставом и коленом длинный надрез, достаточно глубокий, для того, чтобы остался неизгладимый шрам; однако, воины, несмотря на такое поранение, должны были предаваться пляске вплоть до раннего утра3 Н. Lichtenstein, „Reiseu im sudlichen Afrika in den Jahren 1803, 1804, 1805 и 1806“. .

Самое южное из бе-чуанских племен—племя ба-тларо, живущее на северо-западной границе Гриквалэнд-Веста; впрочем, в большей своей части оно слилось с племенем ба-тлапи4 „Maatjaping, Bachapin, Matchapees, Batlaping, Ba-Hlapi“ различных авторов. , т.е. «людьми рыбы», у которых национальною эмблемою действительно служит рыба, и которые никогда не трогают этого священного животного. Они занимают на севере алмазоносной страны гористую область, близкую к Ваалу, и были также в числе тех государств, которые оспаривали друг у друга обладание алмазными рудниками. Ба-тлапи представляют одну из многочисленных бе-чуанских наций: число их, вместе с ба-тларо, определяют приблизительно в тридцать тысяч человек. Они также и самые цивилизованные из своей расы, благодаря частым сношениям с белыми, англичанами или голландцами, и уже во многих деревнях оттенок кожи у детей свидетельствует о смешении рас. Ба-тлапи имеют очень веселый характер и прежде обладали большою сокровищницею песен, которые ныне затерялись, будучи заменены религиозными гимнами5 John Mackenzie, упом. соч. . В ба-тлапских садах, в которые проведена питающая их землю вода, в изобилии произростают все европейские овощи и плоды; на полях видишь чернокожих, идущих за плугом. Некоторые из местечек ба-тлапского края хорошо известны, как места для торга и остановок на большой дороге, ведущей от Оранжевой реки к Замбезе. И те из них, в которых пребывают начальники, обыкновенно весьма населены, при чем жители соединяются в такую сплоченную массу в целях защиты. В 1801 году Truter и Somerville исчислили в 15 тысяч человек население Латаку (Литаку), города, основанного союзными племенами ба-тлапи и ба-ролонг на берегу источника Такун. Когда же эти два племени разделились, то Куруман, новая столица ба-тлапи, быстро стала настоящим городом приблизительно с 600 домами и с населением в пять тысяч человек.

Королевские резиденции, сменившие Куруман: Таунг, расположенная на правом берегу р. Катонг или Гарт при выходе одного уади; Мамуза, выстроенная в сотне километров кверху на левом берегу той же реки; Ликатлонг, равным образом группирующий свои хижины на берегах Катонга, не подалеку от его слияния с Ваалом, и находящийся в нынешней провинции Гриквалэнд-Вест,—были или суть и поныне населенные местечки; ибо в этом крае поселения перемещаются весьма легко: каждый новый король считает честью дать свое имя какой-нибудь новой резиденции. Колья из дерева акации, глина и травы для крыши, как материалы, находятся повсюду в изобилии; а алмазные рудники, в 1887 году открытые в этой области. около Vrijburg'a, бывшей столицы Stella-land, породят и еще новые города. Самая главная религиозная миссия находится в Курумане: её здание выстроено посреди садов и зелени, около восточной подошвы одного из песчаниковых холмов, откуда можно созерцать обширное пространство плоскогория, испещренного лесом; миссионеры являются собственниками больших обработанных пространств, которые они сдают в аренду только тем из туземцев, у которых по одной жене. Речка Куруман, на берегу которой выстроено местечко того же имени, имеет свой исток всего лишь в нескольких километрах к юго-востоку. Из одной пещеры, открывающейся у подошвы утеса в несколько метров высоты, вода изливается с таким изобилием, что по потоку могло бы плавать судно; рядом с главною пещерою, галлереи, украшенные сталактитами, позволяют проникать весьма далеко вглубь утеса по скользким камням; туземцы рассказывают, что в пещере проживает священная змея, покровительница источника, и что как только она будет умерщвлена, так тотчас же иссякнет и самый родник1 J. Mackenzie, упом. соч . В начале текущего столетия львы были так дерзки в этих областях, что многие из бе-чуан спали в тесных хижинках, устроиваемых на ветвях больших деревьев и подпертых кольями. Миссионер Моффа рассказывает об одном дереве в окрестностях Латтаку, на котором было семнадцать таких жилищ.

Ба-ролонги, старинные союзники племени ба-тлапи, разделенные ныне на несколько независимых друг от друга колен, обитают в северной части специально протежируемой территории, т.е. в области, находящейся между ложами почти всегда сухих: реки Молопо и притоков Курумана; большая же часть их главных деревень, каковы: Мафекинг (Mafeking)—резиденция английского коммиссара, Шуба, Пьетсани, Морокуанэ, находятся вблизи источников Молопо, где овраги доставляют достаточное количество воды для орошения полей этих поселений. В общем ба-ролонгов насчитывают до восемнадцати тысяч, кроме тех из них, которые образовались из помесей их с чуждыми элементами. Между их областью и землею, обитаемою племенем ба-тлапи, проживают, в числе пяти тысяч, остатки одного племени готтентотов коро-на, смешавшиеся с бе-чуанами различных колен. Bastaard'ы, отброшенные к северу при вторжении англичан в Гриквалэнд, тоже поселились на бечуанской территории и живут там маленькими республиканскими общинами2 А. А. Anderson, „Proceedings of the R. Geographical Society“, 1884. .

Ба-харутсэ (ба-хурутсэ), живущие еще на границах Трансваля и Британского Протектората, в области верхнего течения Лимпопо, представляют тоже пришедшую в упадок нацию, хотя некогда она была, между бе-чуанами, самою могущественною: еще недавно сыновья других королей отсылались к ним, в качестве посланников, для изучения истории их расы, ознакомления с обычаями и приобретения хороших манер: каждое из окрестных колен должно было посылать начальнику ба-харутсэ первинки своих урожаев. Часть нации, поселившаяся в округе Марико, подчиненном Трансвалю, тоже может претендовать на первенство по своим успехам в земледелии: в 1882 году она обладала уже более, чем двумя стами плугов. Одному из харутских колен удалось убежать к северу от Протектората, в болотистые равнины, простирающиеся на восток от Нгами, и там скрываться в таких убежищах, отважиться проникнуть в которые завоеватели не решаются. Племена: ба-катла—национальным символом или так называемым «тотемом» которых служит обезьяна и столица которых, небольшой город Гамсохопа, расположена на лесистом плоскогории, по которому протекает один из притоков Лимпопо; ба-уанкетси—группирующиеся, в числе от шести до семи тысяч человек, вокруг города Хание, построенного на гранитной возвышенности; и наконец, ба-куэну, или «люди крокодила», обитающие немного севернее, тоже в верхнем бассейне Лимпопо,—все очень ослабели во время войн с соседними голландцами и часто бывали принуждены менять свою резиденцию. Город Колобенг, где Ливингстоном была основана миссия, ныне представляет лишь развалины. Город Литейани равным образом был покинут в 1846 году, не вследствие нападений какого-либо врага, но по причине соседства леса из гигантских алоэ, мясистые листья которых, отваливаясь и сгнивая на земле, превращали край, в сезон дождей, в нездоровый. Ему наследовал город Моруакхомо, а нынешняя столица, называемая Лепелоле или Молополэ, расположена в той же самой области, у подошвы длинной ограды из скалистых холмов с лесистыми склонами. Эта страна, к которой, так сказать, тяготеют метрополии ба-куэнов, более всего прославляется в легендах бе-чуан. Вблизи Лепелоле находится глубокий грот, в который Ливингстон отважился проникнуть первым, а неподалеку оттуда в скале выдолблен котел исполина, откуда, по сказанию, изошли все животные; та же пропасть породила и самих бечуан, и на камне до сих пор еще показывают отпечатлевшийся след первого шага, который сделал первый человек, выходя из этой бездны1 Livingstone, „Last Journals“. .

Нация ба-мангуато—занимающая, к западу от Лимпопо, северную часть Британского Протектората, и даже по ту сторону его болотистые равнины, простирающиеся по направлению к Замбезе—находится ныне в периоде возвышения и составляет одну из могущественных империй Южной Африки. Прежде ба-мангуато составляли одну группу племен с ба-куэна и с ба-уанкетси; в недавнюю же, хотя точно и не определяемую преданием, эпоху эти племена разделились, и ба-мангуато избрали своим символическим животным антилопу. Затем сами они распались на две нации: собственно ба-мангуато и ба-тоана, из которых последняя обитает в равнинах, находящихся к северу от озера Нгами, в общей первоначальной родине. Большое число беглецов—принадлежащих к различным племенам, оттесненным к западу страшными завоевателями ма-табелэ—обратились с просьбою об убежище к ба-мангуато и сливаются с ними в одну национальную общину, где отдельные типы мало-по-малу смешиваются. Шошонг, столица, представляет ныне—вне английских колоний—самый большой город Южной Африки: по Holub’у и Mackenzie, в нем было не менее тридцати тысяч жителей, и к этой же городской аггломерации следовало бы причислить также многочисленные подгородные деревни, расположенные в виде круга как загороди для скота; последовавшие, затем, одна за другою войны значительно уменьшили населенность Шошонга, так что в 1880 году в нем было не более шести тысяч жителей2 Emil Holub, „Deutsche Rundschau fur Statistik und Geographie“, 1880. ; но с тех пор город разросся снова. Расположенный на высоте 1.026 метров и не на утесистом холме, как большая часть бечуанских столиц, а на обширной равнине, город построился по обоим берегам почти всегда сухого ручья, над которым с севера господствует гранитная гора, длиною около 20 километров; параллельно этой гранитной горе тянется на юге базальтовая возвышенность, а промежуточное пространство между ними занято хорошо возделанными садами, по которым рассеяны поселки. Ба-мангуато, подвергаясь уже издавна влиянию английских миссионеров, большею частью стали христианами; продажа водки и производство пива воспрещены в их королевстве, под страхом тяжких взысканий: именно, ста фунтов стерлингов штрафа для чужестранного торговца, англичанина или бура, и изгнания для туземца. Две большие торговые дороги бе-чуанского края,—одна, направляющаяся на север, к Замбезе, другая—на северо-запад, к Нгами,—раздваиваются в Шошонге. К югу общий ствол этих двух торговых путей направляется вдоль границы голландских республик, проходя—за исключением лишь одного пункта—по Британскому Протекторату. В общем итоге внешняя торговля бе-чуанского края исчисляется в два с половиною миллиона франков. В начале текущего столетия, бе-чуаны, еще не участвовавшие в торговле, не знали моря, и когда слышали о нем от путешественников, то называли его «метсехула», т.е. водою, которая приходит попастись, покормиться; такое название дается морю по тому, что его волны, при приливе, далеко проникают на поверхность земли, а затем чрез несколько часов снова покидают береговые низины3 J. Mackenzie, „Scottish Geographical Magazine“, Июнь, 1887. .

Одно из покоренных племен, живущих в горах на северо-восток от Шошонга, прославилось своим уменьем обделывать железо: это—ба-шуапенги. Добывая руду в окрестных месторождениях, они сами изготовляют из железа употребляющиеся в крае орудия; они знают также, какие из деревьев доставляют лучший уголь, а из тех кусков железа, которые всего дольше оставались в соединении с углем, приготовляют самые острые секиры: таким образом, им была известна сталь еще раньше появления европейцев в здешнем крае4 J. Mackenzie, „Ten years north of the Orange-river“. . На восток от Шошонга и неподалеку от реки Лимпопо живет в состоянии гордой независимости другое племя, именно ба-силика, которое своею свободою обязано как уединенности своего сильного города на трудно-доступном утесе, так и благодаря в особенности той защитительной полосе, которую создает вокруг цитадели этого города муха тсетсэ. Сами ба-силики держат свой скот в небольших долинах, куда не проникает это страшное насекомое; но к ним прибыть со стадами не возможно: нельзя было бы с пользою также и красть их собственных животных, так как скот перемер бы при прогоне его чрез полосу, наводненную мухою.

Бе-чуаны весьма редки в западной области Протектората, где родники не часты, а русла рек узнаются в течение большей части года только по полосам земли, покрытым песком. Редкия семейства, встречаемые в этом крае, называются по его же имени: это ба-калахари, именуемые также ба-лала, т.е. «бедные». Во многих местностях они смешались с бушменами, но между ними есть и такие, которые в чистоте сберегли свою расу и сохранили свои нравы пастухов и земледельцев. Большая часть их не могут разводить других животных, кроме коз, которых они поят, собирая воду капля по капле в скудных ключах. Они упорно обрабатывают свои садики, хотя бы иссохшая земля не приносила им ничего, кроме тыкв и дынь. Бродящие окрест их краалей львы часто являются желанными гостями, благодаря тем на-половину объеденным трупам, которые они оставляют охотникам. Чистокровные ба-калахари, хотя и бедные, считаются людьми свободными и в отношении к другим бе-чуанам состоят лишь вассалами; но смешавшиеся с бушменами и называемые ма-саруа, т.е. «дурные люди», признаются рабами, и добыча их на охоте и при сборе плодов принадлежит тем бечуанским племенам, которые проживают ближе всего к становищам этих ма-саруа. Два или три раза в году ма-саруа должны являться в села их господ, но им не дозволено входить туда днем, они должны останавливаться в некотором расстоянии от хижин и терпеливо ожидать, пока начальник соблаговолит их принять. Однако, эти «дурные люди» вообще более сердечно относятся к своим женам, чем большая часть бе-чуан, а также оказываются и более привязанными к своим собакам, преданным сотоварищам на охоте, между тем как у других народцев с собаками почти всегда обращаются гнусно1 Mackenzie;—Holub. .

Фарини сообщает о найденных им остатках построек в крае ба-калахари, свидетельствующих о прежнем существовании в этих областях какого-то народа, имевшего цивилизацию, отличную от цивилизации бе-чуан нашего времени2 „Huit mois aux Kalahari“. .

V. Истоки Оранжевой реки. Край племени Ба-Суто

(Басуто-лэнд).

До нашествия голландских буров в края, лежащие к северу от Оранжевой реки, западные и восточные бе-чуаны жили бок-о-бек по смежным пастбищам. Но клин постепенно врезывался в сердце дуба. Колонисты белой расы, поднявшись по берегам Оранжевой реки и Каледона, а затем достигнув, на севере, водораздела между реками Оранжевой и Ваалом, мало-по-малу захватили пастбища и скот и принудили коренных обитателей земли разделиться таким образом, что западные бе-чуаны перешли через Ваал, а восточные племена той же расы, известные под коллективным именем ба-суто, т.е. «пузатые», или «опоясанные»3 Retzius, „Petermann's Mittheilungen”, 1858, тетр. X. , были на несколько градусов отброшены в верховые долины горных цепей Малути и Дракенберген. После учреждения своей Оранжевой республики, земля которой первоначально принадлежала ба-сутам, буры, конечно, кончили бы тем, что отняли бы у туземцев их последние убежища в горах, ибо пограничная война шла постоянно, прерываясь лишь короткими пе­ремириями; однако, в дело не замедлили вмешаться, в свою очередь, англичане, в начале для «обезпечения независимости ба-сутов», а затем и для конфискования этой независимости в свою пользу. Война возгорелась между покровителями и покровительствуемыми; покровители требовали обезоружения горцев, а горцы не один раз геройски отражали английские войска; вообще метрополии война стоила более сотни миллионов франков. Ле-Суто или Басуто-лэнд—хорошо ограниченный с юго-востока, с востока и с северо-востока главным кряжем южно-африканских гор, а с северо-запада и с запада течением реки Каледон—ныне присоединен к колониальной территории, хотя и управляется непосредственно особым резидентом, которого назначает английское правительство. Белых в данной области ещё немно­го, приблизительно сотен пять. Пространство края исчисляется в 31.490 квадр. километров и по сравнению с другими краями Южной (австральной) Африки, населенность довольно велика: в 1894 году цифра населения достигла 250.000 душ, что составит 8 человек на квадратный километр. Из этого общего числа жителей несколько тысяч приходится на ба-ролонгов, покинувших Оранжевую республику.

Ба-суто—наилучше изученные представители бе-чуанского семейства, так как уже с 1833 года между ними поселились французские протестантские миссионеры, которые описали ба-сутские нравы и содействовали их изменению. Вкрапленные между территориями, принадлежащими европейским переселенцам, Капскою колониею, Трансвалем и Наталем,—ба-суто должны были приспособляться к новой среде, и они съумели это сделать замечательно разумно. Тогда как в других краях соприкосновение белых и других рас приводило к обеднению, упадку и вымиранию туземцев, ба-суто счастливо пережили ассимиляционный кризис; выигрывая в знаниях и в промышленности, они в то же время быстро увеличивались в численности; край, полстолетия тому назад почти пустынный, стал ныне одним из наиболее населенных в Африке. Цивилизация у ба-суто не только внешняя и не состоит единственно в замене кожаного каросса одеждой из шерсти и бумаги, ввозимыми из Англии, и в постройке домиков из кирпича или камня, вместо хижин из ветвей. Благодаря школам, содержание которых составляет главный расход нации, они пользуются уже средним образованием, превышающим образование многих европейских населений, и на экзаменах многие ба-суто выдерживают испытания гораздо лучше, чем ученики из белых. Тысячи между ба-сутами говорят по-английски и по-голландски; они читают бе-чуанские книги и газеты, и хотя почти все христиане—приблизительно одна шестая часть нации—ученики миссионеров (парижская протестантская миссия содержит 137 школ, с 6.937 учащихся, в 1895 г.), тем не менее, они не ограничиваются рабским повторением услышанного; есть между ба-сутами и такие, которые размышляют, обсуждают идеи и следуют своим личным путем1 Letourneau, „Physiologie des Passions“;—Elio Reclus, „Revue d’Anthropologie“, 1884. . Наконец, различные племена перестали сражаться друг с другом: непрерывная война уже не ведется; пастухи, лишенные своих стад, не возвратились, однако, к людоедству, которое прежде «существовало повсюду»2 Arbousset et Daumas, „Relation d’un voyage d’exploration au nord-est de la colonie du Cap“. , и чернокожие с тем же ужасом, как и белые, взирают на ныне покинутые «пещеры людоедов». Чувство национальной связи сменило взаимную вражду деревень, и именно благодаря этому духу солидарности, подкрепленному геройством в сражениях, ба-суто и могли отстоять большую часть своей политической самостоятельности против посягательств английского сюзеренитета. В былое время горцы вступали в браки между родственниками, что казалось омерзительным приморским кафрам, которые все придерживались экзогамического брака, отказываясь даже брать себе жену в чужом семействе, носящем прозвище одинаковое с прозвищем семьи жениха.

Гораздо более богатые скотом, чем полвека тому назад, когда хищные звери бродили еще вокруг их стад, ба-суто все еще считают уход за рогатым скотом и за вновь приобретенным ими животным, лошадью, самым достойным занятием для человека: сыновья начальников должны проводить известную часть своей юности в качестве пастухов, и даже сами короли покидают свои дворы, отправляясь охранять стада и вести их на новые пастбища; в деревнях, центральное пространство, находящееся рядом с кхотла или резиденциею короля, всегда оставляется для скота. Однако, к этому своему национальному промыслу, первому источнику своего благосостояния, ба-суто присоединили также и разумно понятую ими куль­туру своих полей; уже многие тысячи плугов введены в долинах Ле-Суты, жители которой не ограничиваются, как прежде, сеянием сорго, своего предпочтительного хлебного растения; они возделывают все хлеба, все плоды европейского происхождения и своим вывозом ежегодно содействуют пропитанию жителей Капской колонии; плодовые сады окружают ныне все их деревни. Плодородие почвы, всегда хорошо орошаемой, превращает ба-сутский край в одну из естественных житниц Южной Африки, и до сих пор не произошло скопления в немногих руках земли, которое, конечно, разделило бы нацию на богатых и бедных: пропитывающая ба-сутов почва принадлежит всей общине1 E. Casalis. „Les Bassoutos, vingt-trois annees de sejour et d’observations au sud de l’Afrique“. . Лишь сам работающий имеет право на продукты поля; переставая, в случае переселения в другое место, обработывать данный участок земли, он должен возвратить его начальнику, который от имени общины и ссужает ее другому земледельцу. В хорошие годы, стоимость продуктов, продаваемых ба-суто в Капскую колонию и в алмазоносную страну, достигает пяти слишком миллионов франков; в 1896 г. внешняя торговля Басутоленда: привоз—104.858, вывоз (хлеб, скот, шерсть)—139.495 фунт. стерл. Подобно савоярам и овернцам, ба-суто ежегодно посылают в соседния области молодых эмигрантов, которые рано или поздно возвращаются в свое отечество, с накопленными деньжонками: так как они неутомимы в труде, и мнение об их честности установилось уже издавна, то вообще им легко найти себе занятие; однако, когда им не отдают условленной платы, то они угоняют скот у своих должников: отсюда частые затруднения с Оранжевой республикой, в которой большинство ба-сутских выходцев работают. Несколько хороших дорог проникают вглубь долин, склоны гор из года в год все более и более подвергаются обработке, и мало-по-малу создается провинциальный бюджет для содержания путей сообщения и для основания школ. Рудники в крае не особенно разработываются, хотя они и довольно богаты; платиновые месторождения весьма многочисленны в ле-сутских горах2 Arbousset et Daumas, упом. соч. .

Главный город ба-сутского края, Таба Боссиго (Таба Боссиу), т.е. «гора ночи», расположен на высоте более чем 1.500 метров, у подошвы столовидного утеса, господствующего над долиной одного из притоков Каледона; с высоты этой скалы славный король Мошеш—т.е. «брильщик», так как он кончил тем, что «сбрил всех своих соперников»—отражал нападения зулусов, скатывая на них каменные глыбы; затем он съумел и поладить с обращенными в бегство врагами, послав им скот и предложив свою дружбу. Большая часть других местечек Лерибе, Береа, Вифезда, также были резиденциями царьков и станами миссионеров; городок Масеру, неподалеку от левого берега Каледона, в округе Таба-Боссиго, служит местопребыванием английского коммиссара. — Административных округов в ба-сутском крае шесть: 1. Лерибе (50 т. жителей); 2. Береа (25 т. жителей) и 3 и 4. Габа-Боссиго (60 т. жителей)—все к востоку от Каледона; 5. Kornet-Spruit (30 т. жителей), между Kornet-spruit или Makhaleng и Оранжевой рекой; и 6. Quithing, между верхним течением Оранжевой реки и горами Дракенберген (12 т. жителей).

Главари ба-сутосов теперь не более как подчиненные европейских судей: на приговоры их можно апеллировать к английскому суду, решения которого считаются уже окончательными. Для обсуждения же дел, имеющих общий интерес, ежегодно собирается общее вече или питшо. Законы о браке изменились, и многоженцы могут зарегистрировать уплату скотом только при покупке своих первых жен; последующих браков закон уже не признает1 „Journal des Missions Evangeliques“, 1886. . Налог, как и у кафров восточного склона гор, определен в 10 шиллингов с хижины. В бюджете ба-сутского края за 1895 год доходы составляли 46.000, а расходы—43.000 фунт. стерл. Употребление спиртных напитков оффициально запрещено, но контрабанда между ба-сутским краем и Оранжевою республикою производится деятельно. Даже и до нынешнего режима главным начальникам было запрещено употребление пива; в качестве судей, они постоянно должны сохранять полную ясность ума.

VI. Кафрария

С 1885 года, восточный склон горной цепи, заключающейся между реками Кей и Ум-Фумовна, целиком присоединен, как и край басутов, к Капской колонии; но английские переселенцы и торговцы не отваживаются посещать эту область иначе, как с соблюдением предосторожностей, а в некоторых округах пребывание им даже и воспрещено. Резиденты, пребывающие в стране рядом с главарями, представляют сюзеренную власть колонии и в то же время блюдут, чтобы их соотечественники не завладевали землями, оставленными кафрам. Однако непрерывное движение вперед, которое началось со времени первой высадки голландцев у подошвы Столовой горы, продолжается добровольно или вынужденно, и две колонии: Капская и Наталь постоянно стремятся сблизиться друг с другом чрез Кафрский край, чтобы образовать сплошной пояс европейского населения. Этническое давление тем сильнее, что Кафрария очень лакомый кусок, так как это край самый здоровый, самый живописный и самый плодородный из всех стран Южной Африки. В 1877 году, двадцать лет спустя после безуспешной попытки колонизации, английские переселенцы были приглашены брать земельные «концессии» в Транскее, между реками Кей и Кога, а недавно одна европейская компания приобрела одну из лучших местностей Кафрарии,—территорию, по которой р. Сент-Джон (Ум-Зимвубу) течет к своему устью, и которая рано или поздно должна сделаться главным коммерческим портом между Капом и Наталем; с 1887 года англичане проявляют там непосредственно свою власть и в политическом отношении.

Таким образом, небольшие спорадические колонии подготовляют будущее завладение страной. Но, хотя кафры более уже политически и не властвуют в крае, который их предки отвоевали у варварских племен, употреблявших каменные орудия и оружие2 John Sanderson, „Stone Implements of Natal in Anthropological Review“. , тем не менее они составляют почти всё его население, а, благодаря миру, господствующему ныне между племенами, годичный прирост жителей значителен; хотя точных статистик еще не существует, но большинство проживающих в стране европейцев согласно свидетельствуют, что постоянное увеличение численности кафров, обусловливаемое преобладанием рождений над смертностью, представляет беспримерное явление3 G. Mac Call Theal, „History of the Boers in South Africa“. . Из всех областей Южной Африки, Каф­рария населена плотнее всего. Пространство Кафрарии—36.953 кв. километр., а население (по переписи 1891 г.)—486.572 душ (10.312 белых, 470.624 кафров и 5.636 готтентотов), что составит более 13 жителей на один квадратный километр. Спрашивается, поэтому, не случится ли и здесь рано или поздно, что туземцы постепенно возьмут перевес над белыми, подобно тому, как это уже произошло в Центральной Америке и в одной части Америки Южной.

В великой семье народов банту, кафры занимают первое место по физической красоте, силе, мужеству и умственным способностям. Во многих этнологических изданиях, где изображены различные типы человеческого рода, европейские белые представлены в виде богов и богинь, скопированных с античных статуй; в то время как благородный «кавказец», сын Прометея, является в идеальной форме, созданной воображением великих художников, люди другой расы: черные, желтые или красные представлены нам, в этих сборниках, красивыми или безобразными, старыми или молодыми, здоровыми и немощными, но всегда такими, какими они являлись перед объективом фотографа, а иногда и под карандашом каррикатурщика. Очевидно, этот способ изображения типов не справедлив по отношению к так называемым низшим расам. Нет сомнения, если бы художник стал воспроизводить всех случайно встретившихся ему лиц, будут ли это европейцы или кафры, то оказалось бы, что именно между кафрами он нашел бы более всего индивидов, приближающихся к совершенной красоте, по благородству черт и по равновесию форм. Превосходство принадлежит европейским белым только по отборным индивидам. В этом случае, конечно, оказываются самыми красивыми те, которые более цивилизованы: между двумя типами замечается такая же разница, как между диким зверем и животным, облагороженным путем воспитания. Кафрами с более совершенными формами оказались бы, именно, те, которые живут по соседству с белыми и под их влиянием, так как вообще «только цивилизация может сделать людей совершенными»1 Gustav Fritsch, „Die Eingeborenen Sud-Africa’s“. . Черты лица никогда не имеют у кафров той тонкости, которую представляют красивые европейские лица: губы у них почти всегда слишком толсты; зато кафры, а также и готтентоты, обыкновенно превосходят европейцев чрезвычайною остротою зрения; дальтонизм не известен у туземцев Африки2 „Tijdshrift van het Aardrijkskundig Genootschap“. Июль, 1882. . О том же, каковы у кафров мужество и в особенности сила сопротивления, англичане уже знают как по войнам, которые им приходилось вести против этого племени, так и по той дикой энергии, которую ама-коза проявили во время страшного года добровольного голодания. Наконец, все занимавшиеся обучением кафрских детей свидетельствуют о живости и проницательности их ума. Духовная жизнь кафров даже слишком напряжена, как об этом можно судить по большому числу встречающихся между ними сумасшедших3 „Journal des Missions Evangeliques“, 1845;—Elie Reclus, „Revue d’Anthropologie“. 1884. . Нравы кафров, первоначально походившие на нравы их братьев по расе и по языку, бечуан, ныне уже сильно видоизменились, вследствие соприкосновения этих туземцев с белыми. Прежде кафры заимствовавшие некоторые свои религиозные понятия от соседних наций—давали Богу название тико (от готтентотского слова ути-ко), т.е. «существо, причиняющее зло»4 Robert Moffat, „Vingt-trois ans de sejour dans le sud de l’Afrique“. .

Фингосы, амам-фингу, т.е. «бродячие»—которые жили прежде гораздо севернее, в долине р. Тугела, и которые были прогнаны оттуда зулусским завоевателем Тшака—ныне принадлежат к кафрам только по имени. После своего бегства, они попали в зависимость от племени ама-коза, которое мало-по-малу превратило их в совершенных рабов и присвоило их племенное название «собакам». Отсюда смертельная вражда между двумя нациями, а для английских колонистов благоприятный случай для вмешательства. Воспользовавшись пред­ложением земель, сделанным их соседями из колонии, фингосы массами эмигрировали, чтобы поселиться на берегах Большой Рыбной реки (Great-Fish-river): там, уплачивая подворный налог в десять шиллингов, они по крайней мере становились собственниками обработываемой ими земли; затем, они соединились с англичанами против своих прежних властителей, и, благодаря их содействию, ама-козы должны были, наконец, признать себя побежденными и поступиться, к востоку от р. Кей, обширными территориями, которые и были, в большей части, переданы тем «собакам», из которых ама-козы так неблагоразумно создали авангард белых. Ныне кафры племени финго, впрочем, сильно перемешавшиеся с колонистами европейского происхождения, исчисляются приблизительно в сто тысяч душ, в собственно колониальной территории и в Транскее; они носят тот же костюм, как и белые; употребляют плуг, как английские и немецкие земледельцы: посылают своих детей в школы, содержимые на их же добровольные сборы; издают газеты, переводят европейские арии и полагают свои песни на музыку5 G. Mac Call Theal, упом. соч. ; почти все они называют себя христианами и составляют касту пролетариев в восточных областях южно-африканской колонии. Два главных городка в крае фингов, в пределах собственной Кафрарии, к востоку от р. Кей: Namaqua и Butter­worth—расположены оба на восточных притоках этой реки.

Племя ама-коза, коса, или ксоза, которое еще недавно господствовало над финосами, а затем было вынуждено предоставить им западные земли Транскея и долины, лежащие далее вплоть до Большой Рыбной реки,—из всех кафрских племен наиболее пострадало от ненависти белых: будучи ближайшими соседями англичан, ама-коза первые напали на них и были первыми же из побежденных англичанами; таким образом, с них и началось дело искоренения туземцев. Гордясь своею былою славою, ама-козы считают себя самыми благородными между кафрами и, действительно, соседния с ними племена признают их первенство. Впрочем, от других кафров они, если и отличаются чем, то только особенностями своего группирования и своими политическими преданиями, ибо язык их едва разнствует от тех наречий, которые употребляются вплоть до бухты Делагоа, а их наименование не имеет этнического значения, так как большинство кафрских племен, и в особенности племя коза, получили свои прозвания по имени какого-нибудь прославившагося в истории нации государя; так, по имени знаменитых начальников названы и главные подразделения ама-козов: галека и гайка. Впрочем, как отдельная группа, отрасль гайка почти исчезла: будучи выселены, в 1851 году, на запад от р. Кей в территорию, которая давно уже была захвачена английскими колонистами, гайкасы рассеялись по фермам и предместьям городов в качестве рабочих, земледельцев и домашней прислуги, вследствие чего они исподоволь и сливаются с другими жителями. Что касается отрасли, именуемой галека, то она занимает свою собственную область, которая составляет почти половину территории, находящейся между реками Кей и Баши (Bashee). В 1875 году галекасы представляли сплошное население почти в семьдесят тысяч человек. В общем итоге, группы племени коза составляют более ста тысяч кафров.

Большинство галекасов сохранили свои древние обычаи. Жених еще покупает свою невесту, уплачивая за нее известным количеством скота, самое же число жен зависит от богатства. В противоположность бечуанским обычаям, в Кафрарии доят коров молодые мужчины; ни одна женщина не имеет права войти в ту священную загородь, в которой содержится скот1 J. Mackenzie, „Scottisch Geographical Magazine“. Июнь, 1887. : присутствие женщины осквернило бы её. Женщина—раба и презирается: произносить имя мужчин из своего семейства ей воспрещено: равным образом она не в праве произносить звуки аналогичные звукам их имен: она должна изобрести новый язык, отличный от языка её мужа. Неудачный ребенок убивается; хорошо-сложенным детям делается несколько уколов в разных местах тела, и небольшой защитительный амулет вводится под кожу; затем такого ребенка, как равно и его мать, натирают красною глиною2 Elie Reclus, упом. соч. . Главари—важные персоны, стоящие выше законов, обязательных для остальных людей. Они имеют право конфискации имущества у своих подданных, и даже их сыновья имеют право воровать и грабить людей из их племени, при чем пострадавшие должны считать себя польщенными выбором и капризом своих властелинов. Прежде погребались только начальники, трупы же подданных бросались в кусты; иногда даже не выжидая самой кончины умирающих, их тело протаскивали сквозь нарочно сделанный пролом в решетчатой стене хижины. Когда же смерть постигла большого начальника, то национальные церемонии длились по целым неделям; друзья бодрствовали вокруг его могилы, защищая её от воздушных духов и от непогоды. Иногда это бодрствование длилось целый год, и охранители становились священными в глазах своих соотечественников; в ограду могилы вводились коровы, которые, затем, считались тоже освящёнными и признавались за гениев покровителей, вследствие чего их нельзя было уже ни есть, ни продавать; эта же ограда была также неприкосновенным местом убежища, святилищем, на рубеже которого должны были останавливаться как мщение, так и правосудие. Можно было бы подумать, что народ, окружающий личность своего начальника такими знаками суеверного почитания, лишен общественного самосознания; и однако же, ама-козы умеют, когда нужно, защищать свои обычные права против посягательств своих начальников и, вместе с тем, всегда являют доказательства большой семейной солидарности. Так, бедняк, приговоренный к уплате штрафа скотом, может рассчитывать на помощь своих родных, которые и платят за него.

Край, обитаемый племенем тембу, Тембуленд, простирается полукругом к северу и к востоку от территории фингосов и галекасов: начинаясь у гор Куатламба и заключая в себе многие из высоких долин притоков реки Кей, край этот продолжается на юго-восток той частию прибрежной полосы, которую ограничивают реки Баши и Ум-Тата. Называемые обыкновенно тамбуки (tambookies), эти тембусы, или аба-тембу, составляют народец в сто тысяч душ, и хотя превратности войн много раз заставляли их перемещаться с своими стадами, они сравнительно мало пострадали от перемен, внесенных постепенным нашествием белых, и довольно терпеливо признают власть британских судей. Дороги и телеграфные линии пересекают их территорию; делаются приготовления к разработке залежей угля в их горах, и в их крае основался даже настоящий город, Умтата, расположенный на восточном крутом берегу реки того же имени и кверху от прелестных каскадов. Племя бомвана, обитающее, в числе от 15 до 20 тысяч душ; в приморской области, заключающейся между реками Баши и Ум-Тата, осталось вне круга торгового протяжения англичан, и область его расселения мало известна.

Территория нации пондо, Пондоленд, занимает около половины поморья Кафрарии, между реками Ум-Тата и Ум-Тафуна, из которых последняя служит границею с Наталем. Благодаря расстоянию, отделяющему их от Капской колонии, эти туземцы могли без труда удержаться в своих богатых долинах: в числе около двухсот тысяч, они постепенно и без потрясений переходят из независимого состояния в вассальное. Пондосы подразделяются на многие племена: ама-конгвэ, ама-конгвела, ама-кобала, ама-квера, ама-ньяти, ама-бала, ама-яли и другие, имеющие, каждое, своего начальника и не соединяющиеся друг с другом в какой-либо федеративный союз; однако, они не признают сюзеренство Великобритании, представительницею которой недавно была вдова одного миссионера: к ней все приходили за советами. Многие местечки, предназначенные для постепенного превращения в английские города, уже усеивают поверхность страны, а также на территории Пондо, при устье р. Сент-Джон, основался и порт, долженствующий стать современем главным рынком всего поморья между городами East-London и Durban. Пальмерстон—миссионерский стан, постепенно преобразовывающийся в местечко и обещающий со временем сделаться многолюдным городом.

Северо-западная часть Кафрарии отделена от края ба-сутов Дракенбергенским кряжем, ограничена с северо-востока колониею Наталь, с юго-востока и юга Пондо-лендом и Тембу-лендом; оффициально она известна под именем East-Griqua-land, т.е. «земля восточных гри-куа», хотя на этой территории по преимуществу проживают различные племена разнообразного происхождения; здесь обитают также кафры, именно племена пондомази, ама-бака, ама-кресибэ, и даже фингосы в небольшом числе. Гри-куа—давшие наименование самому краю, хотя их всего только от двух до трех тысяч на семьдесят тысяч жителей,—жили прежде вместе с другими гри-куа bastaards’aми, на плоскогориях, по которым протекает Оранжевая река; но после продолжительных переселений в разных направлениях, они отделились от остальной нации, и, под предводительством главаря, носящего голландское имя Адам Кок, отправились в 1862 году на восточный склон Драконовых гор, где и заняли территорию, долгое время известную под именем No man’s Land, т.e. «ничья земля», и которую вернее было бы назвать «всеобщей землей», по причине множества поселившихся на ней эмигрантов всякого племени. Дорога из Капа в Наталь пересекает эту страну (состоящую также под верховной властью Англии), направляясь вдоль границы Пондоленда и проходя чрез главный городок, голландский Кокстад, расположенный на высоте 1.500 метров, на одном из притоков реки Сент-Джон. Другое большое поселение, Мататиэль, находится в западном гористом округе, в месте встречи многих тропинок, исходящих с водораздельного хребта. Многочисленные семьи ба-сутов, вследствие тесноты в своем крае, перевалили через горы, для пастьбы своих стад в высоких долинах восточного склона. Пространство восточного Грикуаленда (East-Griqua-land)—19.668 кв. километров; население, по переписи 1891 г.—152.609 душ (4.114 белых, 144.621 бантусов, 3.874 готтентотов). Пространство Пондоленда—10.740 кв. километр., население—150.000 душ.

VII. Наталь

Кап обязан своим именем Ворфоломею Диазу; Наталь получил свое название от еще более знаменитого мореплавателя, от Васко-де-Гама, который увидел зеленеющий мыс этой страны в день Рождества Христова, в 1497 году (по-португальски Рождество—Natal). Прошло, однако, более трех столетий прежде, чем этим местом остановок на океанической дороге из Европы в Индию стали пользоваться постоянным образом. Правда, португальские моряки заходили сюда много раз с целью запастись провизиею; также и голландцы, впоследствии завладевшие данным морем, неоднократно пытались основаться в Порт-Натале; но все эти попытки не удавались, и лишь в 1824 году, спустя более 330 лет после открытия страны, человек двадцать англичан с Капа основали на том месте, где ныне находится город Дурбан, первый центр европейской колонизации. В это время данная территория, разоренная страшным зулуским королем, по имени Тшака, была почти совершенно опустошена. Туземные племена были искоренены или принуждены к переселению на юг: от моря и до гор пустыня была полная. Ныне эта колониальная территория, поверхность которой немного больше поверхности Швейцарии, имеет свыше полу-миллиона жителей, при чем ежегодный прирост населения значителен. Пространство Наталя: 42.920 кв. километров; население (1895 г.): 584.326 душ, что составит, средним числом, 14 жителей на один квадратный километр.

Хотя английские колонисты первые основали свои жилища в Натале, но можно было думать, что голландцы будут иметь здесь численный перевес, как и на другом скате Драконовых гор, и что они образуют новое государство в свою пользу. Эмиграционное движение, увлекшее столько буров из Капской колонии в неизвестные внутренния области, продолжалось все далее и далее, и в 1834 году, на хребтах здешних гор показались их первые пионеры, которым, благодаря их энергии и терпению, и удалось перевалить чрез горный кряж, с своими упряжками; к концу 1837 года уже около тысячи голландских повозок перешли через порог цепи Дракенберген, чтобы спуститься в долины восточного склона. Но король зулусов, Dingaan, вначале благоприятствовавший вступлению колонистов на обезлюденную его братом территорию, испугался при виде этой все увеличивающейся волны чужеземцев и, пригласив в свой стан буров, будто бы на празднество по поводу уступки им земель, перерезал их. Отсюда возникла беспощадная война, при чем первая встреча воюющих произошла на берегах одного из южных притоков реки Тужела; сражение было несчастно для голландцев, и около семисот мужчин, женщин и детей были перебиты; место, где совершилось избиение, еще и до сих пор носит название «Weenn», т.е. «слезы». Однако, оставшиеся в живых голландцы, укрывшись за ограду из своих повозок и стреляя оттуда из-за прикрытий, в конце концов отбили окружившие их шайки нападающих, пули восторжествовали над дротиками, и вскоре белые перешли даже и чрез Тужелу, чтобы атаковать зулусов в их деревнях. В 1840 году перевес на стороне голландцев был полный, они низложили Дингана, заместив братом его, Пандою, сделавшимся с этого времени их союзником, и основали свободную республику Наталию, под каковым наименованием этот край обозначается трансвальскими голландцами и до сих пор. Столице же своей, Питер-Марицбургу, они дали название, соединив имена двух главных пионеров иммиграции, Питера Ретифа и Геврита Марица.

Но Капское правительство не захотело признать новое государство и поспешило послать войска, чтобы завладеть им от имени Англии. И как бывает обыкновенно в делах присоединения новых земель, под покровом гумманности скрывались честолюбивые военные замыслы: англичане овладели Наталем во имя «филантропии», с целью оказания покровительства голландцам против зулусов, а зулусам против голландцев1 Anthony Trollope, „South Africa“. . Между тем голландцы не просили ни о каком покровительстве. В первом сражении они разбили захватчиков; но им все-таки пришлось уступить численности англичан и удалиться в высоколежащие долины. Некоторые из буров остались и мало-по-малу слились с британским населением; но большин­ство глав семей, возмущенные тем, что завоеванный их кровью край у них отнят, запрягли своих волов для нового trek’a и, взобравшись снова на склоны Дрекенбергена, отправились на соединение с своими соотечественниками в Трансвале, Ныне от голландцев остались лишь наименования мест в некоторых центральных округах и в северной оконечности территории: повсюду уже колонисты говорят английским языком, который употребляется также в судах и школах, и на котором говорят с туземцами.

Туземцы эти не переставали притекать в колонию, которая, после истребительной войны, представляла столько пустопорожних земель для их стад. С трех тысяч в 1824 г., времени первого появления англичан, число туземцев к 1848 году возросло приблизительно до ста тысяч человек. С тех пор оно учетверилось, и не только вследствие значительного избытка рождений в сравнении с числом смертей, но также и вследствие новых переселений в данный край. Впрочем, так как статистика рождаемости и смертности не ведется еще в племенах, то численность кафрского населения определяется лишь приблизительно; ведутся записи только бракам, да для сбора податей исчисляются хижины. Кафры принадлежат к весьма большому числу племен; но иммиграционное движение шло по следам завоевания, в нап­равлении с севера на юг, а потому большею частью новыми британскими подданными явились чернокожие зулуского типа и языка. Эти туземцы группируются еще в кланы, но без всякой политической связи, а администрация много приложила стараний для раздробления их на множество различных народцев: так, в 1886 году насчитывалось в Натале не менее 173 главарей, причем около половины их числа были назначены непосредственно правительством, без всякого наследственного на это права. Сами же эти начальники находятся в непосредственной зависимости от английской администрации, которая допускает соблюдение туземных обычаев, «если они не причиняют какой-либо явной неправды и не противоречат установленным принципам и естественной справедливости». Со времени смерти Дингана никакая война между белыми и черными не обагряла почвы в Наталии. Из христианских миссионеров больше всего имели влияния на кафров методисты или веслеяне, которыми основана треть миссионерских станов, 58 на 160.

Иммиграция белых непосредственно из Европы получила некоторое значение только около половины текущего столетия, когда группа английских фермеров из Йоркского графства поселилась в Натальской колонии. Отводимые казной земли вблизи порта стали брать также немецкие крестьяне; затем возрастанию белого населения содействовали равным образом норвежские колонисты и креолы с островов Маврикия и Соединения. Однако, несмотря на климатические выгоды, представляемые краем—если, впрочем, переселяющиеся не принадлежат к людям нервным и апоплектикам1 Bleek, „Petermann's Mittheilungen”, 1856. —вольная ежегодная иммиграция никогда не переступала цифры в несколько сотен человек, и даже происходит эмиграционное движение из Наталя в Австралию и в Новую Зеландию. Причины, почему английские эмигранты относительно пренебрегают этой колонией, многоразличны. В Наталии преобладает порядок земельной крупной собственности, и, следовательно, концессионеры земель сами не работают; они употребляют руки людей других рас, а лично трудящиеся белые подвергаются с их стороны презрению; кроме того, белых переселенцев обескураживает большое численное превосходство кафров. Но эта огромная численная разность между расами пугает и самих английских собственников, так что даже основались общества для привлечения в колонию ремесленников, рабочих и прислуги из Европы, которым, при заключении условия найма на более или менее долгий срок, предоставлялся даровой проезд. Из таких приглашенных переселенцев, в течение семи лет, с 1878 по 1884 год, корабли доставили 4.526 человек, или по 646 человек в год; эти-то лица и содействуют постепенному образованию класса людей из белых, среднего между туземцами и крупными землевладельцами. Так как мужчин больше, чем женщин, то последние быстро выходят замуж; старых дев в Натале совсем нет, и население правильно возрастает вследствие избытка рождений. Именно, с 1880 по 1884 год, увеличение числа жителей, вследствие избытка в рождаемости и переселении, равнялось 2.472 в год. В частности, в 1884 году, между белыми в Натале зарегистровано: браков 392; рождений 1.342, смертных случаев 466; таким образом, избыток рождений равнялся 876. По переписи 1891 г., в колонии насчитывалось 37.390 белых (буров, англичан, немцев) и 33.480 индийских кулиев.

Для обработки своих земель английские собственники в Натале преимущественно прибегают к индусам, кулиям из провинций Калькутты и Мадраса. Прежде они пробовали употреблять на полевые работы кафров, и во многих местностях обстоятельства заставляют их набирать себе рабочих между туземцами; но вообще обе стороны так ненавистны друг другу, что как только срок годового или двухгодового найма окончится, то кафры спешат возвратиться к себе домой; иногда же они отзываются своими начальниками даже и раньше срока. Вообще они работают для хозяина неохотно: у большинства из них есть хижина, маисовое поле, немного скота, и когда европеец предлагает им трудиться из-за жалованья, то они гордо отвечают, предлагая и с своей стороны европейцу поступить к ним на службу. Натальские плантаторы ищут, поэтому, рабочих между менее независимыми людьми: так они заводят себе рабочих из готтентотов и людей из северных племен; но самыми подходящими для них работниками оказываются покорные индусы. Колониальное правительство ссужает средства, необходимые для набирания этих азиатов, а последние, в свою очередь, распределяются по плантациям по порядку запроса; работать для одного и того же хозяина они должны по десяти лет; взамен же своего ежедневного труда с восьми часов утра до десяти вечера кулии получают убогое одеяние, безусловно необходимое количество съестных припасов и деньгами 15 франков в месяц. Те, которые отработают таким образом срок своего найма, вольны, затем, либо возвратиться в свое отечество, либо начать продавать свои руки по обычным рыночным ценам. Большая часть их остаются в крае и женятся на одной из своих соотечественниц, так как ввозители кулиев должны привозить также и по сорока женщин на сто мужчин. Некоторые из отработавших становятся огородниками или мелкими землевладельцами вблизи городов; другие заводят мелочные лавочки, и, благодаря своей чрезвычайной умеренности, успешно конкурируют с европейскими купцами, сильно жалующимися на привоз этих опасных соперников. Если же присчитать к европейцам и индусам всех других иностранцев, малайцев, китайцев и, наконец, полукровных метисов, то окажется, что общее число наталийцев экзотического происхождении составляет приблизительно шестую часть всего населения. Почти все они имеют какое-либо специальное ремесло, соответственно своему происхождению: так, переселенцы с острова Св. Елены служат кучерами; немцы—земледельцы и приказчики; голландцы—пастухи, а норвежцы—рыбаки.

Колониальное правительство обладает еще обширными землями, пригодными для возделывания или для пастьбы скота. Из пространства в 4.856.000 гектаров, правда, со включением скал, осыпей и нескольких бесплодных вершин, еще оставалось в 1885 году 1.110.000 гектаров пригодных либо для продажи, либо для сдачи в аренду; находились эти земли преимущественно в южной части территории, соседней с Пондолендом; что же касается полей, обработываемых европейцами, то они не превышали 36.000 гектаров, т.е. приблизительно сотой доли того, чем европейцы владеют. Земли же, утвержденные за кафрами, в общности, представляют пространство в 800.000 гектаров. Размеры участков, продаваемых или оброчных, колеблются, смотря по направлению колониальной политики. Так, первые голландские колонисты присвоили каждый по 2.400 гектаров или даже больше, так что, следовательно, две тысячи собственников могли бы прибрать к своим рукам весь край; с тех пор размеры участков уменьшились, хотя все еще было много таких, которые содержат по несколько сотен или даже по тысяче гектаров; вблизи городов земельная собственность, однако, мало-по-малу раздробляется.

Главное возделываемое в Натале растение—маис или mealie. Это хлебное растение дает в изобилии пищу кафрам, индусам и их домашним животным, а также питает значительную вывозную торговлю. Все другие европейские хлебные растения тоже возделываются в стране, и каждый город, каждое селение окружают плодовые сады, сменившие прежния, почти совершенно истребленные топором и огнем, лесные убранства земли; почти повсюду искоренены также и приморские корнепусты, так как их нетленное дерево особенно ценилось в плотничьем деле. В 1880 году в Натале было лесов 66.360 гектаров, а колючих кустарников, с преобладанием видов мимозы, 736.400 гектаров. Благодаря полутропическому климату, в Натале произростают также и такия растения, которые не встречаются в умеренной Европе. Прежде здесь были обширные плантации кофейного дерева, но с 1872 года, вследствие заболевания этого деревца, разведение его почти прекратилось. Пытались заменить его чайным кустом; но в 1885 году пространство, занимаемое чайными плантациями, не превышало 160 гектаров, а вывоз чая достигал всего лишь 14 тысяч килограммов. Также возделывают коноплю, phormium tenax и другие прядильные растения. На больших приморских плантациях возделывается главным образом сахарный тростник, введенный в 1851 году. В 1884 году, поверхность сахарных плантаций—на которых, между прочим, обитают питоны, безвредные для человека, но охотящиеся за обыкновенными и лесными мышами—равнялась 11.625 гектарам; из получаемого продукта (в 1892 г. 26.111 тонн) более трети вывозится over-berg, т.е. «по ту сторону гор», в голландские республики; кроме того, плантаторы выделывают более десяти тысяч гектолитров рома. Разведение крупного рогатого скота, составлявшее единст­венный промысел в первые времена занятия страны голландцами, с 1855 года сравнительно уменьшилось, так как в это время вследствие эпизоотии погибали по 95 штук из 100 животных, пораженных болезнью; однако, введение прививок, новых пород и лучшей гигиены восстановили стада настолько, что в 1893 году крупного рогатого скота насчитывалось: у европейцев—205.542, у туземцев—518.578 голов, а такое количество должно считаться громадным, так как оно значительно превосходит число жителей; кроме того, в Натале насчитывалось лошадей: у европейцев—26.942, у туземцев—38.085; овец: у европейцев—924.920, у туземцев—21.075. Впрочем, на натальских пастбищах овцы иногда бродят миллионами, так как голландские пастухи с плоскогорий Оранжевой республики и Трансваля пасут свои стада, смотря по сезону, летом—в высоких западных долинах, а зимою—спускаются на умеренные равнины Наталя. Добываемую ими шерсть они также вывозят чрез порт английской колонии. Из Порт-Наталя в 1892 г. было вывезено шерсти 9.278.000 килограммов. Овцеводы ввели в свои стада также и ангорских коз; но разведением одомашненного страуса почти не занимались, так как сравнительная неудача их капских соседей не могла, конечно, действовать ободрительно.

В Натале есть месторождения меди, золота и графита, но доход от разработки этих руд и россыпей так мал, что на них не стоит и тратиться. Богат же Наталь железом и углем, которые находятся в северной части колонии, преимущественно на обоих склонах горной цепи Биггарсберг, около города, названного Ньюкэстлем, как бы в предвидении, что когда-нибудь он станет соперничать с одноименным ему каменноугольным городом Великобритании. Поверхность, пригодная для разработки, равняется 3.500 квадр. километрам, а толща некоторых пластов превышает даже три метра; принимая в рассчет только те горизонтальные пласты, которые определены неособенно глубокими разведками и лишь на британском склоне Дракенбергена, инженер Норт нашел, что из недр земли могут быть извлечены два миллиарда тонн угля хорошаго качества. Однако, до недавнего только времени его употребляли лишь кузнецы, и со времени проникновения железной дороги в эти области, уголь стали брать также и для локомотивов. Разработка каменноугольных копей несомненно будет возростать с увеличением сети железных дорог, промышленных заведений, сахарных и рафинировочных заводов, кузниц и инструментальных фабрик (добыча угля в 1893 году: 129.672 тонны).

Натальские железные дороги, которые все принадлежат правительству, в 1897 г. имели общую длину 676 километров. Главная линия идет от Порт-Наталя на северо-запад, чрез Питер-Маритцбург и Ледисмит, к Ньюкэстлю; ветвь из Ледисмита проникает в Оранжевую республику. Строются железные пути в Натале со всевозможною экономиею: крутые подъемы превосходят три сантиметра на метр, самые крутые закругления не имеют даже и ста метров в радиусе, и весь путь ведется только в одну узкую колею. Дорога взбирается последовательно на все поперечные цепи склона; около деревни Весттаун она проходит на высоте 1.570 метров, а на возвышенности в 1.676 метров пересекает гребень Дракенбергена и вступает на землю Оранжевой республики. Колесные дороги, дополняющие сеть путей сообщения в Наталии, также проведены с большею смелостью по откосам оврагов и бокам гор, и поднимаются до закраины плоскогорий Оранжевой республики. Почти вся нынешняя торговля края ведется чрез Порт Наталь.

Южная часть страны, между реками Ум-Тавуна и Ум Зимкулу—одна из наименее населенных, и белые еще рассеяны редкими группами между зулусами и пондо. Недавно там основана норвежцами земледельческая колония Марбург, находящаяся приблизительно в девяти километрах от небольшого порта Shepstone, образуемого лиманом реки Ум-Зимкулу, проникнуть в который часто бывает трудно. Далее, на поморье, которое по прямой линии направляется на север, находятся избегаемые моряками яко бы «порты»: в устье Ум-Зумби—порт Гардинг, и в устье Ум-Памбиниони—порт Скотт. Единственная часть наталийского берега, представляющая широкий бассейн для кораблей—это та вырезка, которую в 1497 году обследовал Васко-де-Гама, и в которой возник порт Наталь. В этом месте скалистая цепь, приблизительно в 80 метров средней высоты, идущая параллельно первоначальному берегу и соединенная ныне с материком поднявшимися из воды землями, оканчивается на севере «bluff», т.е. крутым утесом, который и защищает от ветров и волнения широкую бухту, представляющую остаток прежнего пролива. У входа в эту бухту, волны мало-по-малу образовали песчаную стрелку, которая, прилегая к низменному берегу на севере бухты, направляется на юго-восток, на встречу вышеупомянутой крутой гряде, и отделяется от неё лишь узким проходом для кораблей; порог при входе в этот пролив меняет свое положение и глубину, сообразно с приливами и с бурями. В прежнее время, толща воды колебалась, при спавшей воде, между 21/2 и 51/2 метрами, и суда, сидящие в воде более трех метров, редко отваживались проходить чрез бар. Мол, примыкающий к песчаной стрелке и направляющийся на северо-восток, способствует увеличению размывающей силы отлива, вследствие чего бар понизился на 60 сантиметров и, кроме того, стал менее подвижным при переменах, наступающих в воздухе и на воде

Город, построенный на берегах Порт-Наталя, основан в 1846 году, в лесной чаще, по которой бродили слоны: его окрестили именем Дурбан (d’Urban), в честь одного из капских губернаторов. Он состоит из двух различных городов, соединенных железною дорогою: из морского квартала, Порт-Наталя, с его пристанями, магазинами и депо, и из гражданского квартала на холме, Дурбана, с его широкими, обсаженными деревьями улицами и великолепными садами с тропическою растительностью, банановыми рощами, бамбуком и фиговыми деревьями. На запад от города и от бухты тянется лесистый холм Береа, усеянный дачами, с прекрасным видом на бухту, её островки и берега: здесь, именно, и проживает большая часть богатых купцов из города; к западу от лимана находится местечко Конжелла, где первые голландские переселенцы основали свой лагерь. Дурбан, по населенности, первый город в Натале; благодаря своей значительной колонии из зулусов, а также и людей с востока: индусов, арабов и китайцев, он превзошел и самую столицу. По переписи 1891 г., в Дурбане было 17.920 жителей (на половину кафров и индусов). Остров Салисбюри, на рейде, населен слишком двумястами индусов, которые почти исключительно занимаются рыбною ловлею и солением рыбы, поступающей затем на Дурбанский рынок. Другие индусы, огородники и садоводы, снабжают город овощами и плодами. Хорошей воды в Дурбане нет, и потому недавно выстроен водопровод, который из-за 13 километров ежедневно приносит в город громадное количество воды, именно, не менее 1.100.000 литров.

Благодаря своему порту и своим железным дорогам, которые направляются: на юг—к Изипинго и его плантациям сахарного тростинка, на север—к местечку Верулам, тоже окруженному сахарно-тростниковыми полями, и на северо-запад—к Питер-Маритцбургу,—Дурбан представляет торговый центр для всей Наталии; чрез него же идет также и значительная часть торговли голландских республик, хотя у них есть выходы: Порт-Елизаветы и рейд Кэптауна, и хотя они, при посредстве железной дороги, подготовляют себе путь в португальскую гавань Лоренсо-Маркес, которой и предстоит превратиться в складочное место для Индийского океана. В Порт-Натале, следовательно, торговое движение значительно превосходит собственно всю торговлю одной лишь Натальской колонии; но его торговля должна значительно уменьшится, как только две республики Overberg’a, т.е. «загорныя», будут иметь свой прямой путь чрез португальскую территорию. Оживленная деятельность в Порт-Натале уже несколько уменьшилась также и со времени спекуляций, возбужденных было находками золота и алмазов; однако, не взирая на эти временные заминки, возростание торговли за десятилетние периоды весьма значительно. Следующие статистические цифры дают понятие о торговой деятельности в Порт-Натале:

1880 г. (год самой бойкой торговли). Ввезено на—58.414.000 франков; вывезено на—22.271.850 франков; итог оборотов—80.686.450 франков.

1885 год. Ввезено на—37.963.925 франков; вывезено на—21.937.075 франков; итог оборотов—59.901 .000 франков.

Торговое движение с 1846 по 1875 год, в среднем, выразилось цифрой 2.705.425 франк., а с 1876 по 1885 г.—цифрой 62.943.997 франк. В 1892 г.: привоз—3.165.249, вывоз—1.480.606 фунт. стерл.

Число пришедших судов в Порт-Натале в 1892 году: 542, вместимостью в 582.752 тонн; из нпх 415 было паровых с вместимостью в 527.738 тонн.

Самую значительную торговлю с Наталем ведет Великобритания, затем следует Австралия, которая шлет ему муку; Капская колония, хотя и значительно ближе к Наталю, однако в своей торговле с ним уступает Индии, Соединенным Штатам и Бразилии. Небольшая торговля в розницу с индусами и туземцами почти вся монополизирована арабскими и восточными купцами, пребывающими в Дурбане

На пути из Дурбана в Питер-Марицбург, единственное местечко, претендующее на имя города, есть Pinetown, центр немецкого населения в Натале; одна из соседних миссий называемая Новою Германиею, и неподалеку от неё трапписты, в большинстве немцы, основали земледельческое поселение.

Питер-Маритцбург, или, короче, Марицбург, столица Наталии, расположен очень удобно, на высоте 625 метров, в равнине, которую орошает южный приток Ум-Жени и которую со всех сторон окружают холмы с красивым очертанием. Это один из самых чистых и самых приятных африканских городов: растительность его садов и рощиц скорее походит на растительность умеренной Европы, чем на флору тропических областей. В Маритцбурге менее жителей, чем в Дурбане, но гораздо больше чиновников и оффициальных лиц; кроме того здесь же находится и лагерь главного отряда войск, квартирующих в Натале. Будучи в центре края и рядом с губернаторским дворцом, эта маленькая армия может передвигаться непосредственно к тем местностям, которым угрожает опасность. Земледельческая колония, основанная по соседству с Маритцбургом, быстро богатеет, занимаясь культурою ранних растений. В 1891 г. в Маритцбурге было 12.317 жителей, в том числе 4 000 кафров и 800 кулиев. На севере, по другую сторону цепи Zwaart-kop, протекает р. Ум-Жени, прославившаяся своими великолепными каскадами. Один из них, около местечка Ховик, падает с базальтовой стены, представляя цельную пенистую массу, низвергающуюся, по одним, с высоты 85, а, по другим, 98 метров; ниже река делится на несколько рукавов, а новые водопады, разобщаясь при посредстве скал и групп деревьев, вытягиваются длинным рядом вдоль стен крутой выси.

К северу от Маритцбурга, городок Лиджеттаун находится, подобно столице и Ховику, в бассейне Ум-Жени; «голландский» Грейтон расположен на верхнем течении Ум-Воти; затем все остальные города принадлежат к склону р. Тугелы, главному речному потоку в Натале. Estcourt и Weenen, город «слез», стоят на левом берегу реки Bushman; Colenso был основам на самой реке, а Ледисмит на её притоке, Klip-river; наконец, Ньюкэстль (на высоте 1.250 метров), в северной оконечности колонии, находится на небольшом притоке реки Буффало (Buffalo-river), в свою очередь, представляющей самый значительный приток р. Тугелы. К северу от Ньюкэстля в том клину, которым натальская территория врезывается между республиками Оранжевой и Трансвальской, возвышается утесистый холм Мажуба (Ама-Джуба), прославленный победоносным приступом буров, напавших здесь в 1881 году на английских солдат, укрепившихся на вершине. На этих высоких землях, гребни, столы или куполы гор едва возвышаются над длинными волнообразными повышениями и понижениями плоскогория; селения укрываются здесь от ветра в углублениях покрытой травами почвы.

Кроме Дурбана и Маритцбурга, только три города Наталии: Верулам, Ледисмит и Ньюкэстль были в 1886 году настолько значительными, что могли образовать из себя муниципии.

Наталь—не автономная колония, самоуправляющаяся, сама назначающая своих министров и заботящаяся о своей защите. Это «коронная колония», еще зависящая от британского правительства, хотя и пытающаяся уже добиться некоторой независимости. Губернатор Наталя назначается королевою, равно как и исполнительный совет, состоящий из chief justice (главного судьи), начальника войск, колониального секретаря, казначея, генерального адвоката, секретаря по делам туземцев и главного инженера, к которым присоединены два члена законодательного совета. Недавно половина этого собрания также назначалась короною; ныне же двадцать три из тридцати членов назначаются голосованием избирателей; пять заседают в совете в силу своих высоких административных должностей и двое—по назначению губернатора. Избирателями в Натале могут быть все владеющие земельной собственностью по крайней мере в 1.250 франков, а также все платящие 250 франков аренды за землю или имеющие доход в 2.400 франков. Оффициально никто не лишен права голоса из-за цвета своей кожи, из-за своего происхождения или из-за религии; но, вместо открытого отстранения массою от выборов африканцев и азиатов, того же самого достигли при помощи следующих юридических ухищрений. «В список избирателей не может быть записан никто из принадлежащих к классу людей, находящихся, в силу специального законодательства, под ведением специальных судов или подлежащих действию специальных законов и трибуналов». Честнее, конечно, было бы прямо высказать, что «подавать голос на выборах могут только одни белые».

Правительство назначает судей верховного судилища, судей-резидентов и field-cornets, надзирающих за различными округами. Оно же назначает администраторов и чиновников, и даже избирает большинство профессоров и учителей, так как школы в большей своей части зависят от колониального бюджета. И в Дурбане, и в Питер-Маритцбурге есть по высшей школе (high school), стипендиаты которых могут быть посылаемы в британские университеты. Все большие местечки имеют начальные училища, содержимые на колониальные средства; кроме того, правительственные пособия, деньгами или землями, получает также боль­шое число частных школ, особенно принадлежащих миссиям. Из последних, главным центром пропаганды, осуществляемой посредством воспитания и образования миссионерами-методистами,—служит Эдендаль, около Питер-Марицбурга. Особые инспектора производят экзамены в различных школах. В 1885 г. правительственных школ было: для белых—51, с 3.922 учениками; для зулусов—64, с 3.817 учениками, и для индусов—25, с 1.480 учениками (в 1891-92 г.г. всех начальных школ было 220, с 13.700 учащихся). Относительное число туземных детей, учащихся читать, в сравнении с общей их численностью, еще весьма ничтожно; из детей же белых не училось только 200, т.е приблизительно одна двадцатая часть детей школьного возраста.

Важный вопрос о защите колонии служит причиною нахождения Натальской колонии еще и доныне в непосредственной зависимости от английского правительства: колонисты еще не чувствуют в себе настолько силы, чтобы охранять самих себя. Они окружены такими населениями, давняя враждебность которых могла бы легко ожить; таковы: на юго-западе—пондо; на западе—ба-суто; на северо-западе—буры; на северо-востоке—зулусы, а в самой стране колонистам могла бы представиться необходимость подавлять восстание чернокожих. В виду стольких опасностей, они нуждаются в содействии метрополии. Маленькая британ­ская армия, с небольшим в тысячу человек,—разделенная на три отряда, стоящие в Маритцбурге, Эсткорте и Грейтоне—охраняет колонию; кроме того, она же служит и образцом для формирования колониальных войск, состоящих из отряда конной полиции в 280 человек и из полка волонтеров, более чем в тысячу человек. В каждом городе между белыми учреждены стрелковые общества, которым покровительствует и правительство, назначая награды; с другой стороны, продажа туземцам боевого оружия и патронов строго воспрещена. С 1856 года, под опасением штрафа или тюрьмы, запрещена как продажа, так и раздача туземцам также и водки. Однако, этот закон часто нарушается, в особенности продавцами из индусов.

Бюджет колонии, питаемый главным образом таможенными пошлинами и подворной податью с туземцев, в 1895 г. представлял следующие цифры: приход—1.170.000, расход—1.148.000 фунт. стерл.; долг равнялся 8.054.000 фунт. стерл. Белые в колонии не платят никакого прямого налога. Почты, телеграф и железные дороги стоят государству гораздо больше, чем дают дохода. Ежегодное внесение в бюджет статьи для оказания пособия переселяющимся в Натальский край британцам пришлось отменить.

Нижеследующая таблица дает список графств Наталии, с их административными делениями, главными городами и численностью белого населения к 1 января 1885 г.

Графства	Отделы	Число белых	Главные города.
Pieter Маritzburg	City	8.474	Pieter-Maritzburg
Um-Geni	2.519	York
Lion’s-river	1.048	Howick
Upper Um-Komani	754	Richmond
Ixopo	571	Springvale
Durban	Borough	8.543	Durban
Um-Lazi	2.873	Pinetown
Victotia	Inanda	1.341	Verulam
Lover Tugela	812	Stanger
Um Voti	1.172	Greyton
Klip-river	Klip-river	1.008	Ledysmith
Newcastle	2.016	Newcastle
Um-Zinga	721	Helpmakaar
Weenen	1.770	Weenen
Alfred	665	Harding
Alexandra	567	Alexandra
Всего	35.453

VIII Страна зулусов (Zulu-Land)

Английские и голландские соседи страны зулусов неоднократно заключали с этими туземцами трактаты, которыми им обеспечивалось владение территориею, находящеюся между границами Наталии, окаймляющими материк горами и португальскими владениями; но и здесь, как и в других областях Южной Африки, оффициальные конвенции не мешали тому, что между белыми и черными была постоянная вражда, порою открытая война или происходили время от времени вооруженные набеги, обыкновенно простые захваты земли и скота. Территория зулусов мало-по-малу все более и более сокращалась: буры, спускаясь с плоскогорий, забирали пастбище за пастбищем, а вместе с этим создавалась и «Новая Республика» голландцев, предназначенная, казалось, вскоре стать приморскою провинциею Трансваля. Однако, все эти стремления голландцев встретили противодействие со стороны англичан, и чтобы воспрепятствовать голландским колонистам распространить свою политическую область вплоть до моря, а чрез это освободиться также и от торговой зависимости от капских и натальских англичан,—британское правительство поспешило занять приморскую территорию зулусов для себя. Вследствие этого, вся береговая полоса, от устья р. Тугелы до р. Мапуты, впадающей в бухту Лоренсо-Маркез, отныне принадлежит Великобритании, а высокие приморские склоны краевых гор вошли в состав Южно-Африканской республики. Поверхность этой ныне разделенной территории, на которой господствуют три племенные группы: зулусы, тонго и суази, исчисляется в 50 тысяч километров, с населением приблизительно в двести тысяч; отдел её, под названием «Новой Республики», присоединенный к Трансвалю, обнимает пространство в 7.392 квадр. километра; а площадь Британского Зулулэнда, отныне находящагося под управлением натальского губернатора, равняется 27.970 квадр. километрам, с населением (1895 г.) 166.000 душ.

Зулусов (ама-зулусов) гораздо меньше в том крае, где они некогда были независимы, чем в Натальской колонии, в которой надзор за ними хотя и строгий, но в которой они зато хорошо могут устроить свою жизнь путем труда; в крае, ограничиваемом с юга р. Тугелой, их насчитывают не более сотни тысяч; правда, что беспрестанные войны, за которыми следовало чужестранное нашествие, долгое время обагряли кровью зулусскую территорию и обратили в пустыню целые провинции. Последняя большая борьба, в которой зулусы осмелились помериться с англичанами, была в 1879 году. И несмотря на низкое состояние дисциплины и вооружения, в нескольких сражениях зулусы оказались победителями, как, например, при Изандхлуане, в местности, расположенной вблизи левого берега Buffalo-river, к востоку от её соединения с Bloed-river, т.е. «рекою крови». Здесь находится один брод, Borke’s drift, часто оспаривавшийся как один из наиболее важных стратегических пунктов страны. Англичане, овладев им, заняли было и восточные террасы долины, как вдруг, захваченный в расплох их авангард, принужден был поспешно отступить: некоторые из англичан остались в кустарниках, пронзенные дротиками, между прочими, и наследник Наполеонов, который не хотел, чтобы о нем позабыли, и который надеялся, что его военные подвиги против зулусов доставят ему впоследствии господство над французами1 De Hubner, „А travers l’Empire Britannique“. . Однако, первые неудачи авангарда были вскоре поправлены, и зулусская армия потерпела поражение на берегах р. Ум-Волози, как-раз в той самой местности, где, по преданию, народилось в незапамятное время семейство Зулу, родоначальника племени. Сделавшись властителями в крае, англичане разделили его на тринадцать «покровительствуемых» ими начальничеств, а впоследствии, когда эти мелкие государства поистощились в междоусобных распрях, переделили страну и еще раз.

Ама-зулу, или «люди Зулу», т.е. «Небеснаго», не представляют какого-либо отличного типа в ряду других кафров восточного склона Африки. Народ зулусский, сделавшийся могущественным путем войны со времени завоеваний короля Тшака, жившего в начале текущего столетия, в действительности состоит из всех племен, которые последовательно были «поглощены». Однако, при этом пожирании «Великим львом» различных народцев, они вполне не искоренялись; обыкновенно «Великий лев» щадил женщин и детей, обращая их в собственность нации-победительницы; что же касается молодых людей, то они забирались в войско. Первобытные племена были обречены на тем более быстрое исчезновение в массе побежденных, что Тшака запретил брак своим воинам; только ветераны могли брать себе жену, и даже не одну, а столько, сколько они перебили сражающихся2 „Journal des Missions Evangeliques“;—Elie Reclus, „Revue d’Anthropologie“, т. VII. 188(5. . Чтобы устранить у солдат всякое чувство сострадания, как могущее повлиять смягчающим образом в их жестоком деле разрушения, Тшака приказал убивать новорожденных; для примера, он не празд­новал, как бы следовало по старинным обычаям, ни одной свадьбы и приказывал умерщвлять всех своих детей тотчас после их рождения: в качестве короля, он видел в каждом рождающемся у него сыне будущего врага и предпочитал уничтожить его заранее. Этот свирепый властитель, создавая из своего народа как-бы военную машину, жертвовал всеми другими государственными интересами делу завоевания. Его столица представляла только лагерь, а другие лагери были рассеяны по всей территории. В селениях, окружавших краали воинов, женщины и рабы накопляли провиант для войска, которое питалось исключительно мясом животных: молоко, пища мирных, было запрещено в войске. Зулусы, страшные в особенности своей манерой сражаться, покинули дротик, метаемый издали, и приняли, как оружие, короткое охотничье копье, которым колют неприятеля вблизи. Банды воинов не бросались в битву в беспорядке. Расположенные на-подобие «лба быка», войска мало-по-малу обходили противников, которых атаковали сначала одним рогом, затем другим, при чем исподволь отбрасывали неприятельское войско на центральный корпус, который уже и совершал окончательное избиение1 Wilmot, „History of the Zula War“. . После победы устремлялись в особенности к захвату скота, угонявшагося пастухами подальше от места битвы; но зулусы умеют научать своих быков также к внезапным отступлениям в полном порядке.

Чисто военная организация нации роковым образом должна была привести ее к гибели. Война создала империю, война же ее и ниспровергла: ударившись об ограды из повозок, за которыми укреплялись буры, зулусы, не будучи в силах достигнуть искоренения белых, с остервенением повели ужасные войны друг против друга. Однако, «небесные» гордятся этим прошлым, полным завоеваний и битв, которое погубило их и сделало менее способными, путем труда, выдерживать борьбу за существование. Образованные из столь различных элементов, зулусы не выделялись среди кафров какой-либо иной отличительной чертой, кроме своих воинских нравов, составлявших последствие полученного воспитания. Но, сыны отборных людей, они вообще красивы, высоки, стройны и сильны, ловки во всех физических упражнениях и держатся с достоинством: в них столько природной грации, что к ним идет всякий костюм. Тщеславясь своими физическими преимуществами, они стараются усилить их, красиво драпируясь в свою тогу, украшая руки, ноги и грудь браслетами и ожерельями, а голову убирая султанами и цветами. Женатые люди имеют привычку выделывать из своих волос нечто в виде короны, смазывая при этом волосы камедью или смесью из глины и охры. Доброжелательные и веселые, они, повидимому, не питают злобы к своим победителям, белым; но учиненной им личной несправедливости они никогда не прощают. Прежде главными их фетишами были—копье и щит; путешественники предыдущего поколения описывают с некоторым ужасом пляски и воинские процессии, во время которых зулусские воины, украшенные бычачьими рогами и хвостами, проходили перед своим королем, распевая «повесть о копье». Необходимость жить мирно под угрозою других фетишей, ружья и пушки белых, конечно, изменит их суеверия, и хотя по большей части не внимающие речам миссионеров, они, без сомнения, скоро перестанут видеть души своих предков в безвредных змеях, живущих в их домах. Подобно наталийским зулусам, зулусы затугельские, перестав быть воинами, превращаются в земледельцев; вместе с тем стали развиваться у них и неизвестные им прежде обыденные ремесла и промыслы. Впрочем, их кузнецы уже издавна выковывали железо, более твердое, чем металл, ввозимый англичанами, а их ювелиры умели отливать поделки из меди, покупаемой у португальцев Лоренсо-Маркеза.

Более удаленные от наталийской границы ама-тонгасы, мирные земледельцы, живущие на берегах бухты Св. Лючии и приморских лагун, и имя которых напоминает о прежнем подчинении их зулусам-завоевателям, долее избегнуть влияния европейцев, благодаря нездоровости низменных земель, на которых они обитают; однако, немецкий негоциант Людериц, приобретя Ангру Пекену, пытался также завладеть прибрежной территориею Санта-Лючии. На западе, страна племени ама-суази, Суазиленд, угрожаемая более серьезно, чем область Ама-Тонга, как место перехода между возделанными плоскогориями и бухтой Делагоа, и в особенности как рудная область. Бурские пастухи часто проникают в этот край, чтобы воспользоваться своими мнимыми правами на пастьбу; при чем для охранения этих прав являются и вооруженными. С своей стороны, с целью противодействия этим, спускающимся с плоскогорий, захватчикам, капские и натальские англичане требовали назначения британского агента к особе короля племени суази. Английские миссионеры основались у суази с 1822 года; и хотя эти пионеры были умерщвлены, но впоследствии другим евангелическим миссионерам удалось учредить свои станы на их территории. Ама-суази, т.е. «сыны прута», в числе, как полагают, 80.000 человек, названы так в воспоминание одного из их начальников, восседавшего, в 1843 году, на шкуре льва; прежде они назывались, по имени другого начальника, ба-ратуза. Приметою для племени суази служит вырезка на ушном хряще. Государь этой страны стал одним из самых богатых лиц Южной Африки с тех пор, как образовались многочисленные компании для разработки золотых россыпей на его территории. Его доля в каждой разработке должна быть не менее 7.500 франков в год1 „Afrique expliree et civilisee“, Octobre, 1887. . *По договору от 14 февраля 1895 г., Англия передала Южно-африканской республике управление Суазилендом, который, однако, не включен в состав этой республики, как нераздельная её часть*.

Пока в территории зулусов европейского населения почти не существует; к тому же белым там временно воспрещена как покупка земель, так и основание плантаций: миссионеры, несколько пастухов, розыскивателей золота и два или три купца по соседству с морским берегом—вот и все колонисты в Зулулэнде. В нем нет и каких-либо европейских построек, кроме небольших укреплений в стратегических пунктах, а также небольшого числа часовень и школ, могущих служить зародышами будущих деревень и городов. Естественный центр края находится в области слияния обоих русл реки Ум-Волози: здесь прежде находилась столица зулусского королевства, Унодуенго, которую сменил Улунди, город, состоявший из тысячи хижин, расположенных в форме укрепленного кольца вокруг площади, в несколько километров в окружности, служившей для сгона скота. В свою очередь, Улунди был разрушен, и от него остался лишь незначительный крааль. Равным образом, по образцу загона для скота, устроены и другие «городския» поселения, как у зулусов, так и у ама-суази.

IX. Оранжевая республика

(Oranje Vrij-staat)

Свободное Оранжевое государство, меньшее из двух голландских республик по пространству и населению, ограничено на протяжении двух третей своей окружности британскими территориями: на западе оно прилегает к Гриква-лэнд-Весту; на юге—соприкасается с Капскою колониею, а на востоке сопредельно с краем племени ба-суто и с Наталией. До открытия алмазных россыпей, большая анклава овальной формы, составлявшая территорию Свободного Оранжевого государства, была хорошо отграничена со всех сторон естественными рубежами: высокая цепь Дракенберген отделяет её от Наталя, между истоками Ваала и Каледона; эта последняя река, затем предгорья составляют границу Басутоленда; на юге границею служат излучины Оранжевой реки, сообщившей свое имя и республике; на западе же и на северо-западе раздельной линией было избрано течение Ваала; однако полуостровное пространство между реками Оранжевой и Ваалом, кверху от их слияния, было отторгнуто от республики, и им, вместе с его алмазными россыпями, завладела Англия. В целом, страна представляет плоскогорие из бугроватых пастбищ, высотою, в среднем, от 1.300 до 1.400 метров, с нечувствительным скатом с северо-востока на юго-запад и с плодородными землями только в соседних с горами восточных областях. Пространство государства исчисляется в 131.070 квадратных километров, что составит одну пятую поверхности Франции; однако, эта громадная территория пока еще слабо населена: по переписи 31 марта 1890 г., насчитали 207.503 жителя.

Начатки голландской колонии относятся к 1837 году: в этом году первый trekker, покинув английскую капскую колонию, переправился со своим семейством, стадами и пожитками чрез Оранжевую реку, с целью попытать счастья между кочующими населениями. За караваном этих пионеров следовали другие, и мало-по-малу создалось новое государство между реками Оранжевой и Ваалом. В свою очередь, английские чиновники устремились вслед за этими колонистами, ушедшими от власти, и в 1848 году последовало провозглашение британского «суверенитета» также и к северу от Оранжевой реки. Боэры1 Boers, на местном наречии, есть обыденное наименование голландских африканцев; орфографически правильно следовало бы писать: Boeren, буры. или буры, воспротивились этому и, как и в Натале, сначала имели успех; но, не будучи в силах продолжать борьбу против английских войск и их союзников, гри-куа,—должны были или бежать, или подчиниться. Одни, не желая подчиниться англичанам, продолжали свой trekking далее на север, где и основали новую республику, Трансвальскую, а другие остались в крае, где они сделались его главными сановниками. Но, создав новое колониальное владение, англичане унаследовали также и войны с ба-сутами и с другими туземцами; вследствие этого, годовой бюджет метрополии оказался настолько обремененным значительными издержками, что пришлось раскаиваться в присоединении данной области к Англии, почему британское правительство кончило тем, что предложило голландским бурам возвратить им политическую самостоятельность, под условием принятия обязательства о невозстановлении рабства. Голландцы приняли эти условия, и Свободное Оранжевое государство таким образом в 1854 г. восстановилось. С тех пор оно стало процветать, население его возросло впятеро.

Буры, пользующиеся политическим господством в Свободном Оранжевом государстве, принадлежат к потомкам ревностных кальвинистов, и большинство из них еще исповедуют религию своих отцов; остальные христианские исповедания имеют своих представителей в английских переселенцах. В 1890 году, белое население Оранжевого Свободного государства, по вероисповеданиям, распадалось следующим образом: голландских реформатов 68.940; англикан 1.353; методистов 753; римских католиков 466; евреев 113; лиц других исповеданий 1.809; лиц, религия коих неизвестна, 3.970,—всего 77.716. Не имея в течение двух веков другой книги, кроме Библии, буры охотно сравнивали себя с избранным народом. Странствуя, подобно евреям, в поисках Обетованной Земли, они не сомневались, что все туземные населения созданы для служения им: это те же, заранее обреченные на рабство или смерть «хананеяне, аморреяне или иевуссеяне». Поэтому, за исключением воинственного народца ба-ролонг, который, из ненависти к ба-сутам, сделался союзником голланцев, все остальные племена готтентотские или бантусские, находившиеся на территории Оранжевой республики, подверглись со стороны буров или истреблению, или изгнанию. Буры обезлюднивали перед собою страну, разрушая всякую политическую организацию туземцев, и допускали их существование не иначе, как в виде своих слуг, лишенных национальной связи. Чернокожих, правда, гораздо, больше, чем белых в пределах республики (к 31 марта 1890 года, из 207.503 жителей было: белых 77.716, а чернокожих 129.787), но это почти все—скудно оплачиваемые иммигранты, кафры, бе-чуаны, готтентоты или метисы с острова Св. Елены. Закон воспрещает им подавать голос на выборах, носить оружие и быть собственником хотя бы малейшего клочка земли; обычай же возбраняет им жить рядом с белыми.

Привыкшие, если не всегда к труду около земли, то по крайней мере к надзору за полевыми работами, буры вообще заслуживают своего имени (boeren по-голландски—«крестьяне») по солидности своего телосложения и тяжеловесности своей походки. Они сильны и отважны, но не красивы и не грациозны; в их костюме нет ничего изящного, а убранство жилищ безвкусно. Они обладают качествами земледельца—любовью к порядку, бережливостью, настойчивостью. Почти все семейства отличаются многочисленностью: избыток рождаемости над смертностью всегда значителен. Поэтому, их численное превосходство, повидимому, обеспечено еще надолго, по крайней мере до наступления таких непредвиденных обстоятельств, которые способны совершенно нарушить равновесие в существующем отношении населений. Но если англичане и оказываются между бурами в меньшинстве, то тем не менее они являются носителями высшей цивилизации; их язык соперничает в обыденной речи с языком оффициальным и далеко опередил голландский как орудие просвещения. Так как большинство учителей англичане или шотландцы, то их язык становится языком школы; он также—и язык городов, так как там именно поселяются иммигранты, купцы и лавочники, прибывающие из Порт-Елизаветы и других городов английских колоний. Мед­ленно, но верно, совершается замена одного языка другим под влиянием тысячи интимных перемен, происходящих ежедневно в недрах общества.

Богатство Свободного Оранжевого государства доставляется ему главным образом его пастбищами, так как поверхность возделываемой почвы не превышает 50 тысяч гектаров. Территория разделена на большие имения, приноровленные преимущественно для пастьбы: слишком пять миллионов овец бродят по таким землям. Более, чем девять десятых шерсти, вывозимой английскими купцами из Дурбана, доставляются этими стадами «из-за гор». Скотоводы Vrijstaat’a разводят также немного и страусов. При переписи 1890 года, в Оранжевой республике оказалось: лошадей 131.594; волов 147.436, племянного скота 404.575 голов, мериносов 5.056.301, капских овец 131.846, ангорских коз 426.535, простых коз 247.489, свиней 13.227, ослов и мулов 4.117 и страусов 2.253. Земледелие тоже получило действительную важность в Оранжевой республике, именно в восточных округах, орошаемых водами Каледона и его притоков; во внутренних и западных областях, где воды редки, собственники земель прилагают большие старания для задержки их при посредстве плотин; не пропадает ни одна капля, и посреди серых пастбищ зеленеющие сады и рощицы украшают подъездные пути к фермерским постройкам. Это земледельцы Свободного Оранжевого государства и Басутоленда и прокармливали искателей алмазов в то время, когда «алмазная горячка» привлекла тысячи переселенцев в негостеприимные земли Грикуаленда. В Оранжевой республике тоже есть в небольшом количестве алмазоносные глины, содержащиеся, подобно таким же землям в Кимберлее, в ямах, повидимому, представляющих потухшие кратеры вулканов. Но утилизирование промышленных рессурсов страны стало возможным лишь со времени соединения её с сетью железных дорог Южной Африки. В конце 1896 г. общая длина построенных железных дорог в Оранжевой республике составляла 1.000 километров, а строящихся и проектированных—568 километр.

Единственный «город» Республики, действительно заслуживающий это наименование, есть столица, Блюмфонтейн, расположенная посреди безлесных равнин, на высоте 1.370 метров и на берегу ручейка, почти постоянно безводного, спускающагося к р. р. Моддер и Вааль, и имеющая около 6.000 жителей (по переписи 1892 г.: 3.115 белых и 2.702 чернокожих). С небольшого холма, некогда укрепленного, город виден как на ладони, с его правильными улицами, обставленными черными и белыми домами; около резиденции белых группируются более скромные домики деревни Wray-Hook, в которой все туземцы из города должны проводить ночь. Блюмфонтейн, местопребывание высшей школы, центр политической и торговой жизни Оранжевой Республики, представляет и другие выгоды для иностранцев: это, по преимуществу, здоровый город, весьма рекомендуемый врачами Южной Африки как санатория для чахоточных, и действительно туда приезжает много белых из Капа и даже из Европы.

К востоку от Блюмфонтейна находилась небольшая туземная территория, недавно независимая и врезавшаяся в голландскую республику клином, точно также, как само Оранжевое государство вкраплено в другие южноафриканские государства; территория эта—земля ба-ролонгов. Пятнадцать тысяч из них мирно проживали на пространстве своей территории, а более шести тысяч группировались в ограде единственного города, Тхаба-Ншо, занимавшего вершину и склоны холма. Однако, постановление Блюмфонтейнского народного совета покончило, в 1884 году, с самостоятельностью маленькой туземной республики, и сотни ба-ролонгов, раздраженные недоверием к ним белых, покинули свой край и попросили себе убежища у своих, некогда враждовавших с ними, восточных соседей, у ба-сутов1 „Blue Book“, 1887. ; Тхаба-Ншо перестал быть самым значительным городским поселением во всей той не-британской территории, которая заключается между Ваалом и Оранжевой рекою. Различные провинциальные административные центры Республики по большей части суть лишь скромные деревни, что не мешает им, однако, быть хорошо снабженными рынками для удовлетворения потребностей богатых ферм, рассеянных окрест их. Ледибранд (Ladybrand), к северо-востоку от Тхаба-Ншо, важен как центр самой плодородной провинции свободного государства, отвоеванной у ба-сутов; Смитфильд (Smithfield), на низовьях Каледона, и Руксвиль (Roux­ville), близ Оранжевой реки, почти насупротив английского города Аливал-Норт, служат земледельческими складочными местами; Бетюли (Bethulie), основанный французскими миссионерами, стал, благодаря построенному чрез Оранжевую реку мосту, одним из главных мест перехода между Капской колонией и Свободным государством; Филипполис (Philippolis) принимает пассажиров и грузы товаров, подвозимых Порт-Елизаветской железной дорогой к станции Colesberg, находящейся на другом берегу реки; Форсмит (Faure­smith), лежащий неподалеку от реки, посреди мало-плодородных плоскогорий, обязан своим значением нахождению там алмазных копей: так, в Jagersfontein’е ежегодно добывается алмазов приблизительно на 1.250.000 франков. В Jagersfontein’е был найден самый большой африканский алмаз, весом в 500 каратов, но весьма несовершенный, как камень1 Th. Reunert;—John Hoblе’s, „Cape of Good Hope“. . Оранжевая территория обладает также и каменноугольными пластами, главным образом на западе, в округе Kroonstad’a.

В северной части республики самое важное местечко—Гаррисмит (Harrismith), расположенное на одном из верховых притоков Ваала, около прохода Van-Reenen, чрез который спускаются к Индийскому океану по Наталийскому склону. Harrismith—южные ворота республики. Между этим местечком и Блюмфонтейном, главным этапным пунктом служит Wijnburg, находящийся в самой неровной местности территории.

Управляются Оранжевая республика одною палатою, Volks-raad, т.е. «народным советом», состоящим из шестидесяти членов, по одному представителю от главного города провинции и по одному же представителю от каждого сельского округа (veld-kornetij). Собрание избирается на четыре года, но каждые два года половила членов выходит, чем и достигается его обновление. Во время сессий члены собрания получают содержание по 25 франков в день. Они сами избирают себе председателя, рядом с которым заседает, с правом совещательного, но не решающего голоса, президент республики, которого тоже выбирают всенародным голосованием на пять лет и который может быть вновь выбран. При президенте республики, как главы исполнительной власти, состоит совет из 5 членов, из которых двое чиновники. Избирательное право принадлежит всем белым, рожденным в пределах государства, прожившим в нем не менее трех лет, а также тем, которые после годового пребывания удовлетворяют известным условиям ценза как собственники или рантьеры; по достижении 18-ти лет, каждый гражданин может подавать голос при избрании veld-kornet, т.е. уездного судьи; но пользование политическим голосом, т.е. избранием членов volks-raad’a или президента республики, присвоено только лицам, которым исполнился 21 год. Судья, или lans-drest, заседает в каждом из округов и судит второстепенные проступки и преступления; кроме того, трибунал из трех судей объезжает, в качестве ассизного суда, различные округи государства. Все белые—солдаты и обязаны по два раза в год собираться для воинских упражнений.

Бюджет покрывается главным образом ввозными пошлинами (республика с 1 июля 1889 г. вступила в таможенный союз с Капской колонией), налогом на фермы и крепкие напитки, гербовым сбором, платежом за промысловые свидетельства. Значительная часть бюджета расходуется на народное просвещение; субсидии получают равным образом и кальвинистские церкви. В 1897 году доходы равнялись 776.910, а расходы 857.100 фунтов стерл. (система мер, весов и монет в республике—английская). Государственный долг к 1 марта 1897 г. составлял 40.000 ф. стер. Новый заем в 13/4 миллиона употреблен на приобретение железных дорог, которые теперь почти все принадлежат государству.

В нижеследующей таблице находится перечень округов Оранжевой Республики, расположенных по относительному их значению, и с показанием белого и туземного населений, по данным народной переписи 31 марта 1880 года.

Округи	Белые	Туземцы	Всего
Bloemfontein	7.353	5.921	13.274
Harrismith	4.164	14.254	18.418
Wijnburg	6.950	9.268	15.858
Kroonstad	6.201	7.976	14.177
Ladybrand	5.232	6.306	11.538
Fauresmith	4.444	5.993	10.437
Boshof	4.485	4.829	9.684
Heilbron	4.460	4.652	9.112
Rouxville	5.051	3.058	8.089
Bethlehem	4.445	2.397	6.842
Smithfield (Caledon-river)	3.426	2.167	5.593
Philippolis	1.181	2.504	4.385
Bethulie	1.904	2.175	4.079
Jacobsdal	1.036	996	2.032
Всего	61.022	72.496	133.518

Кроме того, недавно присоединенная территория ба-ролонгов или тхабо-ншо имела в 1886 году около 10.000 жителей.

X. Трансваль, или Южно-Африканская республика

(Zuid-Afrikaanschc Republick)

Оффициально названная Южно-Африканскою республикою—в предвидении будущей конфедерации с другими республиканскими государствами этой части материка,—Трансвальская республика гораздо обширнее Свободного Оранжевого государства: она занимает площадь, втрое более значительную. Но колонизованная позже южной области, она до недавнего времени была занята лишь весьма незначительным числом белых. Различие это между обоими государствами стало быстро исчезать с тех пор, как толпы переселенцев направились к золотым приискам; и благодаря совершенно здоровому климату, а также плодовитости женщин, белое население, прежде почти терявшееся между чернокожими, уже составило внушительное меньшинство: в обе республики, Оранжевую и Трансваль, переселилось много-много что десять тысяч буров; ныне же белое население франко-голландского происхождения в этих государствах уже значительно превышает триста тысяч человек. Недавно государственная территория Трансваля возросла, вследствие присоединения к ней также и «Новой Республики», составляющей часть прежнего края зулусов. Ныне пространство Южно-Африканской республики составляет 308.560 кв. километр., а население в 1896 г. исчислялось в 867.940 душ (245.397 белых, 622.544 чернокожих жит.), так что на один кв. километр приходится около 2,8 жителей.

Более, чем на половине своей окружности Южно-Африканская республика имеет естественные границы. На юге, она отделена от Свободного Оранжевого государства сначала одним из притоков Ваала, а затем и самим Ваалом; на северо-западе и на севере, со стороны края племени ма-тебелэ, её территорию ограничивает река Лимпопо; наконец, одну часть её восточной границы составляет гребень гор Лобомбо, склон которых к морю принадлежит Португалии; на юго-востоке, от Натальской колонии, ее отделяет верхнее течение р. Буффало. В этих промежутках между вышеупомянутыми реками или горами, республиканская территория значительно расширилась на счет соседних стран: так, между Наталией и португальской территорией она увеличилась частью долин, занятых зулусами и суази, а на западе она возросла на счет края бе-чуанов. В 1870 году, англичанами была проведена к западу от гор Макуази, в округе Potchefstroom, граница, которую буры не должны были переступать. Однако, это запрещение не останавливало их, и когда сами англичане временно завладели территориею республики, то, в свою очередь, и они воздержались от возвращения туземцам того округа, занятие которого было ими запрещено белым голландского происхождения. С тех пор последовали и еще новые захваты: в силу конвенции, заключенной в 1884 году с Великобританией, территория Южно-Африканской республики простирается вплоть до восточной торговой дороги, соединяющей низовья Ваала с Замбезе чрез город Шошонг и чрез край племени ма-тебелэ. Следуя этой дорогой, торговцы коснутся Трансвальской земли только в одном пункте.

Зачатки этого голландского государства были очень трудные. В 1837 году, когда первые trekkers'ы. переправились чрез Ваал, чтобы поселиться в той части территории, где находится ныне город Почефстром, они столкнулись с грозным властелином племени ма-тебелэ, одним из самых страшных, действовавших в то время в Южной Африке «пожирателей народов». Большая часть голландских переселенцев была истреблена, но оставшимся в живых, тем не менее, удалось прогнать туземцев и удержать занятые земли. Затем, каждый год к ним прибывали все новые trekkers'ы, и мало-по-малу создалась небольшая республика, составившаяся из бродячих искателей приключений, проживавших под шатром или в сплетенной из ветвей хижине, и передвигавшихся, всегда с ружьем в руке, вслед за своими стадами. В 1848 г., после сражения при Boomplaats’е, вследствие которого Свободное Оранжевое государство временно потеряло свою политическую независимость, многочисленные беглецы из него явились просить убежища у своих за-ваальских братьев; в ответ на это, предводитель их, Преториус, голову которого англичане оценили в 50 тысяч франков, был избран в президенты новой республики. Затем, спустя четыре года, именно в 1852 году, независимость Трансваля была признана уже и самою Великобританиею. Но война между бурами и туземцами не прекращалась, сопровождаемая иногда жестокой резней, массовыми истреблениями: каждый шаг вперед белых по направлению к северу покупался кровью. В предлогах к вмешательству, в качестве посредников, не было недостатка у английских соседей Трансваля, в особенности после открытия золотых руд на территории республики; однако, англичане не довольствовались одним лишь предложением своих добрых услуг, и в 1877 году, в Претории, столице государства, совсем неожиданно появился британский коммисар, в сопровождении тридцати вооруженных людей, и от своего собственного имени провозгласил присоединение Трансваля к колониальной территории Великобритании. Буры сначала не сопротивлялись, так как позади этих тридцати полицейских видели английскую державу с её неистощимыми средствами. Однако, господство иностранца было принято бурами не без протестов, и недовольство увеличилось, когда выяснилось, что дело доходит до запрещения голландского языка в судах и в школах. В Лондон, поэтому, была отправлена депутация с просьбою о сохранении местных обычаев, административной самостоятельности и права оффициально употреблять голландский язык. Это посольство было дурно принято, и все буры почувствовали себя оскорбленными вместе с нею. Они приготовились к борьбе, не питая, впрочем, большой надежды на победу, и желая лишь, путем сопротивления, обеспечить себе уважение победителей. К общему, однако, удивлению, в трех последовательных стычках буры восторжествовали над английскими войсками, и война уже грозила превратить всю Южную Африку в поле битвы, как вдруг капский губернатор получил из Лондона депешу, каких очень мало зарегистровано в истории: «Мы обидели буров. Заключите мир». Вследствие этого, несмотря на превосходство своих войск, готовившихся побороть всякое сопротивление, английские генералы должны были отступить, не одержав победы, и Трансвальская республика снова приобрела политическую независимость, уже укрепленную тяжким испытанием. Экзальтированные удовлетворением, которое было дано их национальному чувству, буры стали гораздо сильнее, чем были до войны, и теперь покуситься на их независимость было бы со стороны англичан уже опасно.

Трансвальские буры, более удаленные от центров цивилизации, чем их братья Свободного Оранжевого государства, менее, поэтому, цивилизованы, так что английские и даже голландские путешественники из Капа называют их варварами. Ещё около половины текущего столетия многие из них, подобно кафрам, одевались в шкуры животных; лишенные всяких удобств городской жизни, буры не чувствовали в них и потребности: по целым неделям полевали они под открытым небом, не имели никакой мебели в своих лачугах, довольствовались самыми простыми яствами и, вместо всей литературы, имели переходящую по наследству Библию, которую многие из них не умели даже и читать. Одна из причин такого дикого обособления буров заключалась в чрезмерном пространстве тех вотчин, которые они себе присвоили в первые времена овладения краем. Plaats, т.е. поверхность земли, которую каждое семейство колонистов признавало своею, равнялось 3.000 моргенам или приблизительно 2.400 гектарам, и, так как между этими владениями точных границ не существовало, то многие из буров заняли пространства, значительно превосходящие даже установленный размер. Тот из буров, который не обладал таким громадным имением, считал уже себя обездоленным, подобно своему отцу, покидал край и шел основывать вдали маленькое королевство по своему праву: таким-то, именно, образом, от одного этапа до другого и продолжалось по направлению к р. Замбезе то великое переселенческое движение, которое началось с берегов Столовой бухты. Это из Трансваля вышли те треккеры, которые, странствуя от Лимпопо к Нгами, от Нгами к Кунэнэ, страдая в пути от голода и жажды,—похитивших много жертв из их среды,—кончили, однако, тем, что после путешествия, длившагося пять лет, достигли округа Гуилла. Большая часть этих эмигрантов принадлежала к секте допперов, ревностных кальвинистов, хранящих нравы и даже костюм своих предков, и в глазах которых новые идеи, вводимые в их край газетами и книгами, представляют одну лишь гнусность. Люди «практические», буры презирают все, что не содействует материальному благосостоянию их семейств: они игнорируют музыку, искусство и литературу. Несмотря на их многочисленные trekken, участие их в научном исследовании края равно почти нулю. Воспитание детей и журнальная деятельность сосредоточены главным образом в руках англичан.

Уединенная жизнь с своим семейством и с своими невольниками или работниками в имении с границами, теряющимися за горизонтом окружающих холмов,—таково было нормальное существование голландского патриарха. Несколько прохожих, бродячих кафров, да иногда соседний собственник на рубеже своего plaats—вот единственные человеческие образы, которые ему доводилось видеть в течение многих месяцев. Но четыре раза в год этим отшельникам требовалось зрелище толпы. Тогда буры надевали сбрую на своих коней, запрягали повозки и, со всех сторон, мужчины, женщины и дети, отправлялись к часовне, которая служила центром их громадного церковного прихода, в двадцать или в пятьдесят лье в диаметре. В день, назначенный для nachtmaal, т.е. причащения, поселяне толпятся вокруг храма, на ярмарочном поле; в небольшой церкви службы следуют одна за другою: супруги причащаются, обрученные венчаются, молодые люди принимаются в члены церкви, детей крестят. В окружающих кирку лавках делаются покупки; сводятся счеты между заимодавцами и должниками; барышники торгуются с продавцами; затем, мало-по-малу площадь пустеет, суматоха утихает, и каждая семейная группа удаляется во-свояси, чтобы снова погрузиться в уединение и тишину среди бесконечных равнин.

Но силой вещей постепенно совершается социальное преобразование. Земли дробятся, и буры, увеличившись в числе, стали жить ближе друг к другу. Все молодые люди переженились, у всех женщин по многу детей, и имения разделились: многие из земледельцев уже жалуются, что у них всего лишь половина или четверть plaats’a, хотя при тщательной обработке почвы и тысячной доли этого пространства было бы достаточно для прокормления одной семьи. С другой стороны приходят чужие иммигранты, и если и не находят сразу продажных земель, чтобы поселиться в качестве колонистов, то все-таки случается, что современем некоторое число имений, цельных или поделенных на участки, меняют владельца, при чем весьма часто покупщиками оказываются европейцы или «африкандеры» не голландского происхождения. Почти не было примера, чтобы буры поселялись в городах или в деревнях в качестве ремесленников и лавочников: снискивают себе пропитание этим промыслом англичане и немцы, при чем многие из них, сделавшись богаче окрестных голландских земельных собственников, покупают у них часть их имения. Таким образом ряды земельной аристократии мало-по-малу пополняются элементами, чуждыми первоначальному классу буров. Из числа прибывающих в страну белых, более всего неудовольствия в голландцах Южной Африки возбуждают их братья по расе и по языку—нидерландцы из метрополии. Отдаленная симпатия соединяет эти два народа, о чем свидетельствует и современная литература; но вблизи воспоминание об общем происхождении уступает место некоторому отвращению. Бур очень обидчив; он не любит, когда цивилизованный голландец смеется над африканскими нравами, или с аффектацией отвечает на чистом языке на вопрос, сделанный на испорченном жаргоне поселян на берегах Ваала или Лимпопо.

Что касается туземцев, то в южных округах они ужо не группируются в племена и, так же, как в Свободном Оранжевом государстве, лишь терпимы в качестве слуг и работников; но в западных, северных и северо-восточных провинциях они живут еще в виде отдельных народцев. Племена: ба-ролонг, ба-тлапи, ба-катла, ба-мапела, ба-элокоа, ба-венда и ба-соэтла—все принадлежат к великому семейству ба-суто; иногда их также обзывают презрительной кличкой Vaalpens. Краевая цепь Дракенберген отделяет этих туземцев от ба-рока, жителей предгорий и равнин, которые, повидимому, одинакового происхождения с зулусами и ма-тебелэ. Вообще, трансваальские племена не состоят из кланов, родственных по происхождению: это скопление людей различных племен, подпавших под иго какого-либо завоевателя. Сообразно случайностям войны, они увеличиваются или уменьшаются в численности, рассеиваются или снова группируются, до бесконечности изменяя свои этнические элементы. К тому же ни одно из этих племен не имело времени осесть на какой-либо территории и пробыть на ней в течение значительного числа лет. Переселенческому движению буров соответствовали у туземцев движения в обратном направлении, иногда сопровождавшиеся даже и наступательными возвратами; вообще населения здесь перемещаются беспрестанно, подобно водам, кружащимся в водовороте.

Между чернокожими долин притоков р. Лимпопо, которые не все еще покорены, и из которых некоторые заставляют соседних буров даже платить им дань1 „Afrique exploree et civilisee“, 1883. , повидимому, дольше всего пребывают в крае ма-гуамба, т.е. «люди дьявола», названные так своими соседями, потому что проклятия, очень частые в их устах, все содержат воззвание к демону2 Berthoud, „Afrique exploree et civilisee“;—„Proceedings of the R. Geographical Society“. . Судя по их языку они ближе к зулусам, чем к бе-чуанам. Первые голландские колонисты называли этих туземцев knob-nuizen или knob-noses, т.е. «прыщавые носы», так как посредством надрезов, ма-гуамба выращивали у себя мясистые бородавки с горошину, располагая их в ряд по направлению от корня носа кверху, через лоб, до волос; однако, эта мода теперь почти исчезла, и людей, заслуживающих названия knob-nuizen, можно встретить разве только между стариками. К северу от Лимпопо, раса гуамба называется ба-хленгуэ или ба-хлоекуа, и людей, говорящих тем же языком, встречают вплоть до берегов озера Ньясса.

Из всех южно-африканских областей Трансвальская республика, повидимому, обладает самыми благоприятными условиями для того, чтобы рано или поздно сделаться весьма про­изводительным краем. Плодородная почва оказывается годною для возделывания хлебных растений повсюду, где только плуг провел борозду, при чем продукты всегда получаются высшего качества. Хотя засевается лишь весьма незначительная часть территории, тем не менее урожаев достаточно как для местного потребления, так и для вывоза в Наталию. Тран­свальский табак—отличнаго качества и весьма ценится в Южной Африке. Все возделываемые в Европе растения удаются в Трансвале, и хотя полутропический климат более пригоден для лимона и апельсина, чем для северных фруктов, однако, яблоки и груши очень хороши в провинции Претории.

Но для скотоводства Трансваль не представляет тех выгод, какие имеются в Свободном Оранжевом государстве, и в северной части территории есть даже много округов, куда человек не может проникнуть с своими быками или лошадями: царящая в этих местностях муха цеце препятствует прохождению домашних животных. Долина р. Лимпопо, на всем её нижнем и среднем течении, вплоть до северо-запада от Претории, служит приблизительно границею распространения этого бича; роковая область простирается по сю сторону реки, в различном расстоянии от последней, от 10 до 130 километров; перед вступлением в эту полосу путешественники выпрягают волов и слезают с лошадей, чтобы отослать их обратно на южные плоскогория. В пограничных с этою полосою местностях, слоны отлично знают, что, для избежания погони за ними всадников, стоит только отдаться под покровительство мухи цеце: поэтому слоны и убегают в при-лимпопские области, где человек должен преследовать их либо пешком, либо на лошади, одетой в холст такой толщины, чтоб сквозь него не могло пройдти жало мухи3 John Mackenzie, „Ten Yars North of the Orangeriver“. . Полагают, что цеце исчезнет из края вместе с крупною дичью, в особенности с буйволом и с известными видами антилоп, которых она всегда сопровождает. Путешественники приводят примеры округов, откуда это страшное насекомое таким образом уже было изгнано. Вероятно, поэтому, что, с возростанием численности населения и распространением возделывания земель, наступит, наконец, день, когда на берега Лимпопо человек будет иметь возможность привести за собою также и своих домашних животных. На восточной покатости, разница в климате между обращенными к океану долинами и высоким плоскогорием Трансваля настолько значительна, что нельзя из одного края в другой переводить крупный рогатый скот и лошадей, не рискуя подвергнуть их опасности: этим и объясняется дорогая цена, которую караванщики платят за животных «просоленных», т.е. привыкших к обоим климатам1 A. Harriet Roche, „On Trek in the Transvaal“. . Плевропневмония, очень обыкновенная на плоскогориях, лечится прививкою и ампутациею хвоста.

В минеральном отношении, Южно-Африканская республика богата не менее, чем в земледельческом. Если алмазные залежи, разрабатываемые в соседних южных территориях, продолжаются в Трансвале лишь скудными полосками, не представляющими экономической ценности, то каменный уголь и металлы находятся там в изобилии. Пласты угля, разрабатываемые в северной части Наталии, продолжаются и на голландской территории, и фермеры уже употребляют это топливо, которое горит светлым пламенем и не оставляет пепла. В разных местностях страны добывают руды, дающие: железо, кобальт, медь и сребронос­ный свинец. Золото находится во множестве в жилах белого кварца. В 1867 году геолог Mauch открыл этот драгоценный металл на берегах Тати, текущей в земле племени ма-калака, вне Трансваля, и, чрез р. Шаша, соединяющейся с Лимпопо выше её изгиба к юго-востоку. Четыре года спустя, Button констатировал существование других золотых руд, при том уже на территории самой республики, около Eersteling'a, в девонских холмах Макапана, находящихся приблизительно в 200 километрах к северо-востоку от Претории. В 1873 году, последовали новые открытия золота в горах Lijdenburg, которыми заканчивается на севере краевая цепь Дракенберген; в 1885 году, богатые находки в особенности привлекли рудокопов к восточным террасам, которые вплоть до Суазиленда, мысообразно прорезываются речками, впадающими в р. Маннису; теперь всего яростнее разрабатывают высоты Witwaters-rand’a, находящиеся на плоскогории между Преторией и Почефстромом (Potschefstroom). По оффициальным сведениям, золота вывезено из Трансваля: в 1893 г. на сумму 5.472.997, в 1894 г.—на 7.370.058, в 1895 г.—на 8.179.260 ф. стерл. (в том числе из Витватерсранда—на 7.840.779 ф. стерл.). Добыча золота в Трансвале в 1896 году—2.275.428, в 1897—3.034.674 унций.

Самыми богатыми из недавно открытых месторождений золота оказались восточные, известные под названием рудников Kaap’а, по имени горы, которая над ними господствует, и долины, которая их пересекает, и в особенности месторождения Witwatersrand’a или просто Rand’a; но приобретать их могут только белые, так как горное дело дозволено чернокожим не иначе, как в качестве рабочих, при чем, под страхом тюрьмы и бича, воспрещено им также получение золотом и платы2 Закон 25 июня 1885 г.—„Blue-Book“ С. 1384, 1884. ; что касается индусов и китайцев, то они могут быть допускаемы не иначе, как по уплате за право пребывания 625 франков3 Emmrich, „Petermann's Mittheilungen”, 1887, тетр. V. . В рудниках Kaap’а, формация состоит главным образом из аспидного сланца, песчаника и конгломерата, местами пронизанных гранитом, кварцем и породами огненного происхождения. Рудники Witwa­ters-rand’a открыты в особого рода конгломерате, которому дают местное наименование «nougat»; золотоносные слои (reefs) повсюду направляются с востока на запад. Песок с са­мородками золота редок, и для извлечения металла приходится употреблять для дробления камня многосильные машины; поэтому, в Трансваале нет отдельно работающих рудокопов; разработка ведется в пользу богатых компаний, правления которых пребывают в Натале, в Претории, в Кимберлее и в Лондоне.

Рядом с копями и рудниками создаются населенные города; среди африканского мира основываются новые центры европейской культуры; появляется индустрия, в особенности, однако, представленная водочными заводами. Большую экономическую выгоду представляют главные рудники в том отношении, что они находятся на пути или в небольшом расстоянии от прямой дороги, которая соединяет Potchefstroom и столицу бухты Делагоа. Железная дорога, без которой всякое торговое движение республики может развиваться лишь медленно, предположена в таком направлении, что она будет взбираться на плоскогория, ведущие к золотоносным горам; между Преторией и Барбертоном, главным пунктом восточных рудников, она должна подняться на 1.950 метров высоты. Существенно важный вопрос о прямом соединении центральных областей республики с морем был уже обсуждаем законодателями еще до того времени, как англичане завладели было Трансваалем; с целью этой постройки были сделаны уже значительные займы и выгружены даже рельсы для будущей дороги. Но войны, неопределенное политическое состояние, разорительные спекуляции и проявленное англичанами, во время их господства, желание направить всю торговлю Трансваля чрез Наталь и Кап—сделали первые издержки бесполезными, и теперь для осуществления этого, безусловно необходимого для процветания края, дела, приходится принимать уже новые расходы. *В последнее время железнодорожная сеть республики достигла уже значительного развития: в конце 1897 года общая длина открытых для движения рельсовых путей составляла 1.152 километра, а длина строющихся линий—434 километра*.

Южная полоса Трансвальской территории, вдоль границы с Оранжевой республикой, еще принадлежит к бассейну Ваала. Небольшой город Стандертон, расположенный в области источников реки, вблизи угольных копей, и Гейдельберг, выстроенный западнее, у подошвы пика Жаннеты (высотою в 1.191 метр), но еще в гористой местности, на высоте более, чем 1.500 метров,—не пользуются уже полутропическим климатом, как северные плоскогория: здесь уже не культивируют апельсинного дерева, возделываемого в других частях Трансваля. Почефстром (Potchefstroom), в 150 километрах западнее и на высоте 1.316 метров на Мои, т.е. «прекрасной реке», небольшом притоке Ваала,—находится уже в области гораздо менее холодной: здесь возделывают главным образом маис и табак. Почерфстром, бывший в первые времена главным городом республики Трансваль, а по числу жителей долго еще сохранявший первенство и после того, как, вместо него, столицей стала Претория,—город очень приятный; плакучия ивы, привезенные, по рассказам, с острова Св. Елены, осеняют улицы, а живые изгороди с цветущими розами окружают все сады. Во время цветения растений, трансвальские города представляют вообще прелестный вид. Речка Мои, выходящая из пещеристого известняка, на своем пути во многих местах то выбивается наружу, то исчезает, а затем снова появляется на дне гротов: чудеса Wonder-fontein’a, т.е. «чудесного фонтана», напоминают дивное зрелище, представляемое гротами Каринтии1 Holub, „Sieben Jahre in Sud-Afrika“. .

Нынешний главный город республики, названный Преторией, в честь беглеца, за голову которого англичанами была назначена большая цена, лежит на высоте 1.356 метров, в пологой равнине, окруженной холмами со всех сторон, за исключением северной, где чрез горы Магали, или «Черного носорога», прорывается один из верхних притоков Лимпопо; ручейки орошают улицы Претории, бегут по садам, а остаток своей воды изливают в русло, еще узкое, речки. Выстроенная по весьма обширному плану, при чем улицы и бульвары перекрещиваются друг с другом под прямыми углами, Претория долгое время оставалась в периоде перехода между деревнею и городом: общим своим видом она походила на большой сад, в котором там и сям виднелось несколько низких домов. С тех же пор, как через нее стали проходить направляющиеся на север, к золотоносным полям, рудокопы, она превратилась в оживленный город; дома стали уже теснить друг друга в центральном квартале, а рынки привлекали значительные толпы; ныне поселение ее достигло уже восьми тысяч человек. На окружающих город горах виднеются еще остатки лесов, а одно из деревьев, называемое «деревом-чудом», далеко простирает свои ветви. Таким образом, если у Potschefstoorm’a есть Wonder-fontein, то у Претории имеется Wonder-boon.

К западу от Претории, небольшие города Рустенбург и Зееруст в провинции Марико, этом «саду Трансваля», находятся также на верхних притоках Лимпопо, как равно и Нильстром (Nijlstroom), названный так потому, что основавший его бур полагал, что им будут найдены здесь источники Нила; ручей, вливающийся в Лимпопо кверху от большого водопада, доселе сохраняет данное ему название «Нил», которое, между прочим, напоминает также о большом честолюбии передовых треккеров (voortrekkers) из буров, шествовавших в Палестину. Между этим Нилом (Nijl) и рекою Олифант, вблизи золотых залежей и Ijzerbeerg'a, т.е. «железной горы», находится горно-промышленный город Эрстелинг (Eerste­ling), за которым следует другой городок Марабастад (Maraba’s stad); но к северу, численность белого населения быстро уменьшается: как по ту сторону местечка Зоутпансберга, основанного в 1834 году около разрабатывающихся соленых озер, представителями европейцев на склоне к реке являются лишь миссионеры и некоторые из торговцев; там же где река, проникает в область мухи цеце, её берега почти еще не исследованы. Встречаются лишь несколько становищ туземцев, отстоящих друг от друга на больших расстояниях; что же касается самой реки, то на всем протяжении той части своего течения, которое ограничивает территорию с севера, а также и там, где река изгибается к востоку от приморских гор, она течет по пустыням. Белое население не спускается с плоскогорий, окраины которых мысообразно изрезаны речками, стекающими в низовья Лимпопо; оно скучено около городов Миддельбурга и Лийденбурга, в верхнем бассейне р. Олифант, соединяющейся с Лимпопо в 200 километрах к верху от её устья, а также в верховых долинах р. Маниссы (Нкомати) и её притоков: здесь, именно, и создались новые города Барбертон (2.000 ж.) и Эврека, являющиеся такими же центрами горнопромышленной области Kaap’а, как и Иоганнесбург для копей Witwaters-rand’a. Еще в 1887 году, этот город, уже населенный десятью тысячами жителей, не был нанесен ни на одну из карт. Построение же железной дороги, спускающейся к порту Лоренсо-Маркез, удесятерило как поселение (в 1896 г. в Иоганнесбурге насчитывалось уже 103.000 жителей), так и торговлю этой части территории республики, столь богатой как плодородием почвы, так и минеральными сокровищами. Внешняя торговля Трансваля в 1897 году: привоз—около 360 миллионов франк.; главные предметы вывоза (точная цифра ценности которого неизвестна): золото, шерсть, скот, хлеб, кожи, фрукты, табак, масло, водка, страусовые перья и слоновая кость.

К югу от области золотоносных пород простирается, вдоль закраин высоких плоскогорий, территория New Scotland, т.е. Новая Шотландия, которая, повидимому, весьма богата каменным углем, и на протяжении которой, кроме того, находится обширное озеро Chrissie, остаток внутреннего моря, которое некогда покрывало большую часть нагорья. Каменноугольная формация продолжается и далее к югу чрез провинции Ваккерстром и Утрехт, идя на соединение с каменноугольными копями, разрабатываемыми в Ньюкестле, в Наталии. На восток от плоскогория, в анклаве Зулусской территории, область речных скатов двух Ум-Волози: Белой и Черной, в 1885 г. было всего лишь от шести до семи сот колонистов из буров, преимущественно группировавшихся в небольшом местечке Vrijheid (Свобода), расположенном на небольшом притоке Белой Ум-Волози.

Южно-африканская республика, подобно Свободному Оранжевому государству, представляет страну, в которой белые присвоили все политические права: старинные собственники края могут от своих нынешних властелинов ожидать только или милость или терпимость. Белые—граждане по рождению, или натурализованные после пребывания в крае в известное число лет и уплаты 625 франков—единственные избиратели как представителей в Volks-raad (народный совет), так и президента республики; при этом, избранными могут быть только лица, имеющие не менее тридцати лет, родившиеся в Трансвале или пробывшие там в течение пятнадцати лет, исповедующие протестантскую религию и имеющие поземельную собственность в пределах государства. От каждого округа в собрании заседают по три уполномоченных; кроме того, каждый горнопромышленный округ имеет в парламенте своего представителя, избираемого синдикатом рудокопов1 Scott Keltie, „Statesman’s Year book for 1888“. ; лишены были права занимать общественные должности, а также избирательного права, все подписавшие просьбу о присоединении Трансваля к Англии. Оффициальный язык парламента—голландский. Президент республики избирается на пять лет и имеет при себе совет из пяти членов: государственного секретаря, командующего войсками, министра по горному делу и двух уполномоченных, избираемых Volks-raad’ом.

Сюзеренство Великобритании относительно внешних дипломатических сношений республики—лишь номинальное. К тому же конституция, часто изменявшаяся со времени провозглашения «Тридцати трех статей» в 1849 году,—лишь временная: голландские патриоты Южной Африки надеются, что обе республики: Оранжевая и Трансвальская—сблизившись друг с другом сначала при посредстве таможенного объединения—соединятся в одну Африканскую Голландию, а может быть даже в гораздо более обширную федерацию, в состав которой войдут все «африкандеры», от мыса Доброй Надежды до реки Замбезе; голландские семейства, имеющиеся в каждом городе Южной Африки, составляют, не взирая на политические границы, как бы одну великую нацию. Часто уполномоченные обеих сопредельных республик уже и обсуждали будущий договор о союзе (17 марта 1897 года между этими республиками действительно заключен оборонительный и наступательный союз). Ныне Volks-rad Южно-Африканской республики, разделяющейся на две половины, состоит из 58 членов, избираемых на четыре года и через каждые два года обновляемых наполовину. Немно­гочисленный отряд артиллерии составляет всю постоянную армию государства; в случае же войны, все здоровые граждане должны взяться за оружие. Трансвальский бюджет, по преимуществу составляющийся из доходов от продажи земель, таможенных пошлин, подворной подати с туземцев и пошлин, уплачиваемых рудокопами, с 1880 года более чем утроился. В финансовом 1896 году доходы составляли 4.462.193, а расходы 4.816.657 фунт. стерл. Государственный долг в 1896 году равнялся 2.690.579 фунт. стерл., из которых 156.662 фунт. стерл. должно уплатить Англии в виде вознаграждения.

Территория республики делится на 16 провинций или округов, которые большею частью носят название своих главных городов и управляются land-drost’ом, имеющим весьма обширные права над чернокожим населением. До чрезвычайного развития горного дела и присоединения Новой республики, округов было двенадцать, именно: Bloemhof, Potschefstroom, Heidelberg, Wakkerstroom, (гл. город Wesselstroom), Utrecht, Marico (гл. город Zeerust), Rustenburg, Pretoria, Middelburg, Lijdenburg, Waterburg (гл. город Nijlstroom), Zoutpansberg (гл. город Maraba’s-stad).

В Nieuwe-Republick, т.e. «Новой Республике», недавно присоединенной к Трансвальской территории, главный город Vrijheid (Свобода).

XI. Бухта Делагоа, владения Португалии к югу от р. Лимпопо

Бухта Делагоа или, скорее, da Lagoa, т.е. «бухта Лагуны» названная так не потому, будто бы, как утверждали, что в нее заходили португальские суда, направлявшиеся в Гоа, а по причине сходства её с озером2 Paiva Manso, „Memorio sobre Lourenco Marques“. , обещает со временем получить весьма важное значение, как морские ворота всего бассейна р. Лимпопо и государств нагорья Южной Африки. Форма побережья, глубина хорошо защищенных вод бухты, в которую изливаются речки, судоходные для небольших гребных судов, придают этому владению Португалии первостепенное значение, оценить которое капские и натальские купцы могли тем лучше, что к югу от этого великолепного залива все порты неудобны. В качестве наследников старинных голландских мореплавателей, приставших к данному краю в 1720 году, и в качестве обладателей прибрежной территории, приобретенной капитаном Owen’ом в 1823 году, они, действительно, не преминули заявить свои притязания на эту якобы принадлежащую им бухту, которая была бы для них столь полезна и которая обеспечила бы их неоспоримое экономическое и политическое господство над государствами внутри материка. Известно, что этот вопрос пришлось предоставить в 1875 году решению третейского суда, и что маршал Мак-Магон, президент французской республики, избранный в судьи лондонским и лиссабонским правительствами, решил дело в пользу Португалии, вследствие чего Делагоаская бухта и возвратилась к Мозамбикской провинции. Можно сказать, что, с торговой точки зрения, приговор был произнесен в пользу Трансвальской республики, так как бухта Делагоа служит естественным её выходом к океану, и интерес Португалии заключается в привлечении всей торговли плоскогорий к доставшемуся ей порту. Однако, не обладая еще портовыми сооружениями и располагая лишь случайными, непрочными сообщениями с слабо населенным, едва затронутым культурою краем, этот порт имеет, так сказать, только надежды на будущее процветание, а пока вся территория, для которой он служил главным городом, и которая простирается от р. Мапута до р. Лимпопо, есть не что иное, как дикая страна, покрытая отчасти девственными лесами, саваннами и болотами. Португальская территория Лоренсо-Маркез, к югу от р. Лимпопо, занимает площадь в 39 тысяч квадр. километров, с 80 тысячами жителей (по Machado); следовательно, на один кв. километр приходится по два жителя.

Лоренсо-Маркез (Лоренсу-Маркес), главный город одной из двух провинций португальского «восточно-африканского свободного государства» (прежде «колония Мозамбик»)—ос­нованный в 1867 году на месте деревни, носившей то же имя и в 1823 году захваченной племенем ва-туа или зулу—назван так в память мореплавателя, который на берегах бухты Делагоа основал, в 1544 году, первую португальскую факторию; воды эти были уже ранее исследованы Педро Кваресмой1 M. L. Riberio, „As Colonias Portuguezas“. 1887. . Низкие дома, выстроенные из камня вдоль прямолинейных аллей, имеют красивый вид; но почва, на которой они стоят, окружена болотистыми протоками, служащими рвами для защиты крепости, неприступной для окрестных кафров, вследствие охраняющих ее батарей. Нахождение Лоренсо-Маркеза на намывных землях делает его нездоровым в сезон жаров, и ныне заботятся об осушке—посредством дренажа и эвкалиптовых насаждений—тех самых болот, которые прежде казались представляющими выгоду для зарождавшагося города. Впрочем, по соседству есть более возвышенные места, и мало-по-малу создается, обитаемый в особенности негоциантами, верхний город, расположенный над нижним, населенным моряками.

Лоренсо-Маркез расположен не на самом берегу бухты Делагоа, а на северном берегу лимана, находящагося на северо-западе обширной поверхности спокойных делагоаских вод; лиман этот образуется устьями трех речек, впадающих в этот небольшой рукав моря. В настоящем своем состоянии порт недоступен для очень больших судов; в среднем, глубина его колеблется между 5 и 6 метрами, увеличиваясь на 2—3 метра при высоких приливах; но гавань эта, простирающаяся от востока к западу на 13 километров, вполне пригодна для судов средней вместимости. Зато в соседней бухте могли бы стоять на якоре сотни самых больших судов, так как глубина её колеблется между 12 и 36 метрами, а входный канал, шириною в двадцать километров, при 16-ти метровой глубине, дал бы доступ целому флоту. Железная дорога, начинающаяся на самом берегу лимана, на южной стороне города, и защищенная прибрежной плотиной, обходит город и направляется на северо-запад к р. Маниссе, которой она достигает в той местности, где эта река, выходя из ущелья Лобомбских гор—первой краевой цепи плоскогория—становится восточною границею португальской территории; дорога эта соединяет Лоренсо-Маркес с Преторией. Грунтовые дороги, которыми следуют эмигранты, со своими животными, между Трансвалем и реками, текущими к порту Лоренсо-Маркес, имеет ту большую невыгоду, что проведены по низинам, которые обыкновенно бывают наводнены мухою цеце; иногда эту полосу удается пройти благополучно; но часто случалось, что путешественники, потеряв на пути всех своих вьючных животных, принуждены бывали покидать и свои товары. Сады в пригородном округе Лоренсо-Маркеса производят сахарный тростник и тропические плоды; есть также несколько плантаций кофейного деревца; в бухте ловят много черепах.

Торговля бухты Делагоа,—в которой негоцианты из Марсели и банианы из Диу принимают большее участие, чем португальские купцы,—значительно возростает с каждым десятилетием: при этом, вывоз преимущественно состоит из кож и руды, а ввоз—из водки и боевого оружия. В 1891 году в порте Лоренсо-Маркес привоз составлял, по ценности, 497.533, вывоз—895 фунт. стерл.; судов в приходе и отходе было 208, вместимостью 290.318 тонн. Португальская таможня взимает лишь по 3% с тех товаров, которые проходят транзитом и предназначаются для Трансваля. Покупка слоновой кости прекратилась; с 1845 года из Лоренсо-Маркеса не вывозят более рабов1 D. Fernando das Neves, „Hunting Expedition to the Transvaal“. ; но добровольная эмиграция чернокожих в Наталь весьма значительна: пребывающий в Лоренсо-Маркесе агент рассылает подарки начальникам племен, а они, взамен этого, дают позволения на эмиграцию известному числу молодых людей, которые затем, по миновании нескольких лет, возвращаются в край с небольшою суммою денег2 De Hubner, „A travers l’Empire Britannique“. .

К югу от бухты, территория населена племенем ама-тонга, входящим в состав той же самой группы, как и прибрежные жители лагун Санта-Лючии и, не взирая на проведенные дипломатами границы, признающим тех же начальников. Европейских поселений на южном берегу бухты не существует. На севере берега бухты окаймлены дюнами и опасны для судов, а устья рек Маниссы (Нкомати) и Лимпопо трудно доступны; однако, несколько индусов банианов, занимающихся по преимуществу ввозом водки, основали свои поселки на обеих реках, и барки поднимаются вплоть до их факторий. На Лимпопо такая фактория основана в Манджобе, начальном пункте судоходства по реке; крааль Манджоба отстоит от моря на расстоянии 130 километров, и до этого места доходит морской прилив. Торговцы вывозят в особенности кожи, каучук и пчелиный воск3 Chaddock, „Exploration du Limpopo, Societe Neuchateloise do Geographie“, 16 мая 1885 г. . Европейцы не основали ни одного поселения ни на реке, ни на соседнем морском берегу; единственными жилищами, рассеянными по лесам и саваннам, являются краали туземцев племен ма-гуамба или ма-лойо. Эти туземцы, принадлежащие к великому семейству ама-тонга или ба-тонга, весьма искусны в разных ремеслах, и те их общины, которые избегли набегов зулусов, свидетельствуют о высокой степени самородной цивилизации. Следует, однако, прибавить, что ма-лойо большие курильщики конопли.

Глава VIII Инхамбанэ, Сосала, страна Газа

Португальские владения между реками Лимпопо и Замбезе

Береговые бассейны, следующие один за другим с юга на север, между устьем Лимпопо и устьем Замбезе, не особенно обширны. Самый большой из них, бассейн р. Саби, вдается, однако, внутрь материка слишком на 500 километров; но далее, за этим бассейном, притоки Лимпопо и притоки Замбезе переплетаются своими истоками, так как покатости этих второстепенных рек лимпопского и замбезского бассейнов только отчасти разграничены гористым водоразделом. Пространство этого берегового пояса до гор в странах Ма-Тебэлэ и Ма-Шона, может быть приблизительно исчислено в 280.000 квадр. километров; что же касается числа жителей, то путешественники, хотя и не приводят положительных данных в доказательство истины своих слов, но тем не менее согласно показывают, что вероятное население этой страны, юго-восточной части бывшей империи Монопотапа, достигает 500 тысяч человек. Не считая португальских офицеров и купцов, посещавших внутренние округа ранее девятнадцатого века, из числа исследователей страны Газа и соседних областей должны быть упомянуты: Mauch, Erskine, Vood, Kuss, Cardoso, Paiva d’Andrada, d’Almeida, Browne и O’Donnel. Но за этими отважными пионерами толпою следовали другие путешественники в большом числе. Ныне экспедиции, отправляющиеся из горно-промышленных городов Трансваля, обходят край Газа во всех направлениях, изучая его горы и реки, розыскивая песчинки золота как в кварцевых породах, так и в наносных землях плоских берегов, чтобы узнать, насколько верны португальские предания о металлических сокровищах страны1 Н. E. O’Neill, „Proceedings of the R. Geographical Society“, Август, 1887. .

Горы, образующие в Натале, в стране зулусов и в португальской провинции Лоренсо-Маркес, закраину плоскогорий на западе прибрежной области, не продолжаются от Лимпопо на север правильною цепью. Подъем прибрежья к высоким внутренним землям не прерывается вдруг каменным валом, но совершается незначительными уступами, или даже нечувствительно через степи и леса. Несколько уединенных массивов высятся среди равнин: таков массив, около которого река Саби описывает обширный полукруг и который кафрский властитель Газы избрал крепостью для основания своего крааля. На этой группе гор, называемой Утаби новейшими исследователями2 Browne and O’Donnel, „Scottish Geographical Magazine“. Ноябрь, 1887. , высятся три главные вершины: Убири, Сипумгамбили и Силинди, представляющие утесы из порфира, траппа и базальта, и имеющие около 1.200 метров высоты. Проточные воды, вырывшие себе русло в живой скале, разрезали массив на несколько отрывков, к которым во многих местах весьма труден доступ, по причине крутизны стен и густой высокой травы, чрез которую лишь с большим трудом можно проложить путь. Однако, три высших пика одеты лесами, где можно легко проходить по газону между стволами деревьев. По Erskine’y, верховым долинам р. Бузи, берущей свое начало в этих горах, суждено современем стать центром европейской колонизации и культуры: воздух там превосходный, и вполне подходящую почву находят для себя как сахарный тростник, так и кофейное дерево.

На севере эти горы прислоняются к плоскогорию из красного и белого песчаника, высотою приблизительно в 1.000 метров, а при посредстве нескольких высот соединяются с кряжем Сота Тонга, вершины которого достигают, вероятно, 1.500 метров: одна из них, остроконечная, названа туземцами Гунди-Иньянга, т.е. «задевающая луну». К западу от р. Саби, гранитные горы, покоясь на более возвышенном плоскогории, средняя высота которого превосходит 1.200 метров, имеют менее величественную внешность: большею частью это лишь простые приподнятия почвы, отделенные одно от другого широкими углублениями, в которых воды скопляются в озера и болота: тем не менее и там, в цепи Матоппо, виднеются гранитные куполы высотой в 1.700 метров, и некоторые из гребней причудливо разрезаны на пирамиды и обелиски. Далее, возвышенные массивы, расположенные по линии водораздела между притоками Лимпопо и Замбезе, тянутся к северу от истоков Саби и в косвенном направлении к побережью округа Софала. Самый высокий из этих массивов, над которым господствует гора Доэ, достигающая по Kuss’y 2.400 метров высоты, похож более на плоскогорие, чем на группу гор: это—область Маника (Manica), прославившаяся своими золотыми рудниками. Средняя высота её гранитной массы не менее 2.000 метров, а командующие над этою массою вершины образуют лишь холмы или куполы, с отлогими откосами. К востоку от гор Маники, водораздел между Замбезе и небольшими потоками, несущими свои воды в море, представляется в виде однообразной равнины, прерываемой на известных расстояниях несколькими гранитными куполами, круто поднимающимися среди равнины; затем, к югу от водораздельной линии, возвышается, на-подобие цитадели, сиерра Горонгоза, внешние склоны которой чрезвычайно круты: самая высокая её гора, Миранга, превышает две тысячи метров. Этот уединенный массив, состоящий как и массив Маники, из гранита, покрыт в своей верхней части великолепными лесами, являющими резкий контраст с окрестными пространствами, усеянными тощим кустарником1 Kuss, „Bulletin de la Societe de Geographie de Paris“, 2-й триместр, 1882. .

Самая большая река страны Газа, Саби, собирает свои воды с обширной площади, простирающейся с юго-запада на северо-восток, от гор Ма-Тебеле до массива Маники. Главный её исток находится в земле племени машона, на высоте тысячи метров. Первые верховые воды реки направляются сначала на юг; но затем, пройдя область возвышенностей, она, в расстоянии более трехсот километров от океана, течет по равнине прямо на восток. В сезон дождей Саби представляет мощный поток вод: её ложе простирается в ширину на два или на три километра, а течение столь стремительно. что суда не могут подниматься вверх. С наступлением же сезона жаров, уровень на реке понижается, и ложе её быстро съуживается: шириною река становится всего метров в тридцать, а глубина посредине русла бывает не более полуметра. И, однако, дельта Саби весьма значительна; даже без протоков соседних рек, на юге—Габулу, на севере—Горонгози, которые можно рассматривать как принадлежащие к той же гидрографической системе,—морская кривая дельты протянулась по крайней мере на сто километров, а площадь всей территории, по которой разветвляются её рукава, превышает две тысячи кв. километров. В сухое время года эти рукава превращаются в морские каналы: о солености их воды свидетельствуют корнепуски, произростающие на обоих берегах. Река Бузи, изливающаяся в океан в небольшом расстоянии к северу от Софалы, не столь многоводна, как Саби; тем не менее, неглубоко сидящие барки могут подниматься более, чем на сто километров от устья2 Browne and O’Donnel, „Scottish Geographical Magazine“, ноябрь 1887. . Река Пунгве или Аруангва, протекающая ещё севернее, в своём нижнем течении тоже судоходна для судов с осадкою в два метра; но многие другие речные потоки страны, питаемые ручьями, бегущими с гор, не достигают океана: песчаные бары запирают вход в их устья.

Большое «Мозамбикское течение», выходящее из Индийского океана между Мадагаскаром и материком, чтобы направиться к антарктическим морям, ударяется о наидалее выдвинутый мыс, вполне заслуживающий свое португальское наименование: cabo das Corren­tes, так как касающийся берега в этом месте поток постоянно движется на юго-юго-запад со скоростью от 1.800 метров до 31/2 километров в час. Но, подобно тому, как к югу от упомянутого мыса, вдоль берега Тонгаленда, к востоку от пляжей Санта-Лючии и бухты Делагоа, происходит противотечение, так точно обратное течение, вод касается берега материка и к северу от мыса Correntes; на существование его здесь указывает форма песчаных стрелок и прибрежных островов, которые все удлиннены по направлению к северу или к северо-северо-востоку, в обратном направлении к тому течению, которое движется мористее, в Мозамбикском канале. В неглубоких бухтах, отделяющих материк от ряда островов, называемых Базаруто, туземцы ловят жемчужных раковин, которых они заставляют раскрываться, подогревая их на огне; от такого приема жемчужины портятся, и ценность их уменьшается. На берегах края Газа проявляют свою деятельность также полипы; коралловые мели во многих местах побережья делают плавание опасным, и большинство островов, хотя покрыты дюнами, придающими им гористый вид, покоятся на коралловом фундаменте.

Климат Газского края не одинаков в низменной приморской его полосе и на террасах внутри материка. Ветры, дующие почти всегда с моря—с северо-востока, с востока, с юго-востока или с юга3 L. Braut „Mer des Indes. Cartes de lа direction et de l’intensite probable des vents“ —не приносят дождей на приморскую область; густые облака, поднимающиеся с вод в сезон дождей, т.е. когда солнце близко к зениту, с ноября по март, разбиваются только тогда, когда ударятся о выступы внутренних возвышенностей. Редко дожди выпадают во время веяния нормального юго-восточного ветра, но как только это правильное воздушное течение сменится другим ветром, столкновения течений имеют следствием грозу и сильные ливни4 Thomas, „Eleven Years in Central South Alrica“. . На этих высотах изменения температуры весьма резки: жары, в особенности перед сезоном дождей, невыносимы; но южные ветры приносят также холода, и иногда приходится испытывать на протяжении нескольких часов разность температур, доходящую до 30° или даже 35° Ц.

Благодаря изобилию вод, область плоскогорий весьма плодородна, и тамошние леса представляют большое разнообразие древесных пород, тогда как в равнине растительность редка; флора там гораздо менее богата, чем фауна. В лесистых местностях юга, деревья, мелкие и редко стоящие, все, живые и мертвые, подернуты серым мхом, придающим им фантастический вид1 Richards, „Afrique exploree et civilisee“. Апрель. 1885. . В некоторых газских лесах, также как по берегам среднего течения Замбезе, преобладает мопане, большое дерево с пахучими семенами, дающее мало тени путникам, так как его листья приподняты в виде крыльев бабочки в покое2 Coillard;—Holub и т. д. . Приморский берег в собственном смысле этого слова представляет безплодную песчаную полосу; внутри страны, почва, состоящая из красноватого песка, более плодородна и на хорошо-орошенных землях дает прекрасные урожаи; впрочем, такия местности редки, а лужи, скопляющиеся в углублениях почвы во время проходящих дождей, вскоре иссякают. Почти на всем пространстве равнины саванны чередуются с кустарником и колючими деревьями. В такой стране жители должны бы селиться по берегам рек, где есть необходимая для возделываемых растений вода, а между тем берега пустынны: большая часть племен, желая избежать слишком частых посещений своих зулусских властелинов, удалились в глухия трудно-доступные местности. Так как туземцам приходится испытывать недостаток в воде, то они приобрели большой навык в отыскивании малейшего резервуара, где бы просачивалось несколько капель; они знают все лесные растения, ягоды или листья которых водянисты; в особенности ими ценится каучуковая лиана, inbounga, плод который утоляет жажду. Как и во многих других местностях Африки—наприм. в Фазогле, в нильском бассейне, и на плоскогории, населенном племенем квиссама, на западном морском берегу Африки,—в Газском крае тщательно пользуются для образования цистерн дуплами в стволе баобаба. Эти дупла расширяют и углубляют при помощи топора и огня, так что весь ствол дерева превращается как бы в наземный колодезь; но для наполнения таких колодцев не всегда бывает достаточно зимних дождей; вода в них мало-по-малу портится и, наконец, иссякает; в таких случаях жителям приходится покидать свои тайники и отправляться на кочевку по берегам рек.

Там, где население редко, фауна, избавленная от человека, её врага по преимуществу, богата видами и особями животных. Слоны еще весьма многочисленны в Газском крае; гиппопотамы во множестве резвятся в реках; крокодилы изобилуют; антилопы пасутся в долинах, а буйволы, стадами, живут в гористой области. Гиены и в особенности леопарды весьма страшат пастухов. Erskine проезжал по местностям, где леопарды до того дерзки, что женщины едва осмеливаются работать в своих садах даже среди бела дня; хижины же приходится ограждать снаружи при посредстве кольев, переплетенных лианами. Что касается льва, то он вообще не нападает на человека; туземцы, к тому же, не очень жалуются на его присутствие, так как от его пиршеств им часто перепадают остатки в виде половины буйвола или антилопы. Во многих округах самыми опасными животными оказываются всякого рода термиты, которые нападают на растительность и делают невозможною какую-либо культуру: приходится предоставлять край в их владение. Домашния животные не могут совершать переходы чрез низменные равнины, либо потому что там свирепствует муха цеце, либо по причине присутствия какого-то «таинственного яда» в воздухе3 Saint-Vincent Erskine, „Journal of the R. Geographical Society“, 1875. . Путешественники, желающие проникнуть со своими животными на плоскогория Газского края, должны прибывать в него с западной стороны, чрез территорию племени ма-тебэлэ или ма-шона

Берега около Софалы, быть-может, были посещаемы уже древними мореплавателями: флоты финикиан, как полагают, доходили до этих пространств восточных морей Африки. Здесь именно, по мнению многих авторов, находился тот Офир, откуда Соломону привозили золото, драгоценные деревья и жемчуг; но, по мнению других истолкователей Библии, Индия, острова Индийского океана тоже были Офиром: так как о местонахождении этой земли золота не существует никаких географических сведений, то можно поддерживать всякия гипотезы. Какая бы из них ни оказалась верной, несомненно, что Газский край посещался цивилизованными чужестранцами уже гораздо ранее прибытия португальцев на восточный берег Африки, так как ими, т.е. португальцами, были найдены там развалины построек, по своей архитектуре значительно превосходящих туземное строительное искусство: в воображении португальцев эти здания казались остатками тех магазинов, которые были возведены царицей Савской для хранения золота, предназначенного на уплату дани Соломону. О существовании этих памятников не забыли со времен первых португальских путешественников, однако, многие исследователи их искали тщетно: первый, кому удалось (в 1871 г.) отыскать эти знаменитые развалины, был геолог Carl Mauch. Развалины оказались расположенными около западного притока Саби, в 300 километрах к западу от города Софала, и представляют остатки двух крепостей, построенных из гранита на двух холмах, лежащих вблизи друг друга: из крапивы выступает еще башня, вышиною около 10 метров. Mauch полагает, что эти военные постройки охраняли окрестные копи. Название «Zimbaoe», данное им португальцами, и «Zimbabye», употребляемое туземцами доныне, означает «королевскую резиденцию». Рисунки, начертанные ромбы, на граните развалин и изображающие круги, параллельные линии и цветки, довольно схожи с украшениями на кафрской мебели. Возможно, следовательно, что между нынешними обладателями Газского края и строителями Zimbabye существовало некоторое расовое родство; но, с другой стороны, единогласно высказываемое туземцами предание гласит, что в «Резиденции» обитали «умеющие все делать» белые люди. Может-быть, знаменитый Беноматапа, т.е. император Мономотапа, или, другими словами, муэнэ Мотапа, т.е. «священный властитель»—повелевавший всеми народами в стране во время прибытия португальцев на восточный берег Африки—и был преемником тех королей, которые возвели форты Zimbabye и другие постройки, рассеянные по плоскогорию, посреди лесов; возможно также, что жертвы, которые окрестные чернокожие приносят духам в ограде развалин, представляют лишь традиционное продолжение тех великих празднеств, которые некогда справлялись могущественным государем: Mauch—который, впрочем, не присутствовал на этих церемониях—полагает, будто можно найти большие сходства между этими жертвоприношениями и празднествами евреев. Некоторые из развалин гранитных стен, около Zimbabye, называются и ныне «алтарями»1 Carl Mauch, „Erganzungsheft zu Petermann’s Mittheilungen“, № 37. . Все постройки, открытые в этой области впоследствии, находятся вблизи золотых рудников2 J. Mackenzie, „Scottish Geographical Magazine“, Июнь, 1887. .

С половины 16-го столетия, португальцы имели поселения на этом берегу моря, продовольственные пункты для кораблей на их долгом пути из Лиссабона в Гоа. Много раз предпринимались ими экспедиции также и внутрь страны, именно в горно-промышленную область Маники, о каковом пребывании их вдали от поморья свидетельствуют производившиеся ими рудокопные работы. Правда, что эта деятельность португальцев со временем все уменьшалась: недавно сфера их влияния ограничивалась окрестностями городов Инхамбанэ, Шилоанэ и Софала; но ныне они снова деятельно занялись территориею, присужденною им общим согласием европейских государств, и нет никакого сомнения, что деятельность их увенчается успехом, благодаря косвенному содействию, доставляемому их переселенцами, миссионерами, купцами и искателями золота. Однако, истинным властителем страны все еще является кафрский король Газы, принадлежащий к семейству зулусского воина Маникусса, который, вместе с 30 тысячами товарищей, избег в 1830 году покорения грозным Тшакой и, бежав, подобно племени ма-табелэ, в направлении к северу, основал там новую державу. Территория, жители которой платят дань Газскому королю, ограничена с юга, неподалеку от Лоренсо-Маркеса, рекою Нкомати, притоком Маниссы, хотя часто Нкомати и смешивали с самою Маниссою; на север территория продолжается вплоть до Замбезе, а на запад—до королевства племени ма-тебелэ. Политический центр государства находится в цитадели тех гор, где зарождается р. Бузи. Недавно крааль, в котором пребывал король, был в Тшама-тшама, в верхней долине Ум-Суэлизи или Верхней-Бузи; с тех пор, королевский двор уже два раза перемещался в другие области гор.

Газские зулусы обыкновенно называются: умгони—южными населениями, и ландинами—португальцами. Имея свои становища вблизи королевской резиденции, они образуют правильное войско, разделенное на батальоны и полки, содержимые в строгости вождями, или индуана, пытающимися сохранить предания той тактики, которой следовали их победоносные предки. Однако, это войско из главенствующего племени, будучи бесконечно слабо числом в сравнении с численностью подвластных ему племен, может господствовать только посредством страха; и, действительно, появляясь то там, то сям, оно опустошает поля и забирает припасы и скот. Как всегда, такое завоевание влечет за собою обеднение края и упадок цивилизации. Скипетром государей уже не служит, как это некогда было у императора Мономотапа, мотыка1 Adolf Bastian, „Ethnologische Forschungen“. ; они повелевают ныне посредством меча. Племена, некогда бывшие осед­лыми, превратились в орды кочевников, покидающие свои поселки и возделанные поля, как только приближается королевское войско. Разработка копей им запрещена, дабы они не обогатились2 „Petermann’s Mittheilungen ". , а охота на слона не дозволяется потому, что это—благородное занятие, и рабы не должны равняться с своими владыками. Некоторые из племен перестали держать скот; племя ма-нданда, населяющее равнины к югу и к юго-востоку от гор резиденции, стало разводить собак с тою целью, чтобы угнетатели оставляли бы им хотя это презираемое мясо. Недавно политика короля по отношению к европейцам была крайне опасливая: он разрешал им охоту или торговлю, но определял, по каким дорогам они должны проходить и на каких местах останавливаться, а также вымогал подарки; в 1872 году он заставил англичанина Erskine'а два с половиною месяца ожидать аудиенции, хотя этот путешественник был политическим послом от Натальского правительства, и о присылке его просил сам же Газский король. В наши дни, образ действия этого государя изменился: неминуемость опасности побуждает его к большей снисходительности к послам, миссионерам и рудокопам. Не чувствуя себя уже довольно сильным для того, чтобы не бояться того, кто вскоре станет его властелином, он—правда, после попытки к сопротивлению—стал формальным вассалом португальского правительства и обязался исполнять приказания резидента, назначаемого лиссабонскими министрами.

Первонасельники этой страны обыкновенно известны под именем тонга, хотя они и отличаются от ама-тонгов поморья, обитающих к югу от бухты Делагоа. В большинстве они, кажется, родственны ба-сутам, на которых походят наружностью, нравами, миролюбивым характером; они, как и ба-суты, склонны к земледелию и скотоводству, настолько, по крайней мере, насколько им это позволяют умгони; говорят они языком, близко подходящим к ба-сутскому. Все эти презираемые тонги отличаются большой смышленостью и любознательностью; как только им удается освободиться от тирании зулусов, они тотчас же снова принимаются за возделывание почвы и за свои промышленные занятия. Большие враги воинской дисциплины, они обсуждают между собою свои дела и управляются советом старейших и мелких начальников. Их круглые хижины, состоящие из соединенных лианами кольев, промежутки между которыми заполнены глиною, вообще выше и лучше строятся, чем хижины зулусов и южных кафров.

Тшоби, или чоби, т.е. «стрелки»—самые южные ба-суто в Газском крае. Те из них, которые живут по соседству с Лпмпопо, вдоль приморских дюн, порабощены зулусами; северным же тшоби, также называемым португальцами миндонгами, удалось сохранить свою независимость, благодаря поддержке, оказанной им гарнизоном города Инхамбанэ; эти северные тшоби и есть те «Boa Gente», т.е. «хорошие люди», о которых говорит Васко де Гама3 Joao de Andredo Corvo, „Estudos sobre os Provincias Ultramarinas“. . Эти туземцы страшно обезображивают себя, создавая на своем лице три ряда прыщей: один от верхнего края лба к корню носа, и два других от одного уха до другого, при чем один ряд проходит чрез верхнюю губу, а другой чрез подбородок; в этом они походят на Трансвальских knobnuizen’ов. Женщины одеваются в род тоги из лыка. На северо-запад от тшоби, по равнинам кочуют ма-куакуа; однако, занимаемую ими территорию можно проехать во всех направлениях, не приметив их становищ, спрятанных в кустарнике; Erskine, напр., нашел на пространстве сотни километров только одни покинутые краали. Несчастные ма-куакуа, оставшиеся еще в крае, не осмеливаются даже возделывать садов: до такой степени они страшатся посещений своих братьев по расе, зулусов; однако, они заботливо ухаживают за своими винными пальмами, небольшими деревьями, высотою всего только от 11/2 до 3 метров, но дающими весьма большое количество напитка. Ма-гуаза, живущие на запад и на северо-запад от ма-куа-куа, на берегах Лимпопо и его притоков, избегли посещений зулусских солдат: поэтому, они весьма многочисленны и владеют большими, хорошо обработанными садами, а в местностях, не наводненных мухою цеце, также и стадами1 Richards,„Afrique exploree et civilisee“. Апрель,1885. .

Ма-лонгуэ или ма-ронгуи, живущие к северу от ма-куанца, обитают в хижинах из коры; а за ними, по направлению к дельте Саби, край принадлежит племени била-кулу. Племя хленга, гораздо более многочисленное, занимает, на известном расстоянии от поморья, область равнин, простирающихся внутри материка между долинами рек Лимпопо и Саби. Хленга—народ лесной; не будучи в состоянии возделывать почву по причине отсутствия воды и вследствие соседства зулусов, они вынуждены жить исключительно сбором дикорастущих плодов и охотою: они отыскивают дичь по следам, на-подобие собак, а, ранив животное, выслеживают его изо дня в день, не упуская из виду и ночуя на кровяном следу. Они изучают небо и вопрошают полет ястребов, за которыми и следуют, в рассчете принять участие в пиршестве найденною ястребами мертвечиною. Они весьма искусны в расставлении ловушек и, несмотря на запрещение всем тонгам охотиться на слона, находят средство спрятать заостренный колышек под лиственным покровом в той местности, где должно пройдти животное: в случае ранения, острая боль препятствует ему продолжать путь и выдаст его охотнику2 Saint-Vincent Erskine, упом. соч. .

К северу от Саби, племена тонга, будучи под непосредственным надзором зулусов, ведут жалкую жизнь рабов: таковы манданда и ма-ндоуа, которые, повидимому, некогда были весьма могущественны, а ныне прячутся в кустарниках, одетые в длинные тоги, смастеренные из коры баобаба. Что касается туземцев племени ки-теви, гуа-теви или аба-теви, живущих севернее, неподалеку от гор Маника, то не представляют ли они потомков того народа китеве (Quiteve), о котором говорит доминиканский монах Сантос, как о значительной нации, образующей центральное ядро империи Мономотапа? Традиции этикета, соблюдаемые при дворе короля племени умгони, кажется, по большей части унаследованы от китевского государя. Между туземцами рассеяны группы ба-лемпа, обрезанных негров, которых Mauch сравнивает по чертам лица и образу жизни с евреями: у большинства из них глаза красные и веки воспалены, как у польских евреев. Они живут в отдельных деревнях и занимаются ростовщичеством и мелочной меновой торговлей, а также выделывают железную проволоку для украшений.

В южной части территории, португальцы основали лишь один город, носящий кафрское наименование: Инхамбанэ3 Два слога inha, которыми начинаются многие наименовании мест в восточной португальской Африке, представляют просто ту согласную, которую испанцы изображают буквою n. („Boletim da Sociedade de Mocambique“. 1881 № 5). . Город этот расположен на восточном берегу большой бухты, свободной от каменных подводных рифов и походящей на бухту Лоренсо-Маркес, хотя и с меньшими удобствами для мореплавателей. В южной своей части залив этот съуживается в канал, соединяющий море с гаванью: здесь-то и находится порт, доступный лишь для судов с осадкою от 3 до 4 метров. Город, построенный довольно хорошо, возвышается на продолговатом холме, который при высоком приливе почти со всех сторон бывает окружен морскою водою. Около двух тысяч жителей: белых, черных и меднокрасных, христиан, магометан, банианов и огнепоклонников—населяют Инхамбанэ; будучи центром пропаганды ислама между окрестными неграми, он, на-ряду с христианскими храмами, имеет также и мечеть; в сотне километров к северу от Инхамбанэ, на прибрежном острове, виднеются развалины бывшей арабской деревни. Вывоз рабов и слоновой кости, некогда бывших единственными товарами, сменился отправлением за границу воска, каучука, копала, ореха коко и земляных фисташек; в обмен же за эти продукты, инхамбанские торговцы доставляют туземцам железо в полосах и в прутах. Пальмовые плантации, простирающиеся более, чем на 400 гектаров, содержат около 180 тысяч кокосовых деревьев; в последнее время также разведены плантации тростникового сахара, чайного и хинного деревьев. Весьма важно развивать земледельческую культуру в окрестностях Инхамбанэ и получать продукты для создания местной торговли, так как Инхамбанский порт, будучи окружен пустынями, оказывается на гораздо большем, чем Лоренсо-Маркес, расстоянии от земледельческих и горно-промышленных областей внутри страны, от которых его отделяют долина р. Лимпопо и обширные, почти не­обитаемые равнины, где муха цеце умерщвляет скот. В 1834 году Инхамбанэ был взят кафрами или ландинами, и даже недавно можно было ожидать новых нападений.

К северу от бухты Инхамбанэ, небольшие португальские порты охраняют морское побережье; один на острове Базаруто, где производится лов, впрочем, незначительный, перламутровых раковин и голотурий, а другой на острове Шилоанэ, месте ссылки, в болотистой дельте р. Саби: здесь окрестные солоноватые каналы-протоки населены гиппопотамами. В прежнее время, чаще всего посещаемая газская гавань находилась вне речного бассейна, на низменном берегу залива, далеко вдающагося внутрь земель: это рейд города Софала, к сожалению, недоступный для судов с большою водоизместимостью. Португальцы, основавшие в этих местностях свое первое поселение между реками Лимпопо и Замбезе, полагали этим восстановить соломоновский город Офир и производили от этого имени название своей крепостцы, от которой одна башня сохранилась еще до сих пор; точно также река Саби была названа, по их мнению, в честь царицы Савской. Раньше открытия превосходного порта Бангуэ—образуемого устьем р. Понгуэ или Аруангуа1 С. Paiva de Andrada, „Relatorio do uma Viagem as terras dos Landins“. —Софала, центр ныне уже слабеющей торговой деятельности, представлял ту выгоду, что был ближайшим приморским портом как к массиву гор, где проживали умгони, так и к плоскогорию Маники, прославившемуся своими золотыми россыпями: песчинки золота находили даже в песке пляжа около города Софала.

Геологи, посетившие Манику, еще не открыли ни скал гранитного массива, где находятся золотоносные жилы, ни залежей драгоценных камней, откуда женщины добывают себе чудные вставки для серег. Долина, пески которой эксплоатируют путем промывания, находится в южной части гор: буровые скважины, глубиною от 5 до 6 метров, вырытые в нанос­ных землях и превосходно сохранившиеся, напоминают о португальских разработках, которым, впрочем, предшествовали еще более ранния работы, приписываемые преданием какому-то «белому народу, с длинными черными волосами»2 Chauncy Maples;—L. Cordeiro;—O’Neill, „Proceedings of the R. Geographical Society“, 1887. ; около местечка Массикессэ, которое было столицею провинции, также видны кое-какие развалины древнего города, уже покинутого в конце прошлого столетия, вследствие «справедливых репрессалий» восставших туземцев3 Fr. Maria Bordalo, „Ensaios sobre a Estatistica das Possessoes Portuguezas no Ultramar“. , и разрушенного, затем, зулусами. Последние перебили большую часть жителей и запретили возобновление горнопромышленных работ. Для разработки снова этих копей, а также для восстановления имевшей важное значение «Маникской ярмарки», происходившей в Массикессэ, составилась «Офирская компания»; но, по мнению некоторых геологов, пески долины Маники содержат золота немного—в среднем, на кубический метр не более полуграмма4 Kuss, упом соч. . Будущее богатство края заключается в плодородии его долин, так как ни в какой области Южной Африки нет земель, лучше орошенных и более плодородных. «В Манике не известны ни засухи, ни плохие урожаи».

Regulo, т.e. «царек» негритянский, пребывает в Мулассе, на северо-западе массива; будучи вассалом португальского правительства, он находится под наблюдением capitao-mor’а, который поместил свой маленький гарнизон в природной крепости Массаре, расположенной на громадном, с вертикальными стенками, утесе, доступном только по головокружительной тропинке. Три тысячи ландинов тщетно пытались взять ее приступом: на них скатывали большие камни, которые и раздавили большое число нападавших1 С. Paiva de Andrada, упом. соч. . Главный город обширного округа, называемого Маника и Китеве, недавно основан в горах сьерры Горонгозы, в селении Инхангу, называемом Villa Gouvia по имени, которое туземцы дают capitao mor’у. Некогда окрестные горы были совершенно пустынны; ныне они заселяются, и роты дисциплинированных ландинов правительство употребляет уже для защиты этого нового приобретения Португалии от их же соотечественников. Кроме того, бывшее королевство Баруэ, завоеванное целиком «капитан-майором» Маники, стало его личною собственностью, и все выгоды от местной торговля воском и другими продуктами принадлежат исключительно ему2 „As colonias Portuguezas“, 1885. .

Глава IX Бассейны рек Замбезе и Ку-Банго

I. Общий взгляд

По длине течения, пространству своего бассейна и объему своей жидкой массы, Замбези или Замбезе—четвертая река Африки, после Конго, Нигера и Нила. Но как ни значительна эта река, она, вероятно, есть лишь остаток прежнего гораздо более могучего потока вод. Изливавшиеся в нее, на западе и юго-западе, многоводные реки уже перестали его достигать; между центральным и второстепенными бассейнами выступили водораздельные пороги; образовались водные площади, которые уже не имеют истока, а только испаряются. Однако, если с гидрологической точки зрения единства страны уже не существует, то в геологическом отношении, оно тем не менее очевидно, так как Ку-Банго и Замбезе принадлежат к одной и той же покатости, как это было давно уже доказано португальскими исследованиями, предшествовавшими изысканиям Ливингстона. Но вне Португалии эти путешествия оставались неизвестными большинству географов, так что собственно открытием верхнего течения Замбезе мир обязан Ливингстону. По его следам ходили многие другие путешественники, особенно португальцы, Серпа Пинто, Britto Capello и Ivens, Hermengildo Capello, усердно занимались исследованием этой страны, которая, в разделе Африки, заранее присваивается их отечеству, от «берега до берега», т.е от Атлантического океана до Индийского, и которая на картах этих путешественников изображается,—быть-может, на очень значительном протяжении—как будущая Африканская Португалия3 А. А. d’Olivera, „Carta da Africa meridional Portugueza“. 1886. Escala 1:6.000.000. .

Научное завладение данными странами, предшествовавшее политическому их присоединению, совершилось отчасти путем Замбезе; но эта река,—менее глубокая, менее широкая, чем Конго, и в особенности более преграждаемая в своей средней долине водопадами,—может служит дорогой для исследователей только в небольшой части своего течения; равным образом гораздо незначительнее, по сравнению с Заирою, и разветвление судоходства, пути для которого доставляют притоки Замбезе. Замбезский бассейн уступает также бассейну великой экваториальной реки и естественными богатствами; в нем менее воды, растительность менее разнообразна, население сравнительно малочисленнее, хотя, конечно, есть отдельные плодородные округи, густо населенные. В общем, бассейны Замбезе, Ку-Банги и других рек той же покатости представляют область, равную приблизительно двум миллионам квадратных километров. Что же касается численности её населения, то, по исчислениям, далеко, впрочем, не точным, она достигает четырех или пяти миллионов человек, между которыми белых, вместе с проживающими в Quelimane, быть-может, наберется до двух тысяч. Обезлюдение этих богатых стран, где было бы привольно даже и двум стам миллионам людей, объясняется теми истребительными войнами, которые велись во многих округах данного края. Вот относящиеся сюда приблизительные числовые данные:

Поверхность, кв. кил.	Вероятное население	Нас. на 1 килом.
Бассейн Замбезе	1.235.000	4.000.000	3,2
Ку-Банго и озер	785.000	500.000	0,6
Всего	2.102.000	4.500.000	2,1

Восточная покатость Африки, в сопредельных бассейнах рек Ку-Банго и Замбезе, начинается в сравнительно небольшом расстоянии от Атлантического океана; верхние истоки Ку-Банги или Окованги находятся всего лишь в 400 километрах к востоку от порта Бенгуэла, между тем как до Индийского океана от них по прямой линии 2.500 километров. Ку-Банго, зарождающаяся в крае Бихэ (Bihe), на южном склоне гор, которые по другую сторону дают начало притокам Куанзы, сначала течет по направлению к югу параллельно Кунэнэ и оси приморских гор Анголы; поэтому многие путешественники, в том числе и Ladislas Magyar, полагали,—основываясь на показаниях туземцев,—что Ку-Банго представляет приток Атлантического океана, изливающийся в него чрез реку Кунэнэ. Неподалеку от своего начала, Ку-Банго скрывается под скалами, потом местами снова появляется, опять пропадает и окончательно выходит на поверхность только в десяти километрах от места своего первого исчезновения1 Ladislas Magyar, упом. соч. ; после этого она змеится в узкой долине между холмами, покрытыми травою и лесом; затем исподволь поворачивает к юго-востоку и, увеличиваясь на пути от впадения в неё тех речек, которые спускаются по параллельным с нею и направляющимся с севера на юг долинам: Ку-Эйо, Ку-Атир и Луа-Тута. В местности, где Capello и Ivens переправились чрез реку, 10 июля, т.е. по миновании полуторамесячной засухи, речной поток имел в ширину сорок метров, при глубине, средним числом, в три метра, и при скорости в два с половиною метра в час. Куда же девается эта масса жидкости, сильно возрастающая в сезон дождей и более чем удвоивающаяся от слияния с рекою Ку-Ито, которая зарождается на поперечном водоразделе Африки, к югу от Куанго и Кассаи, и имеет не менее 800 километров длины? Два только-что названные португальские исследователя высказывают предположение, что соединенные реки Ку-Банго и Ку-Ито текут прямо на восток, изливая в Замбезе, чрез Куа-Ндо или Чобе, значительную часть своих вод. Таково же мнение и других путешественников, подкрепляемое рассказами туземцев. Andrews Anderson, объехавший эту страну во всех направлениях, указывает в этом месте только болотистую область, в которой происходит, по крайней мере в сезон дождей, медленное перемещение речных вод, если не течение в собственном смысле слова2 „Proceedings of the R. Geographical Society“. January, 1884. . Как бы там ни было, почти совершенная горизонтальность равнин, по которым протекает Ку-Банго книзу от той местности, где она приближается к Куа-Ндо, и обусловливает наблюдаемые там обратные течения вод. Кажется даже, что Кунэнэ иногда бывает в сообщении с Замбезе чрез умарамби озера Этоша и сети потоков, изливающихся на восток3 Duparquet, „Cimbebasie“.—„Bulletin de la Societe de Geographie“. 2 semestre, 1880. . Благодаря именно этим временным, порождаемым наводнениями, потокам, гиппопотамы и могли переселятся из лагуны в лагуну вплоть до восточной подошвы гор Хереро4 Charles John Anderson, „Lake Ngami“. . С этих гор спускаются потоки, из которых, по свидетельству Андерсона, один никогда не высыхает, даже в средине лета. Один из главных источников, который едва можно приметить сквозь густую листву растений, вытекает у подошвы Ватерберга, т.е. «водяной горы», обширного песчаникового плоскогорья, в которое просачиваются дожди5 „Petermann’s Mittheilungen“, 1878, Heft. VIII. .

Древнее озеро, наполнявшее эту область Африки между прибрежными высотами Лимпопо и горами Дама-ра, до образования ущелий р. Замбези, чрез которые опорожнился этот обширный бассейн, еще вполне не исчезло: остались разбросанные пруды, которые перемещаются, увеличиваются или уменьшаются в размерах, смотря по обилию или редкости дождей и по количеству оседающих илистых частиц. На то, что данные воды долго пребывали в обширном внутреннем море, указывает не только горизонтальность почвы, но также и образование озерных отложений. Вся равнина как бы вымощена туфом, более или менее мягким, смотря по тому, выставлен ли он действию воздуха, или прикрыт обломками и наносами; повсюду при раскапывании почвы, находят речные раковины, подобные тем, которые встречаются в р. Замбезе и поныне1 Livingstone, „Explorations dans l’Afrique australe“. . Ложе Ку-Банги и речек, спускающихся из области Дама-ра и затем разветвляющихся в большой равнине, окаймлены углублениями, в которых, в сезон дождей, скопляются воды, образуя временные озера; кроме того, эти речки выделяют из себя ветви (molollit или laagten по-голландски), в которые изливается излишек водной массы, но где воды текут в обратную сторону и в сезон засухи возвращаются в главный поток: движение воды там меняет направление в зависимости от годичных изменений в климате. Такими мололлами, с нормальным или обратным течением вод, окаймлена река Тонкэ, Тонка или Тиожэ, получающая излишнюю воду из низовой Ку-Банго, но порою совершенно высыхающая, и ложе которой, перерезанное несколькими порогами, служит дорогою для бушменов. Обыкновенно Тонка изливается после дождей, в озеро Нгами; но с 1886 года она изменила свое направление и стала теряться в обширном болоте, воды которого, при посредстве различных рукавов, направлялись на соединение на востоке и юго-востоке с ложами рек Чобе и Зуги2 „Petermann’s Mittheilungen“. 1886 Heft X. . Каждый из проникающих в эти пустыни путешественников иначе изображает очертания озерных поверхностей и разветвления их притоков или истоков3 В. Capello e R. Ivens;—Ch. I. Anderson;—A. Anderson упом. соч. .

Озеро Нгами, Нагаби или Нааби, т.е. «вода по преимуществу»4 „Petermann’s Mittheilungen“. 1889. , или «озеро жирафа», по Чампану, представляет один из этих бассейнов с изменчивыми берегами, подобных шоттам Берберии: каждый путешественник рисует его очертания различно. Наиболее постоянным из его берегов оказывается южный, так как земная поверхность в этой местности приподнята; в некотором расстоянии от озера существует даже возвышенность, Маккаполо, превосходящая уровень в озере на 365 метров, а по другим исчислениям, на 807 или даже на 893 метра. Нгами, открытое Ливингстоном к 1849 году, показалось ему тогда имеющим около сотни километров по протяжению с востока на запад; в ширину же оно было гораздо меньше, так что с южного берега можно было видеть северный. Туземцы исчисляли окружность Нгами тремя днями пути; но объехать озеро в лодке было бы затруднительно, так как местами оно до того мелко, что лодочники не могут пользоваться веслами и должны проталкивать шестами свои челноки или тростниковые плоты. Самого высокого уровня озеро это обыкновенно достигает в апреле и июле; тогда его воды, избавившись от излишка чрез вытекающие из него ручьи, становятся пресными; между тем, во время убыли, по мере того, как уровень озера понижается, а окружность съуживается, вода становится соленою, при чем кристаллы соли отлагаются даже и на прибрежном тростнике, который в некоторых местах окаймляет озеро полосою в несколько метров ширины. В уровне Нгами наблюдаются частые колебания, что, конечно, зависит как от разницы в барометрическом давлении на этот бассейн с плоским дном, так и от разницы в приносе и уносе вод Тонкою и другими речками. Правильно сменяющие друга друга утренние и вечерние ветры перемещают озеро; так, утром восточная бриза гонит его воды к западу, а затем, в соответствии с положением на небе солнца, ветер меняется, и вечерняя бриза увлекает озерные воды снова на восток: «Каждый день озеро отправляется на пастьбу, а затем возвращается в овчарню»5 Chapmann, „Travels into the interior of Africa“. . По Ливингстону, озеро Нгами питается не только видимыми речками, но также и подземными водами, исходящими из-под холмов на юге, где пористые песчаники покоются на пласте из водонепроницаемой горной породы. Во многих местностях почва довольно хорошо орошается, для того, чтобы древесная растительность могла проявить богатство и блеск, подобные растительности на наносных землях низовьев Замбезе; в других местах, напротив, виднеются лишь колючия деревья, кустарники, или даже угрюмые, покрытые песком пространства.

В течение большей части года Нгами изливает свои воды на восток, чрез посредство речки Зуги, которая сначала течет на восток, потом на юг и затем опять на восток, направляясь на соединение с обширным солончаком Макаракара (Макаракари), т.е. «миражем», содержащим порою лишь немного перемещающейся по ветру воды. От Нгами до Макаракары, на пространстве не менее четырехсот километров от запада к востоку, измерения Андерсона не обнаружили почти никакой разницы в уровне: колебание в несколько сантиметров—такова вероятная денивелляция дна древнего озерного бассейна. Оттого малейшее препятствие, малейшее изменение в барометрическом давлении, малейшая смена сухости и влажности воздуха, появление небольшой поросли тростника—достаточны для того, чтобы бродящие по равнине «Тысячи озер» воды переменили свое течение1 Chapmann, упом. соч. . Страна повсюду усеяна речными ложами, содержащими воду, или высохшими лужами и солончаками, которые часто меняют место и очертания. Разветвление laagten’ов до такой степени перепутано, что в эпоху высоких вод, когда туземцы отваживаются пускаться на лодках по несущимся по равнине потокам, они часто сбиваются с пути и затем розыскивают его по целым дням. Даже Зуга—единственная река на равнине, имеющая воду во все времена года2 Emil Holub, „Proceedings of the R. Geographical Society“. March, 1880. —меняет направление своего течения: так, выходя в апреле и в мае из Нгами, она течет в него обратно в следующие два месяца. В период высоких вод, ветвь Зуги, Мабабэ, направляет свое течение на север, и между тем, как одна часть её вод теряется среди песков, другая достигает р. Чобе, притока р. Замбезе. Таким образом, гидрологическая система Ку-Банги временно бывает в соединении с системою Замбезе, и слияние вод в одном и том же речном бассейне восстановляется3 А. А. Anderson, уп. соч. . Красивые леса, там и сям высоко вздымающие свои кроны стройные пальмы, стоящие одиноко исполинские баобабы, господствуют над необозримым пространством равнины; несколько холмов, принимающих вид гор, рассеяны островками и архипелагами среди африканского моря. Окружность равнины в большой части состоит из вулканических формаций4 Emil Holub, „Mittheilungen der Geographichen Gesellschaft in Wien“. Aug. 1886. .

Река Куа-Ндо (Куандо) или Чобе, нижнее течение которой соединяет Ку-Банго с Замбезе, зарождается, как и Ку-Банго и Замбезе, на южном склоне поперечного водораздела, который протягивается от Бихэ до области великих восточных озер. Она просачивается ручейком из болота, образовавшагося в углублении между двумя холмами; по Serpa Pinto, исток её находится на высоте 1.362 метров. Куа-Ндо течет сначала на юго-восток, затем получает целый пук других потоков, превращающих ее в настоящую реку, судоходную на большей части течения, хотя местами загражденную лесами тростника. В этой области, Куа-Ндо отделяется едва заметным водоразделом от восточного бассейна, т.е. от бассейна Замбезе в собственном смысле; однако, она сохраняет свое независимое течение и, параллельно главной реке, спускается на юг, чтобы вступить в обширную аллювиальную равнину, куда изливаются также воды Ку-Банго. Иногда, во время исключительных разливов, Куа-Ндо, соединяясь с Ку-Банго, поворачивает к востоку и образует извилистое озеро, Чобе, которое во многих местах походит на реку: когда по ней плавал Ливингстон, поток, в среднем, имел от 4 до 5 метров глубины; однако, в виду крутых поворотов реки, пароход не мог бы подняться вверх по течению. С Замбезе слияние Куа-Ндо совершается при посредстве многочисленных протоков, образующих настоящий лабиринт; в числе земель, в промежутках между этими протоками в области слияния, находится один остров вулканического происхождения5 D. Livingstone, упом. соч. . Как и все другие потоки в данной области, Чобе прорыл свое ложе, с вертикально поднимающимися берегами, в слое мягкого известкового туфа, отложившагося некогда на дне средиземного озера. Во время половодий, продолжающихся с декабря или января по март, возвышения почвы исчезают под всегда прозрачною, обширною поверхностью воды двух соединившихся рек. Годичная разница между высокими и низкими водами колеблется между 6 и 7 метрами.

Хотя Ку-Банго и Куа-Ндо зарождаются на весьма далеком расстоянии от Индийского океана, но за истинную Замбезе принимают небольшую речку, начинающуюся гораздо ближе от океана, Либу (Liba), вытекающую неподалеку от истоков Лу-Луа, мощного притока Кассаи; один из притоков верхней Лубы есть Ло-Тембуа, выходящий из открытого Ливингстоном, разделяющего два бассейна, озера Дилоло. Большое число других «детей»—так называют туземцы притоки Либы—сливаются, затем, с «матерью», которая вскоре становится Лиа-мбаи или Замбезе (Замбези), т.е. «рекою по преимуществу»1 „Река рыб или дичи“, по Desborough Cooley. . Но большая часть дождевых вод, выпадая на совершенно ровную почву, не может достигать реки и остается в виде луж посреди покрытых тростником равнин, издалека походящих на безграничную прэрию: лишь кое-где виднеются на этом болотистом пространстве несколько покрытых лесом ост­ровков. Между речками с постоянным течением, где гиппопотамы резвятся в течение целого года,—главною является Лу-Эна, бассейн которой простирается на большое расстояние к западу; затем, в сотне километров от той местности, где Замбезе становится судоходной, она соединяет свои черноватые воды с желтоватыми водами притока, который Ливингстон считал главной рекой, но который уступает Замбезе по длине и по массе жидкости: это река Кабомпо, исследованная Capello и Ivens’ом.

Книзу от этого слияния, Замбезе увеличивается, вследствие впадения в нее реки Луа-Нго-Нбунго, которая зарождается по соседству с истоками Куа-Ндо, а затем протекает чрез обширные равнины Лобали, представляющие, смотря по времени года, то травянистые болота, то безводные степи. Книзу от впадения Луа-Нго-Нбунго, вид местности не меняется: соединенный поток течет прямо на юг по лишенной наклона равнине, по которой, во время дождей, наводняющие ее потоки распространяются в виде необъятных водных поверхностей. Волны увлекают с собой также и травянистые острова, отрываемые от мест своего прикрепления. В сухое же время года, река из безбрежного озера превращается в правильного вида канал, текущий между вертикально поднимающимися землистыми берегами, состоящими из земли, смешанной с песком и разноцветной глиной, где щурки и зимородки свивают свои гнезда. Река быстро, но равномерно течет на пространстве более, чем 300 километров; затем, она меняет направление и, миновав лесистые острова, несется на юго-восток между скалами, которые постепенно сближаются, так что вскоре между ними остается расстояние не более 60—100 метров. Сжатая в этом канале, вода, поднимающаяся во время разливов на 15—18 метров, так сильно бурлит и клокочет, что всякое судоходство становится невозможным; но, кверху от быстрин, называемых «порогами Гониэ», гребные суда, которые со-временем будут сменены пароходами, имеют свободного пространства более, чем на протяжении 400 километров, вплоть до того водораздела, на котором зарождаются притоки Кассаи. Книзу от Гониэйских порогов, перерывы течения довольно часты: гряды скал пересекают реку, соединяя друг с другом береговые утесы. Каждый порог, каждый водопад отличается от других видом: иной риф тянется на одинаковой высоте и без перерыва, от одного берега до другого, и вода скатывается с него ровной скатертью, словно с искусственной запруды; в другом, напротив, есть проломы, через которые вода убегает как-бы чрез ворота в шлюзе; в ином месте ряды скал прерывают поток реки в косвенном направлении, а между клокочущими шлюзами рассеяны острова. На протяжении двадцати километров, Голуб насчитал сорок шесть порогов и водопадов, из которых иные опасно переходить или обходить. Было бы даже не возможно отваживаться на это, если бы не то обстоятельство, что крокодилы держатся на известном расстоянии от каскадов: поднимающиеся вверх по реке лодочники могут приблизиться к скалам, сложить свои товары на каком-нибудь выдающемся пункте подводного рифа, втащить лодку в верхний плес, быстро влезть в нее и снова поплыть через ряды плавающих на глубокой воде крокодилов. Последний водопад называется КатимаМолело. Книзу от него, Замбезе свободна от всякого препятствия на протяжении 200 километров вплоть до сети потоков, которая разветвляется на юге по направлению к озерам Чобэ, выше большего водопада.

Водопад Mosi-оа-Tounya, т.е. «гремящий дым»1 „Дымящий котел“, по Ливингстону; „Большая вода" (?) по Serpa Pinto. , чрез который вылилось внутреннее море, маленьким остатком которого является озеро Нгами, представляет единственное в мире зрелище. Есть много рек, которые низвергаются одною струею на большую глубину, или у которых обрушивающаяся масса вод являет более величественный вид; но нигде не видано, как на водопаде Замбезе, чтобы река целиком ниспадала в узкую пропасть, дно которой остается сокрытым под кружащимися клубами паров, и откуда бурлящая масса вырывается чрез трещину, которую нельзя даже разглядеть, разве только с какого-нибудь опасного мыса: кажется, будто Замбезе вдруг погрузилась в бездну и исчезла в преисподних земли. Выше водопада, река, шириною более одного километра, тихо катит свои воды между лесистыми берегами; острова, покрытые богатою растительностью, состоящею из перевитых лианами пальм и густолиственных деревьев, рассеяны по реке, и один из них есть тот прославленный Garden-island Ливингстона, сад которого уже давно разорили бегемоты. Но вот расположившийся поперек реки ряд скал и островов вызывает рябь на гладкой поверхности вод; река вдруг наклоняется и несколькими струями низвергается с общей высоты около 120 метров2 Ed. Mohr, „Petermann’s Mittheilungen“, 1871, Heft V. ; темно-бурая стена, возвышающаяся по другую сторону расселины, в некоторых местах отстоит не далее 35 метров от лицевой стороны каскада. Лес из пышных деревьев, покрывающий утес в расстоянии швырка камнем от водопада, постоянно купается в парах; вода струится с листьев и снова падает с утеса, но, будучи остановлена на половине высоты своего падения током воздуха, который поднимается вверх из ущелья, дробится на мельчайшие частицы и превращается в пыль, уносящуюся кверху в виде пара. Не находя себе места в той скалистой расщелине, в которую низвергается огромный столб воды, жидкие снопы ударяются о противоположные стены и превращаются в пенистые массы; пары воды взлетают кверху и кружатся над каскадом метров на 350 от земли: таким образом, смотря по изменениям, производимым временами года в напоре воды в реке, то пять, то десять или даже более столбов водяных паров поднимаются из ущелья, клубясь к голубому небу в виде правильных спиралей или же несясь по ветру в ту или другую сторону. По словам Голуба, эти столбы различимы порою уже с расстояния 80 километров. Издалека извещает о водопаде также и непрерывный гром. Ливингстон—первый из европейцев описавший этот величественный водопад, который, впрочем, до него созерцали также и другие путешественники—назвал его водопадом Виктории (Victoriа-falls), и рассказывает, что живущие по соседству с ним туземные племена не осмеливаются к нему приближаться; грохот сталкивающихся там друг с другом вод страшит их, и в этом рокоте им чудится божий голос.

Узкий канал, чрез который изливается вся масса низринувшейся воды, имеет, при своем начале, в ширину не более 30 метров, т.е. около 1/36 ширины реки кверху от водопада; затем, то расширяясь, то съуживаясь до первоначальных размеров, канал делает быстрые повороты в клюзе между мелафировыми утесами, направляясь сначала на запад, а затем на восток, и повторяет повороты вплоть до выхода из дефилэ и до постепенного возвращения реки к своей нормальной ширине. Глубокие овраги изрезывают стены ущелья, а деревья произрастают во всех его извилинах; террасы же походят на висячие сады: отсюда название «Семирамидин утес», данное Голубом восточному мысу, господствующему над входом в клюзу. В геологически недавнюю эпоху, т.е. ранее, чем Замбезе, проломав преграду, задерживавшую озерные воды, открыла для себя это ущелье, она текла на более высоком уровне в боковой долине; северный её приток, Леконэ, течет там и теперь, катя свои воды в направлении, противоположном прежнему потоку3 Livingstone;—Baines;—Holub. .

Книзу от «Гремящего Дыма», Замбезе продолжает течь в восточном направлении, затем поворачивает на северо-восток, а впоследствии направляется снова на восток. Течение её все еще не успокоилось: оно образует пороги Кансало и проходит ущельем, называемым Хариба, затем принимает в себя большой приток Кафакуэ или Кафуэ, приходящий прямо с запада и, как говорят, имеющий только один каскад, «на расстоянии дня ходьбы от главной реки». Кверху же от этого каскада, Кафакуэ не представляет препятствия для судоходства вплоть до соседства с водоразделом между Замбезе и Конго1 B. Capello e R. Ivens;—Serpa Pinto. ; на долину Кафакуэ уже заранее указывают как на лучшее направление будущей железной дороги между атлантическим и индийским берегами Африки. Еще ниже по течению, могучая Лоа-Нгэ приносит Замбезе воды с водораздела между озерами Ньясса и Танганьика, и главная река имеет уже почти всю массу своих вод, когда ударяется о подножие гор, направляющихся с севера на юг, т.е. поперек её течению. Водопады Чикаронго, затем пороги Кебрабаса отмечают то место, откуда Замбезе поворачивает на юго-восток, не меняя уже этого направления до самой дельты, если не считать небольших излучин. В этой части своего течения, которою начинается низовье реки, вода в Замбезе, смешиваясь с прибрежною грязью и обломками растений, теряет свою прозрачность: она мутная и красновато-коричневая, тогда как кверху от быстрин и каскадов сохраняла относительную прозрачность, даже во время разлива; зависит это от того, что как берега реки, так и приречные земли покрыты густою травою, чрез которую поток фильтруется, оставляя в ней все свои наносы; скрепляемый корнями растений, берег не осыпается, и воды реки остаются чистыми2 Livingstone, упом. соч. .

Ущелье, в которое проникает Замбезе для прохода чрез горы, составляющие северное продолжение массива Маники, прославилось в истории африканской географии: предание описывало его как проход между чрезвычайно высокими мраморными стенами, покрытыми на вершине снегом. Самое имя «Лупата», т.е. «клюза или дефилей»3 Gamito, „О Muata Cazembe“. , истолковывалось в смысле «Хребта Мира (Spina Mundi)», так как в этих горах видели остов материка. Между тем господствующие над этой тесниной скалы ниже многих утесов в клюзах Европы и в canones Америки: западная стена, самая высокая, вертикально поднимается на высоту двухсот метров, обнаруживая пласты кремнистого сланца, расположившиеся во всевозможных направлениях; восточный же склон, весьма отлогий и покрытый лесами, постепенно повышается по направлению к горам, обрисовывающимся на востоке. Река, шириною от двухсот до трехсот метров в ущелье и всего около сорока метров в самой узкой части теснины4 Affonso Moraes Sarmento. „Boletim da Sociedado de Mocambique“, 1881, 5. , повсюду имеет глубину в 20 метров и свободна от рифов: пароходы, следовательно, могли бы подниматься здесь легко. При выходе реки из ущелья Лупата, имеющего более семнадцати километров в длину, две конические порфировые горы образуют род портала; затем поток широко разливается между своими берегами, и намывные острова следуют один за другим посреди вод. Ниже река раздвояется, и северный рукав, Зиу-Зиу, чрез низкие земли и болота, соединяется с р. Ширэ. Гребные суда обыкновенно избирают этот путь, не только для того, чтобы достигнуть верхнего течения Ширэ, но также и для прохода к низовьям Замбези. Большой треугольный остров Инха-Нгома (Инья-Нгома) разделяет две реки, но и сам он разрезан на множество второстепенных островов потоками и ложными речками, в тростниках которых суда часто сбиваются с пути; эти различные потоки известны под названием rios de Senna, по имени ближайшего города. Замбези в этой области обыкновенно называют Куамою (Cuama).

Тогда как озера в верховьях Замбези перестали существовать, обратившись в болота и солончаки, р. Ширэ получает еще воды из обширного озера, принадлежащего к системе внутренних морей Восточной Африки: озеро это—Ньясса (Ньянжа) т.е. просто «озеро», так как ему не дали особенного наименования ни туземцы, ни посещавшие его европейцы, назвавшие Викторией озеро Ньянца, откуда выходит Нил. Прежде, когда озеро Ньясса было известно только по тем сведениям, которые доставлялись об Африке португальскими миссионерами и офицерами, его называли Марави, как и жителей, населяющих его берега, и известно, какие различные формы придавали этому Maravi или Nhanja Mucuro на картах Африки, распространяя его почти на все те области, которые еще оставались неизвестными внутри материка1 Gamito, „О Muata Cazembe“;-Jose de Lacerda, „Reply to Dr. Livingstone’s accusations and misrepresanta­tions“. . Только в 1859 году, благодаря Ливингстону, о. Ньясса было присоединено к научно-изследованной поверхности земли. С того времени оно было пройдено во всех направлениях другими путешественниками, и белый человек уже поселился на его берегах.

Между Танганьикою и Ньяссою много сходства. Оба бассейна по длине расположены почти в одном и том же направлении, только ось Ньяссы ближе к меридиану; и то, и другое озеро, повидимому, наполняют дно разрывов почвы, произведенных одним и тем же напором подземных сил; но расселина Ньяссы занимает более низкую часть континента, так как уровень воды в ней находится лишь на высоте 480 метров. Ньясса, как и Танганьика, представляет вид широкой долины, извилины которой соответствуют на той и на другой стороне; однако, оно представляет и несколько съужений; в двух местах, где его берега сближаются более всего, оно имеет ширину только в 24 километра, между тем как в других своих частях оно почти вчетверо шире; общая его длина, не считая извилин по срединной линии, более пяти градусов, т.е. приблизительно более 600 километров, а, по самым новейшим картам, вся поверхность озера равняется приблизительно тридцати тысячам квадратных километров. Место Ньяссы в ряду как других больших африканских озёр, так и самых обширных озёр других континентов, видно из нижеследующего сопоставления величин их поверхностей.

Ньяцца-Керевэ—66.500 кв. килом ; Танганьика—39.000; Ньясса—30.000; Верхнее Озеро (С. Амер.)—83.000; Байкал (Азия)—34.925; Ладожское (Европа)—18.130 кв. кил

Что касается глубины озера, то она значительна: в 300 метрах от берега, Young доставал дно лишь на 128 метрах от поверхности; в других местах веревка развертывалась до 179 метров у самого берега; почти повсюду в некотором расстоянии от берегов, линь в сто брассов (в брассе—пять французских футов) не доходил до дна. Около северо-восточной оконечности озера, над его водами господствуют горы, образуя кручи, стены которых отвесно спускаются в пучину вод; в некоторых местностях каскады, блистающие на боках утесов, словно серебряные пластинки, примешивают свою пену к пене волн. Мели редки; за исключением некоторых водных пространств на западе озера, можно плыть целыми днями по соседству с берегом, не видя ни пляжей, ни тростниковых зарослей; но некоторые бухты усеяны островками, которые посещают бегемоты, переплывая проливы. Вода в Ньяссе совершенно чистая: обшивка судов, доставленных на озеро английскими миссионерами, не загрязняется по нес­кольку лет, а в пароходных котлах не находят почти никакого осадка.

Бури, разражающиеся над Ньяссой, поднимают такия громадные волны, что моряки сравнивают их с волнами в Южном Атлантическом океане и около Игольного мыса2 Young. „Nyassa. А Journal of Adventures“. ; и хотя прибрежье озера и обладает многочисленными бухтами и хорошими стоянками, в особенности около островов, тем не менее плававшие по озеру европейцы много раз подвергались большой опасности; с большею же безопасностью плавать стало возможно лишь после того, как на северной оконечности озера был найден легко доступный канал-проток, р. Ромбах. Достаточно 48 часов, чтобы под парами пройти от одного конца озера до другого, между тем первые путешественники тратили на этот же самый переход от десяти до пятнадцати дней. Туземцы не отваживаются пускаться вдаль от берегов; они пользуются лодками из цельного дерева, изготовленными при помощи огня и с краями, загибающимися наружу, направо и налево, вследствие чего лодка и приобретает устойчивость. Порою случается, что над озером расстилается тонкий серебристый туман, скрывающий из виду горы и затеняющий блеск солнца: туман этот, или koungou, образуется из мошек с белыми крыльями; падая на палубу судов, они покрывают ее на-подобие хлопьев снега. Прибрежные туземцы собирают этих мошек в корзину и приготовляют из них пироги.

Будучи расположено, как и Танганьика, в расселине земли, Ньясса окружено горами почти на всей своей окружности, и горы эти не просто внешние откосы плоскогорий: в некоторых местах они образуют настоящие цепи; северо-восточный берег озера окаймляют даже альпы, вздымающие свои вершины на высоту более двух тысяч метров; по словам же некоторых путешественников, эти горы, названные, в честь открывшего Ньяссу великого путешественника, горами Ливингстона, превосходят даже три тысячи метров. Наблюдаемые с озера, они оканчиваются на севере величественной пирамидою, тогда как к югу они продолжаются параллельно оси озера, в виде сравнительно невысоких гор и холмов, прерываемых многочисленными проходами, чрез которые и проникают из озерного бассейна в долины притоков Ро-Вумы. На восточном берегу, горная цепь представляет местами лишь незначительный рельеф и быстро теряется в отлого-спускающемся плоскогории1 J. Thomson, „Proceedings of the R. Geographical Society“. Май, 1881. . В области истоков р. Ро-Вума, господствующею горою является Мтония, возвышающаяся над южным берегом озера более чем на полторы тысячи метров.

На западном берегу Ньяссы нет таких гор, которые можно было бы сравнить с цепью Ливингстона, и даже некоторые из них едва возвышаются над плоскогориями; но некоторые уединенные массивы имеют внушительный вид; таков массив Чомбе, которому английские миссионеры дали имя Waller, и который господствует на западе над одною из наиболее узких частей озера, вблизи бухты Флоренс; это—пирамида, состоящая из серых и черноватых пластов песчаника и поднимающаяся на 1.664 метра. Другие, меньшей высоты, горы тянутся вдоль берега, между озером и плоскогорием, и соединяются с горами Моломо, которые выступают, в виде мыса, между реками Замбези и Ширэ. По соседству с горой Валлер в долинах найдены пригодные для разработки залежи каменного угля.

Окруженное возвышенностями, озеро Ньясса не получает больших притоков. На северной его оконечности, на оси озерного бассейна, там, где исследователь Young предполагал присутствие большого выходного потока, существуют лишь незначительные ручейки, спускающиеся с водораздельных гор между озерами Ньясса и Танганьика. Самые обильные реки нисходят с западного склона, т.е. того, который представляет самый невысокий рельеф. На восточном склоне озера, водораздельная линия между Индийским океаном и Ньяссою идет на расстоянии нескольких километров вдоль берега и порождает лишь незначительные потоки, низвергающиеся в виде небольших каскадов. Имея, сравнительно с своим пространством, лишь весьма узкий приемный бассейн, озеро Ньясса представляет в своем уровне незначительные годичные колебания, именно менее одного метра; по сообщению миссионеров, в нем наблюдалось, с 1875 по 1880 год, понижение вод. На своей южной оконечности. Ньясса оканчивается, как и Танганьика, только более явственно, в виде «лошадиного копыта», и образует две бухты, постепенно съуживающиеся.

Из более длинной бухты, именно восточной, выливается выходной поток, река Ширэ, вначале широкая и текущая медленно; вскоре, однако, она образует небольшое озеро, Памаломбэ, берега которого повсюду скрыты в тростниках; затем Ширэ направляется к югу и достигает края террасы, с которой и низвергается, направляясь к Замбезе и образуя целый ряд каскадов, называемых водопадами Мурчинсона: здесь приостанавливается уже всякое судоходство, как на гребных судах, так и на пароходах. Книзу от водопадов судоходство опять возобновляется, и затем, вплоть до баров, заграждающих устья Замбезе, препятствиями для него являются лишь скопления водяных растений (нимфейных и тростниковых, pistia stra­tiotes, alfasinha или laitue португальцев), чрез которые часто бывает трудно пройти на веслах, в особенности в мае и в июне, во время самого сильного их произрастания. К югу от впадения в Ширэ речки Руо или Луо—которая бежит с гор, называемых Blantyre, и по которой гребные суда поднимаются на 80 километров—находится почти уединенная и покрытая лесом гора, воздвигающая среди болот свою громаду, достигающую 1.220 метров высоты: это—Морамбала, т.е. «гора-часовой», имеющая в окружности сто километров и служащая пристанищем для лодочников с низовьев Замбезе. По рассказам, из её подошвы бьют ключи теплых целебных вод.

Соединенный поток двух рек,—Замбези и Ширэ,—в некоторых местах имеет от берега до берега не менее 13 километров1 Griesbach, „Jahrbuch der Geologischen Reichanstalt“, 1870. и книзу от места слияния течет на юго-восток, затем спускается на юг, еще раз поворачивает на юго-восток, прежде чем разделиться на ветви для образования так называемой «гусиной лапки» дельты. Устьев у Замбези много, на юге—Меламбэ, на севере—Инхамиссенго или Конгони, Лу-Эбо восточный, Катарина или Музелло, Инхамиара и другие. Луассэ же или Западное Лу-Эбо—канал-проток, открывающийся на юге дельты—принадлежит к Замбези только во время высоких вод. Наибольшая масса воды проходит чрез рукав восточный Лу-Эбо, истинный Замбези или Куама; бар Инхамиссенго,—где бывает, соответственно временам года, а также приливам, от 3 до 7 метров воды,—избирается судами чаще всего1 Augusto de Castilho, „Relatorio a cerca das Bocas de Zambeze“. . Впрочем, входы в Замбези часто меняются во время бурь, и по обе стороны дельты видны прежние протоки, бывшие некогда устьями блуждающей реки, а ныне превратившиеся в извилистые ручьи, которые или совсем отделены от Замбези или же соединяются с нею только во время больших разливов. Морские суда легко могут подниматься по Замбези вплоть до подошвы Морамбалы, при чем они встречают себе помощь со стороны восточного ветра, обыкновенно дующего в этих водных пространствах.

Геологические данные свидетельствуют, что прежде дельта была значительно обширнее, чем она оказывается в наши дни. Можно сказать, что она начинается почти тотчас книзу от впадения р. Ширэ. Ряды луж иложных речек—остаток древнего потока—наполняющиеся водою во время разливов, отдаляются мало-по-малу от Замбези в направлении к востоку и идут на соединение с медленно текущим потоком, rio Muto, который прежде сообщался с лиманом Квелимане (Quelimanе), но который наносы и водяные растения совершенно заградили2 J. С. Paiva de Andrada, „Relatorio de uma Viagem as terras do Changamira“. . Лодочникам пришлось искать другого выходного пути и спускаться ниже по Замбези до того волока, который приводит к Барабуанде, чаще называемой Куа-Куа, или «речкою барщины», так как туземцы были обязаны ее углублять. Этот канал направляется к Квелимане и, пройдя 120 километров, изливается в пределах порта того же имени: пароходы с водоизмещением в два метра могут плавать по этой речке более, чем на протяжении половины её длины кверху от порта. Во время половодия в Замбези, её речные воды, выйдя из своих берегов, соединяют главный поток с речкою Квелимане при посредстве сети болотистых низин. Кроме того, Замбези недавно переместила свое ложе на двенадцать километров к северу и приблизилась, таким образом, к своему периодическому истоку; прежний же проток её, превратившийся теперь в кольцеобразное озеро, виден еще и поныне. Размывающая работа продолжается в направлении к северу, вследствие чего «Компания африканских озёр» была вынуждена покинуть свое здание, которое недавно находилось в 800 метрах от берега, и поселиться на один километр далее. Если Замбези будет постоянно отклоняться в том же направлении, то она и Куа-Куа сольются, и первоначальная дельта будет восстановлена на всем своем пространстве. Впрочем, легко было бы установить постоянное сообщение между Замбези и Квелимане при посредстве канала, прорытого чрез низменные земли. На юге, Замбези сообщается во время половодия также со многими речками Газского края посредством одной лагуны своего нижнего притока Zangue и цепи каналов-протоков, продолжающихся вплоть до rio Pungue, впадающей в океан на берегу Софалы3 J. C. Paiva de Andrada, „Relatorio do uma Viagem as terras dos Landins“. .

В бассейне, столь обширном, как бассейн двух рек Ку-Банго и Замбези, климат, конечно, представляет большие контрасты, соответственно удалению от моря, положению места и его возвышению над уровнем океана. В области истоков данных рек,—составляющей часть того плоскогория, на котором зарождаются также реки Куанса и Кассаи,—климат тот же, как и в Верхней Анголе: приносимые западными ветрами дожди обильны, но крайния температуры холода и тепла порою быстро сменяют друг друга. Равным образом, стужи чередуются с сильными жарами также и на пространстве того однообразного плоскогория, по которому протекает Низовая Ку-Банго, но по причине сухости воздуха дожди выпадают там редко; эти страны составляют продолжение Большого Кару и Калахари; климатические явления в них те же самые. Восточнее, область средней Замбези продолжает собою Трансвальский край, а полоса морского побережья, изобильно орошенная и подверженная правильному действию пассатов и бриз с моря, принадлежит к Тропической Африке; ураганы, столь опустошительные в открытом океане, неизвестны на этом морском берегу. Лучше всего исследована из всего бассейна область Ньяссы, так как там европейские миссионеры пребывают уже многие годы. Так, в Бандауэ, на западном берегу Ньяссы, под 11°4' южной широты:

Средняя температура в полдень, в самом жарком месяце (ноябрь): 29,4°. Средняя температура в полночь, в самом холодном месяце (май): 15,6°. Крайняя т-ра тепла: 37,7°. Крайняя т-ра холода: 12,2°. Разность: 25,5°1 Stewart, „Proceedings of the R. Geographical Society“, Май. 1884. .

Дожди, начинаясь на берегах Ньяссы в декабре и продолжаясь вплоть до апреля или мая, довольно обильны: в один из сравнительно сухих годов, в Бандауэ выпало дождевой воды 2 м. 18 сантиметров. По направлению к югу, количество дождя постепенно уменьшается. В Тете же, на Замбези, оно достигает всего лишь 85 сантиметров. Здесь, в Тете (16°11' южн. ш.), средняя т-ра равняется 16,7°, при чем самая теплая, в ноябре: 28,7°, а самая холодная, в июле: 22,5°2 Hann, „Handbuch der Meteorologie“. .

Растительностью богата приморская полоса, которой различные виды пальмовых деревьев придают наружность экваториальных лесов, и где встречают даже «дерево с ногами», один вид смоковницы-баньяна; внутри же страны флора обильна только на тех местах, которым благоприятствуют дожди или природное орошение: таковы, напр., вершины круч, постоянно увлажаемые брызгами каскада Mosi-oa-Tounya. В общем, бассейн Замбези, находящийся целиком в тропической полосе, обладает флорой более бедной, чем бассейн Конго, но состоящей из форм, самых обыкновенных в этой ботанической области; однако, некоторые из Капских видов проникли в эту область, перейдя на севере тропик Козерога: одним из таких переселенцев, встречаемых на Верховой Замбези, оказывается серебристое дерево (leucadendrom argenteum); большое число растений, принадлежащих к Капской флоре, также встречают и на прибрежных горах около озера Ньяссы, которые достигают высоты от 1.500 до 2.000 метров3 Thomson, „Nature“. Октябрь, 21, 1880. . Южные границы бассейна Замбези приблизительно совпадают с границами области произростания баобаба.

В некоторых частях области Замбези фауна еще удивительно богата. Во время путешествия Ливингстона, когда вооруженный ружьем белый еще не проникал в страну, по прибрежным саваннам бродило несметное множество животных, при чем эти животные спокойно паслись, доверчиво подпуская к себе человека: слоны, буйволы и кабаны еще не помышляли о бегстве; ветви деревьев гнулись от сотен садившихся на них цесарок. По словам Голуба, естествоиспытателя, тщательнее всего исследовавшего бассейн Замбези, в этом крае, столь изобилующем дикими животными, было семь видов носорога, четыре вида льва и три вида слона4 „Bulletin de la Societe de Geographie“, 1887, 1-er semestre. . Еще не так давно Capello и Ivens описывали прибрежные местности Либы, как громадный «зоологический сад», в котором охотнику стоит лишь выбрать любую дичину на обед каравану. В некоторых округах львы до такой степени многочисленны, что по ночам они осаждают деревни; рев их раздается непрерывно; но в других частях речного бассейна охотники уже совершили свое истребительное дело: львы смолкли; бегемоты, которые, бывало, шумно фыркали, и хриплое дыхание которых слышалось за километр, научились задерживать свое выдыхание: они плавают втихомолку или же, завидя пироги, скрываются в тростник. После введения огнестрельного оружия, некоторые млекопитающие уже исчезли из охотничьих краев. Белый носорог, мирное и доверчивое животное, был искоренен быстро; что же касается весьма свирепого черного носорога, то эта порода еще сохраняется вдали от бойких дорог. На северной покатости Замбези не видно ни жирафов, ни страусов; этих двух животных, повидимому, остановила река, так как они многочисленны к югу в крае племени ма-шона и в пустыне Калахари. По Освелю и Ливингстону, дикия животные Южной Африки постепенно мельчают в направлении с юга на север. По мере приближения к экватору антилопы становятся все мельче и мельче. Также уменьшается и рослость слонов, между тем, как размеры их бивней увеличиваются. Наблюдают также большую разницу в росте домашних животных обеих областей: скот у бе-чуанов гораздо крупнее и сильнее скота у племени ба-тока на р. Замбези. Впрочем, существуют исключения из этого правила.

Вдоль некоторых из притоков Верхней Замбези и, вероятно, также в Кафукуэ, живет один любопытный вид антилоп, широкия ступни которого лучше приспособлены к плаванию, чем к беганию. Эти животные, называемые жителями Вихэ quichobos, проводят почти всю свою жизнь в воде, и часто их видят плавающими, выставив из-под воды только два своих кривых рога: ночью же они выходят попастись на берег. Если quichobos не встречаются более в низовьях Замбези, то это по причине присутствия там многочисленных крокодилов, отличающихся редкою свирепостью1 Serpa Pinto, „Comment j’ai traverse l’Afrique“. . Другой вид антилопы, почти земноводный, nakong, обитает в грязных болотах, в которые изливается вода из Чобе: громадная стопа этого животного, не менее 30 сантиметров вплоть до оконечности копыт, позволяет ему держаться, не проваливаясь, на трясинах. Оно пасется по ночам, а на день скрывается в камыши; при погоне же, бросается в воду и, плывя, выставляет только свои кривые рога и кончик морды. Туземцы поджигают тростник для того, чтобы заставить наконга выдти из болота: рассказывают, что она дает сгореть своим рогам, прежде чем решится выскочить из воды, чтобы продолжать свое бегство2 D. Livingstone, „Esplorations dans l’Afrique australe“. Traduction de H. Loreau. .

За исключением верховьев Замбези, где животная жизнь сравнительно редка, рыбы весьма многочисленны в реке и в прибрежных болотах. Небольшая рыбка, mocheba, населяющая воды среднего течения Замбези, летает на-подобие океанических долгоперов (ехосеti). После прохода пирог, она бросается в струю за кормою и, поддерживаемая своими грудными плавниками, может оставаться на воздухе на протяжении нескольких метров. Орел-рыболов (cuncuma vocifer) уничтожает громадное количество рыбы, гораздо большее, чем может съесть: обычно он довольствуется лишь частью спинки рыбы. Порою этот орел сам даже и не ловит, а завидев пеликана, набившего рыбой свой мешок, стремительно спускается к нему и хлопает крыльями: пеликан со страха поднимает голову, широко раскрывает клюв, а орел в мгновение ока и выхватывает оттуда рыбу3 D. Livingstone, упом. соч. . В болотистых областях, водные птицы живут столь же многочисленными стаями, как пингвины и чайки на некоторых островах океана: один из этих рыболовов, parra africana, обладает столь широкими лапами, что может пускаться по реке на листе лотоса, нисколько его не колебля; таким образом, он ходит по воде, как по суше. Крокодилы также населяют воды Замбези, и, никогда не нападая на человека во многих других реках, весьма опасны в этой южно-африканской реке: каждый год можно слышать рассказы в приречных деревнях о захваченных вблизи берега детях и женщинах, а также и об умерщвленных или изувеченных путешественниках. Говорят, будто на Низовой Замбези ежегодно пожирается крокодилами около 250 туземцев. У некоторых прибрежных народцев раненый крокодилом считается нечистым, и дабы чрез него не приключилось беды и всем остальным, его изгоняют из племени.

II. Народцы, обитающие по берегам Ку-Банги, Нгами и верхней Замбези, королевство Ба-Роце.

Водораздельная область, дающая начало верховым притокам Ку-Банги и Замбези, не представляя границы для животных, не служит также рубежом и для населений. С обеих её сторон находим племена одной и той же расы и одного и того же языка, спускающиеся с той или другой покатости, смотря по превратностям общественной жизни. Ныне переселенческое движение совершается в направлении с севера на юг. Племя киоко, захватывающее на другом склоне земли лундов, вторгается также на юге в территорию племен гангуэлла, лушазэ и амбоэлла. Киокосов можно встретить даже в равнинах нижней Ку-Банги. Тогда как в бассейне Кассаи торговля мало-по-малу увлекает киоко за их прежние пределы,—по другую сторону водораздела их гонит к югу постепенное уменьшение дичи в местах охоты1 Serpa Pinto, упом. соч. .

Высокие долины рек Ку-Банго и Ку-Ито заняты в особенности племенем гангуэлла, родственным Ангольским гангуэллам: племя это подразделяется на множество народцев, лишенных политической связи. Племя лушазэ, обитающее в верховьях Куа-Ндо, говорит также одним из наречий гангуэлльского языка; это земледельцы и ремесленники, весьма искусные в изготовлении железных инструментов, корзин и тканей. Гораздо менее кокетливые насчет прически, чем их соседи, лушазэ одеваются в звериные шкуры и в балахоны из древесной коры. Другая нация, родственная гангуэллам, рассеяла свои колена на пространстве по крайней мере пятисот километров с запада на восток, по тем областям с умеренным скатом, чрез которые реки Ку-Банго, Ку-Ито и Куа-Ндо проходят до своего вступления в равнины: нация эта—амбоэлла. Эти пугливые туземцы избегают открытой местности; большая часть их живут на островах по рекам или на болотистых берегах; их тростниковые, хижины,—не содержащие никакой утвари, кроме тыквенных бутылок, служащих для разнообразного употребления,—все построены на сваях и защищены либо потоком, либо трясинами и топями. Хотя большая часть их территории занята великолепными прэриями, и муха цеце там не водится, у амбоэллов нет скота, несколько птиц—единственные их домашния животные. Но они—отличные земледельцы: кукуруза, фасоль, сладкие пататы, земляные фисташки, тыквы, хлопчатник, клещевинное масло—таковы их главные произведения, и, благодаря плодородию почвы, их житницы всегда полны. Весьма приветливые и гостеприимные, они устраивают празднества для посетивших их чужеземцев, чествуют их игрою на музыкальных инструментах и простирают свою услужливость даже до уступки своих жен заехавшим к ним гостям2 Serpa Pinto, упом. соч. .

Переселенческому движению, увлекающему в бассейн Замбези многочисленные северные племена, соответствует движение в противоположном направлении бушменов и готтентотских племен в область Ку-Банго, к гангуэллам и амбоэллам. Главный народец—му-кассекерэ, боязливые люди, живущие в лесах и всегда готовые убежать: не имея даже хижин, они бивуакируют у подножия деревьев; питаются же ягодами, корнями и теми животными, которые проходят на расстоянии, до которого может достигнуть их стрела; порою они ведут кое-какую меновую торговлю с амбоэллами, меняя слоновые бивни и воск на маниок и другие жизненные припасы. В некоторых округах они обращены в рабство; в других местах их преследуют, как дикого зверя, и обвиняют во всех преступлениях, совершаемых против них самих. Южнее, по равнинам, сливающимся с Калахари, бродят другие племена бушменов, питающиеся корнями и дичью; любимую же их еду составляют крупные лягушки и ящерицы; они даже заставляют удава изррыгнуть перевариваемую им антилопу и съедают эту добычу вместо него3 Chapman, „Travels into interior of South Africa“. .

На низовьях Ку-Банги и в равнине «Тысячи озер» обитают многочисленные племена: дарико, ба-вико, мукоссо и ра-нажоа. Они, вместо хижин, устраивают решетчатые каморки на высоких кольях, между которыми разводят огонь для того, чтобы отогнать москитов. Это—бечуапы, как и их западные соседи, ба-тоана, которые около начала текущего столетия отделились от своих соплеменников ба-мангуато и отправились кочевать на берега озера Нгами. Хотя довольно малочисленные, они, тем не менее, стали обладателями края; но, основавшись, прежде всего, на восточном берегу озера, они должны были перенести свою главную резиденцию на нижнее течение Ку-Банги, среди болот, чтобы избегнуть нападений племени ма-табелэ4 „Afrique exploree et civilisee“, июль, 1887. . Первоначальное население края, говорящее языком банту, называется ба-куба, т.е. «рабы»; но сами себя они называют ба-ce, т.е. «люди». По Chapman’у, число их достигает двухсот тысяч. Это люди мирные, честные и работящие, занимающиеся охотою, рыбною ловлею и добыванием соли; привыкшие бродить по водам, они не любят удаляться от своих болот и укрывают свои поселения среди тростника. Будучи весьма суеверными, они взывают, подобно людям из племени дама-ра, к «деревьям-матерям»1 Th. Baines, „Explorations in South-West Africa“. . У них, как и у большинства соседних племен, чужестранец должен избрать себе друга, который отвечает за него перед другими жителями, и который, в обмен на его товары, дает ему пищу, быка и женщину2 C. Chapman, упом. соч. .

К востоку от края племени амбоэлла, вся Лобалэ, т.е. местность, попеременно бывающая равниной и болотом, а также и верхний бассейн Замбези, населены племенем ба-лунда, братьями ка-лунда конгского бассейна и оффициально признающими сюзеренитет муато Ямво, хотя их начальники в действительности независимы. Нравы приблизительно одни и те же по обеим сторонам водораздела между Замбези и Конго. Так, южные ба-лунда подпиливают себе зубы и татуируют живот, как и ба-лунда северные. Равным образом они почти голы и вымазывают себе тело клещевинным маслом или другими маслянистыми веществами растительного происхождения, так как скота у них нет, и только изредка случается, что труп быка доставит драгоценный жир их начальникам. Как и на берегах Кассаи, главным украшением у туземцев, проживающих по верхнему течению Замбези, служит латунная проволока, и влиятельные лица, появляясь в публике, имеют в изобилии этот металл на ногах; мода предписывает сильно наклоняться на ходу сначала на один бок, а затем на другой, показывая этим, что поднять ногу можно лишь с трудом. У ба-лунда этикет весьма строг. Встретивший начальника или вообще высшее лицо спешит стать на колени и потирает себе пылью руки и грудь; перед королями же, восседающими на троне, с опахалом от мух, изготовленным из хвостов гну,—припаданию к стопам нет конца. Начинают также входить в употребление в крае занесенные купцами приветствия мусульманские и христианские: так, ба-лунда, встречаясь с иностранцами, кланяются и произносят слова: ave-ria, происшедшие от сокращения слов Ave-Maria; другие же при встрече выражают свое удивление восклицанием «Аллах»3 D. Livingstone, упом. соч. .

Благодаря плодородию своих всегда хорошо орошенных земель, ба-лунда имеют жизненные припасы в изобилии и охотно снабжают ими своих посетителей. Очень гостеприимные, они в то же время мирны и добродушны. У них не заметно ни следа людоедства, и они не зарезывают ни жен, ни рабов для сопровождения главарей на тот свет. Ба-лундские женщины пользуются сравнительно большой свободою, жены старейшин участвуют в совещаниях об общественных делах, и многие племена управляются королевами: когда королева умирает, то село, бывшее её резиденцией, покидается, и туземцы строят себе хижины и разводят сады на другом месте. Хотя неведомые географам, ба-лунда уже издавна торговали, чрез посредство бихеносов, с португальцами на западном берегу Африки: воск, вывозимый из Лоанды и Бенгуэлы, в большой части происходит из ба-лундских лесов, где его собирают в лубяных ульях, подвешенных на деревьях и защищенных от хищности мародеров фетишами.

Различные племена, населяющие долину Замбези в собственном смысле, книзу от слияния её с реками Либа и Кабомпо, и строящие свои хижины на едва заметных водоразделах, разделяющих долину, были соединены в одно государство, известное у народов Южной Африки под именами Ба-роце, Унгенге, Луи или Луина. Основатель этой империи, Себитуани, был ба-сутский завоеватель, предводительствовавший фалангой воинов, которая победоносно прошла чрез всю область между реками Оранжевой и Замбези, забирая в свое войско молодых людей тех племен, которые побеждались на этом триумфиальном походе. Достигнув слияния Замбези с Чобе, Себитуани и его ма-кололо основались в этой полуостровной области, защищенной обширными болотами, и превратили ее в центр своего королевства, имевшего не менее трехсот тысяч жителей4 Chapman, упом. соч. . Здесь посетил их Ливингстон, и столица королевства, Линьянти,—город с 15-тысячным населением, расположенный на северном берегу Чобе,—сделался центром его экскурсий в область Замбези. Но следовавшие за Ливингстоном миссионеры были менее счастливы, и когда многие из них умерли, отчасти от влияния климата, отчасти от яда, распространился слух, что ма-кололам грозит беда. И действительно, катастрофа подготовлялась. Собственно так называемые луины, или ба-роце, нетерпеливо переносили иноземное господство. Неожиданно напав на ма-кололо, они поперебили их, и говорят, кроме женщин и детей, были пощажены на всем полуострове только двое мужчин. Устрашенные вестью о погроме, ма-кололо, жившие к югу от Чобе, бежали на запад, где и попросили себе убежища у племени ба-тоана, поселившагося на берегах Нгами. Ба-тоаны приняли их, повидимому, дружелюбно, но когда просители без оружия вступили в ограду королевской резиденции, ба-тоанские воины бросились и перебили их. Так погибла нация ма-кололо. Женщин разделили между победителями, а дети были, под другими именами, воспитаны в селениях и станах ба-ротцев1 Mackenzie, „Ten Years in South Africa“;—Holub, „Sieben Jahre in Sud-Africa“. .

Несмотря на перемену властителей, королевство ма-кололов продолжало существовать, по крайней мере к югу от Чобе. Ба-роце не осмеливались переступить через линию, защищенную болотами; но к северу от этой границы они сменили ма-кололов, в качестве властителей, и вскоре затем присоединили всю страну племени ма-бунда (ма-мбунда), королева которого была слишком слаба, чтобы удержаться на троне. Когда Голуб посетил, в 1875 году, королевство Ба-роце, то 18 больших племен, подразделенных на 83 меньших колена2 В другом месте Голуб перечисляет 101 колена, подчиненных племени ба-роце. , имели своих делегатов при особе государя и регентши, его сестры: кроме того, в крае проживали и платили дань большое число беглецов из других племен, каковы ма-тебелэ, ба-магуато и ма-калала. От места слияния двух рек, Замбези и Чобе, до северных границ королевства насчитывалось от 15 до 20 дней пути, а общая поверхность его превышала 250.000 квадратных километров, на пространстве которых, может-быть, проживало, до миллиона людей. Каждое из племен этой громадной державы говорит на своем языке, но при взаимных сношениях, а также и в оффициальной речи, прибегают к языку ба-суто, т.е. языку истребленных прежних властителей страны. Таким образом, ма-кололо, хотя и исчезли, но наследство их осталось и, благодаря им, глоссологическая область се-суто пространственно удесятерилась. Правительственная иерархия в королевстве Ба-роце представляет также, по крайней мере отчасти, нечто завещанное ма-кололами; но нравы там—самые кровожадные: «люди в этой стране не состариваются»! По Serpo Pinto, при короле состоит совет из трех министров: военного и двух по иностранным делам, одного для запада—сносящагося с Португалией, и другого для юга—сносящагося с капскими англичанами и голландцами южноафриканских республик. Регентша, сестра или мать государя, носит, как и король, титул «льва», выходит за-муж, за кого пожелает, при чем её муж получает титул «зятя нации»3 „Journal des Missions Evangeliques“, 1886. . Европейцы только терпимы в стране и могут переправляться чрез Замбези лишь в одном пункте4 Emil Holub, „Deutsche Rundschau fur Geographie und Statistik“, Октябрь. 1887. ; тем не менее, влияние их значительно. Европейский костюм носит уже большинство туземцев, и им заменено прежнее одеяние, состоящее из кожаных юбок или балахонов.

Собственно так называемые ба-роце населяют берега Замбези между устьем Кабомпо и устьем Чобе: они искусные лодочники и обладают, по сравнению с нижними конечностями, сильно развитою грудью и плечами; но между ними сильно распространена проказа. Река доставляет им пищу в изобилии, рыбу и бегемотов, мясо которых они очень любят; особые охотники, поселенные вдоль реки и её боковых притоков на известном расстоянии друг от друга, обязаны поставлять эту дичь к столу государя5 Holub, „Sieben Jahre in Afrika“. . Намывная почва берегов оказывается самою плодородною во всей долине и дает великолепные урожаи; стада скота пасутся в прэриях, над которыми господствуют, на востоке и на западе, откосы плоскогорий. Общая ширина бассейна, населенного ба-роце, равняется в некоторых местах пятидесяти километрам, и в этой области «голод неизвестен»1 D. Livingstone, упом. соч. . Чтобы избегнуть ежегодных наводнений, оплодотворяющих почву и превращающих её во второй Египет, туземцы должны были выстроить свои деревни на искусственных холмах, которые являются островами, рассеянными по внутреннему морю, во время разливов. Ма-бунда, разделяющие с ба-роце господство в королевстве, живут на высоких террасах, ограничивающих с севера прибрежные раввины Замбези. Ба-роце—весьма религиозные люди: они взывают к солнцу, поклоняются новой луне, справляют тризну на могилах. Вера в воскресение из мертвых—всеобща: злые возродятся в виде низших животных, а добрые появятся в более облагороженных формах; но «никто снова не желает стать человеком». К будущему переселению душ можно приготовиться и в этой жизни, употребляя в пищу мясо того животного, с которым желаешь породниться, и подражая его походке и голосу. Иногда случается слышать, как какой-нибудь мо-роце рычит по-львиному, подготовляясь к загробной жизни2 Jeanmairet, „Afrique exploree et civilisee“. Semptembre. 1886. .

Из других народцев королевства, одни прямо порабощены, и состояние их не лучше невольничества; другие же остаются независимыми в своем внутреннем управлении, но платят дань, либо хлебом, плодами, плетенками, челноками или другими сработанными вещами, либо бивнями слонов, или лесными продуктами: медом, воском и каучуком. Ма-супия—рабы, ловящие рыбу и охотящиеся, для ба-роце в области слияния, между Чобе и Замбези. Южнее живут маденассана: это—нация смешанного происхождения, походящая ростом и формою тела на бе-чуанов, а чертами—на негров Центральной Африки. Они—тоже порабощенные охотники и земледельцы, также как и ма-нанза, услуги которых оспаривают друг у друга два соседних народа, ма-тебелэ и ба-роце. Еще более значительное покоренное племя ба-тока занимает северный берег реки, к северу от большого водопада. Все ба-тока, и мужчины, и женщины, достигнув возмужалости, вырывают себе из верхней челюсти резцы, и это вырывание зубов, совершаемое втайне, как обрезание у соседних народцев, носит религиозный характер. Тем, кто спрашивает ба-тока о происхождении этого обычая, они отвечают, что цель их—походить на быков. Восточные да-мара, еще не принявшие христианства, поступают точно таким же образом и в объяснение обычая ссылаются на тот же повод3 Ch. Anderson;—Holub. . Зубы нижней челюсти, не встречая для себя препятствия в челюсти верхней, удлиняются и выпячивают губу кпереди, что придает туземцам некрасивое очертание лица, характеризующее стариков.

К северу от племени ба-тока, в бассейне Кафукуэ живут ба-шукуломпо (укуломбуэ), нагие люди, о которых рассказывают, что они возделывают землю мотыками из затвердевшего дерева4 В. Capello et R. Ivens, упом. соч. . Они отличаются прическою от всех остальных африканских народцев, у которых, однако, встречают удивительное разнообразие в манере убирать свои волосы. Присоединяя к своему руну, намазанному коровьим маслом, волосы различных животных, они из всего этого заплетают различной величины конусы, либо наклоненные кпереди, либо торчащие кверху, вертикально. Ливингстон видел одного начальника, у которого митра из волос, завершавшаяся на верху палочкою, поднималась на целый метр от черепа. Из европейских путешественников в край ба-шуколомпо проникли только Silva Pinto и Holub. По счастью, Голуб путешествовал вместе с своею женою, которую изумленные туземцы сочли за сверхъестественное существо: одно племя провозгласило ее королевою, и её присутствие не раз спасало экспедицию от совершенной гибели. К востоку от края ба-шукуломпо простирается Северная Маника, королевство, отличное от Маники по ту сторону Замбези. Этот край, сопредельный с краем Мсири, в верхнем бассейне Конго, управляется королем, который, по­добно многим другим государям негритянских стран, «никогда не ест», т.е. ни один подданный не допускается в хижину короля во время его трапезы. В день же его похорон, многих из его жен зарезывают и погребают вместе с ним.

В королевстве Ба-роце встречаются первые аггломерации жителей, представляющие какое-либо значение в торговом или политическом отношении; однако, большая часть этих городов перемещается вместе с переменою царствования: всякое общественное несчастие приписывается гибельному влиянию почвы, и отысканием более благоприятной местности стараются отвратить действие злого духа. Наводнения Замбези также разрушили много городов, размывая искусственные насыпи, на которых они построены: так именно прекратилось существование Набиэлэ, прежней столицы Ба-роце; теперь это—незначительный поселок. Либонта, город, где имели пребывание королевы, тоже развенчана, и проезжавший по соседству с нею Серпа Пинто уже не упоминает о ней. В 1878 году, когда этот путешественник проходил долину страны Ба-роце, королевская резиденция была в Лиалуи, в двадцати километрах к востоку от Замбези, вне той низменной полосы, которую затопляют воды в сезон дождей. Книзу от водопадов и стремнин Намбуэ, новый город Сешекэ (Киссекэ, Шишэкэ), наследовававший другому Сешэкэ, сгоревшему в 1878 году, стал, в свою очередь, столицей империи, или скорее местом свидания для начальников и их приближенных, между тем как Линьяти, некогда метрополия королевства Ма-кололо, потеряла свое значение, превратясь в группу бедных хижин, расположенных на северном берегу Чобе, посреди лабиринта болот. В 1853 году, когда Линьянти посетил Ливингстон, это был, к северу от Шошонга, самый большой внутренний рынок Южной Африки; ныне главным городом на Чобе, но в верхней части реки, является город, названный по имени его начальника Матамбьяна. Часть торговли Линьянти перешла к деревне Мпалера (Импалера, Мпарира, Эмбарира), расположенной на песчаном острове, при слиянии Замбези и Чобе, к верху от «Гремящего Дыма»; невдалеке оттуда, на тряской прэрии, бьет обильный теплый источник, который бывает покрыт водами разлива в течение трех месяцев в году1 Bradshaw, „Proceedings of the R. Geographical Society“. Апрель. 1881. . Пандама-Тенка, рынок, находящийся в двух днях пути к югу от водопада, в слабо населенной области, представляет место, в котором обыкновенно, на пути от Лимпопо к Замбези, останавливаются южные английские купцы, ма-мбари, португальцы смешанной расы и европейские миссионеры. Там иезуитами была основана миссия, которую они, однако, недавно должны были покинуть.

III. Страна племени ма-тебелэ и население на среднем течении Замбези

С ущельем «Гремящего Дыма» сопредельны три державы. Именно, на севере и северо-западе, находится королевство Ба-роце; на юге, равнины, простирающиеся по направлению к пруду Макарикари, принадлежат к королевству Ба-мангуато; на юго-востоке, бассейны рек: Гуай, Саньяти, Раньямэ и Мозоэ, зарождающихся на кристаллических горах Матоппо и спускающихся к Замбези, сами эти горы и весь противоположный склон вплоть до Лимпопо—составляют королевство племени ма-тебелэ или ама-ндебели, т.е. «людей, которых не видно»; прозваны же они так потому, что их действительно почти не видно из-за их громадных щитов. Для снабжения себя солью, они путешествуют как повелители вплоть до берегов Нгами.

Эти ма-табелэ, несмотря на их собирательное имя народа, до недавнего времени было не что иное, как войско. Будучи простым отрядом зулусов, которые и сами были воинами из различных племен, банда племени ма-табелэ, предводимая грозным Мусселекатси, пополнялась на своем пути рекрутами из молодых людей всех порабощаемых или истребляемых рас. В 1864 г., когда миссионер Макензи посетил короля ма-табелэй, почти все пожилые мужчины, виденные им в его армии, были аба-занзи, т.е. кафры, уроженцы Наталя и края зулусов; затем воины в цвете лет были из различных колен бе-чуанов, которых Мусселекатси покорил в течение своего десятилетнего пребывания на территории, ныне превратившейся в Трансваль; и, наконец, самые молодые солдаты были ма-калака и ма-шуана, уроженцы водораздельной области между Лимпопо и Замбези, которая и составляет ныне королевство Ма-тебелэ. Все эти военные люди начали свою службу в качестве пленных: вначале они только и делали, что стерегли скот короля; затем, во время какого-нибудь похода, следовали, для испытания, за солдатами, неся их оружие и жизненные припасы; в конце концов, привыкнув к виду крови, становились, в свою очередь, воинами и умерщвляли мужчин и женщин таким же образом, как были убиты их собственные отцы и матери. Пока их мечи не «испили крови», они считались чужеземцами и рабами, а даваемую им говядину предварительно натирали песком: только после первого убийства их начинали признавать за мужчин. Как и зулусам Чаки, им было воспрещено жениться: они не могли воспитывать детей; великая военная семья пополнялась только пленными. Лишь насильственная смерть считалась почетною; больные сносились в укромное место и отдавались под надзор врача, который либо снова приводил их, по выздоровлении, в лагерь, либо бросал их трупы в кусты; старики побивались каменьями. Выдрессированные на охоте за дичью-человеком, ма-тебелэ были весьма искусны в своем ремесле истребителей. Следуя «великому закону» короля, они никогда не должны были отступать, вследствие чего целые полчища позволяли избивать себя неприятелю, превосходившему их численностью; по приказанию властителя, воины с одним дротиком в руках бросались на льва или буйвола и добывали его живым1 G. Fritsch, „Drei Jahre in Sud-Afrika“ . Гордясь своими ранами и своими победами, ма-тебелэ, однако, унижались перед своим государем, которого приветствовали криками: «Великий король! Поедатель людей!» По странному контрасту, этот царек, из титулов которого самым славным считался титул «людоеда», оказывался весьма чувствительною особою: видеть мучения ему было неприятно; в присутствии его, волопасы должны были воздерживаться от бичевания своих животных и, довольствуясь лишь длинными хворостинами, ласками понукали скотину2 J. Mackenzie, упом. соч. .

Подобная армия не могла иначе существовать, как походами, часто возобновляемыми: для снабжения себя жизненными припасами у неё не было другого средства, кроме грабежа, а для своего пополнения кроме захвата пленных, хотя страна этого племени—одна из самых плодородных в свете. Война была единственным промыслом ма-табелэ; они даже не ждали приказаний короля, а отправлялись по собственному почину опустошать окрестные земли, убивать мужчин и захватывать в плен женщин, детей и скот. Так как все предания были порваны вследствие ухода из отечества и лагерной жизни, то ма-табелэ не знали уже ни песен, ни поговорок, ни верований тех рас, из которых они происходили: правда, в краях, через которые они проходили, они позволяли туземным чародеям совершать жертвоприношения или заклинания, но сами в этих деяниях не участвовали. Однако, между этими людьми всевозможного происхождения, под конец установилось нечто вроде национальной связи, и в то же время состояние непрерывной войны должно было уступить место роду жизни, сходному с жизнью окрестных племен. Уже в последние годы царствования Мусселекатси, законы, воспрещающие брак, перестали соблюдаться; образовались семейства, и воины превратились в земледельцев, но сохраняют вокруг обширной тонзуры прическу из склеенных волос, как символ мужественности. Влияние миссионеров и купцов заставило открыть торговые дороги через матебельскую территорию, а соседство дисциплинированного войска англичан и голландцев обязывает наследовавшего завоевателю короля к большой осторожности. Ему надо опасаться, как бы богатство его королевства месторождениями золота не привлекло чужеземцев, которые стали бы властвовать над ним. Когда посланец трансвальской республики явился к Мусселекатси с просьбою дать позволение европейским рудокопам на разработку копей, то он на-отрез отказал в этом, произнеся следующие слова: «Возьмите эти камни и нагрузите ими свои повозки, но я не желаю, чтобы сюда привели голландскую женщину, корову, овцу или козу, а также, чтобы понастроили домов в моей стране».

Некоторое число народцев-данников обитают довольно далеко от местопребывания короля, или достаточно защищены устройством поверхности своего края для того, чтобы иметь возможность сохранить себе некоторую политическую независимость. Одну из таких групп племен представляют ба-ньяи, занимающие южный склон долины Замбези, кверху от устья Кафакуэ, и общины которых обыкновенно выбирают себе жилищем естественные крепости из скал. Ба-ньяи вообще красивые люди: они росли и сильны и тщеславятся сравнительно светлым цветом своей кожи. Весьма чистоплотные,—чем резко отличаются от большинства своих соседей,—они также заботятся о своей прическе, при чем волосы разделяют на маленькия космочки, обвивая их, затем, лыком, окрашенным в красный цвет; эта прическа из твердых косичек напоминает ту куафюру, которую носили египтяне три тысячи лет тому назад. Отправляясь в путь-дорогу, ба-ньяи приподнимают все эти косички кверху и связывают их над головою в узел. Нравы у этого племени не такие раболепные, как у их соседей: своих начальников они избирают. Правда, избранный государь обыкновенно сын сестры умершего; но часто случалось, что избиратели, не удовлетворяясь этим кандидатом, искали себе короля у других народцев. Когда об избрании известят выбранного, то сначала он отказывается, как будто на него налагали через чур тяжелое бремя; но это не более как конституционная фикция: власть все-таки остается вверенной ему, а вместе с нею к нему же переходит также имущество, жены и дети его предшественника1 D. Livingstone, упом. соч. . Нет африканского племени, у которого бы женщины пользовались таким большим влиянием, как у ба-ньяи: во всех домашних делах решающий голос принадлежит жене. Когда молодой человек сватается к девушке, то он обращается к её матери, и если не последует отказа, то покидает свое семейство и идет жить к своей теще, при чем делается её слугою и должен оказывать ей величайшее почтение: так, напр., вместо того, чтобы сесть, он становится перед ней на колени, опускаясь на корточки, так как, показав ей свои ступни, он сильно бы ее обидел. Дети принадлежат матери. Если же муж сочтет для себя тягостным такое состояние служительства, то может возвратиться к себе, но должен отказаться от всех своих родительских прав, если только не купит их путем дарения известного числа коров и коз.

Племена ма-калака и ма-шона—прежние владельцы этой страны, где в наши дни господ­ствуют ма-табелэ,—в большинстве истреблены, а незначительные их остатки проживают в рабстве. При этом, более пострадали ма-калака. Оттесненные завоевателями частию к Замбези, частию к Лимпопо или к равнинам Калахари, они позабыли даже свой язык и говорят теперь лишь на зулусском жаргоне2 С. Mauch, „Petermann’s Mittheilungen“. 1870, тетр. I. . Некогда прекрасные земледельцы и умелые кузнецы, они принуждены ныне, в некоторых местностях, возвратиться к кочевой жизни, довольствоваться сбором дикорастущих плодов и охотою, или же предаваться грабежу. Они снова впали в рабство и не умеют уже строить хижин. Со всем тем ма-калака по-прежнему выгодно отличаются от своих соседей строгостью супружеских нравов; они уважают своих жён и клянутся именем своих матерей3 J. Mackenzie, упом. соч . С самого детства, женщины подвергаются различным операциям татуировки, крайне жестоким4 Carl Mauch. „Erganzungsheft zu Petermann’s Mittlieilungen“, № 37. : на одной только груди и животе им делают более четырех тысяч порезов, располагая их в виде тридцати параллельных линий, и если кожа не покроется достаточно обозначенными рубцами, то операция повторяется. У ма-калака есть гроты для некрополей, но иностранцам они не позволяют погребать своих мертвецов в пределах калакской земли: товарищи двух исследователей страны, Oates’a и Grandy, умерших среди ма-калак, должны были вывезти их трупы за пределы ма-калакской области5 E. Holub, „Proceedings of the R. Geographical Society“. Март, 1880. . Что касается ма-шоно, составляющих основу населения на склоне гор к Замбезе, то они не так сильно пострадали от натиска ма-табелэ, благодаря тому, что знание ими ремесла делает их незаменимыми для их же властителей; хотя тоже пришедшие в упадок и обзываемые ма-табелями: «ма-шолэ», т.е. «рабами»,—это они, ма-шона, возделывают рисовые плантации, делают мебель, ткут хлопчатобумажные ткани, шьют и вышивают кожаные щиты, выковывают и оттачивают дротики и мечи. Оспа часто производит между ними большие опустошения, и они так боятся этой болезни, что часто бросают заболевающих оспою в кусты. Некоторые народцы ма-шона, защищенные гористым устройством поверхности своей страны, могли сложиться в независимые республики; но они живут в постоянном страхе, убегая каждый вечер, с своим небольшим проворным скотом, на уединенные утесы, единственная тропа на которые преграждена сильными палисадами; влезть же в их, устроенные над землею, хижины можно только при помощи шестов с зарубками1 Montagu Kerr, „Afrique exploree et civilisee“. Май, 1886. . Между бродячими париями, встречающимися в стране ма-тебелэ, есть такие, которых, какого-бы они ни были происхождения, называют бушменами и готтентотами. Ама-зизи, костоправы и врачи, повидимому, и в самом деле происходят от готтентотов. Некоторые туземцы, называемые португальцами pandoros, приобрели большую власть над остальными чернокожими, благодаря своим чародействам: между прочим, они часто удаляются в лес для восприятия своего настоящего облика диких зверей, но показываться людям они благоволят только в виде людей же!2 Paiva de Andrada, „Relatorio de uma Viagem as terras do Changamira“.

Центр государства Ма-тебелэ—населенность которого исчисляется различно, в 200 тысяч и до 1 мил. 200 тысяч3 Peterson, „Proceedinngs of the R. Geographical Society“. August, 1879. —находится в бассейне великой реки, около источников р. Ум-Кози, которая, под другим именем, впадает в Замбези в ста слишком километрах кверху от боль­шого водопада. Королевская резиденция, Губулувайо, была расположена по соседству с гранитным водоразделом между Замбези и Лимпопо. Подобно большей части городов внутри Южной Африки, и этот город переменял свое место, хотя и на небольшом пространстве. Единственный дом европейской постройки, именно дом короля, возвышается на холме в центре села; он окружен хижинами, в форме улья, обнесенными частоколом для защиты; жилища же торговцев рассеяны в окрестностях. Кроме купцов, водворившихся вокруг столицы, многие торговцы присоединились к свите короля, для удовлетворения потребностей окружающих его чиновников и воинов, и сопровождают его в частых поездках его в Иньяти и другие местечки на северо-востоке и юго-западе, в горах Матоппо. Католические и протестантские миссионеры также проникли в страну Ма-тебелэ, а теперь туда вторглись, наконец, и долго не пускаемые рудокопы. С другой стороны, большое число временных эмигрантов ежегодно выходит из края в соседния английские и голландские государства в рассчете зашибить там деньгу4 Paiva de Andrada, „Relatorio de uma Viagem as terras dos Landins“. . Копи в Тати, первые из открытых в бассейне Лимпопо, разрабатываются одною компаниею из Капа. Там видны также следы древних раскопок, сделанных каким-то неизвестным народом5 J. Mackenzie, упом. соч. .

К северу от страны племен ма-тебелэ и ма-шона, в очень гористой области, откуда быстрые потоки стремительно бегут к Замбези, многочисленные селения принадлежат племени ма-корикори. Люди, не менее ма-шон промышленные, ма-корикори особенно искусны в обработке меди, из которой они вытягивают проволоку, плетут из неё украшения. Их женщины прокалывают себе верхнюю губу и вводят в нее латунное кольцо, иногда украшенное несколькими жемчужинами. Севернее, в долине Замбези, живут мтандэ, женщины которых также пронизывают себе верхнюю губу и вдевают туда jaja, кольцо из слоновой кости или из дерева. Здесь—область мух цеце; женщины сушат их, стирают в порошок с корою одного корня и примешивают это снадобье к корму своих домашних животных: коз, овец и собак6 Montagu Kerr, упом. соч. . По ту сторону, на левом берегу Замбези, развалины указывают на границу той территории, которую португальцы некогда занимали внутри Африки: эти остатки принадлежат древнему местечку Зумбо, бывшему скорее местом для ярмарки, чем городом; в сезон сюда сходились тысячи туземных купцов для закупки европейских товаров7 J. Nogueira de Andrade, „Descripcao da Capitania de Mossambique“. 1790. . С 1836 по 1863 г. Зумбо было совершенно покинуто португальцами1 Capello et Ivens, упом соч. . С 1863 г., его заняли вновь; ныне там пребывает capitao mor, и различных рас купцы, белые и цветные, ведут в нем торговлю с туземцами племени ба-сенга. Как место для рынка, Зумбо выбрано весьма хорошо, находясь при слиянии, кверху от Кафакуэ, рек Луа-Нгуэ и Замбези, и будучи расположено в плодородном и богатом лесами крае, окруженном живописными горами: нет никакого сомнения, что оно опять приобретет довольно важное значение, когда португальцы оснуют новые фактории на берегах Верхней Замбези и когда они начнут разрабатывать каменноугольные, железные и золотоносные копи в окрестностях Зумбо.

Тете, последний город, которым белые или mazungos обладают ныне вдали от моря, построен на склоне холма, на правом берегу Замбези; все европейские дома заключены в ограде, под защитою пушек форта; вокруг стен этой ограды расположены предместья туземцев, состоящие из хижин, построенных из глины и древесных ветвей. Этот, некогда процветавший, португальский город вел большую торговлю золотом, слоновою костью, хлебным зерном и индиго. Торг неграми привел его в упадок, так как не стало рабочих ни для обработки почвы, ни для сбора плодов; в наши дни, Тете представляет лишь кучку мазанок, и его значение обусловливается главным образом принадлежащей ему политическою ролью, как господствующего над краем пункта и как местопребывания гарнизона; иногда, вследствие набегов ландинов, он бывал совершенно отрезан от сообщения с морем. В его округе нет мухи цеце или пепсэ, как ее называют в Замбезии; однако, скотоводы не пользуются этим громадным преимуществом. Земли по левому берегу особенно плодородны, и прежде там богатые землевладельцы имели свои виллы. Округ Тете, к северу и к югу от Замбези, в свое время станет одною из самых важных горнопромышленных областей Африки. Он обладает обширными залежами каменного угля, железными копями, которыми пользуются кузнецы из племен ба-сенга и ма-калака, и золотоносными землями. На севере, сьерра Максинга, уединенно высящаяся посреди пустынь или sertao, некогда была разрабатываема португальскими рудокопами; горная порода, в которой содержится металл, говорят, столь хрупка, что, перед промывкою, женщины раздробляют ее между двумя кусками дерева2 Kuss, упом. мемуар . К югу от Тете, у ма-корикори, и главным образом в долинах реки Мозоэ и её притоков, также находятся золотоносные местности. Pavia de Andrada упоминает, как о будущем Эльдорадо, о крае Шангамира, который Mauch уже раньше назвал «Копями императора Вильгельма». В этой стране золота местами рассеяны развалины памятников. Кюсс рассказывает, что туземцы имеют обыкновение закапывать в землю самородки золота, в уверенности, что от них народятся огромные количества, «целые жатвы» золотых блесток.

«Умирающая» Сенна или Sao-Marcal—лежащая на правом берегу Замбези, у подошвы высокого утеса и насупротив судоходного протока Зиу-Зиу, сообщающего Замбези с Ширэ,—еще менее процветает, чем Тете: часто городок Сенна бывает вынужден уплачивать дань своим соседям, кафрам умгони или ландинам, а по ночам баррикадироваться от львов3 Augusto do Castilho, „O Zambeze“;—Paiva de Andrada, „Relatorio de uma Viagem as Terras dos Landins“. . Воздух, которым там приходится дышать, переполнен зловонными парами, поднимающимися с застаивающихся вод Замбези, которая постепенно перемещается по направлению к северу. Существует мысль о перенесении города на левый берег, подмываемый, однако, речным потоком4 „Boletim da Sociedade de Geograpia de Lisboa“. 1882, № 1. .

IV. Бассейн озера Ньясса и реки Ширэ

Южнее реки Замбези, банды кафрских воинов, пришедших с юга, основали два королевства: Газа (Gaza) и Ма-тебелэ; к северу от этой реки, завоеватели того-же происхождения тоже заняли обширные территории на западном склоне озера Ньясса, но, разделенные на банды без национальной связи, они не создали большой державы. Эти кафры, называемые ма-вити или ма-зиту, упоминаются Гамитто под названием munhaes; их также называют ма-нгонэ, каковое наименование почти тождественно с умгони, завоевателями области между Замбези и Лимпопо. Действительно, они очень походят на зулусов, и, вероятно, находились в соседстве с ними в ещё не очень отдаленную эпоху; в их языке имеется также «прищелкивание», похожее на прищелкивание наречия южных кафров1 Chaung Marles, „Proceedings of the Geographical Society“. October, 1885. . Воины причесывают свои волосы, при помощи камеди или глинистой охры, так, что они образуют круг в виде ореола; такую же прическу носят и зулусские воины. Весьма хорошо дисциплинированные, ма-вити бросаются на врага, не отвечая на ружейную пальбу или на стрелы, и, сойдясь с неприятелем атакуют его дротиком или мечем. Впрочем, ма-вити не составляют отдела той нации завоевателей, которые проникли наидалее в направлении к северу, ибо грозные вуа-тута из У-Ниамэзи, на восточном берегу Танганьики, также пришли из Наталя, и большинство историков Африки признают других южных кафров в тех джага, которые в конце ХVII-го столетия ниспровергли Конгское королевство. Ма-вити с берегов Ньяссы совершали свое дело разрушения ужасающим образом. Появись приблизительно в половине текущего столетия к северу от Замбези, они прошли чрез области племен ро-вума, затем ру-фиджи, сожигая села, избивая людей в зрелом возрасте, забирая молодых в войска и продавая женщин торговцам рабами. Однако, будучи отброшены внутрь, банды ма-вити кончили тем, что водворились на западе озера Ньясса, в холмистых областях, которые простираются в направлении к истокам Луа-Нгуа, а отсталые из них, покинутые в землях на востоке от озера, постепенно слились с туземными племенами. Те из ма-витских воинов, которые не разбрелись, произвели, несмотря на свою ослабленность, большие опустошения между прибрежными жителями озера Ньясса, племенами: уа-тшунгу, ма-римба или ма-нганья. Вследствие этого, одни из жителей этой области, в видах защиты от ма-витских набегов, окружили свои поселки двойными или тройными частоколами, а другие построили свои хижины посреди озерных вод на сваях или же укрепились на узких полуостровах2 James Stevart, „Proceedings of the R. Geographical Society“ May, 1879. . Специальный трактат установляет известную связь между ма-вити и англичанами, и обязывает ма-вити уважать станции белых. Уже некоторые обряды ислама проникли к этим кафрам. Погребение у ма-вити всегда совершается по мусульманскому обряду, и могилы постоянно располагается по направлению к Мекке. Трупы же рабов и преступников выбрасываются в кусты, где их и пожирают ведьмы, в образе гиэн3 Haves, „African Times“. „Afrique exploree et civiliseе“, octobre, 1887. . Мелких народцев, различающихся нравами и наречиями, весьма много: так, на западном берегу озера насчитывают не менее семи различных языков4 J. Stevart, „Proceedings of the R. Geographical Society“. May, 1881- .

Ма-кололо, обитающие на реке Ширэ, между Ньясса и Замбези, представляют замечательный пример образования племен внутри Африки. Если бы их история не была хорошо известна, то можно было бы подумать, что они братья по расе другим ма-кололо, живущим на р. Чобе, этому обреченному на несчастие и почти совершенно истребленному народу. Но, хотя ма-кололо реки Ширэ и не принадлежат к одной и той же группе с только-что упомянутыми своими тёзками, тем не менее они сохранили общее для обоих их наименование. В 1859 г., начальник западных ма-кололо, Секелету, отправил с уезжавшим Ливингстоном около двадцати молодых людей, которым поручено было идти до морского берега и принести оттуда одно сильно действующее лекарство от проказы, которою он страдал. Из этой небольшой группы, к ма-кололо принадлежали, по крови, только двое; остальные же, подобно большей части воинов, набиравшихся начальниками ма-кололо, были из различных побежденных племен: ротсэ, тока и селэа. Вся эта группа не пожелала возвратиться к своему властелину и, поселясь на правом берегу Ширэ, кверху от водопадов, члены её избрали из своей среды себе начальника; таким образом, они превратились, в свою очередь, в завоевателей, при чем сохранили наименование ма-кололо, которым гордились. Множество беглецов из других племен поспешили отдаться под их покровительство. Находясь еще под влиянием Ливингстона, они не предались, как это делали их соседи, торговле рабами, и безопасность, которою пользовались люди, подчинившиеся их управлению, вскоре привлекла к ним значительное число других народцев. Таким образом, менее чем в период одного поколения создалось могущественное племя ма-кололо на реке Ширэ: во время путешествия Young’a, в 1876 году, все приречные поселения, расположенные между последним водопадом и притоком Руо, находились под их главенством; и во всех этих поселениях национальным приветствием стало английское «good morning», в воспоминание знаменитого миссионера, под влиянием которого основатели нового государства переменили свое отечество1 Young „Nyassa, А Journal of Adventures“. . Yonng свидетельствует о совершенной честности и трудовой энергии этих ма-кололо. Когда ему пришлось переносить пароход «Илала»—первый, который плавал на водах этого озера,—он должен был нанять целую армию носильщиков (около 800 человек), которые, без всякого надзора, исполнили свою работу по дороге, допускавшей всякую случайность, и, однакоже, к концу этого длинного перехода в сто километров, все части разобранного парохода были доставлены в целости, до последнего болта включительно. Люди были довольны, ни один из них не пытался улизнуть от тяжелого труда, за который им пришлось получить всего лишь по нескольку аршин миткаля!

Главная масса нации кололо состоит из чернокожих ма-ганьянского происхождения. Эти туземцы, наименование которых означает «люди озера», живут еще отдельными народцами в горах, расположенных на полуостровном пространстве между Замбези и Ширэ. Смешиваемые с народцами, некогда прославившимися под названием ма-рави, ма-ганья отличаются, вообще, менее своею храбростью, чем умом. Они весьма искусны в плетении, кузнечном ремесле и ткачестве и гораздо тщательнее обработывают землю, при чем мужчины, женщины и юноши вместе занимаются пахотою, а дети играют под тенью соседних деревьев. Разделку нови ма-ганья совершают на-подобие американских пионеров: срубив топором деревья, они сваливают в кучу сучья, сжигают их и рассеивают золу по будущей ниве; затем сеют, не корчуя пней; когда же доводится поднимать луг, то, сняв поверхностный слой почвы, они сжигают его вместе с травами в видах удобрения. Ма-ганья сеют по преимуществу сорго или mapira; впрочем, им известны почти все остальные питательные растения Центральной Африки, а также табак, конопля и два вида хлопчатника: kadja и manga, т.е. «туземец» и «чужестранец». Пелеле, иначе жажа—т.е. диск или кольцо, вдеваемое в верхнюю губу—носят все красавицы ма-ганьские, если только они не в трауре. Деревянное у бедных, оловянное или из слоновой кости у богатых, кольцо это у иных достигает огромной окружности в 15 или 16 сантиметров: при смехе, губа приподымается, оба глаза скрываются, тогда как нос виднеется в отверстие кольца, а вместе с тем обнаруживается и весь ряд подпиленных зубов2 M-rs Pringle, „Towards the Mountains of the Moon“. . Женщины племени ма-ганья очень проворны: в играх беганья они всегда получают призы за скорость.

В бассейне озера Ньяссы нет ни одного португальского поста: самый северный из встречаемых на Ширэ, Широнжи, находится книзу от устья Руо. К северу от этого поста, почин в предприятиях принадлежал английским миссионерам, за которыми следуют и торговцы той же нации. Они воспользовались рекой и озером для создания правильного торгового пути, который на северной оконечности продолжается хорошо устроенной дорогой, ведущей к местечку Чиунда и к озеру Танганьика; в ста километрах от озера Ньяссы, основан в Муннимуанта миссионерский стан. В небольшом расстоянии к югу от дороги, местечко Каронга есть центр самого плотного населения на всем побережье озера; но обширные болота и равнины, покрывающиеся водою во время дождей, делают эту местность весьма нездоровой. Поселения в долине р. Рикуру пользуются более здоровым воздухом, и санатория шотландских миссионеров, Вомбера, находится в верховьях этой долины. Насупротив, на восточном берегу Ньяссы, следуют одна за другой многочисленные деревни, выстроенные, на-подобие жилищ древних озерных обитателей, на сваях. В этой части озера, наиболее защищенным портом является Бампа или Мбампа: островки и полуостров хорошо охраняют его от южных ветров. Около середины западного берега, большое поселение Бандауэ, близ которого шотландские миссионеры основали свою главную станцию, природной гавани не имеет; однако с небольшими издержками там легко было бы устроить порт; пункт этот имеет некоторое значение, как находящийся в такой местности, где правильно совершаются переезды с одного берега озера на другой, при чем гребные суда туземцев пристают для отдыха во время пути около двух островов: Шизимодо и Дикомо. На восточном берегу перевозные суда причаливают к селению Читези, хотя оно находится на пляже, выставленном всей силе волн. Лиссеуа также одна из пристаней на этом берегу.

На всей окружности озера наиболее часто посещаемый порт, центр торговли, недавно бывший также большим невольничьим рынком, есть Кота-Кота, расположенный на западном берегу, более чем в двухстах километрах от южной оконечности Ньяссы: это почти закрытая бухта, в которую проникают арабские шлюпки, благодаря своей небольшой водоизместимости. Поселившихся в этой деревне занзибарских купцов так много, что господствующим языком в Кота-Кота стал ки-суахэли. Одну из выгод этой арабской колонии составляет присутствие в соседстве источников теплой воды, но почва края бесплодна, и—на пространстве более, чем ста километров в направлении к югу—побережье озера совершенно не обитаемо. Что касается первой из основанных христианскими миссионерами станций на берегах Ньяссы, Ливингстонии, то в начале полагали, будто там соединены все необходимые условия для образования современем большого города: географическое положение, хорошо защищенный порт и плодородие почвы; однако, оказалось, что воздух возобновляется там недостаточно, вследствие чего миссионеры должны были покинуть свои постройки, живописно расположенные на оконечности полуострова, разделяющего южный конец озера и превращающаго его, таким образом, в две большие бухты.

Центр европейской деятельности внутри бассейна Замбези представляет город Блантир, выстроенный в 150 километрах к югу от Ньяссы, в одной из долин «Высоких Земель Ширэ»; географическое положение его было определено 1.600 астрономическими наблюдениями путешественника О’Neill’я, и этот город уже вошел в сеть маршрутов между Замбези и Танганьикою. Назван он был Блантиром, в 1876 году, по имени того шотландского местечка, в котором родился Ливингстон. Находясь на высоте более тысячи метров, Блантир является сравнительно здоровым местом для европейцев, которые могут заниматься там ручным трудом, соблюдая известную осторожность. Группа миссионеров была усилена в крае купцами и даже плантаторами, которые возделывают кофейное дерево и сахарный тростник; другие европейцы заместили главарей в управлении племенами. Несмотря на отдаленность от озера Ньясса, Блантир, или, скорее, соседнее местечко, Мандала, стало также местопребыванием правления «Общества Африканских озер», торговой компании, которая, основавшись в 1878 году, для оказания помощи миссионерам, одновременно с этим ведет также торговлю в своих собственных интересах; торговля этой компании весьма значительна и распространяется до верхового бассейна Конго; между Квелимане и Танганьикою компания имеет двенадцать факторий; устав её воспрещает ей продажу водки. Через Блантир проходит «дорога миссии», которую составляет волок в 120 километров, для обхода порогов Мурчисона, находящихся на Ширэ между пунктами Матопо и Катонга, к которым пристают пароходы. Другие проезжия дороги, обсаженные эвкалиптовыми плантациями, соединяют Блантир с главными окрестными деревнями и с некоторыми из станций, сгруппировавшихся вокруг города-метрополии. Хотя Блантир находится на той границе, которую часто оспаривали друг у друга племена аньясса и яо или аджауа, и хотя данную область часто опустошали также ма-вити, тем не менее сам Блантир ни разу не подвергался нападениям соседних племен; окружающая местность, находящаяся под его покровительством, по большей части населена невольниками, убежавшими от арабских торговцев: Блантир обязан своим процветанием—подобно «свободным городам» средних веков—тому гостеприимству, которое он оказывал несчастным и преследуемым. Одною из наиболее здоровых станций в крае оказывается, лежащая на 125 метров выше Блантира, деревня Зомба: она расположена на 50 километров севернее, на склоне горы, которая господствует с одной стороны над водами Ширэ, а с другой—над блистающею поверхностью озера Шируа. Шотландские плантаторы владеют там значительными пространствами, на которых разводят сахарный тростник, кофе и маслянистые семена; при этом сто тысяч дерев на кофейных плантациях были разведены всего лишь от одного деревца из Эдинбургского ботанического сада. В окрестных горах насаждены также и хинные деревья.

На запад от Блантира высится гора Чоро, на которой обитает могущественный дух; к нему-то, от имени народа, и обращается, в случае национальных несчастий, его же супруга, избираемая из самых красивых молодых девушек в стране1 М-re Pringle, упом. соч. .

V. Низовая Замбези и Квелимане

Населения в области дельты Замбези—очень смешанные, а трехвековое влияние белых изменило первоначальные нравы туземцев. По Замбези португальцы имеют военные и торговые посты, к которым и тяготеет политическая и социальная жизнь приречных жителей. Правда, что недавно лузитанское могущество значительно ослабело: поселения внутри страны были покинуты, важные станции превратились в развалины, и часто завоеватели из кафров, умгони или ма-вити, известные у португальцев под именем ландинов—ама-ланди, т.е. «бегуны»2 Е. Holub, „Proceedings of the R. Geographical Society“, March. 1880. —прерывали сообщения между белыми внутри страны и белыми на побережье. Тем не менее торговля и взаимные сношения между расами никогда не прекращались; мамбари, т.е. португальцы смешанной крови, не переставали проникать во все внутренния области3 D. and Ch. Livingstone. „Narrative of an Expedition to the Sambesi“. , и теперь Португалия снова обратила внимание на свои отдаленные колонии на берегах Замбезе. Внимание это простирается также и на области зарождения рек, при чем, при помощи разведочных экспедиций, подготовляется проложение дороги, которая должна соединить Моссамедес с Квелимане. Но португальцы не единственные исследователи и разрабатыватели богатств страны. Возрастание населения Южной Африки увлекает в направлении к северу купцов, колонистов, рудокопов и миссионеров, и в области средней долины Замбези европейцы уже наметили пригодные для них местности. Одним из таких пунктов является Сешекэ, столица королевства Ба-роце, в центре бассейна, образуемого слиянием Замбези и Чобе, кверху от большого водопада; другой замбезийский край, к которому направлены стремления европейцев, представляемых по преимуществу английскими миссионерами, есть бассейн озера Ньясса, будущая дорога от Танганьики и Конго.

В округах Низовой Замбези, португальское правительство проявляет свою власть не непосредственно. Край разделен на большие вотчины, prazos da coroa, из которых поверхность некоторых, истинных королевств по величине, доходит до 50 тысяч кв. километров и которые эксплоатируются откупщиками на правах государей. Они получают, обыкновенно натурою, налог (mussoco) приблизительно в 41/2 франка с каждой туземной хижины и обязуются возможно лучше использовать рессуры своих громадных ферм. При установлении этого порядка, prazos da coroa были уступлены на срок трех поколений, и порядок наследования должен был совершаться по женской линии, под условием, что мужьями этих женщин будут европейцы. Таким путем надеялись привлечь переселенцев в край; но собственники prazos’ов, сделавшись могущественными сатрапами, стали продавать в рабство своих собственных подданных, и весь край обезлюдел4 Sa de Bandeira;—Joao de Andrale Corvo, „Estudos subre as Colonias Ultramarinas“. . Оффициально учреждение prazos’ов уничтожено в 1854 году, но оно удержалось под другой, малоотличающейся, формою, и Замбезия по сю пору все еще предоставлена нескольким могущественным сеньорам, платящим в казну ничтожный оброк.

Низовая Замбези, книзу от её слияния с Ширэ, не особенно населена. Одним из главных поселений, на правом берегу, является Шупанга, около которой, под сенью громадного баобаба, находится могила г-жи Ливингстон, умершей в 1862 году, во время той роковой «Замбезской экспедиции», которая стоила жизни стольким отважным сотоварищам Ливингстона. Туземцы заботятся о могиле, выпалывая растения, которые густым ковром покрывают ее после каждого нового дождя1 Young, „Nyassa, A journal ot Adventures“. . Неподалеку покоятся останки других исследователей, которые сопровождали Oven’а во время его путешествия на низовья Замбези. Книзу от Шупанги, на левом берегу реки, местечки Монеа и Мазаро, на половину скрытые под густою листвой манговых деревьев, имеют некоторое значение как пристани для пароходов и как стражи волока между Замбези и Куа-Куа (Кюа-Кюа) или рекою Квелимане. Недавно португальское правительство уступило земли площадью в 50 тысяч гектаров, на левом берегу Низовой Замбези, одной «компании для разведения опиума», которая надеялась стать соперницею английским производителям этого гибельного продукта в Индии. Эта компания пользовалась также значительными привилегиями, между прочим, правом собирать с туземцев муссоко. Однако обществу этому не повезло, и оно прекратило свое существование, отчасти вследствие восстания туземцев в 1884 году. Луабо, старинный португальский город, выстроенный около одного из устьев Замбези, мало-по-малу был смыт речным потоком. С тех пор, главные фактории в этой части реки были заводимы уже при устье Инхамиссенго.

Квелимане—хотя и расположен к северу от устьев Замбези, на лимане, сообщающемся с рекою только посредством неопределенных протоков—представляет, тем не менее, торговый порт бассейна; еще более значения он получит после проведения дороги, предположенной между лиманом и озером Ньясса. Будучи основан назад тому три с половиною века, Квелимане не сделался, однако, значительным городом и не только по причине своего нездорового климата, но также и вследствие тех стеснений, которым подвергалась торговля: до 1853 года, порт не был открыт для иностранной торговли, и главною отраслью его торга была продажа рабов, вывозимых в Бразилию. Белое его население состояло преимущественно из португальских преступников, высылаемых из метрополии. Из Квелимане отправился также и Ласерда для совершения своего достопамятного путешествия в центр Африки.

Квелимане—или Sao Martinho по оффициальному наименованию, и Чуамбо по туземному—представляет порт, трудно доступный; бар, чрез который без опасности не могут отваживаться проходить корабли, сидящие в воде глубже трех с половиною метров, запирает узкий вход в лиман; но воды внутри бара представляют превосходную якорную стоянку, простирающуюся вплоть до самого города, расположенного в двадцати километрах к северу от взморья, на северном берегу р. Куа-Куа. Кафры составляют главную массу городского населения и сгруппировались в многочисленных селах вокруг города, чтобы пользоваться защитой его небольшого португальского гарнизона. Говорят, будто климат Квелимане благоприятен для страдающих грудью; к несчастью, пребывающие в городе не располагают санаторией, проживая в которой они могли бы избежать нездорового воздуха с болот и рисовых плантаций. Торговля этого порта, производимая преимущественно с Бомбеем, и обороты которой с 1876 по 1885 год утроились,—находится отчасти в руках баньян и арабов; главною причиною возрастания торговли были предприятия англичан на берегах Ньяссы. В 1884 году общий торговый баланс в Квелимане достиг 4.456.890 франков, из которых на долю ввоза приходилось: 2.558.200, а на долю вывоза: 1.898.690 франков. Квелимане занял место порта Мозамбик по вывозу слоновой кости, которую ему доставляют пароходы с Замбези, между тем как некогда этот торг совершался при посредстве караванов2 „Geographische Nachrichten“, 15 april 1887. . Вообще же, с восточного берега Африки вывозится вдвое более слоновой кости, чем с берега западного. Так, с 1879 по 1883 год африканской слоновой кости вывезено всего 818 тысяч килограммов, из которых на западный берег приходилось 284 тысячи, а на восточный 564 тысячи. Общая стоимость этой кости достигала 20 миллионов франков, а самая кость представляла бренные останки 65 тыс. слонов1 Westendorp, „Geographentag zu Munchen“, 1885. .

Глава X. Мозамбик

От Замбези до Ро-Вума

Территория, принадлежащая Португалии, простирается к северу от Замбези вплоть до долины р. Ро-Вумы, а к западу от морского побережья в направлении к озеру Ньясса; однако, португальское владычество еще довольно далеко от того, чтобы чувствовалось на протяжении всей этой обширной области. Даже влияние лиц, посылаемых из Лиссабона, теряется во многих местностях уже в непосредственном соседстве с берегом моря, а страны, изображенные на карте принадлежащими «благочестивейшему» королю, известны им лишь по наслышке. Еще недавно, вся торговля в этой области сводилась к торгу невольниками; также ревниво охранялись торговцами и дороги, и никто, кроме них, не смел пускаться внутрь страны, которую они опустошали на-подобие края, обитаемого свирепыми ордами людоедов. Пост Мозамбик, точка опоры португальцев на поморье, расположен на острове, а «еще неведомая» земля уже начиналась в небольшом расстоянии от противоположного берега. Подобно другим портам африканского берега, за исключением Софалы, Мозамбиком пользовались только для остановок на пути в Индию; как отправный пункт для исследования материка он не избирался, и португальцы в течение трех веков оставались в нем, не знакомясь ни с соседними странами, ни с соседними народами, хотя посещение и тех и других было легко. Путешествия сначала Ласерды, а затем Гамитто, были первыми серьезными географическими экспедициями, но по ту сторону Ньяссы; затем Рошер, Johnson, Last, Cardozo, и в особенности O’Neill, в течение последней половины этого века, прошли по Мозамбикскому краю во всевозможных направлениях, при чем окончательное присоединение этого края к известному миру совершилось, именно, со времени путешествий О’Neill, который, при посредстве путевников, тщательно измеренных и в общем равняющихся 7.000 километров, установил связь между берегами р. Ширэ и озера Ньясса, с одной стороны, и приморскими портами, с другой. Не было бы, поэтому, по словам одного английского автора, несправедливостью дать этому краю и наименование O’Neill’s Land (страны О'Нейля), в виде признания, что этим исследователем впервые были нанесены на карту истинные очертания страны, её гор и бассейнов, озерных и речных2 Cust, „Proceedings of the R. Geographical Society“. July, 1885. . Недавно приобретенная, таким образом, для науки область обнимает пространство почти в 350 тысяч квадратных километров, а её население исчисляется приблизительно в один миллион жителей.

Возвышающиеся внутри страны горы направляются на соединение с «Высокими землями Ширэ» и с прибрежными цепями озера Ньясса. К западу от Мозамбика, самыми возвышенными оказываются горы Намули, представляющие почти уединенный массив, о котором недавно думали, будто он возвышается до линии вечных снегов, и который во всяком случае образует великолепную группу, господствующую как над равнинами, так и над долинами расходящихся в разные стороны рек. Средний уровень области, на которой покоится эта мощная масса, равняется приблизительно 600 метров; более высокие и более обрывистые на южном склоне, наружные откосы массива достигают семисот или восьмисот метров над полями и ограничивают неровный цоколь, изрезанный узкими ущельями, над которыми виднеются высокие конусы, между прочим, двуглавый пик Намули, от которого заимствовано наименование и всех данных высот вообще; с Намули, по преданию, снизошла и человеческая раса. По словам путешественника Last’a, высота этого пика над уровнем моря равняется 2.440 метров, а после гроз, слои града придают ему порою вид снеговой горы. На западе, Намули отделен от другого пика глубоким ущельем, с почти вертикальными стенками в несколько сотен метров: с других сторон, склоны его менее грозны, но гладкия, словно отполированные скалы, на которых путешественник O’Neill видел следы ледникового периода1 „Proceedings of the R. Geographical Society“, July 1885. , не позволили английскому исследователю взобраться на вершину. Ручьи, весьма обильные в сезон дождей, низвергаются в виде каскадов с верхних плоскогорий и образуют многочисленные реки, почти совершенно исчезающие под тенью дерев; вплоть до высоты 1.800 метров там встречаются деревни, окруженные зеленеющими массивами. Вследствие богатства растительностью, а также и вследствие красоты пейзажей, горы Намули представляют одну из наиболее замечательных областей Африки. Второстепенные горные массивы, прилегающие к Намули, которые тянутся от запада к востоку, постепенно понижаясь и, наконец, превращаясь в террасу над равнинами морского побережья, представляют, покрывающими их лесами, контраст с равнинами у их подножия. К западу от Намули, высоты отчасти размыты и снесены речками; однако, все-таки уцелело еще несколько групп гор с мощным рельефом: таковы горы Миланджи, возвышающиеся к юго-востоку от города Блантира и к югу от того углубления, в котором помещается озеро Шируа. В южной части территории, по направлению к Замбези, простираются обширные равнины, с рассеянными уединенными горами; таковы Шиперони и Канга, которые видны отовсюду с большого расстояния. В южной области возвышения почвы поднимаются над плоскогорием незначительно, от 100 до 400 метров, но откосы их круты, и по многим из них трудно подняться2 Augusto Cardozo, „Boletim da Sociedade de Geographia de Lisboa“, 11 dez. 1889. . Что касается той полуостровной полосы, которую ограничивают река Ро-Вума и её приток Лу-Дженда, то над нею господствуют побочные гряды прибрежных гор озера Ньяссы. Вне гор, общий вид края печален и однообразен3 Chauncy Maples;—O’Neill и т. д. .

Между Замбези и Ро-Вума, главные реки начинаются или на горах Намули или на соседних массивах. Такова р. Уалага, которая под различными наименованиями направляется сначала к юго-востоку, а затем к югу, и изливается в Индийское море к северу от Замбезской дельты. Лигонья, впадающая в море на половине расстояния между Квелимане и Мозамбиком, и Лу-Рио, пересекающая страну Ломуэ и впадающая в бухту, в 200 километрах к северу от столицы, также получают свои первые воды с гор Намули. Многочисленные потоки, менее обильные, зарождаются в предгорьях и изливаются в бухты прибрежья.

Ро-Вума, ограничивающая на севере Мозамбикскую территорию, представляет значительную реку, бассейн которой обнимает почти весь восточный склон прибрежных гор озера Ньяссы; её первые притоки зарождаются даже к югу от этого озера, образуя реку Лу-Дженда или Лиэнда, которая по длине течения могла бы считаться главной рекой. Недавно даже полагали, что она берет свое начало на сотню километров южнее, в горах Миланджи, и проходит чрез открытое в 1859 году Ливингстоном озеро Килуа или Шируа, Shirwa англичан. Но это не верно, потому что Шируа—независимый резервуар, без водослива; но, кажется, геологически это озеро принадлежит к тому же углублению, как и долина Лу-Дженда, и вероятно, в предшествующую эпоху непрерывность между водами озера и реки существовала. Порог, ограничивающий с севера озерной бассейн, имеет всего только от 41/2 до 9 метров высоты; впрочем, он находится более чем в двух километрах к северу от озера, и от одного конца до другого покрыт большими деревьями, свидетельствующими об осушении почвы по крайней мере век тому назад; однако, возможно, что в годы исключительных дождей воды Килуа наполняют также болотистые потоки, находящиеся на его северо-западной оконечности, и соединяются на севере с истоками р. Лу-Дженды, огибая порог древнего высокого берега озера; в этой местности уровень равнины почти горизонтален. По словам стариков, слияние вод, через эту низменную равнину, прежде часто случалось, но в текущий период уровень Килуа не переставал понижаться, так что бассейн этот превратился в резервуар, не имеющий водослива и подвергающийся только испарению, и воды его, некогда пресные, ныне стали совершенно солеными. В нынешнем своем состоянии озеро имеет почти четыреугольную форму: длина его около 60 километров, ширина, в среднем, около 30 километров, площадь, приблизительно, около 1.800 квадр. километров; но оно не глубоко, и с восточного берега можно далеко идти по его водам в брод. Самая углубленная часть озера находится там, где, с запада, над ним господствуют откосы горы Чикала, круто поднимающейся на 600—800 метров над озером, которое само лежит на высоте 593 метров над уровнем океана. Два скалистых острова, Кизи и Китунгуэ, круто вздымаются из средины вод и указывают на присутствие подводной гряды, которая пересекает озеро в направлении с северо-востока на юго-запад, и которая, быть-может, современем выступит из-под воды, как выступил порог, у подошвы которого северный берег теряется в тростниках. Несколько болот, ручейков и недавно открытое небольшое озеро, Лимби, питают озеро Килуа.

После того, как Килуа перестало быть верховым бассейном реки Лу-Дженда, истоком этого главного притока Ро-Вумы стала болотистая местность Мторанденга и еще одно болото, по выходе из которых Лу-Дженда, меняя несколько раз свое наименование, последовательно проходит чрез два продолговатых озера: Чиута и Амарамба. Только по выходе из озера Амарамба—берега которого окаймлены хижинами на сваях, служащих житницами и местами убежищ для при-озерных жителей,—речной поток принимает имя Лу-Дженда. В этой местности он представляет ручей, текущий ровной и быстрою волною между высокими крутыми берегами. Здесь начинается одна из наиболее красивых и наиболее плодородных долин Внутренней Африки. Высокие острова, не затопляемые разливами, следуют один за другим, покрытые высокими деревьями, с гирляндами из лиан. По берегам потока чередуются луга, возделанные поля и рощицы; вдали виднеются вершины голубых гор.

Лу-Дженда, усиливаемая всеми потоками, которые шлют ей прибрежные горы Ньяссы, течет без крутых излучин в направлении к северо-востоку, затем поворачивает к северу и, низвергаясь водопадами, сливается с Ро-Вумою. Эта последняя, зарождаясь в небольшом расстоянии к востоку от Ньяссы, нисходит с высот, имеющих гораздо более крутой уклон, в сравнении с тою местностью, по которой течет Лу-Дженда. До слияния с Лу-Джендою, Ро-Вума проходит чрез клюзу между гранитными утесами, при чем на протяжении потока рассеяны громадные глыбы, а куполы утесов, виднеющиеся между проломами в крутых берегах, столь же оголены, как и эти прибрежные утесы; едва можно приметить лишь кое-где кусты в расщелинах скалы. Хотя здесь и область экватора, но пейзаж имеет вид ущелья северных стран, исчерченных ледниками и усеянных моренами1 Josef Thomson, „Proceedings of the R. Geographical Society“, February, 1882. . По выходе из этих ущелий начинается область равнин: две главные ветви, Ро-Вума и Лу-Дженда, всего лишь на высоте 222 метров соединяются друг с другом, при подошве одной гладкостенной горы. Ниже этого места слияния река изливает во время половодий часть своей жидкой массы в два озера, прилегающих к правому берегу, Лидеди и Наганди, которые, во время спада вод, шлют свои струи обратно в Ро-Вума2 O’Neil, „Proceedings of the R. Geographical Society“, July, 1881. . В той местности, где река, перестав извиваться между островами и ветвиться в низменностях, попадает в теснину между двумя плоскогориями, господствующими над её нижним течением, уровень её ложа не превышает сотни метров. Ливингстон поднялся по Ро-Вуме приблизительно на триста километров от устья: был октябрь, сезон низких вод, и его гребное судно часто задевало за дно; между тем, во время половодий достаточная глубина повсюду нашлась бы даже и для пароходов. Изливаясь в широкую бухту, Ро-Вума не имеет бара перед своим входом; тем не менее, проникая из моря в реку, лодки подвергаются опасности, по причине водоворотов, образующихся от столкновения вод3 Sailing directions, „Instructions nautiques“. .

Часть морского берега, приблизительно в пятьсот километров, тянущаяся почта параллельно меридиану, от бухты Мокамбо к устью Ро-Вумы, представляет резкую противоположность с пляжами, которые, в направлении с юго-запада на северо-восток, простираются от бухты Софала к дельте Замбези и к Мозамбикскому побережью. Тогда как на юге берега низменные, не имеющие гаваней, на севере побережье глубоко изрезано заливами и бухтами, а расчлененные полуострова, продолжающиеся рядами островков, далеко выдвигаются в глубокия морские воды. Причины этой противоположности: направление Мозамбикского течения и деятельность полипов. К югу от Ро-Вумы, океаническая река, т.е. Мозамбикское течение, проходит весьма близко к берегу, задевая подошвы его круч, ударяясь в мысы и в виде водоворотов вливаясь в каждую из вырезок поморья. Таким образом, из бухт вымываются отлагающиеся в них осадки. В то время, как океанический поток совершает это свое дело, маленькия животные, производящие кораллы, выводят свои постройки на глубокой воде насупротив берега. Но между этими новыми образованиями и волнами моря происходит непрерывная борьба. Здесь подводные рифы преобразуются в острова; там поток проламывает менее плотные из коралловых массивов, промывает узкие проходы, чрез которые морские приливы и отливы, с быстротою речного потока, вкатываются, а затем обратно сбегают с порогов реки. К югу от Мозамбика морской поток перестает примыкать к берегу, несется мористее, и прибрежные бухты вследствие этого постепенно заносятся илом. По наблюдениям моряков, Мозамбикское течение совершается правильно, т.е. в направлении с севера на юг, девятнадцать дней из двадцати; но порою оно задерживается, даже приостанавливается, а в некоторые исключительные дни наблюдали в нем обратное движение к северу1 O’Neil, „Proceedings of the R. Geographical Society“, June, 1885. .

Между Квелимане и Мозамбиком кораллы образуют целую цепь подводных рифов и островков, расположенных вдоль берега на расстоянии от 20 до 30 километров и оставляющих между собою и твердою землею узкий проход, в котором хорошие якорные стоянки многочисленны: в этой морской аллее, внутрь от подводных рифов Примейры и Ангоши, природные порты-убежища следуют непрерывным рядом. Но в той местности, где берег принимает направление с юга на север, внешние рейды сменяются портами, вырытыми в формациях самого побережья. Порт Мокамбо, обширный бассейн, в котором могли бы поместиться целые флоты, почти повсюду имеет глубины от 18 до 27 метров. Мозамбик с своего низменного острова сторожит целый лабиринт внутренних портов. Бухта Кондуция прилегает к ним на севере; за нею следует великолепная группа якорных стоянок в бассейне Fernao Vellozo или Masasima. Бухты; Мемба, Муамби, Монтепес, Ибо, Масимбуа, Майапа—не считая всех хороших рейдов, образуемых островами поморья—делают из этого берега одну из привилегированных земель для судоходства. Правда, что подводные рифы на глубокой воде и набегающие на них течения обязывают корабли к большой осмотрительности. Даже в сотне километров от берега, мористее острова Ибо, существует значительное приподнятие морского дна, банка Св. Лазаря, где суда садились на мель, но почти на всем своем протяжении она покрыта слоем воды от 12 до 36 метров.

На Мозамбикском берегу пассатные ветры не сильны и часто отклоняются от своего нормального направления тепловыми фокусами, образующимися то на западе, то на востоке, на берегу материка или на большом острове Мадагаскаре. Кроме того, широкий, направляющийся с северо-востока на юго-запад, Мозамбикский пролив представляет легкий для прохождения воздушных течений путь, которым они обыкновенно и следуют в том или в другом направлении, к экватору или, наоборот, к полюсу: подобно тому, как это наблюдается в горных долинах, ветры здесь чередуются, то нисходят, то восходят. При этом, более всего пассатные ветры чувствуются в холодную половину года, с апреля по сентябрь, когда солнечные лучи вертикально падают на севере от экватора; тем не менее, даже и в это время года, ветры обыкновенно отклоняются к северу: они огибают с юга громадную массу острова Мадагаскара и, несясь над Мозамбикским проливом, устремляются прямо на север, к морским пространствам около Занзибара. С октября по март, когда солнце находится над южным полушарием и когда вся система воздушных потоков передвинулась на юг, господствующими ветрами на Мозамбикском берегу являются ветры северо-восточные; они дуют параллельно поморью, в том же самом направлении, которому, внизу, в проливе, следует водный поток, несущийся с среднею скоростью от 3 до 7 километров в час. В этих морских областях ураганы весьма редки: сорок лет прошло без потрясения атмосферы бурями этого рода перед тем, как в январе 1841 года разразился циклон, взволновавший Мозамбикские воды до самого дна, вырвавший якоря и выкинувший суда на берег. В следовавшие затем два года, и в тот же самый месяц, было еще по урагану.

Количество дождей, выпадающих в пределах бассейна Ро-Вумы и других прибрежных рек, к северу от Замбези, не настолько значительно, чтобы могло питать густолиственную и многоветвистую растительность; поэтому высокорослые деревья, сплоченные, при посредстве обвивающих их лиан, в единую, непроницаемую массу, встречаются лишь по берегам проточных вод. Но, хотя в прибрежной области леса только и встречаются, что на орошенных землях, тем не менее весьма трудно проникнуть и чрез чащи на террасах: кусты и деревца дотого переплетаются друг с другом, что можно идти по террасе в течение нескольких часов и ни разу не ступить на самую почву. Караваны, которым случается прокладывать путь чрез эти заросли, подвигаются вперед лишь весьма медленно; носильщики бывают вынуждены прорубать галлереи под ветвями деревьев, обходить выдающиеся из-под земли многочисленные корни, а порою и проползать под сетями перепутавшихся лиан. К западу от этих чащей приморских террас, внутренния долины еще беднее водою, и для растительного убранства их имеются только травы да колючия мимозы: леса в собственном смысле этого слова виднеются только на склонах гор, выставленных всей силе ветров, которые там отлагают свою ношу оплодотворяющих землю дождей1 Josef Thomson, „Proceedings of the R. Geographical Society“. February, 1882 . Копаловое дерево и доставляющая каучук лиана произростают только в поясе кустарника.

Мозамбикская фауна удивительно богата; область верховой Лу-Дженды и равнина, по которой Ро-Вума протекает к низу от слияния с своим главным притоком,—такие края для охоты, каких мало в Южной Африке: различные виды антилоп, гну, буйволы, квагги и зебры водятся там мириадами; равным образом, многочисленны там и великорослые животные из семейства кошачьих: львы, леопарды и гиены. Но это обилие животных объясняется малочисленностью людей.

В еще близкую к нам эпоху, долина Ро-Вумы была густо населена; в наши же дни на сотню километров книзу от слияния Ро-Вумы с Лу-Джендою видны не деревни, а только многочисленные развалины, окруженные покинутыми банановыми рощами; край опустошен, и ныне, когда не осталось уже ничего более для разрушения, дикия животные снова завладели долиною. Единственные туземцы, рассеянные стада которых еще встречаются на известных расстояниях друг от друга, суть ма-тамбуэ, защищенные от своих врагов рукавами реки: в сухое время года они проживают на островах Ро-Вумы, но в разливы, когда их хижины и поля скрываются под водой, они устраиваются на крутизнах правого берега2 J. T. Last, „Proceedings of the R. Geographical Society“, August, 1887;—Thomson, упом. отчет. . Некоторые семейства ма-тамбуэ проживают, в качестве гостей, а то и рабов, у тех могущественных колен, которые дали им убежище. В глухих поселках, в области слияния Ро-Вумы и Лу-Дженды, укрываются группы туземцев ма-ньянджа, боязливых дикарей, родственных племени ма-тамбуэ.

Опустошителями края были ма-гуангуара (маконгуара, по Augusto Cardoso), которые кочевали к северу от Ро-Вумы, по северо-восточным берегам Ньяссы и в пределах области истоков Ру-Фиджи. К этим ма-гуангуара присоединялись другие хищники, которых вообще называют ма-вити, как и кафров из-за Ньяссы; однако, присвоение им этого прозвища не справедливо, так как эти воображаемые ма-вити суть уа-нинди, из честолюбия стремящиеся продолжать дело тех завоевателей, которые, убивая и сожигая, проходили некогда по их территории, и у которых они позаимствовали как воинское одеяние, оружие, обычаи, тактику, так даже и самое имя зулусов. В крае этих чернокожих, Porter слышал только о двух индивидах, которые действительно были из кафров3 „Journal of the Manchester Geographical Society“, Yuli-Dec. 1886. . Покинув свои деревни, находившиеся к северу от Ро-Вумы, уа-нинди превратили в пустыню весь край ма-тамбуэ; долгие годы все рынки на морском берегу были переполняемы сотнями и тысячами продаваемых ими рабов, и цена человека стала ниже стоимости козы или барана. Ныне уже не то: уа-нинди возвратились в свои становья и снова предались обработке почвы. Им нечего уже было опустошать в то время, когда занзибарский султан вмешался с целью остановить их хищничества.

Ма-куа занимают обширную территорию на запад от Мозамбикской бухты вплоть до гор Намули и до тех озер, из которых вытекает река Лу-Дженда. Они подразделяются на многочисленные народцы, к которым принадлежат также медо и михавани; почти все они враждуют друг с другом, хотя и весьма близки между собою по нравам и языку; однако, способом прически, татуировкою лица и стачиванием зубов каждое колено отличается от остальных. Междоусобные войны ослабили расу в течение последних десятилетий; развалины деревень и покинутые плодовые сады и поля виднеются во многих местностях; значительные пространства превратились в пустыни; массив гор Намули, некогда столь плодородный, ныне совершенно обезлюдел. Культ духов всеобщий, и в некоторых деревнях, между прочим, и в Мпассу, по дороге из Квелимане в Блантир,—у каждого домика имеются свои украшения, принесенные в дар духам; перед каждым селом навалены кучами приношения, пища и товары, долженствующие привлекать благосклонный взор богов1 Rankin, „Proceedings of the R. Geographical Society“, October 1886. . Last посетил недавно на южных склонах гор Намули и на берегах реки Лу-Кугу одно колено племени ма-куа, воины которого еще и теперь питаются человеческим мясом. Это—ма-уа: они съедают порою своих собственных мертвецов, затем пленных, а часто также рабов и людей, втайне осужденных из-за их волшебства или из-за дородности. Жертва не должна знать об участи, которая её ожидает: на каком-нибудь празднике она упивается пивом рядом с своими палачами, которые, затем, внезапно ее схватывают и убивают.

Подобно своим сестрам в племенах ма-ганья, ма-виха и других, женщины из племени ма-куа носят пелеле. Они считают себя равными мужчинам, и в некоторых отношениях им принадлежит даже первенство. Их право иметь собственность признается вполне; они имеют хозяйства, хижины и нивы и могут располагать ими по произволу; в случае развода, земля и дети принадлежат жене. Со всем тем, жены главаря становятся перед ним на колени и приветствуют его по команде, хлопая в ладоши; одна из них сопровождает его и подает ему меч. Часто, вместе с трупом какого-нибудь могущественного лица, зарывали в той же могиле и живых его жен. Впрочем, обычаи весьма различны в каждом из колен, и некоторые из них, напр. обрезание, имеющее столь существенное значение у большей части народцев, у ма-куа предоставляется на волю каждого. Каждое маленькое королевство управляется начальником и советом старейшин, заседающих в течение почти целого дня в публичном здании, увешанном кожами леопардов. Ма-куа весьма умелые говоруны, и при всех празднествах, которые их соседи справляют, танцуя и распевая песни, они предаются состязаниям в споре. Каждого оратора сопровождает другой, держащийся, на-подобие древнего флейтщика, позади, для регулирования, с своей стороны, переливов голоса мелодиею гармонических слогов, заполнения музыкою пробелов между периодами, придания патетическим фразам большей трогательной задушевности, усиления конца речи подобием отдаленного раската грома и завершения всего ораторствования замирающим рокотом, наподобие теряющагося в отдалении эхо2 O’Neill, „Proceedings of the R. Geographical Society“, April, 1882. .

Ломуэ, которые, по О’Neill’ю, принадлежат к тому же самому корню, как и ма-куа, живут главным образом в бассейне Лу-Рио, к северу от Намули и гор, которые продолжают этот массив к востоку. Обыкновенно в них видят лишь простой отпрыск ма-куа, но они резко отличаются своим языком и, кроме того, сами считают себя особенным народом. Раньше, чем их край подвергся исследованию, ломуэ считались одним из самых страшных племен: каждый иностранец, рассказывали про них, должен был ожидать от совета начальников особенного приглашения для вступления на территорию данного племени; иначе смерть его была неминуема. Пустынные пограничные области охранялись, будто-бы, охотниками на слонов, и каждый вступивший на эти земли убивался ими, если принадлежал к другой расе или к другому племени. Эти рассказы не верны. Ломуэ—люди мирные и боязливые, преследуемые, напротив, своими соседями ма-куа, и которым грозит исчезновение, если в этих странах не восстановится мир, под влиянием европейских купцов и миссионеров1 O’Neill, упом соч. .

По понятливости и промышленности, первое место в Мозамбикской области принадлежит уа-хияо или просто яо, называемым также аджауа. Эти туземцы—некогда составлявшие весьма значительную нацию, но также много терпевшие от набегов ма-вити и других банд, носивших это имя,—главным образом обитают в верховой долине Лу-Дженды; их встречают также, в большей или меньшей смеси с другими племенами, на берегах Ньяссы и Ро-Вумы, и почти повсюду, где они поселились, они преобладают в политическом отношении. Они не обезображивают черт своего лица татуировкою, и жены их не носят пелеле; весьма чистоплотные как в одежде, так и в жилищах, они охотно свыкаются с чужеземцами и выделяются духом предприимчивости: их можно было бы прозвать мозамбикскими вуа-ниамэзи. Они превосходные земледельцы. Яо долины Лу-Дженда превратили ее в громадный сад, в котором земляные фисташки, сладкие пататы, тыквы, фасоль и местами рис произрастают рядом с маисом и сорго, т.е. с хлебными растениями, главным образом служащими пищею для местного населения. В верхних долинах притоков Ро-Вумы, они поселились на горах с крутыми подошвами, где они обезопашены от нападений ма-гуангуар: верхние склоны этих естественных крепостей усеяны хижинами. В местечке Унь-янго Johnson насчитал их по крайней мере девять тысяч; вершина горы кишит детьми, которые бегают по террасам и взбираются на скалы с ловкостью обезьян. Другая скалистая цитадель, Чиуагулу, населена почти так же густо, как и Уньянго. Яо часто посещаются арабскими торговцами; однако, они остались язычниками, и погребальные жертвоприношения, трапезы из человеческого мяса, хотя и тайно, но все еще практикуются их начальниками. Молодые девушки и слуги зарываются живыми в могилы их главных начальников: рассказывают, что если кому-нибудь из обреченных жертв случится чихнуть во время погребального шествия, то его тотчас же выпускают на свободу, так как этим чиханьем дух смерти выразил нежелание принять его в число сотоварищей умершего2 „Proceedings of the R. Geographical Society“, September. 1884. . Недавно, яо обнаруживали свою предприимчивость в особенности в качестве продавцов невольников; это при посредстве их направлялись почти все караваны с пленными в Килоа и в остальные порты морского побережья. И этот торг еще не прекратился совершенно: так, Thomson исчислил приблизительно в две тысячи число рабов, продаваемых яо каждый год на поморье. Вообще, бассейн Ро-Вумы есть, быть-может, та африканская страна, где очевиднее всего ужасные последствия торговли рабами; поля запущены, деревни повыжжены, а жители рассеяны. В начале этого века каждый год рабов вывозилось от 4 до 5 тысяч. Вообще, мозамбикские негроторговцы были настолько могущественны, что устроили восстание, когда Португалия провозгласила отмену торга неграми.

Благодаря трудности доступа в их края, ма-виха или ма-хиба, живущие в обнесенных крепкими частоколами деревнях, расположенных по поморью на защищенных чащами кустарника полянах, могли ускользать от торговцев, но только при условии, с одной стороны, удаления своих поселений от торговых путей, а с другой, запрещения арабам вступать в свои деревни. Однако, покупщики копала и каучука в конце концов проникли к ним, и они исподволь втянулись в круг торгового тяготения к португальским гаваням. Ма-виха замечательны грациозностью своего тела и изяществом манеры держаться, но они обезображивают себя проведением надрезов на коже, и не только женщины, но даже и мужчины носят пелеле на верхней губе. Для жены пелеле изготовляет сам муж, при чем этот предмет становится символом любви и верности, на-подобие кольца у европейских супругов. Когда жена умирает, то муж благоговейно сохраняет её пелеле и никогда не позабудет взять его с собою, идя посетить могилу и возлить на нее пиво3 J. Т. Last, „Proceedings of the R. Geographical Society“. August, 1887. . O’Neill полагает, что ма-виха принадлежат к той же расе, как и ма-конде из-за Ро-Вумы: нравы у них одни и те же, и прибрежные жители смешивают их под одним и тем же наименованием. И у той, и у другой нации женщины имеют право выбора себе мужей.

Пристани прибрежья, где поселились европейцы и азиаты для торговли с неграми внутри материка, не многочисленны, и ни одна из них не превратилась еще в большой город. Правда, что в отдаленных от океана областях станы миссионеров являются небольшими колониями, где туземные населения приходят в соприкосновение с новою цивилизациею.

К северо-востоку от Квелимане первый посещаемый порт—Ангош, бывшее пристанище негроторговцев; но начальным пунктом телеграфного кабеля и пристанью для срочных пакетботов служит тот знаменитый остров, которым португальцы овладели в начале семнадцатого столетия и на котором, спустя семь лет, они основали столицу всех своих владений в Восточной Африке. Остров Мозамбик был уже большим арабским рынком и торговал с Индией, когда в 1498 году к нему пристал Васко-де-Гама, и португальцам осталось лишь построить укрепление для того, чтобы обеспечить за собою обладание главной пристанью по дороге к Гоа. Остров этот, каралловый утес в несколько сотен метров в ширину и в три километра в длину, на половину закрывает вход в большую бухту Моссорил, представляющую вполне безопасное убежище для тех судов, которые во время юго-восточного муссона отстаиваются в Мозамбике и которые находят в Моссорильской бухте якорные стоянки с углублением от 7 до 13 метров; однако, к востоку от острова простирается другой порт, хорошо защищенный от морского волнения каралловыми отмелями, низменными островами и мысом Кабесейра, вдающимся в океан к северо-востоку от Мозамбика и соединяющимся с твердою землею при посредстве лесистого перешейка. Город Мозамбик—в котором нет уже и следа арабского господства—обладает несколькими порядочными зданиями португальской постройки; защищают эти здания пушки крепости Сан-Себастьян, помещающейся на южной оконечности острова, а хижины «черного города» теснятся в южной части Мозамбика, около форта Сан-Лоренсо. На этом безводном острове дождевая вода собирается самым тщательным образом и весьма дорого продается проходящим мимо кораблям. Недавно пришедший было в упадок вследствие уменьшения торговли, этот португальский город снова поднялся в последнее время, как административный центр провинции, предназначенной к политическому слиянию с Анголою, и торговое движение опять усилилось. В 1893 году в Мозамбике было в приходе и отходе 137 судов с вместимостью 155.982 тонны. Что касается ценности товаров в этом году, то на долю ввоза приходилось 607.165, а на долю вывоза 401.127 миль­рейсов. Вывозят в особенности гумми и слоновую кость; вывоз каучука начался всего лишь в 1873 году, и в шесть лет продажа этого продукта возросла для Мозамбикского порта уже на 1.250.000 франков; однако, она так же быстро сократилась, вследствие опустошения целых лесов; также и слоны к востоку от Ньяссы почти истреблены. Направление торговли, производимой почти исключительно с Англией и Францией, находится в руках нескольких сотен белых, португальцев из Гоа, цветных людей и баньянов; ввоз же тканей как сюда, так равно и в порты Ибо и Квелимане, почти целиком производится негоциантами из Бомбея. Главную массу населения составляют чернокожие магометане, родом из различных поморских племен, но уже потерявшие свои первоначальные привычки и отличительные признаки, и исподволь превращающиеся в таких же пролетариев, какие наполняют европейские порты; говорят они на весьма испорченном жаргоне языка ма-куа, одного из тех наречий Восточной Африки, которые наилучше изучены миссионерами. Мозамбик, имеющий (1887 г.) слишком 7.000 жителей, представляет одну из тех редких местностей на восточном побережье Африки, которые обладают «учеными» обществами—между прочим обществом географическим и где также издаются газеты и книги. На одной из соседних с городом низменностей собирают соль, которую сведущие люди сравнивают с сетувальской, лучшей в Европе1 „As Colonias Portuguezas“. .

Естественную принадлежность Мозамбика составляют также Terras Firmes или «твердые земли» на берегах бухты, с выстроившимися на них деревнями; в одной из них, называемой Моссорил, находятся дачи губернатора и европейских негоциантов. Деревня эта лежит километрах в десяти к северо-западу от города, около основания полуострова Кабесейра, разделяющего бухты Моссорил и Кондусия. Этими великолепными природными гаванями: Мокамбо, на юге, и Кондусия на севере от Мозамбика, не пользуются как по причине редкости прибрежных жителей, так и вследствие отсутствия дорог во внутренния области. Даже чудная группа портов, которую находят корабли к северу от Кандусии, в заливе Фернандо Веллозо (Veloso), если не безъизвестна морякам, то по крайней мере не утилизируется ими; но туземцы хорошо знают ей цену, так как прозвали этот залив «Мозазима», т.е. «Превосходное убежище». Он проникает километров на десять внутрь земель и на своей оконечности делится на два весьма глубоких и защищенных от всяких ветров порта. Северо-западный порт, называемый Нихегехэ, Belmore-harbour англичан, имеет на пороге перед входом в него слой воды толщиною в 20 метров; Нкала, юго-западный порт, хотя и менее глубок на протяжении узкого канала, посредством которого он сообщается с морем, но, тем не менее, и в нем достаточно воды для самых больших судов и даже для целых флотов1 Augusto de C.istilho, „O Zambeze“ . Восточный берег этого великолепного бассейна, разветвляющагося на несколько второстепенных портов, вздымается в виде круч и мысов, высотою от 30 до 60 метров; повидимому, местность эта имеет здоровый климат и была бы пригодна для европейской колонизации. Западный берег низмен, но там в море изливаются несколько небольших потоков, и наносная почва могла бы производить рис, табак и сахарный тростник. В 1870 году эта область была обитаема; ныне же она совершенно опустела, так как туземные племена удалились к северо-востоку, на полуостров Муамхакома, спасаясь от притеснений царька племени куа.

В трехстах километрах к северу от португальской столицы находится другая торговая гавань, порт Ибо или Уибо. Остров, на котором построен этот городок, главный пункт округа Кабо Дельгадо,—больше Мозамбикского рифа, а при низкой воде он соединяется на юге также с другим островом, Кверимба; но порт, впрочем, вполне защищенный от ветров и волнения, гораздо мельче, чем оба порта столицы. В 1754 году португальцы, издавна уже основавшиеся в Кверимбо, укрепили остров Ибо, где условия защиты против пиратов были более благоприятны; однако, возрастание населения и торговли шло весьма медленно, так как коралловые острова, находящиеся вдоль морского побережья, представляют бесплодные утесы, а ближайшая внутренняя область, именно территория племени ма-биха, населена весьма слабо и к тому же слишком свирепыми людьми. чтобы с ними могла установиться правильная торговля. На берегу Ибо часто набирались туземные рабочие для плантаций французского острова Носси-бэ. В общем торговля в Ибо в 1884 году достигала суммы в 610 тысяч франков, из которых 374 тысячи приходились на долю ввоза, а 236 тысяч на долю вывоза.

Между многочисленными островами, ряд которых тянется на север вплоть до мыса Дельгадо, многие, между прочим, Матемо, имеют небольшие группы такого населения, к которому уже прикоснулась цивилизация, а некоторые из деревень находятся даже под непосредственным управлением португальских чиновников. Такова деревня Мазимбуа (Мюсимба), в бухте того же имени и в сотне километров к югу от устья Ро-Вумы. Известно также, что в недавнюю эпоху португальцы возвратили себе силою оружия обладание бухтою Tungue, которая обеспечивалась за ними как прежними трактатами, так и конвенциею, заключенною ими в 1886 году с Германиею, но которую занзибарский султан пытался оспаривать у португальцев, подстрекаемый арабскими негоциантами, управлявшими данным округом и в силу тех географических исследований, которые были произведены в крае от его имени. Сила осталась на стороне европейской державы и её канонерок. Но если эта держава и стала сюзереном для всего поморья, то представителей её там пока еще слишком мало. В 1857 году прямо из Португалии была прислана группа эмигрантов для колонизации, к югу от Ибо, берегов бухты Муамби или Немба, одной из наиболее безопасных на поморье. Этих эмигрантов бесплатно снабдили землями, скотом, провизиею и оружием; но, взамен всего этого, их подвергли строгой дисциплине, личному надзору и наблюдению в религиозном отношении. И упадок колонии, не взирая на сравнительно здоровое местоположение её, последовал быстро. Насупротив Ибо, на твердой земле, находится деревня Кизанга, представляющая небольшой порт в бухте Монтепес (Montepes), в которую впадает речка Мтепуэзи.

Управление Мозамбиком, считавшимся некогда простою пристанью на пути в Индию, зависело до половины ХVIII столетия от Гоа. С 1752 года, он непосредственно присоединен к Португалии. Так же, как Ангола, он управляется генерал-губернатором, при котором состоит совет из высших чиновников. Кроме того, провинциальный совет рассматривает и утверждает местные бюджеты, равно как ведает и дела второстепенной важности. Специальные коммиссии заведуют финансами, публичными работами и гигиеною. Во всех этих коммиссиях и советах провинция не имеет своих избранных представителей, но прямою подачею голосов её жители выбирают двух депутатов в кортесы в Лиссабоне. Мозамбикский бюджет, всегда дающий дефицит, утверждается центральным правительством. В финансовом 1894—95 году доходы простирались до 1.335.800, а расходы доставили 1.555.238 мильрейсов. Доходы доставляются, главным образом, таможнями и поголовною податью в 8 фр. 60 сантимов с каждого главы туземного семейства. Народное образование весьма слабо развито в провинции. Так, в учебном 1882—83 году начальных училищ в Мозамбике было: для мальчиков 13, для девочек 8; всех же учащихся было 3851 „Annuaria estatistico do Portugal". . По почте в 1883 году переслано 117.829 предметов, из которых 79.796 было писем. Телеграмм переслано 25.166.

Епархия Мозамбикская, еще и до сих пор подчиненная архиепархии в Гоа, имеет свою паству только в лице португальцев и цветных людей из торговых заведений. Хотя первая миссия иезуитов, выехавшая из Гоа, направилась в «Мономотапу» для «просветления неверных, столь же черных душою, как и телом», и хотя, позже, все военные экспедиции были сопровождаемы миссионерами, которые должны были «покорять туземцев учением Христа, как солдаты покоряли их мечем»2 Francisco Maria Bordalo, „Provincia de Mocambique, Ensaios sobre a Estatistica das Possessoes Portugu­ezas“. , однако, различные племена внутри страны не сделались христианами. Споры иезуитов с доминиканцами, присылка священников, осужденных за гражданские преступления или за симонию3 „A Africa Portugueza“ , и в особенности торговля невольниками, язычниками или христианами, привели к исчезновению большинства приходов, основанных в некотором расстоянии от приморских городов, и церкви превратились в развалины: остатки их, возбуждающие суеверный страх у туземцев, еще и до сих пор видны в некоторых мест­ностях. В 1862 году торговля рабами еще производилась между Мозамбиком и островом Кубою: только в этом году она была окончательно запрещена на большом испанском острове. В Мадагаскар с африканского берега привозилось так много рабов, что сакалавы и ховасы так и называли их: «мозамбиками». Окончательно исчезло рабство в португальских владениях на морском берегу только в 1878 году.

Провинция делится на округи, управляемые губернатором, который облекает своими полномочиями, в селах или племенах, либо туземных главарей, либо капитан-майоров (capitaos mors). В нижеследующей таблице показаны десять округов провинции, их наименования и исчисленное или предполагаемое население некоторых из окружных городов, со включением также и зависящих от них предместий, населенных чернокожими.

Округи	Главные города	Число жителей
Кабо Дельгадо	Ибо
Мозамбик	Мозамбик	7.000
Ангош	Ангош
Квелимане и Сена	Квелимане	7.000
Софала	Софала	2.000
Шилоанэ и Базаруто	Шиилоанэ
Маника	Вилла Гувейа
Инхамбанэ	Инхамбанэ	6.000
Лоренсо Маркес	Лоренсо Маркес	1.200
Тете и Зумбо	Тете	4.000

Глава XI. Занзибар

Германский протекторат в Восточной Африке

I.

Область поморья, простирающаяся к северу от Ро-Вумы вплоть и даже по ту сторону Момбаза, некогда принадлежала, подобно Мозамбикскому берегу, португальцам; благодаря торговым сношениям, их власть распространилась в некоторых местностях даже на некоторое расстояние от берега внутрь материка; но в конце XVII века, восстания чернокожих, поддерживаемые нападениями арабов, побудили белых очистить свои крепости, и весь берег твердой земли, находящийся насупротив Занзибара и двух соседних островов, подпал под власть Маскатского султана. В продолжение полутора века, этот государь поддерживал свою власть, в качестве «короля моря», от Персидского залива до мыса Дельгадо; затем, в 1856 году, империя распалась, и африканские берега, на протяжении приблизительно 1.500 километров, достались на долю одного из сыновей Маскатского повелителя; династия этого нового государя, благодаря советам и почти нахождению под протекторатом Великобритании, стала могущественною: имя занзибарского султана уважалось во всей Восточной Африке вплоть до Танганьики, в бассейне Конго; благодаря, именно, его поддержке, путешественники и могли приводить к благополучному окончанию исследования, которые они производили к западу от занзибарских владений, внутри материка. Затем влияние Англии сменилось влиянием Германии, и занзибарский султан превратился в простого вассала.

Германцы—известные между туземцами под именем ма-дучи—впервые направили свои стремления к приобретению территорий на восточном берегу Африки в 1884 году и, по миновании всего трех лет, область их господства стала весьма значительною; в той части материка, которая находится насупротив Занзибара, между двумя реками Кингами и Ру-Фу, эта область обнимает пространство в 55,660 квадр. километров; и однако, это лишь небольшая часть той громадной колониальной державы, к постепенному созданию которой вплоть до о. Танганьики, истока Конго, и до о. Нианца, истока Нила, стремилась Германия. В завладении страною, германские торговцы, уверенные в поддержке своего правительства, действовали с редким благоразумием и решительностью. Переодетые бедными переселенцами, они высадились в Саадави, и семь дней спустя ими уже был подписан первый присоединительный трактат, за которым вскоре последовали и многие другие. Им надо было поскорее опереться на совершившиеся факты, и в следующем году они получили от берлинского правительства сначала «охранную грамоту», а затем императорскую хартию, и с этого момента они были уже вполне уверены в том, что отныне их интересы будут охраняемы против занзибарского султана и Великобритании. Германский флот появился перед резиденцией, и под жерлом пушек султан признал, что все территории материка, возврата себе которых он еще требовал, перестали уже принадлежать ему: даже два еще оставшихся у него главных порта на морском побережье он отдал агентам германской таможни, поступившись, таким образом, и ключами от своей казны. В 1886 году, специальная конвенция, заключенная с Англией, признала не только уже сделанные германцами присоединения, но даже и те, которые могут совершиться впоследствии: условная линия, проведенная в направлении к юго-востоку от края Кавирондо (на восточном берегу Нианцы) к побережью Индийского океана, и проходящая к северу от колосса африканских гор, вечно-снежного Килима-Нджаро, разграничивает отныне «поясы влияния», или скорее те соответственные территории, которые Германия и Англия присоединят к своим колониальным империям после того, как утвердятся в первоначальных своих приобретениях. На юге будущее владение Германии ограничено рекою Ро-Вума. За пределами узкой прибрежной полосы, фиктивно признанной принадлежащею занзибарскому султану, область, изображаемая на картах германскою, занимает поверхность в 350 тыс. квадр. километров, а народонаселение её исчисляется приблизительно в три миллиона.

Упроченное таким путем с политической точки зрения финансовое товарищество, заключившее первые трактаты, могло преобразоваться в более могущественную компанию, располагающую значительными капиталами. Ему служит также персонал ученых исследователей, которые изучают минеральные, земледельческие и торговые богатства края, указывают мест­ности, подлежащие занятию, и обозначают направления тех дорог, которые соединят внутренния станции с прибрежными гаванями. Многочисленные посты уже основаны в долинах рек Кингани, Уами и Ру-Фу, при чем плантаторы уже расчистили нови в их окрестностях, для посадки кофейного деревца, хлопчатника, табака и европейских и африканских овощей. Германские миссионеры, как протестанты, так и католики, отправились для поселения в этих новых колониях и основания там церквей и школ. Благодаря вмешательству папы, издавна пребывавшие в крае французские миссионеры были заменены германцами. Но, как бы ни были деятельны «протекторы» племен, проживающих между Занзибарским проливом и Танганьикою, им все-таки еще предстоит ознакомиться с большим простран­ством присоединенной территории. Наилучше исследованная область в данной части материка—это полоса караванных дорог, перекрещивающиеся линии которых извиваются чрез У-Гого и У-Ниамези, между берегами, с одной стороны, Индийского океана, а с другой, озера Танганьики: этот край пройден Burton’ом и Speke’м, Ливингстоном, Стэнли и Came­ron’ом, а со времени этих пионеров науки также целою толпою других европейских путешественников, торговцев, миссионеров или солдат. Часть этой территории была даже тщательно снята при помощи астрономических наблюдений: первая карта окрестностей Кондоа, в долине Уами, основана на серьезной триангуляции1 Bloyet, „Bulletin de lа Societe de Geographie“. 1836, 3-e trimestre. . Но по обе стороны больших торговых путей, к югу и к северу, об обширных пространствах имеются лишь смутные сведения, исходящие от туземцев, и каждый путешественник иначе чертит их карты. *По трактату 1 июля 1890 г., Германия уступила Англии Виту и все лежащие севернее владения, в обмен на о. Гельголанд, но получила признание своего сюзеренитета над всей притязуемой ею областью, от морского берега до трех больших озер внутри континента; занзибарский султан уступил принадлежавшую ему береговую полосу за 4 миллиона марок, а 1 января 1891 г. было провозглашено германское господство. Ныне германская Восточная Африка занимает пространство в 941.100 кв. километр., с 3.000.000 жителей*.

II.

Приморскую область, недавно обозначавшуюся общим именем «Зангвебарского берега», орошают реки Ру-Фиджи, Ру-Фу и Уами, природные границы бассейнов которых во многих местностях еще недостаточно определены. На юго-западе, высокая цепь гор Ливингстона разделяет первые истоки Ру-Фиджи и те стремительные потоки, которые низвергаются в озеро Ньясса. Из других гор массив Йоматема и плоскогория продолжают водораздел в направлении к северу; но мало-по-малу они понижаются и, на пути караванов, в У-Гого, из области верхних притоков Конго, чрез Малагарази, незаметно переходят в пределы притоков Индийского океана. Область перехода представляет обширное плоскогорие, с средней высотою от 1.100 до 1.200 метров, а в самых высших пунктах даже в 1.300 метр. Кое-где показываются гранитные конусы, выдающиеся из средины песчаников и пластов красноватого латерита. На севере, горизонт ограничивается столовидными горами, на которых проживает племя уа-хума: издали эти горы кажутся возвышающимися на несколько сотен метров над уровнем плоскогория.

Горы в собственном смысле этого слова профилируют свои вершины внутри береговых бассейнов, между водораздельными равнинами и побережьем океана. Burton назвал их «африканскими гатами (ghat)», уподобив гатам индийским, составляющим внешния окраины высоких земель Декана; однако, возвышенности У-Сагары заслуживают данное им наиме­нование не только по приморскому их склону; хотя и в меньшей степени, они тоже горы и по своему континентальному скату, так как и с этой стороны они поднимаются круто над поддерживающим их цоколем. Связуемые с при-ньясскими горами Ливингстона при посредстве слегка наклоненного плоскогория, которое перерезывают террасообразно верхние притоки Ру-Фиджи и на котором находятся гребни не менее двух тысяч метров в высоту,—горы У-Сагара делятся на две параллельные цепи, которые тянутся с юго-запада на северо-восток, в том же направлении, как и континентальный берег к северу от Занзибара. Однако, на своем протяжении, эти цепи представляют большие неправильности; во многих местах от них отходят поперечные гряды, и в хаосе вершин, со всех сторон окружающих горизонт, первоначальное направление уже трудно распознать. Горы Рубехо, образующие водораздельный кряж между притоками Ру-Фиджи и притоками Уами, представляют в целом вид цепи, направляющейся с северо-запада на юго-восток. На юге, в долине Ру-Фиджи, простираются каменноугольные залежи, промышленная ценность которых различно исчисляется исследователями.

Горы У-Сагара состоят главным образом из гранита, но там видны также диориты и другие вулканические породы, как равно песчаники и сланцы. Главные вершины превышают две тысячи метров: проход Рубехо, чрез который проследовали в 1858 году Burton и Speke, оказался на высоте 1.737 метров. Эти путешественники прозвали его «Страшным проходом», по причине неприступности откосов и нагромождения глыб, взбираться на которые им, истощенным лихорадкой, было очень трудно. По крайней мере эти высокия области купаются в здоровом воздухе, и европейцы, ослабленные вследствие пребывания в болотистых равнинах побережья, могли бы основать там санатории для восстановления своих сил в климате, который походит на климат их отечества. Большая часть деревень У-Сагары выстроена над долинами, на выдающихся горных террасах1 Pfeil, „Petermann's Mittheilungen”, 1886, т. XII. .

Несколько небольших рек изливаются в море к северу от Ро-Вумы, но лишь в 300 километрах от неё находится большая речная дельта, именно дельта р. Ру-Фиджи или Лу-Фиджи. Что касается самой реки Ру-Фиджи, то она выходит не из озера Ньясса, как сообщал Ливингстон со слов туземцев, но самые отдаленные её притоки зарождаются к западу от этого озерного бассейна. В общем, разветвления притоков Ру-Фиджи занимают—по обе стороны гор, окаймляющих плоскогорие—весьма обширное пространство, исчисляемое приблизительно в 1.500 квадратных километров. По южной, главной ветви, называемой Лу-Уэго или Лу-Ву, до её истока не поднимались, да к тому же она и не судоходна; вероятно, она зарождается в Ливингстоновых горах и течет в северо-западном направлении вплоть до слияния с рекою У-Ранга, которая подходит с запада, низвергаясь между гранитными стенами и образуя целый ряд водопадов; в судоходных частях У-Ранги, достигающей в сезон дождей ширины порою до двух тысяч метров, сотнями виднеются челноки, выдолбленные из стволов деревьев. По соединении, две реки: Лу-Уэго и О-Ранга принимают наименование Ру-Фиджи, которая, в нескольких сотнях километров, спускается между гранитными утесами рядом порогов и водопадов, известных под названием: «Каскадов Шугули». Кверху от этих порогов, на протяжении обеих сливающихся рек находятся скалистые острова, служащие убежищами для туземцев. Книзу от слияния Лу-Уэго и У-Ранга, Лу-Фиджи течет на северо-восток по продолжению долины р. Лу-Уэго. На известных расстояниях есть судоходные плесы на Лу-Фиджи, но скалы, песчаные мели и пороги во многих местах останавливают лодки дикарей. Препятствия эти умножаются кверху от слияния с Руа-Ха, широкою рекою, которая течет с запада и бассейн которой обнимает весьма большое пространство, в направлении от У-Рори к У-Гого. Руа-Ха тоже не судоходна1 Guyot, „Comptes rendus de la Societe de Geographie“, 1883, № 2. , несмотря на то, что в сезон дождей несет такую мощную массу вод, что на то время превращается в главную реку данного бассейна; напротив, в сухое время года она менее обильна, чем Ру-Фиджи.

Теперь главная река собрала уже все свои приточные воды, и ей остается лишь перейти преграду, которую представляют наиболее выдвинувшиеся ей навстречу предгория приморских цепей. Этот ряд холмов протягивается с севера на юг, а так как река течет с запада на восток, то она прямо и ударяется в них, образуя так называемые водопады Пангани: рельеф гор, гораздо более значительный на восточном склоне, чем на западном, позволяет предположить, что и денивеляция вод в реке тоже весьма значительна, но до сих пор уклон реки еще не измерен. За порогами, в приморской полосе или Мриме, Ру-Фиджи судоходна вплоть до моря, на пространстве приблизительно двухсот километров; но, для избежания отмелей из песка или из ила, образующихся и перемещающихся при каждом разливе, необходимо плавать с осмотрительностью. В этой части речного потока прорылся даже новый рукав, который змеится к югу от покинутой водою реки. Ниже, в дельте, рукава Ру-Фиджи изменяются постоянно: вследствие перемещения водами наносных земель, ежегодно изменяется разветвление протоков, а с другой стороны, с моря, работа полипняков изменяет также очертания и самого побережья дельты. Оно весьма обширно, так как ограничивающая его пляжи кривая имеет около 90 километров, а поверхность всей дельты составляет не менее 1.500 квадратных километров. На этом пространстве дельту перерезывают около десятка мто, или лиманов, из которых некоторые находятся в соединении с рекою не всегда, а только в течение большей части года, когда в их русле смешивается соленая вода с пресной. Наибольшую часть речных вод катят северные рукава: Бумба или Мсала. Киомбони, Симба-Уранга и Кибунья, в которые при приливе проникают и барки. Каботажные суда особенно часто посещают Симбу-Урангу, запасаясь на его берегах лесом для постройки домов в Занзибаре. Вблизи моря густые чащи корнепусков окаймляют берега протоков; по илистым же отмелям, на сваях возвышаются редкия жилища туземцев. Выше, где земля уже не столь влажна, деревьев не видно: почву покрывают высокие травы, и земледелец собирает обильные урожаи риса.

В сравнении с Ру-Фиджи, остальные из впадающих в Занзибарское море рек менее значительны. Кингани, по которой Holmwood поднялся приблизительно на двести километров, называется также Мто, Мбази или Ру-Фу, при чем все эти названия означают «реку»; она зарождается в долинах восточного склона, к востоку от гор У-Сагара. Уами, изливающаяся равным образом насупротив острова Занзибара, собирает свои воды гораздо западнее, в краевых горах плоскогория. Но в пространстве между бассейнами этих рек и покатостью Танганьики, рассеяны ложбины, в которых скопляются воды, не имеющие истока. Самый боль­шой из этих резервуаров, к западу от тех высот, где главные ветви Ру-Фиджи берут свое начало, представляет озеро Рикуа, Ликуа или Хикуа, открытое Томсоном в 1880 г. и виденное затем Catterill’ем и Kaiser’ом. С высот гор Лиамбы, опоясывающих его с северо-запада и отделяющих от Танганьики, Рикуа кажется выполняющим как бы правильную долину, направляющуюся с северо-востока на юго-восток, параллельно оси озер Танганьики и Ньяссы, и в архитектуре материка представляющую часть одной и той же системы углублений. Высота его положения исчислена в 780 метров, т.е. метров на тридцать ниже уровня Танганьики; вероятная длина равняется километрам ста, а ширина колеблется между 25 и 30 километрами. Оно получает много притоков на обеих своих оконечностях, и даже довольно большую реку, Катума или Мкафу, берущую свое начало к северу от Каремы, в прибрежных горах великого озера; но все эти приносы пресной воды, испаряющейся затем из бассейна, оставляют в озерном водоеме осадок соляных веществ: по словам туземцев, вкус его вод—селитряный.

Горы У-Сагара, возвышающиеся между плоскогорием и морским побережьем, составляют главную причину противоположностей в климате, а, следовательно, и всех зависящих от него явлений, до явлений, совершающихся в текучих и в стоячих водах включительно. Среднее направление ветра, в этой области Африки, может быть изображено перпендикулярною линиею к берегу: дуют ли преимущественно юго-восточные пассаты, что бывает в течение большей части года; преобладают ли северо-восточные ветры, как в январе, когда солнце увлекло к югу всю атмосферную систему; или же ход ветра определяется притяжениями извнутри материка,—всегда воздушные течения устремляются в направлении к морскому побережью, при чем расположенные внутри страны горы задерживают эти потоки воздуха, при их проходе, вместе с облаками и дождями. Также и ежедневная бриза чувствуется только на склоне к морю. Противоположные же склоны и защищенные от ветра плоскогория, простирающиеся по ту сторону приморских возвышенностей, тоже оказываются удаленными от влияния моря гораздо более, чем бы это следовало в виду геометрического расстояния между ними.

Массика, т.е. сезон, в течение которого приходится оставаться «заточенным» в своей хижине, начинается обыкновенно, в приморской полосе, в январе, в эпоху, когда восточные ветры уступают свое место северо-восточному муссону; однако, большие дожди устанавливаются только в марте или в апреле; по миновании месяца они уменьшаются, с тем, чтобы возобновиться в сезон вули, который продолжается с средины октября до конца года. Сентябрь—месяц наименьшей влажности; тем не менее и в сентябре бывают еще ливни. В некоторых долинах внутри страны, не защищенных от доступа дождливых ветров, дождь идет в течение всего года, за исключением дней пятнадцати в сентябре; массика же проявляется гораздо раньше, чем на морском берегу; кроме того, и туманы часто заволакивают горы. Общее выпадение дождя несомненно превышает три метра на океаническом склоне гор У-Сагары. Существующая около оконечности Южной Африки противоположность между побережьем Индийского океана и побережьем Атлантического сохраняется еще и в этих тропических пространствах, между 10 и 6 градусами южной широты. Так, на равном расстоянии от экватора, дождей больше на восточном берегу континента: также гораздо выше там и температура; по Hahn’у разница между температурами восточного и западного берегов, под 10-м градусом широты, т.е. соответственно устьям рек Ро-Вумы и Куанзы, равняется четырем с половиною градусам, так как температура западного берега 22,2°, а восточного 26,7°. Контраст этот зависит от направления ветров и береговых морских течений. Тогда как муссоны на атлантическом берегу дуют почти постоянно из южной области, принося свежесть из австральных морей,—на восточном берегу, наиболее частые ветры несутся с востока, т.е. из океанических пространств, нагреваемых вертикальным солнцем. Режим морских течений на обоих берегах разнится еще резче, так как вдоль атлантических берегов, с юга на север, восходит река холодной воды, а из большого центрального бассейна Индийского моря, устремляясь чрез Мозамбикский пролив к югу, изливается поток воды теплой.

Бугристые плоскогория, расположенные на пути ветра с гор У-Сагара, представляют безводную землю, подобно капским Кару. Во многих округах воды нет почти совсем, и туземцы принуждены вырывать глубокие колодцы в хряще для сбора в небольшом количестве той влаги, которая просачивается в подпочву. В этих краях сезон вули проходит, не принося правильных ливней, а массику иногда прерывают иссушающие ветры, предвестники голода. Те же самые воздушные течения, которые приносят дождь на склон к морю, часто похищают необходимую влагу у плоскогорий. К сухости воздуха присоединяются дневной жар и ночной холод; часто смерчи из пыли образуются на высоких равнинах, и их наблюдают несущимися на нивы, при чем в свой круговорот они увлекают крупный песок, а иногда даже и булыжники. «Seis mezes de polvo—seis mezes de lodo!», т.e. «шесть месяцев пыли и шесть месяц грязи!», говорят испанцы про Филиппинские острова, и Burton повторяет эту же поговорку относительно У-Гого. Что касается морских туманов на океаническом берегу, вследствие которых по ночам выпадает сильная роса, то они не распространяются далеко по высоким внутренним землям. В Занзибаре средняя температура, выведенная из четырех-летних наблюдений, оказалась равною 26,7°; в самый жаркий месяц, март, было 29,1°, а в самый холодный, июль, 25,2°; дождливых дней—120 и количество выпавшего дождя—1 метр и 549 милим.; но в 1859 году оно достигло 4 метров и 24 сантиметров1 John, Robb, „Meteorological Society in London“. 1880 .

Богатство растительности соответствует изобилию дождей. Приморские равнины, орошаемые достаточно, повсюду покрыты травами или лесами. К северу от Ро-Вумы, на террасе, обитаемой племенем ма-кондэ, вид края тот же самый, как и по другую сторону реки, на том скалистом цоколе, на котором расселились ма-вихи; кустарники и деревца перемешиваются там в такую густую массу, что проложить себе путь можно только с топором в руке. В разных местностях приморской полосы, простирающейся севернее, растительность, столь же густая и более ветвистая, состоит из больших деревьев: по выходе из сел, тотчас же вступаешь в галлереи, по которым носильщики, задерживаемые ветвями, с трудом прокладывают себе путь2 Richard Burton, „The Lake Regions of Central Africa“. . В других местах, деревья либо стоят особняком, либо группируются в живопис­ные рощицы; по соседству же с болотами, камыши и злаковые растения образуют рощи, высотою в четыре метра, в которых воры поджидают путников, и куда прокрадываются беглые рабы. Копаловое дерево или мсандарузи, дающее лучшую из известных купцам смолу, очень распространено на берегах Низовой Ру-Фиджи, в расстоянии километров шестидесяти от моря3 „Geographical Magazine“. August 1, 1874. . Что касается гор, то они покрыты в особенности мимозами и другими мало возвышающимися деревьями; но там же видны также большие тамаринды, смоковницы с такими громадными ветвями, что под ними могли бы приютиться целые эскадроны, и тыквенники, в выдолбленных стволах которых нашлось бы помещение для целого семейства. Горы У-Сагара весьма богаты древесными растениями с благоухающими цветками, или с плодами приятного вкуса, хотя эти растения еще не усовершенствованы путем культуры. В предгориях часто проходишь такими лесистыми пространствами, что можно подумать, что этому лесу и конца нет, а между тем, по мере того, как подвигаешься вперед, деревья все более и более редеют, и вскоре открывается саванна. По другую сторону гор, в У-Гого деревья виднеются только на орошенных землях, и во многих округах чувствуется такой недостаток в топливе, что приходится жечь коровий кал, как в пустынях американского «дальнего запада». Высокое дерево, всего чаще встречающееся в этих областях,—тыквенное (crescentia latifolia); в других местах на близость жилищ указывает баобаб с далеко распростертыми ветвями: гигантские молочаи служат также пристанищами для караванов. Но если лесная растительность редка, то тем не менее большие животные водятся в изобилии, в особенности вдали от торговых дорог: слон, носорог, жирафф, буйвол и страус бродят еще в некоторых частях плоскогорий, и еще недавно львы были так многочисленны, что, во избежание опасного соседства с ними, перемещались целые деревни.

Многие из племен, живущих в северной части бассейна Ро-Вумы, едва отличимы по языку и по нравам от народцев на южном склоне; некоторые из них часто меняют свои места и производят набеги с одного берега реки на другой. Так уа-нинди и ма-гуангуара или ма-кондэ—которые, прикрываясь грозным именем ма-вити, для устрашения своих робких соседей, опустошили столько стран и поработили столько населений к югу от Ро-Вумы,—основали свои главные становища на противоположном склоне. Две группы племен, смотрящих друг на друга с высоты своих террас, с обоих берегов Низовой Ро-Вумы, весьма схожи между собою, и несмотря на различие в наименовании этих народцев, язык у них один и тот же. На юге—это ма-виха, на севере—ма-кондэ; последние крайне безобразны, благодаря порезам на лице и теле, порезам, которые они время от времени возобновляют для того, чтобы образовались выпуклые шрамы; все женщины носят также пелеле, которое издали придает их верхней губе форму кабаньего рыла. У ма-кондэ женщин не покупают, и родители не присвоивают себе право выдавать своих дочерей в замужество: выбор супруга принадлежит всецело самим девушкам. Когда между женихом и невестою состоится согласие, то девушка входит в хижину своего жениха, подметает пол и приводит все вещи в порядок; затем является жених и ставит свое ружье у двери—вот и все брачные церемонии. Брачные союзы очень уважаются; о прелюбодеянии редко можно услышать в стране этого племени, а если такой грех и случится, то он всегда наказывается изгнанием виновного. После разрешения от бремени, жена живет отдельно от мужа и возвращается в его хижину только после того, как ребенок станет говорить; иначе, несчастие постигло бы семью. Когда же настанет день соединения, то мать приносит своего младенца к раздвоению двух тропинок, символизующих пути в жизни, затем натирает маслом свое дитя и передает его отцу: общая жизнь между супругами начинается снова1 Joseph Thomson, „Proceedings of the R. Geographical Society“, February, 1882. . После смерти кондэ, все принадлежащее ему зерно тотчас же претворяется в пиво, для угощения всей общины, и пиршество продолжается до тех пор, пока весь напиток не будет роспит. Разбогатев вследствие торговли копаловою смолою и каучуком, добываемыми в весьма большом количестве в их стране, ма-кондэ стали очень горды и допускают к себе чужеземцев с недоверием. Английские миссионеры, основавшиеся в крае Мазази, иа западной оконечности территории ма-кондэ, не могли завязать постоянных сношений с этими туземцами. Когда, в 1887 году, Chauncy Maples проник в одну из деревень кондэ, то жители, никогда не видевшие европейцев, приняли его за выходца с того света; однако, согласились дать ему пищу2 Тот же сборник, июнь, 1880. .

Край Мазази принадлежит одному могущественному племени тех макуа, которые южнее, занимают Мозамбикские страны. Яо, Ньясских гор представлены в большом числе в этой части бассейна Ро-Вумы; там встречаются также уа-муэра, слабые остатки некогда значительного племени, которое ма-вити истребили почти совсем: некогда они были весьма многочисленны по соседству с морским побережьем, около Килоа. Уа-нгиндо или уа-гиндо, которые их заместили на севере или на северо-востоке террасы, занятой ма-кондэ, принадлежат к тем воинственным народам, которые претендуют на имя ма-вити и которые приняли воинский клич, оружие и нравы этих страшных братьев зулусов: иногда их зовут уали-хуху, в подражение их воинскому клику. Равным образом и ма-хенжэ—охотники, населяющие преимущественно север бассейна Ру-Фиджи, между реками У-Ранга и Руа-Ха—тоже пытаются заставить другие племена страшиться их, хотя и сами они трепетали перед завоевателями. Племя уа-ниаканьяка низведено ими на положение рабов1 Porter, „Journal of the Manchester Geographical Society“. July to Dec., 1886. .

К востоку от племени ма-хенжэ, в бассейне Ру-Фиджи, страна принадлежит уа-ндонэ или уа-донди, за которыми следуют, в области между Ру-Фиджи и низовьями Кингани,—уа-зарамо, а затем суа-хели, т.е. «поморяне». Уа-зарамо большею частью люди среднего роста, но редкой физической силы. Будучи смешанного происхождения, они представляют боль­шое разнообразие типов; некоторые путешественники были поражены большим числом альбиносов, встречающихся в их стране. По их территории, с половины текущего столетия проходили как арабские купцы, так и европейские путешественники; оттого нынешния описания их сильно разнятся от повествований, оставленных первыми посетителями их страны. Ныне они заимствуют костюм от арабов, покупают оружие, ружья и украшения у купцов и не практикуют уже многих свирепых обычаев прежнего времени. Но в отдаленных округах еще и поныне можно видеть уа-зарамо, по лицу которых проведены от уха ко рту большие надрезы; все одеяние состоит из травяных юбок; прическе, при помощи глины, придана форма крыши, а все еще применяемые и сохраняющиеся в тщательно отделанном колчане стрелы—отравлены. Смерть на костре была не редкостью у уа-зарамо. Они сжигали волшебника, его жену и детей; бросали в кусты новорожденных, у которых зубы прорезывались не по признанному правилу; та же участь иногда постигала близнецов и тех, которые рождались в дни с дурным предзнаменованием; даже достигнув известного возраста, дети избивались в тех случаях, если скрежетали зубами во сне, или если у них обнаруживался какой нибудь другой физический недостаток, долженствующий навлечь несчастие на их семью. С другой стороны, мать, потерявшая свое дитя вследствие какой-нибудь случайности или болезни, считалась ответственною за это: она должна была покинуть деревню, выпачкать свое лицо землею и безропотно выслушать брань, которой её подвергали2 Horner;—Burton;—Thomson и т. д. . Уа-зарамо не совершают обрезания, хотя во многих других отношениях они уже подпали под влияние приморских магометан. Большая часть из них столь же хорошо говорит на языке суахэли, как и на своем собственном; для праздничного одеяния начальники употребляют арабский длинный плащ, жилет и тюрбан; женщины тоже одеты по-мусульмански, но лица не закрывают. Жилища богатых людей сравнительно раскошны: это—домики почти европейской наружности.

Родственные уа-зарам племена уа-куэрэ, уа-ками и уа-кхуту, обитающие западнее, в горной стране верхних источников Кингани, менее тронуты цивилизацией: туземцы эти едва одеты в кое-какие ткани из лыка и живут в берлогах: процессы о колдовстве, оканчивающиеся сожжением обвиняемого на костре, еще часты в их земле. Их соседи на северном склоне гор, уа-зегуха или уа-зегура, населяющие вместе с родственными им по языку и расе уа-нгуру, мало-плодородные долины, по которым протекает Нижняя Уами, более цивилизованы и, благодаря соседству суахэли и арабов, почти все приняли ислам. Обладание огнестрельным оружием сделало из них страстных охотников на невольников. Уа-зегуха—почти единственные в этих областях Восточной Африки, непризнающие наследственной власти у своих главарей: они отдаются самому сильному или самому великодушному, и беспрерывные войны свирепствуют между соперниками. Иногда и их соседи вовлекаются в эту борьбу между племенами: так, одно из местных племен, уа-доэ, почти целиком исчезло во время опустошавших край войн, а беглецы из этой нации рассеялись по северу вплоть до соседства с экватором3 Richard Burton, упом. соч.;-Richard Brenner „Petermann’s Mittheilungen“, 1867. . Так как уа-доэ были людоедами, то путешественники обходят стороною их территорию. Мужчины и женщины обезображивали себя, проводя широкие красные шрамы между висками и низом подбородка; два верхних резца вырывались, а костюм состоял из шкур, окрашенных в желтый цвет. Когда умирал свободный человек, то с ним зарывали двух живых рабов, женщину, чтоб она поддерживала голову во время долгого сна, и мужчину, вооруженного топором для приготовления огня в сырой и холодной земле1 Horner, „Voyage a la cote orientale d’Afrique“. . Начальники деревень, старающиеся придать себе страшный вид и обрезывающие свои ногти в форме когтей льва, избегают встречаться друг с другом, так как их взгляд, говорят они, смертелен для соперничествующих о власти. Когда им приходится совещаться об общих делах, то они назначают свидания в хижине, разделенной на особые помещения; каждый приходит с своего конца, и совещание совершается через перегородку2 Baur, „Annales de la Propagation de la Foi“. 1882. .

Область гор, между приморской покатостью и нагорьем, занята различными кланами племени уа-сагара, из которых одни еще такие же варвары, как и уа-кхуту, а другие, вследствие сношений с суахэли, арабами и белыми путешественниками, уже несколько цивилизовались. Их язык, подразделяясь на несколько наречий, один из наиболее распространенных: им говорят некоторые народны даже в соседстве Момбаза. Уа-загара вообще более бородаты, чем их соседи различных племен. Уа-хехэ, на юге, в бассейне Руа-Ха; уа-меги и уа-кагуру, а также уа-жеджа, на севере, на границах Мазаи,—принадлежат к группе сагарских наций. Отличительный признак этих туземцев составляет продырявленное ухо, и так как в дыру эту вводят деревянные, металлические и роговые диски, то нижняя доля ушной раковины оттягивается зачастую до плеча: часто этою дырою пользуются для подвешивания ящичков, табакерок и инструментов. У уа-хехэ,—которые говорят языком, весьма близким к языку ки-суахели,—лицо совершенно безволосое3 Joseph Thomson, „Proceedings of the R. Geographical Society“. Febr. 1880. . Они поработили племя уа-бена, мирных людей, прославившихся искусством, с которым они вырезывают и оттачивают мечи из эбенового дерева4 Pfeil, упом. соч. . Их территория,—гористое плато в две слишком тысячи метров высотою,—представляет страну суровую, по которой разгуливают холодные ветры.

Уа-гого, населяющие области плоскогория вплоть до раздела Уа-Ниамэзи, были некогда страшными грабителями. Рассказывают, что когда первый арабский караван появился в их крае, то уа-гого были до такой степени поражены дородностью его начальника, что приняли его за бога и взывали к нему о ниспослании дождя; но так как мольбы их немедленно услышаны не были, то они хотели убить чужеземца, которого, по счастью, спас случавшийся ливень5 Richard Burton. . Однако они слывут наименее суеверными между народами Восточной Африки: чародеев у них немного, да им они и не особенно доверяют. Большая часть путешественников, проходивших чрез территорию уа-гого, были поражены малостью их черепа в сравнении с шириною лица, и отдаленностью друг от друга ушей, продырявленных, как и у племени уа-сагара; Burton говорит, что уши у них похожи на ушки, приделанные с двух сторон шара. В этой части Африки, продырявленные уши считаются признаком свободного состояния: рабы не имеют права их просверливать и не могут привешивать к ним украшения. Почти все уа-гого вполне одеты; даже дети носят рубашки. По сравнению с языком соседних племен, язык уа-гого гораздо жестче, и обыкновенно они говорят звонко и повелительно, а иногда и несколько грубо, так как гордятся своею численностью и господством, издавна проявляемым над робкими торговцами.

Но все народы внутри страны, даже самые могущественные, подчиняются влиянию языка, на котором говорят эти презренные торгаши. Ки-суахели, наречие «людей Суахеля», т.е. «прибрежных», распространяется все более и более между всеми туземцами этой части материка. А между тем племена, распространяющие это наречие, не сильнее и не многочисленнее других; напротив, они даже отдельно и не существуют. «Прибрежники» происходят от различных племен, и к ним примешались выходцы из соседних провинций: соединяет их в особое население, отдельное от других банту,—магометанская религия, которую они более или менее ревностно исповедуют; кроме того, арабский элемент весьма способствовал видоизменению нравов и превращению общин земледельцев в группы торговцев. Ки-суахали в наибольшей своей чистоте слышится к северу от Момбаза и Малинди: наречие в этих областях, известное под именем ки-нгози, сохранило свои архаические формы, и стихотворцы употребляют его преимущественно перед всеми другими. Распространяясь же постепенно в направления к югу, по морскому побережью и по островам вплоть до Мозамбика, «поморский язык» все более и более смешивался с арабскими, индусскими, персидскими и португальскими словами: в особенности сильно арабизировался он в Занзибаре, и все его отвлеченные слова—происхождения семетического; однако бантуская основа сохраняется, и построение фразы остается вполне африканским. Из приморских портов, торговых центров для всей Восточной Африки, ки-суахели распространился также и по внутренним областям, и подобно языкам: бунда в Анголе и в соседних областях, и се-суто—между горами Дракенбергеном и Замбези—стал одним из тех «общих» языков, которые, во многих местностях, уже заменили туземные наречия. И хотя материнским языком ки-суахели является только для одного миллиона людей, тем не менее Cust включает его в число двенадцати великих языков мира, которые более всего употребляются при сношениях людей различных национальностей. Cameron рассказывает, что, пересекая Африку по направлению с востока на запад, он находил в каждом из внутренних племен по одному или по нескольку лиц, говорящих на этом языке поморья. Сравнение ки-суахелийских слов со словами языка банту в Западной Африке и в Кафрарии и побудило, в 1808 году, Лихтенштейна высказать предположение—впоследствии подтвердившееся—о единстве расы народов банту, от бухты Альгоа до Момбаза и Габона. Суахелийская литература сравнительно богата. На суахелийском языке есть не только, как на большинстве негрских наречий, переводы Библии и других книг духовного содержании, но также и сборники пословиц, легенд и стихотворений; и в этих литературных работах принимают участие не только миссионеры, но также и туземцы. Арабская азбука, некогда употреблявшаяся в суахелийском языке, ныне заменена римскими буквами. Какое же из наречий следовало бы окончательно признать за язык литературный—пока еще писателями не решено: весьма вероятно, что победа останется за «унгуйа» т.е. за языком, которым говорят на острове Занзибаре.

Идеи и обычаи приморских народов постепенно овладевают здешними внутренними краями при посредстве не солдат, а торговцев. Многолюдные деревни, из которых самые боль­шие имеют едва по две или по три сотни хижин1 Pfeil, „Petermann's Mittheilungen”, 1886, Heft XII. , следуют одна за другой на дорогах, соединяющих приморские порты с портами великих озер; но еще многие благоприятно расположенные гавани почти отрезаны от всяких сношений с внутренними областями войнами и облавами, или не имеют иной торговли, кроме торга пленными, приводимыми, после какого-нибудь набега, победителями. Приморские порты между устьями Ро-Вумы и Ру-Фиджи всё ещё, несмотря на надзор крейсеров, служат посредниками в торговле человеческим мясом.

Микиндани, один из первых портов, которые встречаем к северу от Ро-Вумского лимана, представляет прекрасную якорную стоянку между многими другими портами, в которых корабли могли бы находить для себя убежище; однако, он мало посещается, и вся его торговля находится в руках баньянскпх индусов, которые выменивают ткани, стеклянные поделки и оружие на копал, слоновую кость и рис. К северо-западу, бухта Линди, в которую изливается речка Укереди, имеет на своих берегах настоящий город, населенный приблизительно двумя тысячами человек; торговля порта Линди, тоже производимая при посредстве баньян и арабов, заключается главным образом в каучуке: лес, в котором каучуковая лиана обвивается вокруг деревьев, занимает вдоль морского берега полосу, в среднем, шириною от 30 до 35 километров. На одном из утесов, неподалеку от оконечности лимана, видны остатки португальской крепости. Поднявшись долиною р. Укереди, вступаем в край Мазази, в котором английские миссионеры владеют важною станциею, центром культуры и акклиматизации европейских растений в области племен ма-куа и ма-кондэ; многочисленные колонии в этом крае имеют также яо, люди бывалые и считающие себя выше честных ма-куа1 Chauncy Maples, „Proceedings of the R. Geographical Society“. June, 1880. . Деревня миссии расположена на небольшом северном притоке Ро-Вумы, в очень плодородной поляне, окруженной холмами, покрытыми высокими деревьями. Мазази лежит на высоте 560 метров и представляет одно из наиболее здоровых для европейцев мест в Африке; путешественник Chauncy Maples полагает, что линия от Линди к верхнему течению Ро-Вумы чрез Мазази была бы самым лучшим направлением для дороги между морским побережьем и озером Ньясса.

За Линди, на том же берегу, окаймленном коралловыми рифами с крутыми террасами, следуют и другие порты. Одна из вырезок берега, защищенная островом и островками, образует бухту Килоа-Кизиуани, проникающую километров на двадцать к северо-западу внутрь земель и представляющую глубокую якорную стоянку для кораблей. Однакоже этим удивительным портом, который уже посещали персы из Шираза в десятом столетии, едва пользуются; его значение в особенности уменьшилось с XV-го столетия. В ту эпоху значительный город, Килоа (Quiloa) португальцев, был резиденциею зенджских султанов, которые царствовали на всем поморье, от мыса Дельгадо до Момбаза. В первой половине XIV-го века, Ибн-Батута посетил этот большой город, который он называет Кулуа, и которым управлял мусульманский государь, «чрезвычайно великодушный относительно факиров и ревностный соблюдатель священной войны против неверных»1 L. Marcel Devic, „Le Pays des Zendjs“. ; в городе имелось, будто бы, до «трехсот мечетей». В 1505 году, после кровопролитной осады, эскадра Франциска д’Альмейды овладела крепостью; но лихорадки вскоре начали губить победителей, и город мало-по-малу пришел в упадок и в торговом отношении. В 17-м веке, вместе с остальною частью приморского берега, он подпал под власть маскатского имама, затем принадлежал занзибарскому султану, ныне же входит в состав германской Восточной Африки. Несколько баньян и арабов проживают на острове, в небольшой деревне Килоа-Кизиуани, т.е. «Килоа на острове», над которою господствуют старинный замок и развалины зубчатых стен.

Главное торговое движение перенеслось на тридцать километров в северо-западу, в гораздо менее благоприятный порт, Килоа-Кивинджэ, т.е. «Килоа на материке», домики и хижины которого, перемешанные с развалинами, группируются в тени кокосовых деревьев; болота, параллельные морской круче, помешали проведению дороги внутрь страны. Килоа-Кивинджэ, населенная приблизительно тремя тысячами человек, была недавно главным приморским центром по вывозу рабов, и хотя в принципе такой торг и запрещен, но в соседних заливчиках ещё и до сих пор совершаются кое какие нагрузки невольников на суда негроторговцев. Дороги, которыми торгующие слоновою костью следуют между Килоа и озером Ньясса, всегда весьма опасны, так как они проходят по территориям племен уа-нгиндо, уа-ниваи и ма-гуангуара, а эти народцы все живут грабежом и мало дорожат жизнью своих гостей. К северу от Килоа, более безопасная дорога идет вдоль побережья и пересекает Ру-Фиджи кверху от разветвлений дельты. В 1880 г. Beardell видел не менее двадцати семи больших судов, употребляемых для транспорта караванов в деревню Нья-Нтумбо, которая тогда была проходным пунктом2 „Proceedings of the R. Geographical Societv“. Now. 1881. . Другая весьма важная пристань на берегах Ру-Фиджи есть Корогеро, расположенная книзу от водопадов и ущелий, пробегаемых рекою, в пункте встречи торговых дорог, идущих от Килоа, Дар-эс-Салаама и промежуточных портов. Однако, этот жизненный пункт для торговли подвергается набегам людей из племени уа-махенжи, которые время от времени появляются, чтобы сжечь несколько деревень и пленить рабов. По этому-то, туземцы, собрав свои жатвы, укрываются на острова реки, под защиту вод, населенных крокодилами.

Дар-эс-Салаам, лежащий к северу от Ру-Фиджи, есть главный город германской Восточной Африки; арабское имя его значит: «дом мира», но, на языке суахели, настоящее название его—Дари Салама, т.е. «надежный кров»3 Le Roy, „Missione Catholiques“. 1886. „Seances de la Societe de Geographie“. 20 mai 1887. . Порт его—один из лучших на том берегу: проникнуть туда можно не иначе, как через длинный узкий канал между коралловыми рифами, который приводит в бассейн, вдающийся на восемь километров внутрь материка и предоставляющий кораблям пригодное для якорной стоянки пространство в несколько квадратных километров; и как бы море ни бушевало вне входного канала, внутри порта воды всегда спокойны. Город и большая соседняя деревня Мжимуэма выстроены на крутом берегу, который некогда был коралловым рифом, господствовавшим над прежним морским каналом, превратившимся в лиман1 Keith Johnson, „Proceedings of the R. Geographical Society“. Juli 1879 . Германские чиновники, водворившиеся в Дар-эс-Салааме, старались направить к этому порту часть ввозной торговли, которая прежде устремлялась к Занзибарскому рейду, и отчасти в этом и успели. Дар-эс-Салаам представляет, к северу от Лоренсо Маркез, единственную на морском берегу Восточной Африки местность, где начали прокладывать внутрь страны проезжую дорогу. Эта большая дорога пересекает сначала низменные земли, часто наводняемые во время дождливого сезона: затем, она взбирается на холмы и, достигнув, в расстоянии 51 километра от Дар-эс-Салаама, деревни Колы (Kola), начинает спускаться на запад к долине р. Кингани. В Коле произойдет и раздвоение пути: к Танганьике и к Ньяссе; при этом, дорога к Танганьике направится к западу чрез долины и горы У-Сагары и У-Гого, а дорога к Ньяссе примет направление юго-западное, чрез волнистые равнины У-Зарамо, ущелья Ру-Фиджи и долину Лу-Уэго. Хотя Дар-эс-салаамский путь представляет разные несовершенства, тем не менее на нем и теперь уже происходит значительное движение, и прибрежные земледельцы уже настолько убедились в его пользе, что провели к нему несколько подъездных дорог, соединяющих с главною дорогою удаленные от неё деревни.

Город Багамойо не имеет порта, подобного дар-эс-салаамскому: он построен на пляже, который полого спускается под воду, и большим судам приходится бросать якорь более, чем в трех километрах от берега, но эта часть залива,—которой наименование: Бага-Мойо, т.е. «дно сердца», указывает на положение в центре углубления морского побережья—представляет ту выгоду, что находится как-раз напротив Занзибара, отстоящего всего в 45 километрах; здесь именно всего удобнее сообщение чрез пролив между Занзибаром и материком; кроме того, Багамойо расположен в нескольких километрах к югу от устья р. Ру-Фу или Кингани и, следовательно, господствует над выходом из густо населенной долины, которая спускается с гор У-Сагара, составляющих стратегический центр края. Багамойо—большой африканский город, в котором, в сезон набора караванных носильщиков, собирается до десяти тысяч жителей; как в Занзибаре и в арабских городах, в нем есть базар, а многие из его зданий уже европейской постройки; впрочем, окрестные земли низки и нездоровы; улицы и площади засорены всякими зловонными отбросами: на пляже разлагаются на солнце остатки рыбы, составляющей главную пищу местного населения, называемого уа-рима, т.е. «поморяне»; наконец, иногда циклоны проносятся над городом, сметая с лица земли хижины и вырывая деревья. Арабы менее многочисленны в городе Багамойо, чем на большом соседнем острове; индусы же всевозможных каст составляют там могущественную колонию: в их руках сосредоточена торговля, и они же располагают и носильщиками из племени уа-ниамези. К северу от Багамойо возвышаются многочисленные здания католической миссии, главного пункта всех других миссионерских постов в Восточной Африке. Около шестисот детей, купленных большею частью у продавцов невольников, учатся там различным ремеслам и возделывают в окрестностях плодовые сады и сад акклиматизационный; даже став взрослыми, они остаются под «бдительною и благоразумною опекою»2 Ногпег Riklin, „La Mission catholique da Zanguebar“. миссионеров и трудятся в течение пяти дней в неделю для общины. Окружающий миссию лес из 160.000 кокосовых деревьев доставляет такое количество продуктов, которое достаточно для удовлетворения нужд колонии.

Город Саадани, в пятидесяти километрах к северу, занимает местоположение, сходное с положением Багамойо. Он также построен на берегу пролива насупротив Занзибара, а в непосредственном соседстве с ним изливается в море река Уами. Однако, его рейд посещается гораздо менее; местное население не превышает двух тысяч, и мало в нем организуется также и караванов, за исключением, впрочем, караванов английских путешественников, которые находят себе содействие в основавшейся в этом городе британской миссии.

Известно, что все торговое движение с морского берега к У-Ниамези и к озеру Танганьика совершается при посредстве носильщиков или пагази, из которых каждый несет на голове тюк весом, в среднем, в 27 килограммов. Большая часть людей, набираемых в приморских городах, принадлежат к племенам у-ниамези или у-сукуру; и хотя по имени они свободны, но, в действительности, это—рабы арабских или индусских негоциантов, держащих их в вечной кабале посредством выдачи вперед заработной платы и ростовщичества. Аскари, конвойные солдаты, которые обыкновенно несут половинный груз, тоже состоят на жалованьи у купцов Дар-эс-Салаама или Багамойо, которым в конце концов и достаются все барыши от экспедиций за слоновою костью. Караваны, состоящие вообще из многих сотен, а иногда даже из тысяч индивидов, проходят чрез территорию наподобие армий: командуемые киронгози, или капитаном, они делятся на бригады, имеющие каждая своего майора или ньямпара; порядок следования установляется каждый день: авангард предшествует главному корпусу, арьергард следует за ним, и разведчики оберегают фланги войска, «рыская в травах»1 Giraud, „Tour du Monde“, 1887, 1-er semestre. ; женщины и дети имеют свои определенныя места как во время самого перехода, так и в лагерях. В пустынях Мгунда-Мкхами чрез кусты проложены три параллельные тропы, на расстоянии метров двадцати одна от другой. По средней тропинке идут женщины, дети и носильщики, согнувшиеся под тяжелыми ношами; по боковым же тропам следуют менее обремененные пагази и вооруженные люди2 Jerome Becker, упом. соч. . Редко, однако, караванщикам приходится отбивать нападения; им скорее надо бояться, чтобы местные жители не разбежались при приближении каравана, вследствие чего невозможно было бы раздобыться необходимыми жизненными припасами; им нужно также опасаться вымогательств со стороны царьков, которые, под тем или другим предлогом, могут потребовать более высокой против обыкновения, хонго или платы за проход; кроме того, они должны приготовиться к тысяче случайностей на долгом пути: к лихорадкам, эпидемиям, наводнениям и высыханиям рек и родников.

Благодаря опытности, приобретенной со времени первых экспедиций Burton’a, Ливингстона и Стэнли, продолжительность путешествия между Багамойо и берегами Танганьики уменьшилась на три четверти. Можно в полтора месяца пройти данное пространство, равняющееся приблизительно тысяче километрам; но попытки заменить на этом пути носильщиков вьючными животными или повозками до сих пор не удались. Лошадьми нельзя пользоваться вследствие того, что в десяти днях ходьбы от поморья начинаются области, наводненные мухою цеце; ослы лучше переносят уколы этого насекомого, но они также в конце концов погибают. Пытались употреблять вьючных быков, и Roger Price хотел было, по примеру капских торговцев, перевозить товары в фурах, запряженных волами; но все эти попытки потерпели неудачу, и горцам У-Сагары достались повозки, покинутые около Кондоа или Мкондоа—станции, основанной в 1881 году французским комитетом Африканской ассоциации. В 1879 году разрешить задачу полагали возможным, привезя из Индии четырех хорошо дисциплинированных слонов. Действительно, доблестные животные без всякой помехи прошли одну треть пути: от Дар-эс-Салаама до Мпуапуа их не задерживали ни реки, ни болота, ни горы, а для пищи они довольствовались только листвою: подвергаясь в течение двадцати трех дней уколам цеце, они не казались сильно страдающими от этого. Полагали уже, что опыт удался, как вдруг одно животное пало, без видимой болезни. Вскоре затем погибли и другие слоны, отчасти ли вследствие перемены пищи и климата, или же скорее, быть-может, также и от чрезмерной усталости: именно, по этим трудным горным дорогам, им пришлось нести тяжести в 700 или 800 килограммов3 L. K. Bankin, „Proceedings of the R. Geographical Society“. Mai, 1882. . С тех пор, уже не возобновляли дорогостоящего опыта, и остановились на проекте постройки железной дороги, которая мало-по-малу проникла бы внутрь материка и таким образом избавила бы торговцев от необходимости искать содействия людей или животных.

На переменчивых дорогах, ведущих от поморья к Таборе, городов не существует: деревни часто перемещаются, и многие из посещенных первыми путешественниками столиц неболь­ших государств ныне представляют одни лишь развалины. Местами остановок для возобновления запасов провизии караваны чаще всего избирают станции миссионеров, каковы, напр. Мамбойя и Мпуапуа: обе они расположены на западе гор, на плоскогории, где зарождаются верховные притоки Уами, и где питательные европейские растения удаются на диво: находятся эти станции приблизительно на половине пути между Багамойо и Таборою. Непосредственно за ними начинается область кустов, акаций и камедистых деревьев, называемая Маренга-Мкхали, которую путешественники торопятся миновать, чтобы поскорей достигнуть области расселения племени у-гого, деревни которого рассеяны в кустарнике. Ограниченная с востока пустынями Маренга-Мкхали, область У-Гого прилегает на западе к другой необитаемой полосе, Мгунда-Мкхали, т.е. «поле огня». Это—страшная пустыня, для перехода через которую прежде требовалось не менее пятнадцати дней, но ныне распашка нови постепенно сокращает время, потребное для перехода1 R. Burton, „The Lake Regions of Central Africa“. . Мгунда-Мкхали представляет покрытую кустарником равнину, по которой можно идти целыми часами, не примечая ни малейшего изменения пейзажа; булыжники, принесенные сюда ныне пересохшими потоками, покрывают почву. В некоторых областях «поля огня», между кустами возвышаются массы гранпта или сиенита, при чем одни из них округлены на-подобие так называемых roches moutonnees2 „Бараньи лбы“, по Кугорте, „Ест. Ист. земн. коры“. стр. 387. , а другие выдаются в виде гладких или потрескавшихся башен, уединенных или же сгруппированных сотнями, расположенных аллеями, нагроможденных на-подобие террас и возвышающихся в виде порталов. Главное место остановки посреди этой пустыни представляет Джуэ-ля-Мкоа, т.е. «деревня у круглой горы»; названа она так вследствие находящагося здесь, высотою более чем в 60 метров, холма из сиенита, у подножия которого и ютятся несколько хижин туземцев.

III.

Остров Занзибар, центр торговой деятельности и религиозной пропаганды, распространяющейся с поморья вглубь восточной Африки,—земля небольшая; по своему образованию он примыкает к двум другим островам, расположенным также на небольшом расстоянии от побережья, тоже покоющимся на коралловых рифах. Острова Мафия, Занзибар и Пемба суть обломки или соединительные звенья большой земли, образующей рядом с внутренним побережьем, т.е. с окраиною материка, также другое побережье, почти повсюду представляющее резкия крутизны, о которые и разбиваются волны открытого моря. Эти три острова расположены в том же направлении, как и побережье Африканского материка, находящееся насупротив них: ось Мафии проходит с юго-запада на северо-восток, параллельно соседнему берегу, между дельтою р. Ро-Вумы и толчеею вод около Муамба-Мку; Занзибар орьентирован с юго-востока на северо-запад, параллельно твердой земле между Дар-эс-Салаамом и Саадани; наконец, остров Пемба протянулся, соответственно противолежащему берегу материка, в направлении с юга на север, при легком уклонении к востоку. Большие глубины в океане начинаются только мористее от этих трёх островов. На западе, со стороны материка, рифы весьма многочисленны, при чем одни, при спавшей воде, усеивают море, словно остатки «пути гигантов», а другие постоянно находятся под водою и своими опасными, скрытыми камнями окаймляют извилистые проходы для кораблей. Опаснее всего здесь судоходство между островом Мафия и дельтою Ру-Фиджи, так как мутные воды реки, простираясь по поверхности более тяжелых масс морской воды, препятствуют лоцманам видеть рифы. Поэ­тому по ночам вовсе не пытаются проходить этим путем, а вообще большинство судов огибает остров восточнее, по глубоким водам открытого моря. Занзибарский фарватер шире и глубже фарватера Мафии; тем не менее, в некоторых местах он съуживается до 7.400 метров, т.е. приблизительно до одной пятой всего расстояния между обоими его берегами. Посреди фарватера, суда могут бросать якорь на глубине 45 метров.

Южный остров, Мафия, иначе Монфия, из всех трех—самый малый по величине, населенности и богатству. Эта бывшая коралловая мель, пространством в 423 квадр. километра, покрыта на всем своем протяжении плодородною почвою, осеняемою кокосовыми пальмами. К югу от этого острова простирается обширный подводный риф, с высящимися из-под воды утесами: на одном из них и находится столица Мафии, деревня Чобе, бывшая резиденция арабского губернатора (ныне остров этот входит в состав германской Восточной Африки) и нескольких арабских и индусских торговцев. Окрестные берега хорошо обработаны, но не доставляют продуктов в количестве, достаточном для большой торговли. К тому же бухточка Чобе едва доступна при спавшей воде, и корабли бросают якорь на юго-запад от неё, приблизительно в 15 километрах расстояния.

Занзибар, Унгуйя туземцев, т.е. «станция», представляет единственную в Восточной Африке землю, по своему обычному имени напоминающую о народе зендж, обитавшем, по свидетельству средневековых арабских писателей, в той части поморья, которая продолжается к югу от мыса Ароматов вплоть до неведомых морей. Наименование: «берег Зангвебара», недавно прилагавшееся к поморью между Момбазом и Килоа и ныне применяемое, в искаженной форме, к острову Унгуйя, не имеет другого значения, кроме как «берег Зенджев»: Занг-бар, находящийся насупротив Инду-бара, т.е. «берега индусов», обозначал весь край, ограничивающий Индийский океан. Арабы дали ему название: Билад-эз-Зендж. Вероятно, про африканский берег говорит и Марко Поло, когда упоминает об «острове Занкибаре, который тянется на пространстве около двух миль», и на котором «производится большая торговля»1 Marcel Devic, „Le рауs des Zendjs“. .

Остров Занзибар покоится на коралловом цоколе, но он состоит не единственно только из остатков полипняков: на нем есть также холмы из красноватой и железистой глины, возвышающиеся волнообразно над полями, и во многих местах прерываемые оврагами и разрезанные на колоннады удивительной правильности; в южной части острова, самые высокие холмы не превышают 137 метров, но на северо-западном берегу, ряд высот, протягивающихся параллельно берегу, достигает 315 метров: здесь-то и находится самая высокая часть острова. Почти вся поверхность Занзибара, исчисляемая в 1.691 квадратный километр, подвергается обработке. Вследствие этого, и население его весьма значительно, именно, около двухсот тысяч человек, из которых около половины проживают в главном городе: относительно, Занзибар гуще населен, чем Франция. Во время же северо-восточного муссона, населенность, как говорят, увеличивается еще 30-ю тысячами человек: арабами, островитянами с Коморских островов, индусами и персами.

Флора острова одинакова с соседним материком, и специально ему принадлежащими растениями можно считать разве несколько орхидей2 Johnston, „The Kilima-Njaro Expedition“. , если только и эти виды рано или поздно не отыщутся на противоположном поморье. Плодородная почва Занзибара производит в изобилии все плоды тропической области: американские виды встречаются там наравне с растениями инсулиндскими. Она даст в год две жатвы зерновых хлебов и четыре сбора маниока, крахмальная мука которого служит главною пищею островитян3 Grant, „A Walk across Africa“. . Из пальм господ­ствует кокосовая, образующая громадные леса и доставляющая туземцам: пищу, напиток, строительное дерево, веревки, масло для вывоза за границу и для выделки мыла. Финиковая пальма также произростает на острове, но таких хороших плодов, как на оазисах пустынь, она не производит. Манговые деревья, миртовидные, гуйявы, померанцы, лимоны и хлебное дерево перекрещивают свои ветви с мангустаном и с дурионом (durio zibethinus), этими зондскими деревьями, плод которых, оставляя во рту ощущение как бы от лука и острого сыра, кажется, не имеет себе соперника по изысканности своего вкуса. Занзибар производит также пряности Индии и Инсулинда: корицу, мускат, перец и в особенности, с 1830 года, гвоздику, при чем ежегодный сбор гвоздики достигает нескольких миллионов килограммов. Так, в 1884 году в Занзибаре её было собрано 7.875.000 килограммов, на сумму 5.250.000 франков. Страшный ураган 1872 года разрушил почти совершенно плантации гвоздичные и кокосовые: четыре пятых этих деревьев были вырваны с корнями, и Занзибар временно был разорен.

Составляя продолжение африканского материка, частью которого он, вероятно, и был в предыдущий период, Занзибар имеет в своей фауне животных с соседней большой земли, но лишь в малом количестве, так как для большей части видов остров оказался тесен, а с другой стороны многие виды были истреблены земледельцами. Около 1865 года, один гиппопотам переплыл рукав, имеющий в ширину более 50 километров и отделяющий африканский материк от Занзибарских пляжей; в течение многих месяцев его видели резвящимся в прибрежных водах1 Young, „Nуassa. A Journal of Adventures“. , но сведений о подобных же посещениях слона или носорога не имеется. Большинство занзибарских четвероногих принадлежит к малорослым животным; таковы: антилопа карлик (nanatragus), полуобезьяна (otolicnus), циветта, некоторые из кошачьих, каковы: серваль и дикия кошки; гиэна не водится, есть крысы, из которых европейские привезены на кораблях. Мир птиц представлен большим количеством видов, так как ширина пролива не может утомить крылья обыкновенных птиц; занзибарская же цесарка, из которой хотели создать особый вид, вероятно, одинакова с живущей на материке. Однако, натуралисты нашли также и таких животных,—между прочим, лемура и ящерицу,—которые, повидимому, представляют особые виды, принадлежащие к самобытной туземной фауне острова. Еще недавно Занзибар обладал, также как и о. Пемба, грациозною обезьяною, colobus Kirkii, но в эпоху, когда ученые дали описание её, она становилась уже весьма редкою, а с той поры, по свидетельству Jonhston’a, её совершенно истребили.

На восточном берегу Занзибара проживают еще несколько групп первонасельников, не смешавшихся с переселенцами: это—уа-хадиму, которых бантусский язык, более или менее видоизмененный, стал языком почти всех островитян; по вероисповеданию они—мусульмане. Масса жителей состоит из негров, невольников или свободных, но рабского происхождения, которые первоначально пришли из различных местностей материка и слились в почти однородное народонаселение, с одним и тем же языком и с одними и теми же правами; из привычек, между прочим, весьма распространено между занзибарскими жителями обыкновение есть жирную глину. Арабы—господствующие политически и насчитывающие между собою несколько чистокровных семейств, преисполненных презрения к своему государю, который смешанной крови—представляют главных собственников на острове, и некоторые из них живут сеньорами на своих плантациях. Они, затем европейские негоцианты, также американцы, португальцы из Гоа, выходцы с Канарских островов, и наконец индусы—сосредоточивают в своих руках крупную торговлю, которая состоит главным образом в вывозе слоновой кости, каучука, копала, лакмусового лишайника и кож, доставляемых с противоположного берега, и во ввозе фиников и европейских товаров, особенно хлопчато-бумажных тканей, называемых американи и служащих ходячею монетою в сношениях с неграми внутри материка; на острове же законная монета—индийская рупия. Первый торговый трактат с Занзибаром был заключен американцами, именно в 1735 году; благодаря полученным при этом привилегиям, торговля американцев долгое время превосходила торговлю других наций. Что касается европейцев, то большинство их либо спекулаторы, либо проезжие моряки: в качестве негоциантов, им трудно конкурировать с восточными купцами, ведущими торг с Индиею и африканским материком. В Занзибар направляется также много политических личностей, благодаря возникшим между европейскими державами соперничествам о влиянии. С 1873 года, занзибарские купцы уже не могут предаваться торговле рабами; раньше же каждый год в порты Аравии и Персидского залива вывозили из Занзибара от 12 до 15 тысяч негров.

Переселенцами из Индии являются парси, инди (магометане шииты), кхожа и вхора из Бомбея и Сурата, прибывающие вместе с своими женами, и наконец баньяны. Эти последние, населяющие отдельный квартал в Занзибаре, и которых также встречают в портах континентального берега, по происхождению почти все с полуострова Катча, где находятся их патроны или однообщинники. Они никогда не удаляются из отечества вместе с семьями и потому постоянно стремятся возвратиться к ним, чтобы на всей свободе предаться культу и нравам родной земли: каждый год они отсылают в Индию прибыль от своей торговли и оставляют у себя лишь то количество денег, которое безусловно необходимо для ведения дел. Они строго соблюдают предписания религиозного предания: бреют бороду и голову, оставляя лишь усы, бакенбарды и небольшую косму волос над лбом; головным убором им служит красный тюрбан, а одеваются они в один или два куска бумажной ткани, красиво облекающих их стан. Весьма воздержные, они только и питаются, что мучными и молочными кушаньями, овощами и плодами, так как всё исходящее от животного, наземного, воздушного или проживающего в воде,—им безусловно запрещено. Чтобы быть уверенным, что никакая нечистая пища не примешается к их блюдам, они выписывают со своей родины масло и сами приготовляют пищу; если чужеземец дотронется до их риса или сыра, то они уже отказываются их есть; воду для питья они черпают или из родника или из цистерны и остерегаются мирской, оскверненной посуды; пищу же кладут на древесные листья. Корова—их священное животное; с благоговением они вымазывают себе лицо коровьим калом, а в дни празднеств приготовляют для соседних коров настоящие пиршества из пататов и кукурузы. Своих мертвецов они всегда сжигают на морском берегу. Обряд этот начинается с вколачивания толстых гвоздей в череп трупа для того, чтобы он не треснул под влиянием огня; затем труп кладут на костер из стольких полен, сколько баньян явилось для отдания почестей мертвецу1 Horner, „Voyage а lа cote orientale d’Afrique“. ; после сожжения пепел развевают по ветру. Нравы, столь отличные от арабских и суахельских, навлекают на баньян насмешки и оскорбления; смирные и печальные, они всё переносят безропотно и мстят лишь тем, что обогащаются на счет покупщика. По крайней мере они не занимались, как арабы, торговлей рабами. Увеличение численности баньян в каком-нибудь приморском порте и уменьшение, при этом, арабов—знак добрый. Хотя на самом острове и запрещена негро-торговля, но рабы не были освобождены, и гражданское состояние детей обусловливается званием их матери. Говорят, будто-бы семейства этих пленников вообще весьма малочисленны2 Richard Bohm, „Von Sansibar zum Tanganjika“. . *В 1897 г. последовала отмена невольничества, чрез что около 140.000 невольников на островах Занзибаре и Пембе получили свободу; однако, рабство само по себе может существовать и далее, так как свободу получает только тот невольник, который сам того пожелает*.

Город Занзибар—расположенный около середины западного берега острова, к северо-западу от своего аван-порта на материке, т.е. от Багамойо,—самый большой африканский город на побережье Индийского моря: чтобы найти соперника Занзибару по населенности, нужно обогнуть на юге и западе Африки две её трети, до самого Алжира. С моря Занзибар представляет красивый вид, благодаря блеску его обширных белых домов, казарм и фортов, с их толстыми пузатыми башнями, в форме бочек; но позади этих лучезарных фасадов скрываются кучи лачуг, между которыми извиваются кривые и грязные улицы; однако, недавно построенный водопровод снабжает город чистою водою, к большой выгоде в смысле чистоты и оздоровления. Поэтому, в Занзибаре уже не так опасно жить, как было прежде. Лагуна с соленой водою, высыхающая при спадении вод и переходимая при посредстве двух мостов, отделяет собственно город, называемый Шангани, от его восточного предместья, обитаемого суахели, рабами и продавцами рыбы. При входе в эту лагуну находятся причалы для арабских шлюпок, а большие пароходы, пакетботы и военные суда останавливаются мористее перед городом, на глубине 14 метров. Несколько правильных пароходных линии подходят к Занзибару, связуя его с портами на берегу материка, с Суэзским каналом, Индией, Маскаренскими островами и Мадагаскаром; у самого султана есть около дюжины торговых судов и один военный корабль. Что касается движения судоходства в Занзибарском порте (с 1892 г. порто-франко), то в 1895 г. в приходе было 214 судов, с общей вместимостью 331.805 тонн. Обороты внешней торговли в 1895 г.: привоз—21.7, вывоз—19,8 миллионов рупий.

Занзибар уже располагает средствами для высшей промышленности: в нем есть мастерские для починки судов, снаряд для дистилляции морской воды, и его порт уже освещается электрическими огнями. Миссионерские учреждения, католические и протестантские, дополняются большими школами для мальчиков и девочек, а также и мастерскими для технического обучения туземцев. В других частях острова, вместе с рассеянными прекрасными сельскими домами арабских собственников, находится также несколько заводов для производства сахара и кокосового масла; один из наиболее значительных заводов устроен в Кокотони, на берегу гавани того же имени; от Занзибара он отстоит километров на сорок к северу и превосходно защищен от волн открытого моря островом Тумбату; большие суда бросают там якорь на глубине от 7 до 16 метров.

Остров Пемба, третий в группе, с поверхностью в 964 квадр. километра, т.е. приблизительно равняющийся двум-третям поверхности Занзибара, имеет, однако, не более десяти тысяч жителей, хотя почва его плодородна вплоть до вершин холмов и хотя его часто обо­значают под именем «Зеленаго» острова или острова «Овощей». Его продукты те же, что и на Занзибаре: головки гвоздики и кокосовые орехи; крупные арабские собственники на острове отсылают их на рынки соседнего города. Главный город Пембы, Шаки-Шаки, находится на западном берегу, у бухты, недоступной при низкой воде: даже небольшие барки должны выжидать наступления прилива, чтобы достичь до пляжа. Напротив, в порте Киши-Киши, на северной оконечности острова, глубина достаточна, и большие суда нашли бы там превосходное убежище, но фарватер входного канала, узкого и опасного, еще не обставлен баканами. Глава арабской аристократии на острове Пембе—скорее вассал, чем подданный занзибарского султана—пребывает в Киши-Киши. Более половины населения Пембы состоит из невольников.

*Султанат Занзибар ныне состоит под протекторатом Великобритании. Султан, или сеид, получает на содержание своего двора около 300.000 рупий и имеет лейб-гвардию в 150 челов. Прочия войска: 1.050 регулярных, 1.500 иррегулярных, состоят под командой английского офицера. Флот состоит из 1 корвета, 1 канонерки и 7 торговых пароходов, принадлежащих султану. Доходы и расходы в 1894 г. составляли по 493.000 рупий*.

Глава XII Килима-Нджаро, Кения, берега Момбаза и Малинди

Приморская область, простирающаяся к северу от территории, находящейся насупротив Занзибара, и ограничиваемая портами: на юге—Пангани, а на севере—Тана, находится в политических условиях, аналогичных с условиями тех стран, которые лежат южнее её. И здесь также эта прибрежная, недалеко простирающаяся внутрь материка полоса, была недавно подчинена власти или по крайней мере сюзеренитету султана; ныне же порты принадлежат чужеземным торговцам, а проживающие внутри племена, будучи в действительности независимы, предоставлены, по трактату, европейскому влиянию: германцы сделались властителями в бассейне р. Пангани, а северный склон страны находится уже во владении англичан. Подобно тому, как относительно другой стороны черного континента часто рассуждали о долженствующем современен осуществиться соединении Алжира с Сенегалией посредством железного пути чрез Сахару, так точно английские политики предвидят тот день, когда возможно будет проследовать по северо-восточной Африке, от Александрии до Момбаза, не сходя все время с территории, всецело принадлежащей англо-саксам. Однако, между двумя подлежащими завладению территориями: одной на западе, другой на востоке Африки,—противоположность велика. Между плоскогориями Варварии и берегами Сенегала простирается еще неизвестная и почта непроходимая пустыня, между тем как на пространстве от Египта до гор У-Самбара следуют одна за другой страны, частью бесплодные и пустынные, частью плодоносные и населенные, но уже все пройденные белым человеком. Наиболее прославленная историческая река на материке, самое большое озеро и один из двух самых высоких массивов Африки—принадлежат к этой территориальной полосе, обе оконечности которой находятся уже в руках Англии; не избегнет присвоения ею и средняя полоса, если экспедиции Стэнли удастся возвратить под европейское влияние весь верхний бассейн Нила и таким образом зайти в тыл новому королевству дервишей в Хартуме. Нет никакого сомнения, что всё это имелось в виду в то время, когда Великобритания, посредством трактата, завладела, хотя только предположительно, территориею, которая от Момбазского берега поднимается к тем высоким плоскогориям, где находится озеро Нианза. Так как эта территория пока еще точно ограничена только в своей восточной части, вдоль моря, то и нельзя привести данных о величине её поверхности; также отсутствуют и сведения для достоверного исчисления её населенности. Можно лишь сказать, что область, прямоугольной формы, заключающаяся между Индийским океаном, восточною окраиною плоскогория, наклоненного к западу, в направлении к Нианзе, и двумя параллельными линиями, из которых одна проходит к северу от Килима-Нджары и У-Самбара, а другая направляется от Кении вплоть до лимана Таны, представляет площадь приблизительно в 135 тысяч квадр. километров. По данным же Kraft’а, Fischer’a, Томсона, Джонстона и других исследователей, население этой территории должно быть исчисляемо приблизительно в два миллиона человек.

В 1883 году, путешественник Фишер проследовал вдоль восточного подножия той водораздельной горной цепи, которая ограничивает на востоке бассейне Нианзы, при чем убедился, что эта цепь, составляя внешний крутой обрыв плоскогория, развивается с большою правильностью с юга на север. Вероятно, что этот обрыв есть древнее побережье исчезнувшего средиземного моря: внизу высот расстилаются пруды, озёра и солончаки, напоминающие о былом существовании внутреннего моря, ныне испарившагося. Вулканические конусы, размещенные в известных расстояниях друг от друга на окраине плоскогория, суть отдушины подземных огней, материал для которых некогда доставлялся химическими ингредиентами, вырабатывавшимися в глубинах под удлиненным озерным бассейном. Низменности, в которых содержатся упомянутые остатки прежних жидких масс, находятся на весьма большой глубине по отношению к окраине плоскогория, среднее возвышение которого достигает приблизительно двух тысяч метров; одно только из озер лежит на высоте 640 метров. Таким образом, род желоба без водослива отделяет высокие западные равнины от возвышенного цоколя, на котором вздымаются Килима-Нджаро и другие горы, составляющие её свиту.

На южной оконечности впадины, первое озеро с соленою водою—Маньяра, о котором имеются одни только рассказы туземцев. В ста километрах к северу от этого «натрового озера», находится другое, над которым господствует: с юга—угасший вулкан, именуемый Дуньэ-Нгэ, т.е. «небесная гора» (2.150 метров), а с востока—огромная гора Гелей, превышающая предъидущую почти вдвое, так как высота её равняется 4.200 метров; говорят, будто «минарет», т.е. конечный конус горы Дуньэ-Нгэ, не перестает никогда куриться: даже в совершенно ясную погоду черное облако окутывает его вершину, а гром и как-бы отдаленная канонада слышится постоянно; лава уже не изливается, но пары около верхушки красны в ночное время1 Farior, „Proceedings of the R. Geographical Society“, February. 1887. December, 1882. ; горячия воды, в которых караванщики варят свою пищу, выбиваются из недр земли у подножия горы и по берегам озера.

К северу простирается, насколько только хватает глаз, солончаковая степь, сохраняющая горизонтальность своего ложа, некогда выровненного озерными наплывами: это пустыня Догилани, усеянная кусками обсидиана, «походящими на черепки от бутылок». К западу от неё возвышаются черноватые откосы плоскогория, обозначаемые в этой местности именем May, а на востоке виднеются не менее грозные плоскогория Каптэ и Кикуйу: между этими крупными утесами открываются бухты, где бесплодная—уже давно вышедшая из-под воды—почва бывшего дна составляет резкий контраст с богатою зеленью на возвышениях. Величавые вулканы прерывают правильные грани плоскогорий: таков Дуньэ-ла-Ньуки, с боль­шим жерлом и с длинными склонами, на которых выступают другие вулканы-паразиты. Таков также Дунье-Лонгонок, т.е. «гора Большого колодца», с широким усеченным конусом, очень красивой формы.

Путешественник Томсон восходил на этот последний вулкан, кругообразное возвышение которого, доминируемое боковым пиком, имеет 2.500 метров в высоту и 5.500 метров в окружности. Внутренняя котловина не имеет нормальной формы опрокинутого конуса: она, как показывает самое наименование горы, представляет колодезь с вертикальными стенками; ровное дно этого колодца сокрыто под лесом акаций, который с вершины кажется мшистым лугом; по словам туземцев, из одной соседней с вулканом пропасти, будто-бы, исходят пары, убивающие всех проходящих вблизи животных: вероятно, это трещины, испускающие углекислоту. С вершины Лонгонока, видишь у себя под ногами, на северо-восточной стороне, блистающую поверхность озера Найваша, усеянного островами, окруженного камышами и лугами. Мириады водяных птиц кружатся над бассейном, а в окрестностях зебры пасутся эскадронами. Озеро это, лежащее на высоте 1.850 метров, представляет неглубокий, путем наводнения наполняющийся водоем, в который стекает много речек, при чем приносимая ими жидкая масса уравновешивается испарением; вода в озере пресная, что, повидимому, указывает на недавнее происхождение этого озерного водоема: образоваться он мог от заграждения его сточной долины потоками лавы и грудами пепла, накопившимися на севере и на востоке, и, таким образом, отделившими равнину от верхового бассейна Таны. В озере Най­ваше рыба не водится, и быть может, она истреблена выделявшимися из его недр газами1 Joseph Thomson, „Throngh Masai Land“. .

Вулканическая деятельность проявляется также и к северо-востоку от о. Найваша. Там возвышается Дунье-Буру, т.е. «гора паров», высотою в 2.800 метров, с жерлами, из которых через короткие промежутки вылетают струи горячих газов. Туземцы из племени мазай приближаются к этим отверстиям с благоговением и бросают туда пуки трав с целью добиться благосклонности «духов Земли»; также с благочестием собирают они красную глину от разложившихся горных пород и вымазывают ею свое тело для предотвращения злой судьбы. Гора эта, кратер которой часто перемещался, потеряла типическую форму вулкана: многочисленные конусы, которые сначала друг возле друга поднимались, а затем опускались, слились в неправильную массу. Углубление, дно которого занято о. Найваша, на севере ограничено бугристою равниною, на которой извержения тоже оставили груды окалин; происшедшие впоследствии трещины и разломы расчленили все эти образования на многоугольные массы, и во многих местах можно подумать, что видишь перед собой валы и рвы военных укреплений. Тысячи сухих деревьев торчат из всех расселин. Что было причиною их гибели? Выделение ли зловонных газов или, скорее—как полагает Томсон—уменьшение дождей, обусловленное медленными изменениями в климате?

К северу от этой печальной области голых скал и расселин, другие озера, Эльметейта, Накуро, наполняют углубления долины, затем река, направляющаяся—подобно всей расселине, идущей вдоль водораздельной гряды—с юга на север, извивается между двумя параллельными плоскогориями и впадает в озеро Мбаринго или Баринго, которое прежде считали северо-восточным заливом о. Нианца. Ныне известно, что Баринго занимает замкнутый бассейн, приблизительно в пятьсот квадр. километров. Хотя оно не имеет видимого истока, его изобилующие рыбою воды не содержат ни малейшего следа солености. Томсон, первый из посетивших берега Баринго европейцев, удивляется, что озеро это не увеличивается в объеме, хотя оно получает, даже в сухое время года, значительное количество воды: самая большая разница в озерном уровне, между одним и другим сезонами, не превышает шестидесяти сантиметров. По Томсону, такое незначительное годичное колебание в уровне и отсутствие соли в озерной воде могло бы быть объяснено существованием подземного истечения, однако это невероятное предположение не может быть серьезно обсуждаемо до тех пор, пока не будут измерены количества приносимой и испаряемой влаги. Посреди озера высится обитаемая земля, Кируан, т.е. «остров», обломок бывшего вулкана, и легкия шлюпки снуют между озерными берегами. В еще неизследованных областях к северо-востоку от Баринго, расселина в земле, по показаниям туземцев, продолжается на пространстве нескольких сотен километров вплоть до обширного солончака Замбуру, окруженного пастбищами, по которым кочуют пастухи из племени галла1 J. Thomson, упом соч. . К этому-то конечному углублению, т.е. к Замбуру, и направляется река Уэй-Уэй, истоки которой Томсон видел к западу от озера Баринго.

К востоку от тотчас описанной вулканической расселины—на протяжении которой, от Маньяра до Замбуру, следуют одно за другим озера соленой или пресной воды—земли, за исключением некоторых рассеянных солончаков, всецело принадлежат к покатости Индийского моря. Даже с обращенной внутрь материка западной стороны Килима-Нджаро часть вод изливается в Занзибарский пролив. Но эта покатость весьма гориста, и высоты, начинающиеся в непосредственном соседстве с морем, постепенно достигают, в Килима-Нджаро, границы вечных снегов.

Первые возвышения, видимые с моря, суть горы У-Самбара; это—почти уединенный гранитный массив, некоторые вершины которого, округленные на верхушке, достигают 1.500 метров в высоту: из города Булуа, построенного на вершине одной горы, виднеются, в расстоянии около ста километров, очертания зеленеющего берега с его заливами и мысами. К северо-западу от этих гор тянется горная цепь Парэ, затем хребет У-Гоно, господствующий с запада над красивым озером Джепэ, и к северу от которого высится мощная масса африканского колосса. В постепенно поднимающихся равнинах, которые простираются от Момбазского берега к Килима-Нджаро, рассеяны гранитные пики, имеющие от 1.200 до 1.600 метров высоты и во многих местностях расположенные в виде правильных рядов. Килибази или Килимабази, т.е. «одинокая гора»2 Suma de Geographia, на которую ссылаются Равенштейн и Джонстон. , затем усеченный конус Казигао, выщербленная вершина Монгу—стоят одиноко, на-подобие рифов посреди моря. У более удаленной от берега Ндары, называемой также Килама-Кибуру, т.е. «большая гора», имеется целая свита менее возвышенных гор, а на запад от неё, господствуя над простирающеюся по направлению к Килима-Нджаро равниною, видны, более сближенные и потому представляющиеся в виде цепи, массивы, называемые горами Бура. Второстепенные вершины, одинокия или скученные вместе, высятся на некотором расстоянии со всех сторон—на юге, севере и западе—вокруг Килима-Нджаро, исполина африканских гор.

Эта «Гора Величия», или скорее, по Томсону, «Белая гора», а по Фишеру, «Гора Дьявола», достигает высоты 5.745 метров (по Mayer’у—6.004, а по Томсону даже 6.120 метров): таким образом, она превышает на 1.554 метра Камерун и на 1.145 метров Симен в Эфиопии; она также гораздо выше находящейся в стране Галла горы Вошо, которой Antoine d’Abbadie приписывает высоту в 5.000 метров; соперником ей является только гора Кения, которая, по Томсону, возвышается на 5.600 метров. Однако, Килима-Нджаро, повидимому, не была известна древним, если, впрочем, они не смешивали ее с одною из «Лунных гор». Впервые об этой горе упоминает,—очевидно, со слов португальских посетителей Момбаза,—испанский географ Encizo; называет он ее «Олимпом Эфиопии» и говорит, «что она богата золотом, населена дикими кабанами и людьми, питающимися саранчею». В 1848 году, миссионер Ребманн был первым из новейших путешественников, созерцавшим эту величественную, блистающую снегами, гору; однако, ученые географы, в роде Desborough Cooley—уже начертившие, не видав действительной, воображаемую Внутреннюю Африку—оспаривали это открытие, утверждая, что виденное Ребманном было либо мираж, либо плод воображения. На следующий год последовало. однако, подтверждение со стороны другого миссионера, Крапфа, который чрез цепь Бура спустился к самой подошве великой горы. В 1861 и в 1862 гг., исследователи фон-дер-Декен и Торнтон подвинулись еще далее: именно, они восходили на южные склоны Килима-Нджаро вплоть до высоты 3.200 метров, далеко, впрочем, не достигнув еще нижней границы снегов. С тех пор New, Fischer, Thomson и Johnston посещали прославленную гору, а Meyer в 1887 году достиг высшего её купола и даже края кратера, посвятив на это восхождение пять дней; однако, он не мог взобраться на покрытый льдом выступ, находившийся метров на пятьдесят выше. Гора эта не преминет вскоре стать одним из главных притягательных центров для африканских путешественников, так как отныне она включена в германские владения, и если не легкие пути сообщения, то во всяком случае хорошо известные тропинки и продовольственные пункты соединят ее с Момбазом и с другими портами восточного берега Африки.

Громадная масса этого вулкана имеет не менее ста километров в направлении с востока на запад и километров пятьдесят в поперечнике; в окружности же гора достигает приблизительно двухсот семидесяти километров. т.е. вдвое более окружности Этны, могучей горы, нижние склоны которой прокармливают население, превышающее триста двадцать тысяч человек. В действительности Килима-Нджаро состоит из двух соединенных вместе вулканов: Кибо—центрального купола и самого высокого пункта; и Кимауэнзи (4.973 метра), остроконечный пик которого, видимый с восточного подножия массива, закрывает остальную часть горы. На западе, севере и востоке, Килима-Нджаро правильно вздымает свои склоны вплоть до высших откосов; но на юге, у подошвы массива, зияют многочисленные жерла, изливавшаяся из которых лава образовала широкую террасу в 1.200 до 1.800 метров высоты, разрезанную горными потоками на параллельные отрывки, и которая в виде землистых мысов спускается к равнинам. Эта обширная подпирающая гору платформа, выдающаяся километров на двадцать кнаружи от правильного склона вулкана,—есть единственная плодородная и обитаемая часть всей громадной окружности горы; называется она Чага.

Вершины-близнецы Килима-Нджаро покрыты снегом во всякое время года, либо в виде сплошной однообразной мантии, либо в виде бахромы и полос; вид горы меняется каждое время года, каждый день, даже в период засух. Прежде суахели думали, что этот снег состоит из серебра, и не раз на кручи горы предпринимались экспедиции за драгоценным металлом, который, однако, превращался в воду в руках профанов1 Krapf, „Reisen in Ost-Afrika“. . Ниже всего снег спускается обыкновенно в октябре, и главным образом на западном склоне, на косогоре в 4.250 метров над уровнем моря: в июле же и в августе нижняя граница инея поднимается всего выше, на склонах вершин. Восхождение на гору—вообще весьма тягостное во всякое время года—легче всего может быть совершено в те месяцы, когда падает снег, так как в это время года меньше всего туманов и, по странному контрасту, холод тогда менее резок2 H. H. Johnston, „The Kilima-Njaro Expedition“. . Редко гора бывает совершенно безоблачна: когда снежный купол покажется над густым туманом, блистая на солнце, он представляется тем величественнее, что кажется отделенным от земли океаном паров: «это Нгажэ Нгай,—Божий дом», говорят мазаи; обыкновенно же они называют её просто: Дуньэ Эбор, т.е. «белая гора».

Склоны Килима-Нджаро представляют замечательную противоположность. Все ручьи, сбегающие по проталинам в снегу вершин, текут по южному склону. Правда, несколько потоков зарождаются на востоке и западе, но лишь у подошвы горы: вверху, нигде не видно каскадиков. Что же касается северного склона, то его поверхность совершенно суха: ни один поток не свергается с неё, и долина Нждири, простирающаяся с этой стороны у подошвы горы,—не что иное, как пустыня; но и там выбивается несколько родников, питающих соленые лагуны и пруды; очевидно, что это отверстия подземных ручьев, затерявшихся в пепле вулкана. Пруды на Нджири—не единственные замкнутые бассейны на окружности горы: такие бассейны встречаются и у юго-восточной подошвы. Один из этих бассейнов, Чала, наполняет кратер, почти вертикальные стенки которого окружены короною из зелени; вода в нём пресная и прозрачная. Предание мазаев гласит, будто одна из их деревень была взорвана при вспышке вулкана, и, как во многих других вулканических странах, местным жителям кажется, будто по временам они слышат мычанье коров, блеяние овец и крики пастухов, доносящиеся из глубины пропасти, на-подобие отдаленного эхо. Без сомнения, иллюзия эта происходит от шума, производимого водяными птицами и повторяемого многократным эхо1 А. Wray, „Proceedings of the R. Geographical Society“, 1887. .

К западу и к северо-западу от «Белой горы», на цоколе плоскогорий стоят многие другие массивы вулканического происхождения, при чем некоторые из них также достигают значительной высоты. Массив Муру—отделенный от Килима-Нджаро равниною Сижираро, лежащею, в среднем, на высоте 1.200 метров,—является почти соперником Килима-Нджаро, так как его конечный конус возвышается приблизительно на пять тысяч метров, и в мае месяце иногда на рассвете замечают поверхностные полосы снега, расслаивающие вскоре под лучами солнца; однако, в тех случаях, когда скалистая вершина вулкана не бывает окутана облаками, на горизонте она представляется черною; вследствие этого, в противоположность Белой горе, мазаи дали ей наименование: Дуньэ Эрок-ля-Сижирари, т.е «Черная гора Сижирари». На северо-запад от Килима-Нджаро, по плоскогорью рассеяны, на-подобие пирамид, также и другие Дуньэ-Эроки, из которых один достигает четырех тысяч метров высоты.

Выступы рельефа, которыми усеяны возвышенности к северу от Килима-Нджаро, представляют во многих местностях вид настоящих горных цепей. Горы Киулу и Улу, где зарождаются притоки реки Сабаки, составляют длинную гряду, направляющуюся с юго-востока на северо-запад, затем изгибающуюся к северу, параллельно тем горам, которые окаймляют на востоке и на западе водораздельную расселину. Северная оконечность гор Улу обращена прямо к горе Кения, второй в Африке по высоте. Окружность Кении весьма значительна, благодаря длине её склонов: истечение лавы совершалось по покатости в 10-12 градусов до подошвы самой горы, до цоколя, средняя высота которого около 1.790 метров. В центре черноватого цоколя вздымается высший пик, правильная пирамида метров в тысячу, до такой степени крутая, что во многих местах снег не в состоянии удерживаться на утесах. Конус этот—скорее сероватый, чем белый: отсюда мазайское наименование его Дуньэ-Эгерэ, т.е. «Серая гора»; однако, по словам фон-дер-Декена, ее называют также и Белою горою. Кения, через склоны которой проходит, к северу от главного пика, экватор и которая лежит в трехстах километрах от Килима-Нджаро, находится в одинаковых с последним климатических условиях; она также весьма часто бывает окутана водяными парами; обыкновенно облака скрывают её в течение дня, и она показывается только либо вечером, при закате солнца, либо утром, при первых лучах его восхода. О существовании Кении узнали в Европе только в 1849 году, благодаря миссионеру Крапфу; однако, ни один из путешественников еще не всходил на неё; даже Томсон, приближавшийся к ней более всего, видел только её восточный фас. Подобно Килима-Нджаро, Кения изливает гораздо большее количество воды своими южными долинами, чем другими сторонами своей обширной окружности.

К западу от Кении, другие горы, цепи и массивы, сменяют друг друга вплоть до берегов Нианцы и Нила. Один ряд высоких гор, которым Томсон дал наименование гор Абердаре, тянется с юго-востока на северо-запад, в том же самом направлении, как и общая ось возвышенностей края Мазаи. Равным образом, над озером Баринго господствуют высокие вершины, вздымающиеся с каждой стороны этой обширной вулканической расселины. Наконец, к северо-востоку от Нианцы виднеется величавый конус Эльгон или Лигоньи, имеющий не менее 4.200 метров: подобно большей части гор этой страны, он тоже прежде был вулканом. В его стенах из туфа, между двумя слоями твердой лавы, видны глубокие гроты, высеченные или по крайней мере увеличенные рукою человека и заключающие в своих галлереях целые деревни и загоны для скота. Снаружи пещерная часть горы представляет целый ряд отверстий, походящих на отверстия голубятни и на одном и том же уровне продолжающихся по всей окружности вулкана. Ныне большая часть этих пещер покинута2 J. Thomson, упом. соч. .

Река Пангани получает свои первые воды с гор Муру и Килима-Нджаро. Из всех этих горных потоков самый восточный, Луми, начинающийся у подошвы Кимауэнзи, течет сначала на юг и образует, у подошвы откосов У-Гоно, продолговатое озеро, Джипэ. Лежит это озеро всего лишь на высоте 737 метров; однако, равнина, простирающаяся к югу от террас Килима-Нджаро, еще низменнее, так как одна вытекающая из озера речка устремляется, в северо-западном направлении, к самой подошве вулкана. Что касается Пангани, то по выходе из о. Джипэ и по соединении с Ру-Ву и другими притоками, она является уже значительной рекой: в марте месяце Фишер нашел ширину её превышающей сто метров, а глубину—достигающею почти одного метра. Затем книзу, почти не получая притоков, река сначала течет на юг, затем на юго-восток и переходит порогами и водопадами ряд скал. За этими водопадами следуют другие, вплоть до самого низовья, вследствие чего Пангани становится судоходною всего лишь в сорока километрах от океана между двумя каменистыми террасами кораллового происхождения. Во время отлива, на баре Пангани, гребные суда находят глубину приблизительно лишь в два метра.

Две других больших реки данного края зарождаются в западных долинах плоскогория. Сабаки, т.е. «лесная река», получает один из своих притоков, Цаво, со склона Килима-Нджаро, между тем как главные истоки находятся в горах Киулу и Улу, а также севернее, в окаймляющей плоскогорие цепи, около озера Найваша. Тана, всё среднее течение которой еще не исследовано, равным образом начинается в сейчас упомянутой цепи, чем объясняется и её наименование Килима-нси, т.е. горная река; однако, мощным потоком воды она становится лишь к югу от Кении, которая посылает ей многочисленные потоки с своего южного склона. На севере этой области текут другие весьма обильные реки, из которых одна, Уруру, т.е. «гром», так названа вследствие имеющагося на ней большого водопада, посещенного Томсоном и описанного им как низвержение воды «с нескольких сотен футов» в мрачную пропасть. Уруру и другие реки, текущие на северо-запад и на север от Кении, соединяются вместе для образования Гуазо-н’Эрока, т.е. «Черной реки», относительно которой еще неизвестно: продолжает ли она течь, к востоку от Кении, в направлении к Джубе, или же, не поворачивает ли к юго-востоку, для соединения с Таною? В Масса—самом высоком пункте долины, где проживали братья Денгард,—Тана представляет собой реку, шириною, в среднем, метров в пятьдесят; её глубина колеблется между 4 и 10 метрами; а русло содержит лишь небольшое число мелей, покрытых водой по крайней мере на один метр, скорость же её превосходит шесть километров в час. Подобно большинству рек этой части материка, Тана не получает притоков на протяжении нижнего течения: напротив, в оба ежегодные половодия она разливается направо и налево и образует временные болота, простирающиеся по низменным равнинам на необозримое пространство. Приречные жители, уа-пакомо, возводят вдоль реки небольшие, высотою едва в метр, плотины с открывающимися на известных расстояниях оросительными каналами, разветвляющимися по рисовым полям; когда же воды в Тане спадут, то, чрез приподнятые заставки (шлюзы), в реку начинают обратно сбегать потоки из луж, образовавшихся при наводнении. Случается, что некоторые из этих боковых водных площадей, будучи углублены проточными водами, превращаются в судоходные каналы, которые сообщаются с такими же каналами соседних плотин, сближая таким образом концы излучин реки; а так как порою в эти каналы устремляется и вся вода из русла реки, то ложе её мало-по-малу превращается в болото. Подходя к морю, Тана разделяется: главный рукав её, Мто-Тана, течет на юг, в бухту Ургана, bahia Formosa португальцев, а другой рукав, неглубокий канал, идет на слияние, на востоке, с устьем реки Ози, «Черной реки» галласов. Этот рукав скоро оказался бы запруженным тростником, если бы прибрежные жители время от времени не вырубали его для прохода их судов; в некоторых местностях этот ручей Белезони или Белондзони, не имеет и одного метра ширины; туземцы даже перепрыгивают через него. А так так почва здесь только намывная, то было бы весьма легко превратить его в широкий судоходный канал; равным образом стоило бы только следовать указаниям природы, чтобы соединить воды Таны с водами двух рек, текущих более к югу: Килики и Сабаки. Туземцы говорят, что во время больших вод река пересекает озеро и изливается на юг в наносные земли, образуя столь глубокия водные пространства, что барки, держась внутреннего края приморских дюн, могут пробираться из одной реки в другую, т.е. из Таны в Сабаки1 Clemens Denhardt, „Petermann’e Mittheilungen“, 1881, тетр. I. ; равным образом поперечное судоходство возможно и к югу от Сабаки, по тем озерам, которые образуются во время половодий. По словам Томсона, вдоль всего поморья видны следы поднятия материка: в некоторых местностях коралловая терраса приподнялась метров на 15—20, а внутри даже на 40—60. Однако, в бухте Тангата наблюдали признаки явления противоположного: вследствие ли понижения почвы, или вследствие размыва берегов, там исчезли многие деревни, с их пальмовыми рощами1 Farler, „Proceedings of the R. Geographical Society“, Febr. 1879. .

Вне гор, вся эта область, простирающаяся от моря к верхним бассейнам рек: Пангани, Сабаки и Таны, может быть сравнена, в целом, с ковром, по однообразному фону которого реки проложили свои различные рисунки. Это ровное дно страны есть Ньика, т.е. «дикий край», на протяжении которого воды не достаточно для поддержания деятельной растительности: безводная почва производит только низкие травы, колючие кустарники, да кое-где мало-рослые деревья. Ньика не что иное, как veld и, конечно, так бы ее и назвали голландцы Южной Африки. Племя уа-ньика воображает, что дождь принадлежит племени суахели, так как суахели обладают Кораном, книгою великой божественной магии, и Крапф рассказывает, что посланцы от племен извнутри страны являются к губернатору в Момбаз, с просьбою прислать несколько дождей. Вдоль океанического берега, на пространстве шириною менее 20 километров, поля, оплодотворяемые морскими парами, одеты богатою тропическою растительностью. Внутренния горы, где задерживаются облака, прерывают поверхность Ньики зеленью своих склонов, а сбегающие с них реки змейками проводят чрез страну леса своих берегов. Кокосовые деревья, которые встречают обыкновенно только в приморской полосе, распространяются внутрь вплоть до склонов Ндары, на 120 километров от моря2 Gissing, тот же сборник, октябрь, 1881. .

Растительность, окружающая подошву Килима-Нджаро, вплоть до тысячи метров высоты, кажется тем красивее и тем разнообразнее, что она составляет противоположность с растительностью Ньики, пустынной, безводной и почти бесплодной. Однако, леса этих предгорий не имеют тропической внешности; они напоминают скорее физиономию лесов Западной Европы. Дикий эфиопский бананник, musa ensete, населяет долины на высоте от 900 до 1.800 метров; древовидные папоротники, примешивающиеся к растениям нижних отлогостей, высятся на склонах, находящихся на высоте 2.400 метров; затем, несколькими сотнями метров выше появляются верески, в виде кустарника, и сероватые бороды лакмусового ягеля, развесившиеся по ветвям больших деревьев; кое-где в оврагах произрастают исполин­ские крестовники, открытые Johnston’ом и издали напоминающие юкку: их находят еще на высоте 4.360 метров, в тех высоких областях, где иногда уже показываются снега. Виды высокой полосы близко подходят к видам гор Дракенберген и Эфиопии; кроме того, Johnston нашел такие виды, которые приближаются к формам тропической Африки и которые, повидимому, мало-по-малу видоизменялись для приспособления к новым условиям жизни на высоких уровнях над морем; наконец, два вида из найденных на Килима-Нджаро еще не встречались ни в одной стране. Великолепные капские калодендроны, о которых недавно думали, будто в направлении к северу они не переступают Наталя, оказываются очень обыкновенным растением на массивах Килима и Кения.

Некоторые виды птиц, проживающих в лесах Килима-Нджаро, новы для науки, а в ок­ружающих гору равнинах найден особый вид страуса, struthius danaoides. Что касается млекопитающих, то относящиеся сюда животные не отличаются от тех, которые населяют смежные страны; но удивительно, что некоторые виды встречаются на такой большой высоте по склонам гор. Так, слон бродит по долинам и утесам до высоты четырех тысяч метров. Лев и леопард поднимаются менее высоко, но и их можно встретить еще на высоте 2.100 метров. Обезьяны, в особенности бабуины, весьма многочисленны; большею частью они держатся в соседстве плантаций и живут в довольно хорошем согласии с туземцами; что же касается colobus’a, великолепный черный с белым мех которого служит украшением у мазаских воинов, то обыкновенно он избегает человека; также весьма редко случается охотнику встретить дикую собаку, отличную от шакала, но, подобно ему, выходящую из берлоги только по ночам. Гиппопотамы, некогда весьма обыкновенные в реках, удалились в прибрежные лагуны внутри страны. На окружающих Кению равнинах Томсон видел стада верблюдов, захваченных у галласов, но мазаи не пользуются ими ни под верх, ни под вьюк: держат их они только для мяса. Муха цеце, столь опасная для домашнего скота, наводняет некоторые округи; в других же местностях господствует другая муха, дондеробо, укусы которой смертельны для ослов1 Otto Kersten von der Decken, упом. соч . Большая часть поморья избавлена от бича москитов.

Распределение рас совершается в этих областях на-подобие распределения деревьев: тогда как мазаи, подобно своим соплеменникам галласам, пастухи и воины, бродят в особенности по травянистым и кустарниковым или бесплодным равнинам, лесистые страны заняты земледельцами банту, сородичами банту Южной Африки2 H. Н. Johnston, „The Kilima-Njaro Expedition“. . Эти земледельческие племена многочисленны, но для того, чтобы избежать нападений своих соседей, они часто бывают вынуждены перемещаться, и некоторые обширные области обезлюдели, так как мирная обработка земли стала там совершенно невозможною.

Банту, живущие южнее, по соседству с р. Пангани, известны под различными наименованиями: суахели зовут их уа-шензи, т.е. «побежденные»3 R. Krapf, упом. соч. , между тем как уа-самбора, живущие на расположенных на западе горах, называют их просто уа-бондей, т.е. «люди долины». Впрочем, они сильно перемешались с другими порабощенными племенами и мало-по-малу сливаются с мусульманским населением поморья, образовавшимся из весьма различных элементов. Уа-самбара, населяющие «Африканскую Швейцарию», значительно отличаются от соседних народцев своим образом жизни. Особенно оригинальны церемонии при бракосочетании: жениха и невесту помещают в одной хижине, по обе стороны большого огня, и оставляют их таким образом в течение пяти дней, без всякой пищи, позволяя только, если они ослабеют, пить теплую воду; на пятый день им дают немного полужидкой кашицы, чтобы они были в силах принять участие в свадебной процессии, которая направляется к хижине тещи. Дружка, одетая мужчиною и вооруженная ружьем и мечем, предшествует жениху и невесте4 Farler, „Proceedings of the R. Geographical Society“. Febr. 1879. . Но, однако, с тех пор, как, вследствие торговли, уа-самбора, беспрестанно приходят в соприкосновение с суахели, первобытные нравы исчезают, а общим языком мало-по-малу становится суахелийский. На ки-суахели говорят и им пользуются при обучении также и английские миссионеры, поселившиеся в Мажила, в восточной области массива У-Самбара. Магометанство же проникло гораздо дальше в горные деревни; впрочем, для обращения в новую веру достаточно какого-нибудь внешнего признака. Так, пленный магометанин, будучи приневолен к употреблению в пищу свинины, становится язычником; а язычник, которому обреют волосы, превращается в магометанина. Уже в 1848 году, когда Крапф проходил этою страною, два сына короля были обращены в ислам, научившись в то же время читать и писать, и вообще слова «магометанство» и «цивилизация» в этом крае считались однозначущими. Султан, титуловавшийся «львом пустыни», имел гарем, на-подобие султанов на морском берегу. Его жены, в числе нескольких сотен, прикрывались, подобно магометанкам, вуалью, и никто не смел восходить на тот холм, где находились их жилища, окруженные садами или chambas’ами, которые возделывали приставленные к женам пленники. Многие из обычаев в крае напоминают арабские нравы. Так, четыре святые деревни, в которых пребывают чародеи страны, считаются неприкосновенными местами убежища. Ни один чужеземец не будет туда допущен, но убийцы из племен уа-самбара или уа-шензи находят там для себя пристанище; равным образом те, кто прикоснется к одеянию короля, становятся после этого священными. Становятся свободными тоже и рабы, перешагнувшие порог королевского жилища; но в таком случае первоначальный продавец должен вернуть покупную цепу этих освободившихся рабов последнему их собственнику.

Король земли У-Самбара—государь могущественный, и, по Крапфу, число его подданных простирается до полу-миллиона людей: уа-самбара, уа-шензи и других; его держава, заключающаяся между морем, долиною Пангани и горами Пара,—одна из плодороднейших стран в Африке. Недавно она обнимала также большую часть края племени уа-зегуха, к югу реки, и область Парэ; но передовые уа-самбарские племена были постепенно оттеснены, и пограничные народы объявили себя независимыми. Кроме того, беглые негры образовали маленькия республики в тех легко защищаемых зарослях, которые окружают горы У-Самбара. Все земледельцы и пастухи в крае обязаны отдавать ежегодно королю десятую часть своих сборов с полей и со стад, и этой десятины достаточно для поддержания, при посредстве приморских портов, значительной торговли жизненными припасами с Занзибаром и даже Аравией. Женщины в королевстве все считаются собственностью государя: он может выбирать любую, не платя выкупа. «Он властитель, он бог!» Все же населяющие его государство—его рабы, как они себя называют1 Krapf, упом. соч. .

Между племенами уа-самбара и уа-зегуха, на островах реки Пангани живут уа-руву, т.е. «люди реки», племя, отличающееся от своих соседей наречием и нравами. Эти «речные» люди поселились в этих природных крепостях для того, чтобы избегнуть нападений мазаев, бродящих по обширным равнинам, которые простираются к югу в направлении к У-Гого; пастухи, овцы и козы переходят на остров по трясущимся мосткам, крупный же скот пускается через реку вплавь. Уа-руву слывут у своих соседей фетишерами, умеющими околдовывать крокодилов, и мусульманские караванщики, не довольствуясь воззванием к Аллаху об устранении этих животных, также обращаются к уа-рувским чародеям, которые бросают в реку какое-то весьма сильно действующее «лекарство», чем и превращают её обитателей в неспособных вредить. Говорят, будто никогда караван, сопровождаемый уа-рувским проводником, не терпел несчастий при переправе через реку; рассказывают, будто бы крокодил по слову чародея выпускает из пасти уже схваченное им домашнее животное2 G. А. Fischer, „Mittheilungen der Geographischen Gesellechaft in Hambourg“, 1882-83. Тетр. I. . Кверху от Мкарамо, острова реки не обитаемы: их население укрылось в горы. Племя уа-парэ, состоящее из земледельцев и пастухов, до такой степени боится нападений мазаев, что не выгоняет даже свой скот на пастбища; откармливаются их животные в хлеву, но и это часто не спасает их от увода грабителями. Уа-гоно, жители гор, господствующих к западу от озера Джипэ, менее подвержены нападениям хищников.

Немногочисленный народ уа-тавета скрывается, к юго-востоку от Килима-Нджаро, в узкой полосе лесов, окаймляющих реку Лу-Ми и продолжающихся вплоть до озера Джипэ: сохранением своей независимости уа-тавета обязаны большим деревьям. Поселения окружены частоколами, за которыми туземцы не боятся мазаев, вооруженных короткими мечами. Уа-тавета, родственные своим северным и восточным соседям: уа-чага и уа-теита, говорят на диалекте, близком к их наречию. Но уа-таветская раса теперь уже очень смешанная, вследствие скрещиваний с племенем уа-куафи, прибывшим просить себе убежища и земель3 Charles New;—Joseph Thomson и т. д. . Те же из этих иноплеменников, которые сохранили свой тип в чистоте, имеют профиль более правильный, чем профиль у уа-таветов, скулы более выдающиеся и физиономию более оживленную; многие из них сохранили также и свой национальный костюм; но, за исключением обрезания, которое они практикуют еще по мазайскому обряду,—они усвоили себе все обычаи своих хозяев; они обрабатывают почву, не скитаются более вокруг деревень для похищения женщин и детей, и не превращают войны в ремесло. В общем, жители края Тавета отличаются добродушием, веселостью и приветливостью. Поэтому-то их город стал главным местом отдыха и запаса жизненными продуктами для караванов, направляющихся с поморья в край мазаев и обратно; суахелийские купцы выстроили в соседстве с главным местечком деревню из древесных ветвей, в которой заводят свои временные хозяйства. Благодаря этим посетителям с поморья, уа-тавета сравнительно образованы и почти все говорят по-ки-суахелийски столь же хорошо, как и на своем наречии банту. Но они не переняли от арабов обычая носить платье: большая часть из них ходят нагишом, разве из кокетства или для защиты от холода набрасывают на плечи мех или кусок сукна.

Государство управляется советом из пяти старейшин или уази, избираемых обыкновенно между семействами туземной расы; но общественное мнение могущественно, и оно-то и диктует те решения, которые постановляются советом. Правят, собственно, по преданиям. Законы брака не строги, но строги обычаи, сопровождающие сватовство. Молодая девушка, купленная только отчасти, не может уже более выходить из дому вечером; ей запрещено разговаривать с мужчиною, даже если это будущий её муж—до тех пор, пока вся стоимость её, в виде коров или волов, нс будет сполна уплачена. Женщина, беременная первым ребенком, прогуливается перед жилищами своих друзей в предшествии пожилой замужней женщины и разукрашенная всем, что есть лучшего в её нарядах: покрывалом из железной проволоки, бусами, цепочками, кольцами и браслетами. Ревностно выполняются также и погребальные обычаи. Труп сначала зарывают в сидячем положении, при чем одна рука покоится на коленях, а другая рука подпирает голову. Когда же от трупа останется один только скелет, то берут череп—по крайней мере если он принадлежал главе семейства или его главной жене—и помещают его под драцену, посреди полей, которые он и должен будет защищать от злых духов1 J. Thomson;—Н. H. Johnston упом. соч. .

Народец уа-чага, разделенный на многие мелкие монархические государства, населяет те вулканические террасы области Чага, которые прикрывают с юга громадную массу Килима-Нджаро: по наречию эти туземцы—родственны племени уа-самбара. Самое значительное их королевство, Матшамэ, не довольно, однако, могущественно для того, чтобы обезопасить себя от нападений мазаев, которые теснят его с юга и с запада; вследствие этого, совершенно опустели такия обширные, плодоноснейшие области, которые могли бы пропитать сотни тысяч жителей. Но какими бы убийствами ни сопровождались битвы между мазаями и уа-чага, женщины обеих наций всегда уважаются: они ходят между сражающимися, как будто мир и не нарушался2 J. Thomson, упом. соч. . Наконец и уединенность усадеб свидетельствует о древних мирных нравах, весьма различных от нравов нынешних: каждое семейство проживает в чаще банановых деревьев отдельно, в группе хижин, окруженных высоким плетнем. Едва-ли можно признать—следуя предположению Duveyrier—в уа-чагах, обитателях Килима-Нджаро, остаток той завоевательной нации джага, которая разрушила в XVI веке Конгскую империю3 „Bulletin de lа Societe de Geographie de Paris“. Fevrier 1873. . Подобно королям уа-самбара, главари уа-чага полновластны: все люди—их рабы; все родящиеся дети уже заранее обрекаются на то или другое служение, и как только они приобретут необходимую силу, их тотчас употребляют для «работ на короля»: на копание защитительных рвов, оросительных каналов, мотыжение почвы и изготовление оружия. Король решает также и о том времени, когда девушкам вступать в брак: он надевает невесте на палец брач­ное кольцо и называет в то же время имя её будущего супруга. Браки значительно менее ранни, чем у большинства остальных африканцев: физическая зрелость супругов, вероятно, и есть главная причина того, что раса уа-чагская—одна из самых красивых в Африке. Благорастворение климата, правильность земледельческих нравов, умеренность в пище и превосходное качество плодов также содействуют тому, что уа-чаги имеют превосходство над своими соседями в силе и здоровье. Они едят по преимуществу молочные кушанья, и чаши с молоком ставят также на могилах, тогда как жители равнин приносят жертвы своим мертвецам из риса и пальмового вина. Будучи весьма хорошими земледельцами, уа-чаги выращивают превосходный горох, различные овощи, пшеницу, и «бананы такого отменного вкуса, что с ними могли бы сравниться только плоды с Сейшельских островов»4 Otto Kersten, „Von der Decken’s Reisen in Ost-Afrika“. . Промышленности у них почти не существует: они не умеют даже ткать, но как кузнецы они не имеют себе соперников в Восточной Африке: копья, метательные дротики, палицы чагского образца и разрисованные и расшитые щиты—образцовые произведения искусников-чагов. Они ведут также деятельную торговлю с поморьем, запасаясь в его портах одеждою и произведениями европейской мануфактуры; между ввозимыми к ним предметами есть особый род земли с южных равнин, emballa, которую они растворяют в воде и которая служит им вместо соли. Благодаря отсутствию цеце во всей долине Пангани, за исключением берегов Таветы, караванщики могут употреблять ослов для перевозки своих товаров в крае У-Чага,—важная выгода, которая обеспечивала бы за путем по Пангани преимущество над южными дорогами, если бы мазаи часто не нападали на караваны. Местные предания гласят, будто португальцы издревле посещали данную страну, поднимаясь при этом по Пангани. Около начала ХVIII-го столетия, в край являлись для поселения также и магометане, которые и основали там династию; однако культ их исчез совершенно1 Krapf, упом. соч. .

К северу от долины Пангани, представителями расы банту являются в особенности уа-ньики, т.е. «люди долины», которые подразделяются на двенадцать колен: они населяют, в числе около 50.000 душ, весь тот край, который простирается по отлогому склону от берега Момбаза внутрь материка до возвышения над уровнем моря приблизительно в шестьсот метров. Их язык, ки-ньика, мало отличается от ки-суахели, но он не испещрен арабскими словами. Одно только земледельческое племя уа-диго, обитающее в приморской области, расположенной к югу от Момбаза, заключает в себе приблизительно тридцать тысяч человек; другой народец, о котором имеются сведения, благодаря соседству миссий, называется уа-дурума. У уа-ньика время делится на периоды из четырех дней, как и в некоторых странах Западной Африки2 Krapf;—А. Bastian, „Ethnologische Forschungen“. . Солнце—их бог. У ньикских жрецов есть таинственный инструмент, муанза, звуки которого порою слышатся в лесах, но видеть который не может, по словам легенды, никто из непосвященных, не будучи поражен смертью. Становясь взрослыми мужчинами, молодые люди, для «обновления своей крови» и для доказательства своей храбрости, должны наделать себе на груди большие порезы. Сыновья же начальников должны подвергнуться другому испытанию: они должны проживать в лесу до тех пор, пока каждому из них не удастся убить человека: только тогда они могут возвратиться в отцовские хижины и объявляются достойными наследовать своим отцам. Прибывшие с северо-запада уа-камба, поморские суахели и другие переселенцы проживают между уа-ньика: так, в их крае многочисленные колонии основаны магометанами, шейхи которых постепенно начинают соперничать с ньикскими корольками. Значительными станциями в ньикском крае обладают также и христиане; так, между прочим, в средине текущего столетия Krapf и Rebmann основали пост Рабай, на одном из холмов вблизи Момбаза; с вершины этого возвышения, приблизительно в триста метров, взорам открывается обширный вид на поля, острова и рифы.

Горы Теита, на пути между Момбазом и Килима-Нджаро, также населены банту, по Rebmann’y, приблизительно в числе полутораста тысяч человек; говорят эти банту на диалекте, близком к ки-суахели. Уа-теита—племена республиканские, и часто из-за своих скал отбивали стрелами нападения мазаев. Они сохранили обычай похищать себе жен, хотя эта процедура и проделывается только для видимости. Жених и его друзья насильственно переносят невесту в будущую её хижину, после чего новобрачные оставляются заключенными в их жилище в течение трех суток без всякой пищи. Однако, такому похищению предшествует одарение родителей невесты скотом, при чем число коров обыкновенно бывает столь значительно, что жениться могут только богатые; много, поэтому, браков заключается, вследствие бедности, между братьями и сестрами. Теитские женщины пользуются большою свободою, и оскорбленная жена покидает своего мужа, который не в праве этому противиться. Преобладающая между женщинами мода заключается в вырывании себе ресниц3 J. Thomson, упом. соч;—Gissing, упом. мемуар . Теиты погребают своих покойников, но по истечении нескольких месяцев после погребения, отрезывают мертвецу голову и помещают её в костянник, куда чародей приходит совещаться с нею. Хотя теиты богаты скотом, но едят они только животных, околевших вследствие болезни.

К северу от Момбаза, племена дакало, порабощенные галласами, а также бони и уа-саниэхи, основавшиеся на берегах бухты Формозы, принадлежат к тому же этническому корню; однако, число их сильно уменьшилось, и мало-по-малу они сливаются с галласами, на языке которых и говорят. У уа-бони весьма обыденно производство выкидыша, и так как, по их словам, зародыши превращаются в обезьян, то охотники из этого племени всегда щадят павианов в своих лесах1 Richard Brenner, “Petermann’s Mittheilungen“, 1888, Heft. X. . Путешественник Denhardt считает их принадлежащими к группе галласских наций2 „Zeitschrift d. Gesell. f. Erdkunde zu Berlin“, 1884. . Что же касается покомо, прибрежных жителей реки Покомони или Таны, составляющих авангард наций банту в приморской полосе Восточной Африки, то они до сих пор сохранили свои отличительные национальные черты. Правда, что на берегах низовьев реки, покомо приходится платить слишком много налогов, удовлетворять зараз многих угнетателей: галласов, сомали и суахели; фактически они—рабы, хотя ими не торгуют, и они могут оставаться в своем отечестве. Но, кверху от аллювиальных областей, оставшись независимыми и гордыми, покомо являются с своими природными качествами: честностью, прямотою и добродушием. Нет в Африке другого народа, который принимал бы более ласково иностранца и который отличался бы большей скромностью и сердечностью; в этом отношении, братья Денгардт видят в покомо образцовое племя. В числе 25-30 тысяч человек, покомо обитают ныне на берегах Таны, но кажется, что прибыли они с севера, и от Килима-Нджаро вплоть до их нынешней резиденции, многие наименования мест напоминают о прежнем пребывании их там. Занимаемая ими ныне область была, по мнению Krapf’а, первоначальным отечеством истинных суахели.

Высокие ростом и сильные, покомо имеют также привлекательные или даже красивые черты; но как и большая часть их соседей, они стремятся разукрасить свое тело также и татуировкою; кроме того, их женщины вымазывают себя так называемой нгойей, т.е. привозимой из Индии красною глиною, к которой прибавляют коровье масло или жир диких животных. Ни мужчины, ни женщины не причесывают волос и не носят обуви; единственное их одеяние—передник из хлопчато-бумажной ткани. Обрезание не всеобще: каждый клан следует в этом отношении своим обычаям. Когда жена разрешается от бремени, муж должен удалиться; повитуха предъявляет ему ребенка только по миновании трёх суток со дня разрешения, а войти в супружескую хижину он может лишь по истечении полных пяти месяцев: в течение всего этого времени жена остается взаперти и может выходить только ночью, в сопровождении своих сестер и родителей. Дети воспитываются с большим тщанием и с самого нежного возраста приучаются к работе; вплоть до замужества девушки остаются при своих матерях; но мальчики, достигнув двенадцати лет, начинают уже выполнять своей новициат и живут с другими молодыми людьми в большой хижине. Погребения совершаются с весьма строго соблюдаемыми церемониями, меняющимися сообразно полу и возрасту; каждый год торжествуют национальный праздник в честь мертвых: «день всех святых» у покомо—самый торжественный, и для приготовления убранств в одежде и совершения пиршеств в этот великий день, они делают сбережения.

Покомо—земледельцы: все одинаково участвуют в полевой работе, состоящей в особенности в возделывании риса и маиса. Некоторые молодые люди занимаются также охотою и рыбною ловлею; но хотя покомо и весьма работящи, у них, однако, не существует никакой обработывающей промышленности: они не прядут, не ткут и не куют; все необходимые для них предметы они покупают на морском берегу, откуда ввозят всё, за исключением своих хижин и судов. Из их общин организованы небольшие соединённые республики. Каждая из таких групп управляется мсэ, т.е. старейшиною, вместе с которым заседают в совете также и другие патриархи, обладающие при этом и исполнительною властью. У покомо есть свой обычный кодекс, в основу которого положено возмездие.

К северу и к северо-западу от Килима-Нджаро, наидалее выдвинувшиеся племена суть уа-камба и уа-кикуйу; миссионер Wakefield упоминает также об одном племени одинакового происхождения с первыми, о мбэ или дхайтшо, которое населяло равнины, расположенные на северо-восток от горы Кения. Уа-камба, или уа-римангао, живущие к югу от Кении и исчисляемые Krapf’ом в семьдесят тысяч душ, разделены на столько же республиканских общин, сколько находится и деревень. Этим предприимчивым людям пришлось выдержать много битв с мазаями и галласами; но восторжествовать в этих столкновениях им удалось лишь благодаря той естественной защите, которую представляет их горный и покрытый кустарниками край. Однако, одно из племен должно было, в 1882 году, выселиться; мужчины, женщины и дети, покинув опасное соседство с мазаями, добрались до территории У-Сагара, находящейся в пятистах километрах к югу, в верховом бассейне р. Уами1 R. N. Cust, „Modern Languages of Africa“. . Уа-камба привычны к путешествиям: они-то и служат торговыми посредниками в области между о. Ньянца и берегом Момбаза; большинство нанимаемых суахелийскими купцами носильщиков—уроженцы области У-Камба. Эти туземцы пьют молоко своих коров, предварительно смешав его с кровью, выпущенною из шеи быков2 Krapf, упом. соч. .

По ту сторону плоскогория вулканов, на склоне к Ньянза, мы снова вступаем в полосу языков банту; горцы кавирондо, весьма отличные от тех кавирондо, которые проживают на берегах озера, говорят на языке, принадлежащем к бантусской семье и столь близком к ки-суахели, что поморяне понимают их без всякого затруднения3 J. Thomson, упом. соч. .

Кроме банту, годные к культуре гористые, лесистые и аллювиальные области, говорят, имеют также и других обитателей, других потомков первобытных рас: таковы ала, укрывающиеся в лесах, между горами У-Самбара и Перэ, и уа-силикомо, или «карлики», которых ошибочно помещали на запад от Килима-Нджаро; однако, ни один из европейских путешественников ещё не мог их посетить, и даже их существование, как отдельной расы, осталось под сомнением. Борьба за преобладание происходит ныне только между народцами банту—этими земледельцами по преимуществу—и представителями эфиопской расы: мазаями и галласами, главным образом пастухами и воинами. Уа-куафи—хотя они и одного происхождения с мазаями—могут быть рассматриваемы как образующие переход между двумя упомянутыми тотчас этническими группами, так как большинство их племен покинуло бродячую жизнь и перемешалось с земледельческими и оседлыми народцами. Эти уа-куафи рассеяны по громадной территории: одни из них встречаются, под именем хумба, по соседству с Мамбойя, станцией миссионеров в У-Самбара; другие живут в семистах километрах к северу, на нижних склонах Кении; но главная часть нации осела в некоторых частях вулканической и озерной низменности, разделяющей два плоскогория, а также на западной террасе, наклоненной к Нианце. В 1830 году, уа-куафи были также властелинами в области, границы которой составляют: на западе—У-Гоно и Парэ, на востоке—Теита, а на юге—У-Самбара; но целый ряд несчастий обрушился на их головы: предпринятые с целью грабительства набеги оказались неудачными; саранча поела их жатвы; стада переколели, а затем воины окрестных мазаев, устремясь на голодающих, большую часть их перерезали. Те же, которые остались в живых, принуждены были просить себе убежища у соседних горных народов банту: у тавеита, теита, парэ, гоно, самбара и зегуха; там они основали земледельческие и торговые станции, и нравственные последствия этой перемены жизни были самые счастливые. Именно, некогда столь устрашавшие других, восточные уа-куафи принадлежат ныне к числу самых честных, трудолюбивых и гостеприимных племен в крае.

Собственно мазаи, прпсвоивающие себе это наименование и сами, кроме того, называющие себя и своих братьев по расе уа-куафи именем ил-уакоб, т.е. «люди», «храбрецы» («властители земли», по Fisher’у: «свободные», по Leon des Avanchess’y), считают себя, подобно многим другим народам, избранною нациею и рассказывают в своих легендах, что они происходят от бога, сидящего на облаках, на горе Кении. Также как и уа-куафи, они различным образом перемешались с народами банту; но обитаемые ими пространства находятся южнее земель уа-куафи. Занимая почти всю ту территорию равнин, которая отделяет верхнее течение Пангани от У-Гого, они весьма многочисленны и в вулканической впадине между плоскогориями; треугольная область Догилани, к югу от озера Найваша, принадлежит им целиком; впрочем, добровольные переселения, бегства, нападения и неурожаи часто побуждают их менять свои местообитания. Численность мазаев определяют в несколько сот тысяч, но, если к их расе причислить уа-хумба, соседей у-гого, и уа-хума в У-Пиамези и на берегах Нианцы, то их окажется более миллиона.

Мазайский тип—один из самых чистых и самых благородных в Африке. Люди чистокровных племен имеют, по Thomson’y, рост в 1 метр 80 сант.; они вообще стройны и удивительно приспособлены к бегу; их черты часто походят на черты европейцев, лоб широкий, нос тонкий и прямой; но верхние резцы обыкновенно выдаются кпереди, в особенности у женщин, почему у многих лишь с трудом губы могут быть сведены одна с другою. У боль­шинства мазаев скулы очень выдающиеся, а глазные щели скошены, как у монголов. Череп, долихокефалический и хорошо развитый, покрыт у молодых людей волосами несколько менее курчавыми, чем волосы негров, а иногда даже и совершенно гладкими; все же женатые мужчины и все замужния женщины старательно бреют себе голову. Равным образом, все мазаи продыравливают и удлиняют нижнюю долю уха, сначала для вдевания палочки, а затем, для привешивания тяжелых серег из железной или медной проволоки. Мазайские пастухи часто целыми часами держатся, опираясь на лук или копье, на одной ноге, поместив на её икру другую ногу.

Как народ пастушеский, мазаи ведут постоянно кочевую жизнь. Их обычаи приспособлены к пастушеской жизни; при многих обстоятельствах, они обнаруживают почитание своих коров; уважают даже ту траву, которая служит повседневною пищею для их животных, и не позволяют себе срезать её ни для своей постели, ни для покрытия своих хижин; не предают они ее и пламени: она—священное растение. Ни одна торговая сделка не заключается, если торгующиеся не держат пучка травы в руке; ни одна военная экспедиция не может удасться, если травинки муравы не были брошены по направлению той страны, которую предстоит завоевать. Для избежания дурной судьбы, мазай вымазывает коровьим калом себе лоб и щеки; чувствуя же приближение смерти, он приказывает отнести себя к своим коровам, среди которых, в святом месте, и оканчивает свои дни. Пища мазая—почти исключительно животная: он пьет молоко своих коров, ест мясо своих быков и бычков, но было бы преступлением поесть в один и тот же день и молока, и мяса: необходимо, чтобы мазай промыл себе желудок сильным чистительным прежде, чем ввести в него священный напиток. Редко мазаи соглашаются дать или продать молока чужеземцам. Принятие пищи строго упорядочено, особенно в то время, когда молодые люди, мальчики и девочки, приготовляются к обрезанию и, позже, когда они выполняют свой новициат перед военными походами. Тогда, чтобы «возможно больше запастись мышцами и яростью», юноши наедаются до отвалу бычачьим мясом и прямо из жилы пьют бьющую оттуда кровь. Табак и всякий спиртный напиток им строго воспрещен, так как национальный опыт свидетельствует, что и то, и другое являются причинами физического и нравственного ослабления.

Мазайское общество подразделяется на воинов и на мирных людей, на эльмуран и эльморуа, при чем оба эти наименования приближаются к ильм-орма, каковое название дают себе галласы; повидимому, сходство этих наименований свидетельствует также и о родственном происхождении обоих этих народов1 H. Duveyrier, „Bulletin de lа Societe de Geographie“. Fevrier, 1873. . Сыновья семейств, обладающих большим количеством скота, обыкновенно оказываются в числе мирных; те же, у которых стадо не велико,—а таких гораздо больше,—решаются раздобыться им посредством грабежа. В таком случае они живут отдельно—вдали от тех становищ, в которых пребывают люди семейные—но в сообществе с молодыми девушками, которые блюдут стада, занимаются заготовлением припасов и военных костюмов. Такие хищники отправляются для нападения врасплох на мирных жителей часто за сотни километров: они прокрадываются между ближайшими к ним племенами,—которые держатся на-стороже, затем, захватив те стада, на которые зарились, возвращаются другими дорогами к себе домой; следует прибавить, что они так умеют заставить скотину следовать за собою, как если бы она была заколдована. Выбирая своими начальниками только таких товарищей, к которым имеют полное доверие, они соблюдают во время похода строгую дисциплину и весьма искусны в хитростях, обманах и в обходных движениях; сражаются они, соблюдая тишину, без барабанов и без воинственных криков. Воин, оказавшийся трусом, изрезывается в куски своими товарищами; не принесший же домой меча или платья «брата» по оружию—с которым его соединила выпитая одна и та же кровь—обрекается на презрение: он уже не найдет себе друга.

Как и все воинственные народы, кафры, ма-тебэлэ, зулусы,—мазаи стараются отличить себя пышностью костюма. Они любят окрашивать свое тело в красный цвет. Накидка из бумажной материи, с каймою или полосами яркого цвета, развевается на спине, завязанная на шее на-подобие poncho мексиканцев; вокруг овала своего лица они навешивают медную полоску, которую украшают гривою зебры, кисточками из кабаньей щетины, или черными перьями страуса; пуки же белых перьев колышатся над головою; иногда они удлиняют свою прическу при помощи лыка. Роговое кольцо и спираль из латунной проволоки защищают их руки; на икры нацеплены белые гривки colobus guereza, а колокольчики позвякивают на пятах. Короткий меч заткнут за пояс кожаной юбочки; в одной руке—длинное копье, а другая опирается на щит, на котором различными цветами разрисованы геральдические фигуры. Женщины одеваются менее роскошно: обыкновенно на них только одно одеяние из дубленой кожи, оставляющее открытыми одну из рук и половину бюста; но они обременены металлическою проволокою, которую обматывают вокруг рук, икр и около шеи. Надо удивляться, что, нося такия тяжести из железа и меди, они могут выполнять столько работы, ухаживать за своими мужьями и детьми, доить коров, заниматься хозяйством и торговать с чужеземцами путешественниками. Менее жестокия и менее падкия на добычу, они часто защищали гостей от своих братьев и мужей.

Обыкновенно существование войною и хищничеством прекращается для эльмуран, когда они задумают жениться, разбогатев настолько, что могут, в виде приданого, преподнести невесте добытых ими животных. Женясь же, молодой человек носит в течение месяца костюм той девушки, на которой женился, очевидно, для того, чтобы, таким образом, выразить, что любовь его поработила: это африканский Геркулес, сидящий у ног Омфалы. Обычай требует, чтобы супруги первый лунный месяц питались молоком; но позже им возвращается свобода: прежний воин, став мирным человеком, уже не ограничивается питанием молоком и бычачьим мясом; он может есть овощи, зерна и плоды; ему уже не запрещено нюхать или жевать табак, а также появляются у него в доме и бродящие, т.е. спиртуозные напитки. С этого времени он занимается местною политикою, принимает участие в собраниях, на которых совещаются об интересах общины, подает голос при избрании лайгонани, т.е. «говорящего от его имени», который и представляет его во время важных совещаний. Всегда гордый и высокомерный, он принимает торговцев как вельможа и снисходит даже до того, что, в доказательство своего благорасположения, плюет на них; сердечно встречает друзей, при чем гостеприимство налагает на него обязанность уступить даже свою жену. Лично он не работает и не знает никакого промысла: всё необходимое делают женщины, а затем, различными ремеслами занимаются порабощенные племена: таковы уа-ндороббо, которые приготовляют для воинов оружие, а для женщин котлы, также охотятся на буйвола и слона. Своими чертами, языком и костюмом, эти ремесленники походят на мазаев; но рабство их принизило. Крапф видит в них братьев тех аборигенов, называемых ала, которые бродят по долинам племени у-самбара. Они рассеяны по деревням в лесах, по склонам Кении и по горам Кикуйу и питаются мясом диких животных.

У мазаев нет определенного культа, хотя, будучи поражены чем-нибудь или устрашены, они часто взывают к сверхъестественному существу, называемому Нгай и смешиваемому ими с воздушными пространствами, солнцем, снегами гор, звуком грома и блеском молнии. Лаибоны, или чародеи, многочисленны: они истолковывают полет птиц, все явления в одушевленной природе, благословляют скот, отвращают болезни и заговаривают стихии. Великий чародей, mbatin, считающийся самым ученым разъяснителем судеб,—самая богатая особа в крае; он обладает громадными стадами и, подобно всем остальным мазайским пророкам, должен свидетельствовать о своем ранге тучностью: с трудом лишь, поэтому, он может двигаться. В некоторых округах, мазаи, как и уа-ньика, имеют нечто в роде культа гиены, как животного, которое пожирает тела, брошенные в кусты; они называют гиену: «отец гиена»1 Krapf, упом. соч. , и когда находят труп этого животного, то целое племя должно облечься в траур: гиена считается патроном данной расы, а смутное верование в переселение душ гласит, что духи предков внедрились в этих хищных животных2 Fischer, „Proceedings of the R. Geographical Society“, 1884. . Однако в южных областях края Fischer не видел никакого следа этого, культа: там наиболее чествуемым у мазаев животным является особый вид аиста, который также раздирает трупы и следует за воинами в их грабительских экспедициях3 Hildebrandt, „Verhandlungen der Gesellschaft fur Erdkunde zu Berlin“, 1874, № 2. . Мертвые не закапываются, так как помещение трупов в землю влекло бы за собою её осквернение; поэтому мертвых кладут под деревья. Проходящие караваны увозят своих мертвецов и обыкновению скрывают их в тюке с тканями, чтобы мазаи не опасались загрязнения их почвы4 Thomson;—Fischer и др .

В бассейне р. Таны, родичи мазаев, галласы—за которыми следовали сомали—оттеснили к югу народцев расы банту. Они разделяются на две главные группы: бараретта, живущие на правом берегу Таны, и кокауэ—обитающие на левом; впрочем, последние почти совершенно истреблены сомалями. В 1878 году оставалось только четыре деревни племени кокауэ Не подлежит сомнению, что все галласы исчезли бы в этом округе, если бы суахели и арабы не заступились за них перед их наследственными врагами: приморские торговцы, хотя были очень рады видеть унижение наглых галласов, но не желали, однако, потерять эту клиентелю покупателей. Лишенные своих стад, галласы этого края должны были обратиться к охоте, земледелию и торговле. Их кланы управляются начальником, избираемым из членов одного из знатных семейств; в свою очередь, этот начальник, называемый heiyou, подчинен другому, который тоже избирается, но только на семь лет. Будучи, в направлении к югу, авангардом нации илм-орма, эти галласы не забывают общности своего происхождения с эфиопами, и иногда, как говорят, посылают к ним своих послов1 Cl. Denhardt, „Zeitschrift der Gesellschaft fur Erdkunde“. 1884. .

К северо-западу от озера Баринго, в верхней долине р. Уей-Уей, спускающейся к северу по направлению к Замбуру, обитают соплеменники мазаев, уа-камазия и уа-эльгейо, люди мирные и трудолюбивые, не походящие на своих соседей образом жизни. Весьма искусные в разделении ручьев на тысячу небольших струй, они орошают свои поля очень тщательно, почитая благодетельную воду как великое божество. Редко туземец проходит чрез водяной поток, не плюнув, в знак уважения, на пучек злаковых растений и не бросив его, затем, в струи ручья2 Thomson, упом соч. .

С тех пор, как португальцы были вынуждены покинуть крепости, которыми они владели на восточном берегу Африки, к северу от Занзибара, арабы и суахели сделались единственными посредниками в торговле между внутренними областями и приморскими портами. Хитрецы эти любят хвастаться умелостью в делах: «Разве мы не суахели?» спрашивают они, когда кто-нибудь выразит сомнение в успехе их предприятий3 Krapf, „Reisen in Ost-Afrika“. . До недавнего времени ни один европейский купец не поселялся на этой части берега: единственными белыми в крае были миссионеры в Мажила (в У-Самбара), в Frere-town и Rabai (около Момбаза). Но это переменилось с тех пор, как пароходы, ходящие между Занзибаром и Аденом, стали приставать и к этой части африканского побережья. Не подлежит никакому сомнению, что в ближайшем будущем те приморские города, из которых выходят караваны в направлении к о. Ньянца, сделаются очагами европейского влияния и центрами самостоятельной торговли, не зависящей от занзибарских товарных складов.

Группа деревень, расположенная на левом берегу р. Пангани, вблизи её устья, составляет настоящий город, именуемый тоже Пангани: более тысячи суахели, уа-зегуха и негров-метисов возвели там свои хижины на низменной земле, окаймленной со стороны моря опушкою из корнепусков; напротив, на правом берегу, деревня Буани приютилась у почти вертикальной горы в 60 метров. До того случая, в 1878 году, когда вышедший из этого города караван пропал, Пангани, т.е. «город в Ямине», был таким местом на берегу моря, в котором почти исключительно составлялись торговые караваны, отправлявшиеся в область Килима-Нджаро и в край южных мазаев; ныне его таможня управляется германскими чиновниками. Недавно, арабы, в собственном смысле этого слова, не принимали почти никакого участия в панганийской торговле. Они гораздо многочисленнее в Танге (Муоа), городе, расположенном на южном берегу небольшого, хорошо защищенного порта, к которому ведет глубокий узкий канал-пролив между двумя стенами из рифов. Из всех городов на твердом берегу к северу от Пангани, Танга, опоясанная кокосовыми деревьями, может доставить более всего жизненных припасов для мореплавателей. Из Занзибара в неё ввозится большая часть его убойного скота; рыбою же, овощами и плодами она изобилует. В Танге путешественник фон-дер-Декен составил свой караван для исследования Килима-Нджаро. Муоронго, в бухте Тангата, между Пангани и Тангою, представляет также порт, посещаемый судами. В окрестностях его видны многочисленные развалины и могилы4 Horner, „Voyago а lа cote occidentale d’Afrique“. .

Момбаз, Момбаса арабов, Мвита суахели, город, воспетый Камоенсом, был уже прославлен раньше португальских мореплавателей: в XIV веке он уже был резиденциею короля племени зендж и «большим городом, к которому приставали корабли»1 Marcel Devic, „Au pays des Zendjs“. . Васко-де-Гама обследовал вход в Момбазский порт, при чем сильно рисковал быть захваченным в плен. Однако, прибытие португальцев не только не увеличило торговли города, но, напротив, послужило началом его разорения. В 1500 году Pedro Alvares Cabral снова появлялся в этих морских пространствах, а пять лет спустя Francisco d’Almeido предал город пламени. В 1522 году, европейцы снова поселились в Момбазе, затем потеряли было его, но еще до исхода XVI-го столетия завладели им опять. Они-то и возвели там ту грозную крепость, которая еще виднеется к югу, расположенная на небольшом возвышении кораллового утеса; на входных её воротах можно прочесть и цифру «1635», высеченную португальскими архитекторами. Однако, в 1660 году, маскатский имам овладел цитаделью, а в 1698 году португальцы были изгнаны окончательно, и арабы, став властелинами в городе, разрушали церкви, для постройки своих дворцов. В ХVIII столетии велись новые войны, но «король моря» вышел из них победителем. Ныне арабы не более как торговые дельцы, под протекторатом Великобритании; самый же город почти разорен. Недавно он перестал быть даже и отправным пунктом для караванов внутрь страны; три экспедиции, вышедшие из него для следования чрез край мазаев в Кавирондо, потеряли более сотни носильщиков; купцы, поэтому, не отваживались уже более посылать караваны этим опасным путем, который в 1882 и 1883 годах был даже совершенно покинут. «Арабы ушли из Момбаза, как крысы с тонущего корабля»2 Joseph Thomson, „Au pays des Massai“. .

Момбаз расположен на восточном берегу кораллового острова, выступающего из-под воды более, чем на 12 метров над уровнем моря. Несколько каменных домов, принадлежащих арабам и баньянам, и кучи хижин, осеняемых кокосовыми пальмами, составляют город. Большие корабли бросают якорь в том узком канале-проливе, который вдоль острова направляется с востока: это превосходный порт, прекрасно защищенный, но весьма узкий для значительного флота. Правда, что на западной стороне острова открывается другой порт, глубокий и надежный, Килиндини, который ветвится к северу и образует другие бассейны, в которых могли бы бросать якорь суда даже с весьма большою вместимостью. В том месте, где залив почти совсем загроможден песчаными мелями, шоссе соединяет остров с твердою землею, к северу от Момбаза. На северо-восток от города, на противоположном берегут канала-прохода, осеняемого мангустановыми деревьями, находится английская станция Frere-town, названная так по имени той политической личности, которая занималась колонизациею африканской земли, пользуясь для этого освобожденными рабами. На западе, на возвышенности, деревня Рабай, занятая с половины текущего века миссионерами, также приютила многочисленных беглецов из внутренних областей. Недалеко от этой станции находятся высокие куполы гор, различаемые моряками еще в открытом море и указывающие на близость порта. Португальцы назвали их: coroa de Mombaca, т.е. корона Момбаза.

Порты, следующие друг за другом к северу от только-что описанного древнего города, вплоть до устья Таны,—ещё менее важны. Килефи (Келифа), в небольшом расстоянии к югу от реки того же имени, имеет лишь низменный берег, где часто садятся на мель арабские шлюпки; великолепные гавани в окрестностях совершенно покинуты, и Тангаунку, бывший большим городом в XVIII столетии, ныне не более как становище рабов, рассеянных по кустарникам. Далее к северу открываются рейды Малинди, знаменитые в истории мореходства: здесь пристал Васко-де-Гама после того, как обогнул мыс Доброй Надежды, и здесь же принял он на борт и индийских лоцманов; в воспоминание же своего прохода, он, километрах в шести к северу от нынешнего города, приказал поставить padrao или столб, который существует поныне, и на котором в португальском гербе виднеется крест: это единственный памятник, напоминающий на этом берегу о времени лузитанского могущества. Все надписи, открытые в пришедшем в упадок городе, где еще недавно отваживались появляться ночью слоны1 Krapf, упом. соч. , происхождения персидского или арабского: и действительно, по преданиям, этот город основали персы из Шираза. В Зенджские времена он славился чародеями и очаровывателями змей. В эти последние годы Малинди стал вновь заселяться.

Глава XIII Страна сомалей и восточных галласов

Эта восточная область Африки, выступающая из остальной массы материка настолько, что ограничивает на юге Аравийский залив почти на протяжении тысячи километров, есть одна из стран, представляющих наиболее единства, как по географическому расположению, так и по населяющим её народам. В целом Сомалия или Сомаль представляет страну треугольной формы, ограничиваемую на севере—Аденским заливом, на востоке и юго-востоке—рифами и пляжами Индийского моря вплоть до устья р. Таны, а на западе—горной цепью, посещенной лишь в немногих местах, которая образует внешнюю окраину плоскогорий, от Кении до Вошо и до Анкоберских гор. Это пространство, площадь которого превосходит миллион квадратных километров, населено племенами, представляющими большое этническое сходство на всем его протяжении и, повидимому, не изменившимися с тех времен, о которых повествуют памятники древнего Египта.

Хотя Сомалия принадлежит к истории уже несколько тысячелетий, она почти совершенно осталась вне европейского влияния, преобладающего ныне почти во всех странах, омываемых океанами. Далеко не окончено даже географическое исследование территории: так, не известны ни маршруты Jorge’a de-Abreu, в 1525 г. сопровождавшего эфиопскую армию к берегам озера Зуаи, ни маршруты Antonio Fernandez’a, проезжавшего чрез край спустя столетие2 Ravenstein, „Proceedings of the R. Geographical Society“, Май, 1884. . Маршруты путешественников, проникавших далее всего внутрь страны: Gruttenden’a, Burton’а, James’a, von der Decкеn’а, Brenner'а, Menges’a, Revoil'я, Paulischke, Mokhtar-Bey’я—останавливаются на большом расстоянии от тех гор, которые ограничивают плоскогорие галласов, и не соединяются с маршрутами посетителей Эфиопии: Abadie, Avanchess’a, Ceccni и Traversi; сети дорог еще не перекрещиваются, как в большей части других стран африканской территории. К тому же, современное политическое состояние сомальского края делает его изучение трудным, опасным и дорого-стоющим, так как, вследствие разделения племен на небольшие отдельные кланы, путешественники при каждой остановке вынуждены уплачивать, хотя и под видом подарков, за право прохода3 Joseph Menges, „Petermann’s Mittheilungen“. 1885. Тетр. XII. . Затем чужеземцам, как и во всей тропической Африке, приходится приспособляться к опасному климату, хотя, благодаря своей сухости он менее гибелен, чем климат в других знойных областях; многие из путешественников не вынесли трудностей пути и скончались, а иные даже были убиты. Вообще, известным в своем целом край этот сделается только после того, как в приморских городах поселятся европейцы и как им удастся—в качестве ли союзников, или в качестве властителей—проложить торговые дороги внутрь страны. Уже в правление хедива Измаила, когда египтяне овладели верхним бассейном Нила вплоть до границ У-Ганды, они пытались основать свое могущество и на Сомальском берегу, и флот их появлялся перед некоторыми портами на этом побережье; однако, вмешательство Англии воспрепятствовало новым фараонам присоединить к своей державе также «страну благоуханий». Ныне взаимно соперничествующими в утверждении своего влияния являются в особенности Великобритания и Германия. Германцы оффициально присоединили южный берег, на котором они уже и окрестили один из портов Ноhenzollern-hafen’oм; англичане же властвуют в северных областях края, расположенных насупротив их могущественной крепости, Адена. Остров Сокотра, который, находясь в самом углу материка, стережет одновременно оба берега, также считается англичанами принадлежащим к британской территории.

Относительно оси гор, направляющихся от Кении к эфиопскому массиву, можно высказать лишь одни предположения; не известно, пока, где оканчивается окаймленная вулканами низменность, которая, в крае мазаев, разделяет две половины плоскогорий между Нианцой и склоном к океану. Судя по рассказам туземцев, кажется вероятным, что эта великая расселина не переходит границ озерной равнины Замбуру, и что к северу от этого бассейна, горы, ориентированные с юго-запада на северо-восток, и параллельные побережью Индийского океана, расположены в виде последовательно повышающихся одна над другой цепей, как уступы нагорья. В одной из этих цепей высится гора Вошо, которую Аббади видел с расстояния 200 километров. Далее, к северу, Cecchi и Chiarini—перейдя, в 1879 году, краевые горы, достигающие здесь, в среднем, высоты от 2.800 до 3.000 метров,—спустились с плоскогорья, на котором возвышается Уариро, а затем, чрез горный проход, проникли и на нижния террасы, изливающие свои воды в бассейн р. Уэби1 А. Cecchi, „Da Zeila alio frontiere del Caffa“. . На севере, две параллельные цепи угасших вулканов ограничивают углубление, на котором находятся три озера, виденные путешественниками издали: самое северное из них, Зуай, лежит на высоте 1.840 метров; о нем прежде полагали, будто оно приток Ауаша, тогда как, напротив, оно само получает несколько притоков с севера, и, между прочим, «огромную» реку Катару (Katara); затем, по словам туземцев, оно изливается на юг во второе озеро, Хогга; возможно, что один исток из этих резервуаров направляется к югу на соединение с р. Джуба2 Traversi, „Bulletino della Societa Geografica Italiana“. 1887, 4. . На севере, Ауаш прорезывает также гору, образуя глубокую клюзу, за которою виднеются профили горных вершин страны Шоа.

Между краевой цепью нагорья и берегом океана, склон страны не представляется однообразным: Guillain, Wakefild, James и другие исследователи упоминают о существовании как уединенных пиков, так и возвышенностей в виде цепей и массивов, которые прерывают однообразие равнин. В северной же части Сомальского края наблюдается приподнятие поверхности в виде неправильных гор, в целом тянущихся параллельно побережью Аденского залива, и по своей формации походящих на те аравийские цепи, которые находятся насупротив, по ту сторону этого рукава моря: таким образом, вулканические массивы на обоих берегах соответствуют друг другу3 G. Revoil, „La Vallee du Darror“. . Группа Харрарских гор—окружающих величественным амфитеатром город того же имени—может быть рассматриваема как западный предел этой береговой цепи. Одна из тамошних вершин, находящаяся к юго-западу от города Харрара, Мулата, имеет около 3.000 метров высоты; другая, Хама, на северо-западе от одноименного с нею города, достигает 2.263 метров, а остальные вершины переходят за две тысячи метров. К востоку от этих гранитных гор, водораздел между склонами к Аденскому заливу и к Индийскому океану выравнивается и представляет лишь незначительные возвышения; он простирается даже в виде обширной, почти непрерывной степи, северная окраина которой постепенно понижается в направлении к северному побережью моря; Burton назвал эту степь «прерией» Марарской. Это плоскогорие, огу по-сомальски, прорезанное оврагами, почти всегда сухими, резко оканчивается кручами и откосами бора (bor), т.е. береговой горной цепи; эти кручи и откосы состоят из гранита с прожилками белого кварца, а вершины их покрыты песчаниками и известняками; потоки, образующиеся из дождей, орошающих высоты, сносят растительную землю в овраги, в которых и виднеются кое-какие, имеющие бледную листву, акации, похожия на захиревшие оливковые деревья; клюзы, по которым, после ливней, сбегают ручьи, открываются в виде расселин в скалах бора, а внизу простирается приморская равнина goban, с её уади, её попеременно болотистыми и солончаковыми углублениями, дюнами и пляжами.

К югу от Берберы высятся вершины приморских гор, из которых одна, Ган Либаш, или Торо, с двойным лесистым пиком, превышает две тысячи метров (по Haggenmacher’y 2.895 метров)1 „Erganzungsheft zu Petermann’s Mittheilungen“, № 47. ; узкий проход между двумя склонами к морю находится на высоте 1.350 метров. Затем, по направлению к востоку, хребет все более и более приближается к морскому побережью: высокие вершины, как-то: Голис, Анкор (1.130 метров), пирамида Хаис (1.880 метров), гора Айренсит (1.590 метров), вблизи прохода Яффар, в среднем, находятся не более, как в тридцати километрах от поморья; скалистые откосы следуют один за другим между гребнем гор и плоским песчаным берегом, и лишь местами виднеются узкия зеленеющие равнины около устьев оврагов. Оконечность выступа африканского материка разрезана глубокими брешами на отдельные плоскогория, большие четыреугольные массивы, на которых виднеются там и сям уединенные вершины. Таким образом восточный выступ материка явственно ограничен на юге оврагом Тогуэни, нисходящим по направлению к Аденскому заливу, и другим, спускающимся к Индийскому морю. Около окраин этого известкового плоскогория возвышаются: на западе—Джебель Карома (Курмо), высотою в 1.220 метров, еще и поныне носящая лишь едва измененное наименование «горы благоуханий (aroma)», некогда данное ей греческими мореплавателями1 G. Revoil, „Voyagea au сар des Aromates“. ; на востоке—Гор-Али, имеющая ту же высоту, и еще одна вершина около мыса Гвардафуй, достигающая 760 метров.

Самый мыс—прославленный «мыс благоуханий», рас Ассир, т.е. «Невольничий мыс», Джард-Хафун арабов, Гирдиф, Гирдифо или Ярдаф по-сомальски, и Гвардафуй европейских мореплавателей—представляет почти вертикальную стену, господствующую на 275 метров над теми волнами, которые катятся у его подножия. Корабли могут огибать этот мыс около самой скалы; однако, несмотря на глубину около него моря, мало найдется морских пространств, где бы, сравнительно, кораблекрушений было больше, или где бы кораблям приходилось бросать лот с большею осторожностью для избежания несчастия: поэтому боль­шинство моряков, вопреки этимологии, объясняют наименование мыса происходящим от итальянского слова guarda, употребляемого в франкском языке в смысле «берегись»! Во время юго-западного муссона, море обыкновенно находится в волнении, погода пасмурна, и горизонт скрывается в густом тумане; кроме того, течения в море весьма стремительны и быстро меняются по соседству с землею, направляясь то к берегу, то в открытое море; вот отчего, очутясь посреди этих мощных спорных течений, мореплаватели начинают чувствовать себя в безопасности лишь на глубине шестидесяти метров. Если же суда оплошают, то увлекающее их течение сносит их всегда к югу от мыса, к берегам хорошо известной бухты, где их и поджидают люди, пользующиеся кораблекрушениями2 G. Revoil, рукописные заметки. . В 150 километрах к югу от мыса Гвардафуй, в море вдается другой опасный мыс, Рас-Хафун или Медуду. В действительности, это—обрывистый четвероугольный остров, верхнее плоскогорие которого усеяно холмами, высотою от 120 до 185 метров. Низменный перешеек, длиною приблизительно в двадцать километров, покрытый скудным кустарником, соединяет остров Рас-Хафун с твер­дою землею, разграничивая, таким образом, две бухты: южную и северную, в которых, попеременно, смотря по тому или другому направлению муссона, арабские гребные суда и бросают якорь. Owen упоминает об одном предании, которое гласит, будто португальцы начинали прокапывать канал между двумя бухтами, с целью превратить остров в неприступную крепость3 G. Revoil, „La Vallee du Darror“. . Возможно, что приподнятие песчаной стрелки Рас-Хафуна над водою произошло вследствие общего изменения в уровне земель и морей, так как во многих местах видны прежние, усеянные раковинами, пляжи, далеко вдающиеся внутрь континента4 Owen, „Narrative of Voyages to explore the shores of Africa, Arabia and Madagascar“. . Вся эта часть берега, за исключением устьев дождевых потоков, скалиста. К югу от Рас-Хафуна, на протяжении более 500 километров, морское побережье называется Барр-эль-Хассайн, т.е. «суровая земля», «земля скал»: может-быть, говорит Owen, наименование «Хассайн» тождественно с именем «Azania», уже употреблявшимся греками, и с именем «Земля Ажан», означенным на старинных картах. Высота прибрежных утесов колеблется между 60 и 120 метрами, а прорезывающие их овраги ведут к каменистым степям, валуны которых во многих местностях прикрыты черноватым кремнистым слоем, усеянным железистыми «комками». Эти высокие равнины напомнили Revoil'ю вид провансальской Crau. На берегу полоса вышедших из-под воды караллов, шириною в несколько километров, повидимому, свидетельствует о поднятии земель или о понижении моря в этих морских пространствах: цепь дюн, указывающая прежнее побережье, находится в некотором расстоянии внутри материка1 Richard Brenner, „Petermann's Mittheilungen”, 1868. Тетрадь X. .

Самою значительною из рек сомальского края—как по обилию вод, так и по длине—должна быть признана та река, которая зарождается в самом сердце Эфиопии, под именем Гугзы (Gougsa), и в начале описывает большую кривую к северу, востоку и юго-востоку Каффских гор, как будто идя на соединение, на западе, с рекою нильской системы—Собат. Такое именно предположение и высказывал Antoine Abbadie, видевший в этой реке южную дружку Голубого Нила, которая, посредством подобной же дуги, описываемой в обратном направлении, идет на соединение с Белым Нилом. Но, хотя ни один путешественник еще не видел долин и клюз, которыми Гугза—называемая в этой части своего течения также Умою—выходит из области Эфиопских Альп, однако показания туземцев согласно свидетельствуют, что, обогнув на юг массив Вошо, река, чрез пролом в краевой цепи, убегает на восток и течет по стране галласов; называется же она прибрежными пастухами и земледельцами Дауа или Дурка, а также Уэби (Веби), при чем последнее наименование едва отличается от «Абаи», т.е. Верхний Нил, и также означает «реку» или «текущую воду». Соединясь со многими другими Уэби, эфиопская река принимает, наконец, направление с севера на юг и впадает, километрах в сорока к югу от экватора, в Индийское море; это Джуба (Джеб, Джуб) арабов, и rio dos Fuegos древних португальских мореплавателей.

Масса воды, несомой Джубою, не настолько обильна и сильна, чтобы глубоко размывать бар, образующийся при устье, вследствие чего морякам лишь с большим трудом удается проводить свои небольшие гребные суда над этим порогом при входе; в 1798 году, английский военный корабль производил было исследование вод около устья Джубы, но шлюпка, пытавшаяся проникнуть чрез бар, опрокинулась, и весь экипаж её погиб, либо утонув в Джубе, либо подвергшись смерти от руки прибрежных сомалей. В 1865 году, исследователь фон-дер-Декен также проник в реку, но вскоре затем в её порогах потерпел крушение. В 1873 году, американец Chaille Long, посланный хедивом, проник чрез бар и поднялся вверх по реке на 278 километров; не будь он, затем, отозван, он мог бы плыть и дальше, так как Джуба достаточно глубока. Воды реки, будучи задерживаемы при устье цепью красных дюн, окаймляющих берег, перемещаются, параллельно побережью, к юго-западу, в одном и том же направлении с прибрежных течением в море. В этом же направлении расположены, кверху от устья, боковые озера и болота, в которые изливается избыток вод при наводнениях. Река Шери, родящаяся в этой болотистой области и извивающаяся в направлении к юго-западу, в углубление, параллельное плоскому берегу и гряде его дюн—повидимому, есть не что иное, как прежний рукав Джубы, хотя между устьями их обоих и оказывается расстояние в 130 километров. Южное из этих устьев, т.е. устье Шери—называемое по-суахелийски Мто-Бубаши, а по-английски Порт Дурнфорд,—ныне окрещено германцами именем «Гогенцоллернская гавань»; это превосходный порт, в котором самые большие корабли могут становиться на якорь в разстоянии нескольких километров кверху от бара. Цепь рифов—образующийся будущий берег—протягивается впереди нынешних пляжей; все же физические черты поморья: подводные рифы, берега, дюны и течение в реке орьентированы в одном и том же направлении.

Река Уэби, подобно другой Уэби, начинающейся в Каффских горах, имеет свой главный исток тоже в Эфиопии, но в Гураге и на предгориях краевой цепи, в небольшом расстоянии к югу от Ауаша. Эта Уэби, т.е. «река», не имеет особого наименования в географической номенклатуре; питают ее воды, собирающиеся с весьма большого бассейна. К ней устремляются все потоки на пространстве от Гураге до Харрара, но не все они достигают её, особенно в сезон суши, и многие теряются в солончаках. Подобно Нилу, Уэби выходит из своих берегов, орошая богатые равнины Огадена, этого «рая Сомалии». В нижнем своем течении, она, как и Джуба, поворачивает к югу; но, подходя к морю, она уже не имеет достаточно силы, чтобы проложить себе путь чрез вал из дюн; поэтому, пройдя по прямой линии вдоль внутреннего фаса вала на протяжении приблизительно 275 километров, Уэби теряется в болоте, не докатив, таким образом, своих вод до Джубы. Это любопытное явление, что могучий поток тщетно усиливается пробить себе дорогу сквозь песчаный вал и следует вдоль подошвы этой ограды, образуя как бы широкий ров в военном укреплении. Туни,—коса, отделяющая сейчас описанную часть нижнего течения Уэби от океана—имеет, в среднем, километров двадцать в ширину. Ядром этой цепи дюн служат несколько скалистых массивов, которые образовались из тех же рифов, выступивших из-под воды.

Другие реки, текущие к северу от Уэби, по той области Сомальского края, которая постепенно съуживается к северо-востоку,—достигают до моря только после исключительно обильных дождей; по крайней мере влагою их песчаного ложа питаются прибрежные кустарники. Самая большая из этих рек, зарождаясь непосредственно к востоку от Уэби в Харрарских горах, пропадает, под именем Туг-Фаг, в болоте областп Гауйя. Другой туг или уади, беря свое начало к югу от гор Бербера, теряется в области Миджертин, более, чем в двухстах километрах от моря. Последний туг на океаническом берегу—это Туг-Даррор т.е. «ручей тумана», устье долины которого открывается между Рас-Гафуном и Гвардафуем. На склоне Аденского залива, русла потоков представляют лишь короткие овраги в толще утесов: в них вода течет столь же редко, как и в ущельях противоположного, Аравийского, берега.

Климат Сомальского края походит на климат Занзибара—в южных областях, на климат Аравии—на склоне Аденского залива, а на западе, на терассах и на предгориях Эфиопии, он приближается к климату Шоа. Правда, что, в целом, территория сомалей находится в сфере северо-восточных пассатов, но под влиянием изменений барометрического давления и температуры, в направлении этих ветров часто наблюдаются уклонения, при чем ветры начинают уже дуть внутрь материка, либо Африки, либо Аравии. С наибольшею правильностью дуют пассаты, в направлении юго-запада, параллельно Сомальскому берегу, в течение месяцев северной зимы, с октября по март; в течение же летних месяцев, нормальный ветер держится в обратном направлении: муссон несется к северо-западу и даже к северу; иногда частные скачки увлекают этот атмосферный поток, вместе с облаками и влагою, также и на запад. Средняя температура зимы колеблется между 24° и 26°, а летом она приблизительно держится на 30°; по Менгесу, крайния температуры, наблюдаемые на берегу Берберы, представляют лишь разницу в 12°; ночью с 28 на 29 ноября было 19,8°, а днем 2 апреля 31,8°. Правильные зимние дожди, впрочем, не обильные и сопровождающиеся легкими грозами, приносятся северо-восточными пассатами, с декабря по март; но обыкновенно небо чисто в это время года, или же затемняющие его облака проходят над берегом, не разражаясь дождем. Период влажности бывает во время южного муссона, с апреля по июль или август: тогда северные бури разражаются над поморьем, ливни переполняют кратковременные потоки и степь снова зацветает. За этим сезоном дождей, га или гуги по-сомальски, следует хага, облачное, но сухое время, в продолжение которого земля опять становится бесплодною; после этого наступает даир, т.е. сезон дождей, и джилал—месяц суши, предшествующий большим дождям. Эти различные сезоны запаздывают в направлении с востока на запад, т.е. от поморья к плоскогориям, но дождевые облака, удерживаемые на склонах гор, изливают там гораздо большее количество воды: годичную высоту слоя дождя, выпадающего на Шоа, исчисляют в один метр1 Brault;—Haggenmacher;—Julius Hann, „Handbuch der Klimatologie“;—Josef Menges, „Petermann's Mitt­hei­lungen”. 1885, тетрадь XII. .

В низменной области, мало орошаемая почва, конечно, неплодородна; редки такия привилегированные местности, где растительность походит по богатству и блеску на растительность индийских побережий под тою же широтою: скудные дожди и ручьи, переполняющиеся солоноватою водою, могут питать только тощие и не густо растущие растения. На берегу моря виднеются только солянки (salsolae) и другие растения солонцоватых земель, если вблизи нет уади, берега которых, в таком случае, окаймлены зеленеющими деревьями; на холмах и горах видны камедистые акации, мимозы, молочаи, росно-ладанные терминалии, деревья, приносящие ладан и мирру,—всё растения с редкою и мелкою листвою; olibanum или boswellia произрастают даже на обнаженных скалах, к которым их белые корни прикрепляются на-подобие пластыря1 G. Revoil, „La Vallee du Darror“. . Однако, в направлении к югу, ветвистые и густо-лиственные деревья становятся все многочисленнее и многочисленнее. Финиковые пальмы показываются группами только по соседству с приморскими городами, но плоды их не достигают зрелости, так как сомали не научились оплодотворять женские деревья, а торгующие финиками арабы упорно воздерживаются от обучения их этому2 G. Revoil, рукописные заметки. . Пальма дум произрастает там и сям, но банановые деревья существуют только в приморских садах. В горах внутри страны, ботаники собрали большое число новых видов. Некоторые хорошо орошенные склоны гор, каковы, напр., на Ган-Либахе, покрыты роскошной растительностью, не менее красивою, чем растительность эфиопских гор. Натуралист Менгес нашел там гигантский можжевельник и великолепную джибару, выносящую свою цветовую стрелку на несколько метров в высоту. Кофейные деревца процветают на предгориях массивов Шоа. Центральная область края, Огаден, возвышение которой, в среднем, достигает девятисот метров, представляет, по Sottiro, обширное степное пространство: после дождей она становится морем высоких трав, прерываемых в некоторых местах каменистыми полями3 Arthur Rimbaud, „Comtes rendus des seances de la Societe de Geographie“. № 3, fevrier. .

Что касается фауны, то она такая же, как и на земле галласов в эфиопских горах, с тою только разницею, что, по мере приближения к морскому побережью, она все более и более беднеет. Слоны и другие большие животные водятся лишь в южных и западных частях страны, которые обильнее всего орошаются и которые обладают самою богатою растительностью; стада этих массивных толстокожих взбираются на откосы Ган-Либаха, уже весьма трудно доступные и для человека; они населяют также степи Огадена и отходят к берегам Уэби, чувствуя приближение смерти. В лесах, кустарниках и каменистых местностях северных областей водятся различные виды обезьян, особенно павианы; лев рыскает в кустарниках Огадена, леопарды, гепарды, шакалы, гиены и другие животные из семейств кошачьих охотятся там на живых зверей или же питаются трупами; страусы и стада диких ослов, газелей и антилоп, между которыми Менгес открыл новый вид, пасутся на плоскогориях; зайцы и другие грызуны обыденны в приморских областях; macroscelideue, которых Revoil называет «крысами с хоботом», сидят на скалах на-подобие белок, моются передними лапками и моментально подскакивают, чтобы схватить какое-нибудь насекомое. Между ящерицами есть одна, agama Rueppellii, которая меняет цвет, когда ее пытаются схватить; другая, uromaslix batilliferus, укрывается в щель скалы и выставляет оттуда своему преследователю хвост, усаженный колючками. К фауне страны принадлежит также очень красивый вид цесарок, acryllium vulturinum; у него голова коршуна и в большей части также и повадки этой хищной птицы, так как он питается не только зернами, но также маленькими зверьками и падалью4 Otto Kersten, von der Decken, упом соч. . Натуралисты, посетившие Сомальский край, между прочим, фон-дер-Деккен и Ревуаль, нашли много новых видов моллюсков и насекомых5 Hartmann, „Abyssinien und die Ostkuste Afrika’s“. , и между последними новый вид термита, возводящий свои муравейники в форме обелисков6 Joseph Menges, „Petermann's Mittheilungen”. 1884. Heft XI. . В соседних морях, рыбаки налавливают много акул, мясо которых вывозят в Занзибар, а плавники в Китай, где эта слизистая снедь считается лакомством.

Сомали африканской оконечности, называвшейся тогда Пунт, были известны древним египтянам: в одном из храмов Фив, Деир-эль-Бахари, путешественники Dumichen и Mariet­te нашли замечательную стенную живопись, изображающую уплату дани камедью, росным ладаном и миррою, полагаемыми перед египетской царицей жителями Пунта, которые, на картине, одеты в костюм нынешних сомалийцев и имеют такую же наружность. Так как эти древние обитатели Пунта уже обладали металлами, то следовательно найденные во многих местностях края орудия из кремня принадлежат к эпохе, предшествовавшей по крайней мере на тридцать шесть веков1 Revoil, „Bulletin de la Societe Normande de la Geographie”, 1884. . Однако, большинство сомалей, не зная своего настоящего происхождения и в то же время заботясь, в качестве ревностных мусульман, о том, чтобы в числе их предков были святые, имеют претензию считать себя происходящими из одного семейства арабских Корейшитов: подобно данакилям, они именуют себя близкими родственниками пророка, а в Мекке показывают и дом своих предков2 G. Revoil, „Bulletin de la Societe Langnedocienne“, 1880. . Развалины, открытые в Сомальском крае,—совершенно бесформенные, так что невозможно определить по характеру их архитектуры, в какой цивилизации: египетской, ассирийской или персидской—принадлежали древние обитатели края; однако, нашли тысячу предметов, которые свидетельствуют о значительной торговле со всеми теми приморскими областями, которые соединяет периодическое движение муссона: эмальированные и стеклянные вещи, лакированные чаши, каменные и алебастровые вазы, драгоценные жемчужины и самоцветные камни доказывают, что предки сомалей были в то время в сношениях с промышленными и богатыми восточными народами; внезапное разрушение какого-нибудь торгового города на поморье не дало бы случая раскапывателям отыскать в мусоре развалин столько замечательных остатков, сколько представляют руины городов, разрушенных две или три тысячи лет тому назад. В некоторых частях Сомальского края многочисленны также могильные курганы, относящиеся к этим отдаленным временам; они вообще представляют пирамидальные нагромождения камней, с рассеянными по ним раковинами, костями рыб и инструментами из последовательных периодов, каменного, бронзового и железного3 Gouillon;—G. Revoil;—Paulitschke, и т. д. . Могилы, которые были разрываемы в окрестностях Зейлы, повидимому, галлаского происхождения, а по соседству туземцы показывают кладбище «огромного города», который будто бы, тоже принадлежал галласам; однако, ближайшие деревни галлаского племени находятся ныне в двухстах километрах расстояния от Харрарского края. Происходили, следовательно, великия переселения, перемещавшие народцы и расы; но следует заметить, что исходы и перемены отечества продолжаются и в наше время, и столь деятельно, как никогда раньше.

Не подлежит сомнению, что, взятые в целом, сомали родственны своим северным соседям, данакилям, а также соседям западным и южным, галласам; в некоторых местностях трудно установить национальность переходных населений, с неопределенным типом. К тому же наименование «сомали» не имеет точного значения, которое без колебания могло бы быть прилагаемо ко всем обитателям края, простирающагося между заливом Таджурах и рекою Джубою. По Гильдебранду, это этническое наименование означает «черный», «смуглый»; однако, такое толкование не приложимо ко всем сомалям, хотя вообще у них цвет кожи более темный, чем у данакилов и галласов. Другие этимологи полагают, что слово сомаль означает «маловер» или же «свирепый»; сами сомали не берутся объяснять его смысл. Галласы зовут их «тумр». Арабы называют этот край: Бар-эс-Сомаль, т.е. «жилище сомалей»; но границы этого местообитания точно не определены. На юге сомали быстро распространяются по землям сопредельных населений галлаского или бантусского происхождения. Еще недавно река Джуба указывалась как южная граница территории сомалей, но в последние годы они выдвинулись вплоть до р. Таны, километров на 450 к югу; они даже перешли эту реку, как бы для того, чтобы подать руку другим завоевателям, грозным мазаям. Напротив, на противуположной оконечности своего местообитания, на берегах Аденского залива, сомалям пришлось податься перед напором данакилей. Таким образом, можно сказать, что колебание границ области проживания сомалей совершается в одинаковом направлении с прибрежным течением в море и с пассатным ветром, т.е. в направлении с севера на юг.

Общего для сомалей типа не существует: вследствие разницы в образе жизни, в климате и этнических скрещиваниях велико также и различие как между племенами, так и между отдельными людьми. Однако, вообще можно сказать, что сомали, походя на данкали, превосходят их ростом (по Paulitschke, рост племен: хабр-ауаль—1 метр 85,3 сант.; исса—1 м. 66,5 сант.; гадибурси—1 м. 66,1 сант.), зато сомали менее сильны, хотя станом более стройны, наружность имеют более воинственную и оттенком кожи более темны; сомали кажутся тем выше ростом, что, сравнительно с телом, голова у них мала. Хворые почти не встречаются у сомалей, хотя стареют эти туземцы быстро: человек в двадцать лет кажется имеющим сорок; сорока-летний же походит на старика1 Album. Paulitschke. . Между сомалями—и даже такими, у которых лицо совершенно черное,—а таковы сомали из Шиллука или Уолофа,—часто можно наблюдать таких индивидов, у которых черты лица столь же правильны и столь же тонки, как у самых красивых европейцев. Многие женщины сомали возбуждают удивление гармониею черт лица и благородством поступи, а также нежностью и очаровательностью своего голоса. Правда, чрезмерный труд старит вообще женщину ранее тридцатого года, а стеатопигия, редкая у молодых девушек, становится довольно общею у женщин после первой беременности. Образцы красоты, часто встречаемые между сомалями, полагали возможным объяснить скрещиванием их с не-африканскими народами, особенно с семитами. Конечно, эти смешения существовали, особенно в те века, когда торговое движение совершалось весьма деятельно на морском берегу; в видоизменении первоначального сомальского типа могло иметь некоторую долю и арийское влияние, в лице персов и греков; однако, известно также, что и многие негры Внутренней Африки тоже отличаются почти классическим очертанием лица. Походящих на арабов сомалей—как физиономией, так и нравами—больше всего в приморской области. Западные сомали, особенно исса, более близкие к галласам, представляют также большое число индивидов с типом своих соседей; именно они отличаются от других сомалей более широким лицом и более грубыми чертами. На юге же, чаще всего встречается у рахануинских завоевателей тип негра, т.е. плоское лицо и выдающиеся скулы.

Языке сомальский, ныне уже известный по словарям, грамматикам и сборникам пословиц, указывает,—также как физический тип и предание,—на родство этой нации с данакилями и галласами; тем не менее, частые сношения сомалей с арабами—установившиеся после распространения ислама во всем крае между равнинами и предгориями, между морем и эфиопскими горами—ввели в сомальский язык большое число арабских терминов и оборотов, а те редкие сомали, которые умеют писать, пользуются буквами, употребляемыми их учителями из Азии. Они заимствовали от них также многие из учреждений, а принятие корана видоизменило также и их нравы. Северные сомали, более всего приближенные к Аравии, строго сообразуются с религиозными предписаниями; в городах, где только есть лачуга, носящая название мечети, они аккуратно посещают её, для принесения в определенные часы молитв; муэдзин их сзывает, а арабские муллы прочитывают священные молитвы. Отправляющийся в дорогу не выйдет из дому без того, чтобы не взять с собою деревянный сосуд, предназначенный для наполнения водою в видах совершения омовений. Взрослые люди бреют себе голову по-мусульмански, и их костюм едва отличим от арабского одеяния.

Но внутри земель и в южной части края сомали сохранили свои анимистические суеверия и род жизни, схожий с жизнью данакилей и беджа. Мужчины еще клянутся каменьями и благоговеют перед большими деревьями. Они носят передник и нечто вроде тоги из белой хлопчатобумажной ткани; в эту тогу они задрапировываются по-гречески, оставляя обыкновенно правое плечо обнаженным. В пути они обувают сандалии. Обыкновенно они обмазывают свои густые волосы на голове тестом из извести и глины, которое защищает их от солнечных лучей, а также освобождает от паразитов; чтобы не портить своей прически, они спят, кладя шею на деревянные изголовья, в роде тех, какие можно видеть в Японии и у большинства народцев Внутренней Африки. У большей части сомалей нижняя доля уха широко продырявливается на-подобие того, как это делают народы банту, но украшения—дерево, перламутр, слоновую кость или металлы—они вдевают в уши редко; на шее же носят шарики (бусы) из янтаря или из кораллов. Некоторые из них ещё татуируют руки, грудь или живот, но, в противоположность большей части южных племен, у них эти знаки не имеют уже символического или отличительного значения. Подобно племени беджа, сомали расчесывают свои волоса на голове вычеканенным скребком и часто употребляют зубочистку, сделанную из благовонного дерева: зубы у них всегда ослепительной белизны. Женщины, одетые в красную юбку и белую тогу, перехваченную цветным поясом, обыкновенно разряжены более мужчин; все они носят серьги, ожерелья, цепочки, на руках кольца, браслеты и амулеты. Обычай предписывает совершать обрезание у мальчиков в возрасте трех лет; в шесть лет девочки подвергаются более жестокой операции—вырезыванию и инфибуляции. Случается иногда во время эпидемии, особенно когда свирепствует оспа, что больных выкидывают в пустыню, на съедение львам и гиенам.

Смотря по обстоятельствам, сомали—как и большая часть народов, подвергающихся голодовкам,—попеременно бывают то большими обжорами, то образцами воздержания. За исключением приморских рыболовов, никто из сомалей не дотрогивается до рыбы, равным образом они не едят ни домашней птицы, ни яиц; также воздерживаются от мяса животных, воспрещенных Кораном; антилоп же и газелей предоставляют париям. Как напиток, кофе не употребляется в крае сомалей, но часто его едят таким же образом, как это делают галласы, т.е. превратив в порошок и смешав с коровьим маслом; эту же смесь употребляют и для натирания тела. Употребление спиртных напитков не допускается, за исключением Огадена, где из молока верблюдицы приготовляют бродящий напиток. Табак не курят, но его нюхают и жуют, смешав с золою; наконец, подобно харрари, сомали собираются по вечерам, чтобы жевать листья растения кат (celastrus edulis), что позволяет им удлиннять посиделки. Крайне любопытный, сомали втыкает меч у входа в свою деревню, чтобы преградить дорогу иноземцу, и пропускает его только после того, как расспросит о событиях в отдаленных странах1 R. Burton, „First footsteps in East Africa“. .

Страну сомалей опустошают непрерывные войны. «Единственная нива, которую там возделывают—говорит в восточном стиле Ревуаль—есть нива смерти». Разделенные на большое число мелких государств, почти все сомали пребывают в борьбе друг с другом. Каждый подозревает своего ближнего. Воин никогда не выходит без оружия: у богатого есть ружье, купленное в одном из приморских bender'ов; у бедного же—копье и дротик, иногда большой обоюдоострый нож и палица для разможжения головы поверженному на землю врагу. Обычная поза сомальского воина, как и мазайского,—это стоять опершись на копье и подняв правую ногу, на-подобие голенастых птиц. Убить человека—считается большой славой, и убийца никогда не преминет воткнуть себе в волосы страусовое перо или надеть себе на руку браслет из слоновой кости. В некоторых областях, друзья воздвигают около могилы сомали столько камней, сколько рука умершего поразила жертв2 R. Burton, упом. соч. . Но если сомали не задумывается лишить жизни своего противника, то и сам он не боится смерти: будучи ранен, он страдает, не жалуясь, и стоически протягивает руку своему товарищу, который её прижигает либо раскаленным железом, либо держа над племенем. Впрочем, благодаря климату, сомали обыкновенно выживают от таких ран, которые были бы смертельны для европейцев. Но если почетно умерщвлять, то вовсе не почетно грабить, конечно, если это не явная война: никто не ворует в мирное время, «так как все сомали—братья», и никто, поэтому, и не запирает своего дома. Но против иностранца все позволительно, и он не может проникнуть в страну, пока не найдет себе, за деньги, абана, т.e. покровителя. Когда корабль разбивается около берега, то сомали присвоивают себе право на выкидки, и хищники сбегаются из-за сотни верст: на полуострове Гвардафуй нет ни одной хижины, в которой не нашлось бы вещей, принадлежавших европейцам, потерпевшим кораблекрушение. Graves рассказывает, что одному шейху, жившему вблизи мыса Гвардафуй, было поручено денно и нощно молить Аллаха о ниспослании кораблекрушений христианским судам.

Приморские сомали, именно миджертины, считали бы унижением для себя обрабатывать землю. Они пастухи, лодочники или купцы. Некоторые из них даже отважные моряки, и на своих лодках, вместимостью от 40 до 50 тонн, путешествуют до Бомбея или Занзибара3 Toni, „Explorazione“, febbrajo. . Большое число—полукочевники и бродят, следуя за своими стадами, по травянистым областям внутри края. Промышленность, главным образом состоящая из производства рогож, почти всецело находится в руках женщин, которые все весьма работящи. Немногие из племен пользуются лошадью; вероятно, что это животное введено в край всего лишь несколько столетий: ей сохранено и её арабское наименование faras4 Cruttenden; Burton, и т. д. . В Огадене, каждая деревня, говорит Соттиро, обладает несколькими дюжинами страусов, пасущихся отдельно под надзором детей и спящих по ночам в хижине; при переселениях, они шествуют в караванах позади верблюдов. И, однако, им не дают плодиться в неволе: подновляют стада одомашенных страусов, налавливая диких.

Рабство неизвестно у северных сомалей5 Ph. Paulitscke, „Beirtrage zur Ethnographie und Antropologie der Somal, Galla und Harar“. ; людей убивают, но не продают и не покупают. Но в центральных и южных областях поступают иначе: там часть населения порабощена, и с рабами обращаются с необыкновенной жестокостью. Почти у всех этих несчастных на ногах кольца, которые соединяются железною цепью; кормят их одними отбросами, и тем не менее они должны каждый день тащиться на поле и работать под томительным зноем палящего солнца; каждая ошибка искупается муками; не редки, поэтому, случаи, когда рабы налагают на себя руки, чтобы избавиться от своей горькой доли. Во многих областях сомальские воины предаются охоте на человека, и монетная единица выражается в плененных: на рынке такой товар ценится от 120 до 150 талари1 G. Revoil, „Tour du Monde“, 2 semestre, 1885. . Часты также случаи продажи сомалями в рабство членов своих семейств. «Если ты не презираешь жену, ребенка и слугу, то они тебя будут презирать», гласит одна из сомальскпх поговорок. По Burton’у, новобрачный, по приводе к нему его жены, берет в руки бич и начинает порядком ее хлестать, чтобы показать этим свои права господина; однако, женщины свободно ходят в деревнях. Как и в других магометанских краях, муж отсылает от себя жену, когда ему вздумается, а в случае его смерти, его жена поступает в наследство оставшемуся в живых брату. Большинство таких разведенных или покинутых жен поступают на службу в караваны для несения козьих мехов с водою.

Не имея никакой национальной связи, сомали разделяются и подразделяются на большое число кланов, rer или fakida, которые соединяются и разъединяются, сообразно с превратностями войн и союзов. Тем не менее, признают существование трех главных этнических семей или групп племен: рахануины на юге, хауйя в центре и хашия на севере. Рахануины—находящиеся постоянно в войне с галласами и банту, и постепенно оттеснившие их даже к югу от Таны—менее всего известны из сомалей: не знают даже названий большей части кланов этой воинственной нации. На берегах Уэби, где они занимают южный берег, их называют гоброн; южнее, в узком полуострове между р. Уэби и морским берегом бенадиров, проживают туни, самые мирные из сомалей, носящие палку вместо копья2 G. Revoil, „Voyages au сар des Aromates“. . По Paulitschke, абгалы—живущие к северу от реки, свирепые враги всех и кое-где еще сопротивляющиеся исламу—также должны быть причислены к рахануинам. Эти fakida почти постоянно ведут войну с факидами хауйев.

Хауйи, господствующие в большом центральном государстве страны, в Огадене, по своему могуществу—«первый народ между сомалями». По сведениям Ревуаля, они менее воин­ственны, чем остальные представители расы, но фанатичнее и опаснее для иностранца; они не принадлежат к одной и той же магометанской секте, и их обычаи приближают их к вагабитам; по сведениям, собранным Соттиро, они сильно смешались с галласами3 Artbur Rimbaud, „Comptes rendus des seances de la Societe de Geographie“, № 3, 1 fevrier, 1884. ; цветом кожи они менее черны, чем сомали на поморье. Во внутренних областях, большинство их оседлые земледельцы, что зависит, без сомнения, от более возвышенного положения края, лучшего орошения и большего плодородия в сравнении с приморскою полосою; в Огадене, крае травянистом и скотоводственном, все они—номады. Во многих округах своей области, хауйи находятся в меньшинстве: они составляют высшую касту; большинство же жителей—презираемые плебеи, принадлежащие к другим племенам или даже к покоренным расам. Так, адонэ, в Южном Огадене, вполне отличаются от сомалей; их нравы и язык позволяют поместить их в число народов банту; наречие их весьма близко к ки-суахели на поморье4 James, „Proceedings of the R. Geographical Society“, October, 1885. . Две касты: иебир и томаль—гадальщики и кузнецы—считаются также иного происхождения, чем хауйи. Иебиры—несколько чародеи; они приготовляют амулеты, очаровывают змей, заговаривают болезни, могут и сглазить и устранить действие дурного глаза, принимают участие в церемониях и в празднествах. Томали или хандады выковывают наконечники копий, и хотя, в качестве таких ремесленников, они безусловно необходимы для общины, тем не менее, будучи в то же время напустителями порчи, они должны держаться вне деревень и могут вступать в брак только в своей среде. Мидганы, называемые также рами, т.е. «стрельцами из лука», еще более презираются: это последние из последних. Они обожают деревья и змей, едят все виды запрещенного мяса, рыбу, домашнюю птицу, яйца, зайцев и газелей; будучи неустрашимыми охотниками, они нападают на льва и слона, которых и умерщвляют своими отравленными стрелами. Подобно иебирам, они также знахари и весьма искусные костоправы. По словам сомальской легенды, низшие касты произошли от абиссинских женщин, оплодотворенных злыми духами; происхождение же мидган еще менее благородно: их предки были, будто-бы, рабами этих эфиопских женщин.

Северные сомали или хашия, чаще называемые аджи, имеют в своих жилах более всего арабской крови. В отношении к ним, вышеупомянутое предание отчасти справедливо, и хашии могут до известной степени возводить свою генеалогию до корейшитского семейства хашимов, один из членов которого, воин, по имени Араб, переселился, будто-бы, в Африку к концу двенадцатого столетия, т.е. спустя менее шестисот лет после эгиры: его резиденция, ставшая столицею могущественной державы, находилась, по их сказаниям, в Зейле или в её окрестностях1 Paulitschke, уп. соч. . Эти хашийские колена подразделяются на две группы, обозначаемые по именам двух правнуков Араба: Таруд, т.е. «изгнанники», и Ишак. При этом, к потомству Таруда принадлежит племя миджертин, самая прославленная хашийская нация, состоящая из тридцати племен, под общим главенством boghor'a, т. е. султана; к потомкам же Ишака относятся: исса (или лучше ейсса) и гадибурси; эти сомали лучше всего известны европейцам, как прибрежные жители залива Таджурах и соседи портов Зейлы и Берберы. К этой же группе присоединяют все те племена, наименованию которых предшествует слово habr, таковы: хабр-толь, хабр-гхар-хаджи, хабр-ауаль. Слово habr означает на сомальском языке «бабушка, почтенная женщина», и, повидимому, напоминает о том прежнем общественном строе, когда придавали большое значение происхождению по женской линии, единственному признававшемуся у большинства африканских народов: таким образом, у этих гордых сомалей, с таким презрением относящихся к женщине, сохранились следы матриархата2 Leon Metchnikow, рукоп. заметки . Самые красивые из сомалей, именно, и встречаются в этих трех коленах «бабушки».

Хашии юго-западные, гхирри, берсуб, бертири, кажется, находятся в союзе с галласами и составляют даже, вместе с одним из племен этой нации, джерсо, политическую конфедерацию, worra, т.е. «род или клан», на языке галласов. В этой области торговые и соседские сношения остановили истребительные войны, которые повсюду в других местах ведут сомали с галласами, часто называемыми их врагами дурр, т.е. «гнусными». Сами они называют себя орома, т.е. «люди или храбрецы», и ильм орма, т.е. «сыны людей». Хотя и презираемые сомалями, они, однако, превосходят их умом, трудолюбием, мирными нравами и прямодушием характера; они также гораздо многочисленнее, благодаря плодородию их равнин, красноватую и легкую почву которых они возделывают с любовью. По словам египетских офицеров, недавно начальствовавших в городе Харраре, народонаселение присоединенной к империи хедива провинции на верхнем течении Уэби достигало нескольких миллионов человек; Paulitschke же, подтверждая, что «население там очень густое», низводит к миллиону трем стам тысячам вероятное число тех северо-восточных галласов, которые обитают в верховом бассейне реки Уэби. Жители скучены также южнее, в тех долинах, по которым протекают реки, изливающиеся в Джубу и в Тану. Можно считать по крайней мере в три миллиона число тех галласов, которые живут вне собственно так называемой Эфиопии, на склоне к Индийскому морю. Что же касается сомалей, то вероятно их не более миллиона, из которого сто тысяч приходится на миджертин. Сомалей прибрежных, около Аденского залива, между Джебель-Карома и Ган-Либах, Ревуаль насчитывает не более тридцати тысяч.

Однако, эта самая слабая, по численности, нация всегда оказывается нападающею при непрерывных пограничных войнах. Кочевники, всегда вооруженные и всегда на-стороже, сомали имеют громадные преимущества перед оседлыми галласами, предающимися возделыванию на своих полях дурры (сорго). Лишь к северу от Харрарских гор, на границах пустыни, некоторые кланы галласов, будучи кочующими пастухами, восприняли и нравы сво­их наследственных врагов. Под напором нападающих—которых влекут в особенности любовь к хищничеству и жажда добычи—оромо во многих местностях были вынуждены покинуть свои плодородные поля и свои хижины, или же сделаться рабами и поставщиками победоносных сомалей. Известно, что в южной области они перестали защищать территорию, заключающуюся между реками Джуба и Тана; но в северной области они борются более энергично, и река Эррер, главная ветвь харрарской Уэби, не была еще перейдена их противниками: патрули племени энния постоянно бодрствуют на границах территории. Впрочем, галласы, при случае, оправдывают свое прозвище «храбрецов» и часто, будучи даже в меньшем числе, они отбивали нападения номадов. Когда город Харрар был еще во власти египетских войск и когда эти войска пытались расширить область своего господства над окрестными галласскими племенами, то часто бывало, что воины-оромо, вооруженные всего лишь мечами и кинжалами, устремлялись с своим боевым кликом: кукуку, кукуку! на полки стрелков, колебали ряды этих вражеских войск и иногда даже обращали их в бегство. Подобно эфиопам и галласам-горцам, восточные племена кастрируют побежденных.

Восточные ильм-орма отличаются от своих эфиопских братьев только оттенками кожи и некоторыми позаимствованиями от соседних народов: данакилей, сомалей или мазаев. С физической точки зрения, они имеют не менее красивые формы, а их женщины представляют такое же изящество очертаний, такую же грацию и иногда такое же благородство черт лица. Будучи здоровою расою, еще неослабленною наследственными болезнями, галласы долговечны; не редкость встретить между ними столетних стариков. Веселые, полные увлечения, неизменного благорасположения, никогда не предающиеся гневу, по крайней мере в присутствии иностранцев, благожелательные, склонные к состраданию, они выгодно отличаются от своих соседей, сомалей, между которыми встречаешь столько людей жестоких и вероломных. Они чистоплотны, по крайней мере на свой лад, так как заботятся о своем теле вместо того, чтобы его мыть; они тщательно очищают свои хижины и поддерживают плодородие своих полей соблюдением севооборотов, а также удобряя почву и вводя улучшения. Несомненно. что галласы, хотя и не обнаруживают еще никакой национальной связи, тем не менее представляют одну из тех африканских наций, которые имеют перед собою великую будущность прогресса и сотрудничества в общем деле человечества.

Находясь под владычеством египтян, галласы в окрестностях Харрара были вынуждены принять иностранных чиновников, преследовавших лишь одну цель: собрание налога. Ныне эти же самые галласы и большая часть тех, которые живут к востоку от эфиопских гор, подчинены власти Менелика; но, повсюду, где племена сохранили свою первоначальную независимость, они образовали республики. Управление общиною сосредоточено в руках совета именитых людей, председатель которого, называющийся моти, облечен исполнительною властью: его министры, избираемые на восемь лет, суть: казначей, первосвященник и боку, т.е. председатель в собрании граждан. Боку руководит совещаниями, держа в руке деревянный скипетр, и не может заключить прений раньше, чем будет достигнуто полное единогласие: все имеют право veto, как в польском сейме; поэтому совещания часто продолжаются по несколько заседаний. Зато, после принятия окончательного решения, постановление собрания становится уже священным; совершаются возвания к предкам, и в честь их приносится в жертву бык без пятнышка; боку обмакивает свой скипетр в крови быка, а жрецы, обернув руки и шею в его кишки, проходят по краю, возвещая всем жителям о решениях, принятых национальным собранием. Специальные чиновники обязаны наблюдать за путями караванов и узнавать новости, и от этих агентов не ускользает ни одно из тех сведений, которые интересуют членов их племени. Подобно эвксенам греков, они также должны быть представителями своих сограждан перед гостями, вводить их в деревни и подносить им чашу с молоком, символизующую гостеприимство; один из стариков, под видом благословения, должен—следуя в этом случае обычаю мазаев—три раза плюнуть на одежду путешественника1 Paulitschke, упом. соч. .

Будучи отчасти присоединены к королевству Шоа, восточные галласы более отличаются от горных ильм-орма религией, чем политическими условиями. Большинство западных галласов—ещё язычники, почитающие деревья, горы и реки; однако, многочисленные племена присоединились также к христианской церкви Абиссинии. Магометане составляют меньшинство между этими горскими населениями. В области предгорий и равнин—наоборот: основанные в Харраре и по соседству с ним католические миссии приобрели лишь немного прозелитов, между тем как магометанские миссионеры проникли вглубь южных стран, далеко за пределы р. Уэби, и присоединили к исламу почти все населения племени оромо. Под влиянием нового культа и обычаи изменились: молодые мусульманские галласы не татуируют уже более лица, рук и живота; они бреют голову, вместо того, чтобы заплетать волосы и смазывать их глиною и коровьим маслом; обрезание, не совершавшееся у галласов-язычников этих стран, отныне обязательно выполняется над всеми мальчиками в возрасте между 10-ю и 15-ю годами; сменились на мусульманские также и те прекрасные имена, которые родители давали своим детям, напр. «Радость», «Надежда», «Доброе утро» и т.п. В противоположность жителям Эфиопии, галласы не едят сырого мяса. Брачные церемонии совершаются по арабскому обычаю, и молодые люди уже не отправляются триумфально увозить своих невест. Однако, некоторые обычаи горных ильм-орма сохранились ещё и в равнине. Не смотря на полигамию, случается, говорит Paulitschke, что, вследствие численного перевеса женщин, большое число девушек остаются без мужа. В этом случае девушка имеет право сама выбрать себе мужчину и оставаться при нем в качестве жены до тех пор, пока не сделается матерью. Также в обычае, что семейства, не имеющие потомства, усыновляют мальчика. Когда старейшины деревни согласятся на такое усыновление, то избранный ребенок уводится в лес, где новые родители как бы и находят его; затем убивают быка, кровью и жиром которого вымазывают тело нового сына: у мальчика появляются новые отец и мать, и с этого времени он уже перестает знать свою прежнюю семью1 Р. Paulitschke, упом. соч. . Повидимому, у восточных галласов нет презираемых каст, как у их соседей, сомалей. У галласов нет также и рабов, но негроторговцы могут проходить чрез их страну, не будучи обязаны освобождать своих пленных.

Главные галласские племена в верховьях реки Уэби суть: нолэ, живущие в верхних долинах Харрарского края; джарсо, т.е. «старые», которые соединились в особое государство с своими сомальскими соседями: барсубами, итту и ала; эти последние, по египетским переписям, имеют не менее 2.182 деревень. Южнее находятся: энния, затем джидда и орусси или арусси, которых не следует смешивать с арусса, обитающими в верхнем бассейне Джубы и составляющими, как говорят, «нацию-мать» восточных галласов. Крапф рассказывает, что эти туземцы сражаются нагими, «для устрашения врагов», или, скорее, выполняя предание своих предков. Панигалы, на половину помусульманенные, почитают могилу апостола, который принес им Коран и перевел его на их язык2 Ravenstein, „Proceedings of the R. Geographical Society“, мая, 1884. . Борани или вуорана, встречаемые к югу вплоть до самого соседства с горою Кения, представляют также весьма значительную галласскую нацию, достигающую, по Бреннеру, ста пятидесяти человек и находящуюся в борьбе с сомалями и мазаями; борани—неутомимые ездоки верхом. Будучи религиозными, борани почитают верховное существо, которому приносят—перед черными камнями или же у подножия высоких деревьев, уединенно стоящих на равнине,—черных же животных, коз или быков. Они не татуируются, но грудь их покрыта рубцами от тех порезов, которые они себе наносят во время воинских танцев. Мертвых они погребают в сидячем положении, придавая им вид человека размышляющего, так как, говорят они, «человек не умирает, а только погружается в грезы»3 Krapf, упом. соч . Говорят, что борани разделяются на две главные группы: я и юль; но в этих областях, заключающихся между берегом Сомали и неведомыми странами Южной Эфиопии, большая часть племен еще неизвестны.

Следующая таблица содержит наименования и приблизительную численность главных нации в стране сомалей и западных галласов:

Нация	Численность
Сомали
Рахануины	Калабда
Туни, Элаи, Барауа	20 т. (Бреннер)
Джиду	25 „ (он же)
Уэдан
Адгал
Хауйя	Гургатэ
Хабар Гадер
Каранлэ
Хашийя	Сыны Таруда	Миджертины	104 т. (Graves)
Уар-Сенжели
Долбохант
Огаден
Марехан
Юзуф
Тенадэ
Сыны Ишака	Хабр Гахр-Хаджи
Хабр-Ауаль	50 т. (Graves)
Хабр-Толь
Хабр-Толь-Джаллех
Хабр-Юнис
Исса (Ейса)	70 т. (Graves)
Гадибурси	25 т. (он же)
Гхири
Бертири	12 т. (Burton)
Бабилли
Берсуб	20 т. (он же)
Галласы
Джарсо, полэ, ала, энния, арусси, арусса, борани

Южная оконечность Сомальского берега представляет ту область, в которой совершили свои первые попытки к присоединению германские негоцианты, ныне сделавшиеся концессионерами всего побережья до Джебель-Карома, а вместе с этим и «протекторами» населяющих побережье жителей; это также одна из тех африканских областей, которые обещают широко открыться для торговли, так как долина р. Таны, впадающей в пределах этой области в море, представляет естественную дорогу к бассейну Верхнего Нила. В 1885 году, братья Денхардт—за несколько лет перед тем уже объехавшие страну,—побудили султана Виту, Ахмеда, прозванного Симба, т.е. «Лев», уступить им территорию, пространством около 1.200 кв. километр., ограничиваемую на юге р. Ози, и поставили под сюзеренитет Германии весь данный край. Тщетно занзибарский султан протестовал во имя давних своих прав и даже подготовлял военную экспедицию: под угрозою германских пушек он был вынужден признать совершившийся факт. Население земли Виту и соседнего архипелага—одно из самых смешанных в Восточной Африке. Сюда переселялись толпами галласы и южные банту, те ау-дуэ, которые недавно считались людоедами; равным образом, со всех концов поморья тысячами сбегались сюда невольники, уверенные в том, что найдут здесь для себя приют и земли. Наконец, чтобы доставить вновь прибывшим также и женщин, «Лев» привлек в свое королевство бантусов различных племен уа-покомо и уа-бони. Португальский элемент также представлен в Виту несколькими семействами смешанной крови1 R. Brenner, „Petermann's Mittheilungen”, 1868, Heft X. .

Многочисленные развалины, видимые на морском берегу, вблизи устьев Таны, свидетельствуют о важном торговом значении, которое некогда имела эта страна. Около двух маленьких городков Шагга и Кипини, покинутые, осаждаемые песками, древния постройки походят на разрушенные здания Мелинды; они относятся, по мнению Денхардта, к XV или XVI столетиям. Новый город Кипини, основанный в 1868 году, развивается быстро, благодаря торговле: спустя десять лет после своего основания, он имел уже две тысячи жителей, и занзибарский султан прислал туда вали и учредил там таможню. Кверху по реке, другой маленький городок, Кау, расположенный тоже на левом берегу реки Ози, населен суахелийскими купцами, которых очень боятся за лукавство, и которые железною рукою управляют несчастными земледельцами из племени покомо, обрабатывающими область дельты. Город Виту, резиденция отдавшагося под покровительство Германии «Льва», находится не на берегу моря: хижины его группируются на берегах небольшой реки, впадающей в Ози перед Кау. Портом на Индийском море для Виту служит Ламу, представляющий открытый узкий канал-пролив между двумя островами, Лама и Манда; над этим портом командует большой форт, на котором некогда развевалось знамя занзибарского султана. Ламу—по словам некоторых путешественников, населенный пятнадцатью тысячами жителей,—представляет пристань для паровых пакетботов, ходящих вдоль восточного берега Африки; дюны грозят поглотить часть города. Рейды других превосходных портов, каковы Манда и Патта, разветвляются под защитою островов приморского архипелага: развалины, окаймляющие эти внутренния гавани, напоминают о давних временах прибытия португальцев: происходя от арабских крепостей и персидских и индусских построек, эти развалины внушают страх сомалям, галласам и суахели, считающим их местопребыванием злых духов. Особенно Патта некогда была очень многолюдна. Нигде лучше нельзя наблюдать, как к северу от этого острова и залива, Мто-Бубаши, явление двойственности морского побережья, т.е. существования на некотором расстоянии от берега материка еще ряда коралловых рифов. В этих водах каждый пролив дает доступ к прекрасному природному порту.

Кизмайу или Кизимайу представляет, в области сомалей, последнюю в направлении к мысу Гвардафуй, якорную стоянку, которая заслуживала бы название порта; но так как в этих морских пространствах движение торговых судов еще незначительно, то пока Кизмайу служит только портом-убежищем, где укрываются суда в непогоду. Однако, Кизмайу—естественный исходный пункт обширного бассейна реки Джубы, изливающейся в море в двадцати километрах к северо-востоку. До 1869 г. этого города не существовало; только в этом году сомальские переселенцы—прибывшие с верховьев реки, особенно из окрестностей Бардеры, иначе Баль-Тира, главного рынка внутри страны—поселились в этой благоприятной приморской местности и основали там заведение для непосредственной торговли с Занзибаром; впоследствии миджертины, самые деятельные из приморских торговцев, увеличили собою население в Кизмайу, которое в 1873 г. достигло 8.600 жителей1 Richard Brenner, „Petermann's Mittheilungen”, 1884, тетр. I. ; арабские торговцы и небольшой гарнизон из бе-лутши являлись в этом городе представителями сюзеренства занзибарского султана. В 1870 году, один торговый дом Марсели поднял-было в Кизмайу французское знамя, но, после Седанской битвы, султан поспешил восстановить свою власть. Бардера населена мусульманами, хотя не вахабитами, но по крайней мере столь же ревностными, как и эти сектанты: они не курят и не нюхают табаку и насильно обращают окрестных сомалей в ислам. Последствием этого являются восстания, убийства и переселения племен2 Krapf, „Petermann's Mittheilungen”, 1886, тетр. II:—R. Brenner. тот же сборник, тетр. VIII. . В 1843 г., Бардера была совершенно разрушена: мужчины были перебиты, а женщины и дети были проданы в рабство. Однако, некоторым беглецам удалось прорвать цепь осаждающих, и они основали, в земле Ганане, на левом берегу Уэби, город, ставший местом значительной торговли. Таким образом Бардера возродилась из пепла. Там, в 1865 году, были убиты два путешественника: фон-дер-Декен и Линк. Судно, на котором плыли эти исследователи, сомали вытащили из порогов и обратили в паром, на котором и переправлялись с одного берега на другой.

К востоку от бегущего параллельно океану потока Низовой Уэби, берег материка описывает вогнутую кривую, которой арабы дали название эль-Бенадер, т.е. «порты», хотя расположенные на берегу деревни представляют лишь внешние, часто опасные рейды. По имени же берега, т.е. банадерами или бенадерами, часто называются также и прибрежные жители племен: бималь, туни, абгал и уадан. Первый из этих рейдов, Брава или Барэуа, где небольшие ладьи находят некоторое укрытие позади цепи скал, имеет то преимущество, что обладает, по крайней мере, в изобилии водою: там поднимающиеся к мысу Гвардафуй корабли находят для себя эгваду, т.е. место запасения пресною водою. Браву можно считать пристанью Низовой Уэби, так как эта река, раньше, чем потеряться в болотах и в песках, протекает по соседству с городом, всего лишь в 12-ти километрах, по ту сторону горной цепи, возвышающейся на 120—130 метров в виде бастионов и башен, словно городская стена. В Браве, посреди сомалей поселились также несколько арабских и суахелийских семейств. Хотя магометане, жители Бравы, представляющие помесь сомалей с галласами,—не особенно фанатичны; их женщины ходят с открытым лицом, а волосы зачесывают со лба на затылок и затем распускают по спине.

Мерка, на скалистом мысе, есть бандар или «порт», всего лучше оправдывающий наименование этой части берега. В его хорошо защищенную от северо-восточных пассатов бухту приходят арабские ладьи за кожами, слоновой костью и копалом: полуразрушенная, несколько наклоненная башня напоминает о португальской оккупации в XVI столетии1 George Revoil. „Voyages au сар des Aromates“. . К северу от Мерки следуют один за другим несколько городов в развалинах, затем на берегу стоит большой четыреугольный форт, господствующий над домами с террасами города Магдошу2 Могдушу. Макдишу, Мадиша, Могадишо. На португальских картах он назван Магадоско. . Это тот прославленный город, которому Ибн-Батута приписывал огромные размеры, и имя которого, возвеличенное молвою, в конце концов, было присвоено и острову Мадагаскару. Марко Поло, рассказывая о чудесах мира, описал в виде острова и берег «Zanquebar»; то же самое он сделал и с Магдошу или Madeigascar’oм3 Jule, „The Book of ser Marko Polo“. , который, действительно, в виде острова изображен на атласе Мартина Бехайма: по словам Грандидье, это именно и есть та земля, относительно которой португальцы полагали, будто бы она была открыта ими после того, как они обогнули Мыс Доброй Надежды и прибыли в великую страну, обитаемую мальгашами. В наши дни Магдошу уже в упадке: развалины, засыпаемые песком и кое-где подтачиваемые волнами, покрывают обширные пространства; несколько мечетей, окруженных лачугами, напоминают о славном зодчестве древнего города; на одном из этих зданий означен 636 год геждры, соответствующий 1238 году после Р. X.

Магдошу делится на два квартала: Хамаргуин и Шингани. Хамаргуин, почти покинутый, постепенно превращается в развалины, так что большинство жителей, в числе около пяти тысяч, сгруппировано в Шингани; в промежутке между обоими кварталами возвышается правительственный дворец. В городе живут несколько арабских семейств, между которыми есть шеурфа, т.е. «потомки пророка», затем немного индусов, и одна или две тысячи сомалей; две же трети населения составляют абеши, происходящие от освобожденных рабов, и на которых лежит почти вся работа. Главная промышленность Магдошу—производство хлопчатобумажных тканей: до переполнения африканских рынков мануфактурными продуктами Европы и Америки магодушские ткани вывозились далеко вглубь материка, также в Аравию и даже на берега Персии; ныне число покупщиков их значительно уменьшилось. Другие промышленные продукты страны, обувь и цыновки, также находят лишь незначительный сбыт. Будущее Магдошу зависит от торгового обмена, который разовьется между заграницею и бассейном Уэби вплоть до края галласов, в Харраре и в Эфиопии. Всего только около сорока километров отделяют Магдошу от его речного порта, Гелиди, города с коническими решетчатыми хижинами, в котором умер отравленным, в 1869 году, исследователь Кинцельбах. Арабские авторы средних веков говорят о реке, текущей к западу от Магдошу, как о втором Ниле, подобном египетскому; ныне же в Гелиди, ширина Уэби не превышает тридцати метров, и сомали переплывают реку на небольших паромах, двигающихся при помощи веревок из лиан4 G. Revoil, „Proceedings of the Geographical Society“, 1883. .

Деревня Уаршек (Уарришир), гавань которой непригодна для судов во время сильного ветра, представляет последний, в северном направлении, прибрежный пункт, относительно которого занзибарский султан мог бы требовать восстановления своих прав. Далее простирается область недавно независимых сомальскпх племен, а ныне присвоиваемых Германиею в силу трактата, заключенного с султаном Опии, мнимым «начальником всех сомалей». Это становище Опия—которое вдруг преобразилось в столицу, но к которому никогда не направится эмиграционный поток, так как в окрестностях нет воды, а в соседнем море нет пристанища,—расположено на высоком мысе, между территориями гауйев и меджертинов. Из этих племен, меджертины—самые могущественные из нации хашия,—населяют всю северную часть морского берега вплоть до Аденского залива; в наибольшем числе они собираются на Рас эль-Хайля, т.е. «лошадином мысе» близ вырезки побережья, в которую, в сезон дождей, изливаются воды уади Ногаль: по Graves’y, на рынке Рас эль-Хайля иногда собирается до двенадцати тысяч сомалей; на-половину арабским, на половину португальским наименованием Бендер-Агоа—обозначается то место, к которому пристают гребные суда. В 1881 г., во время путешествия Ревуаля, султан меджертинской нации пребывал в Бергеле (Berghel), поселке из сорока хижин, над которыми господствуют на севере песчаные склоны и высокие контрфорсы Джебель-Каромы, оканчивающиеся мысом Гвардафуй. В окрестностях этой убогой столицы виднеются древние могилы и остатки становища.

Окаймляющая Аденский залив часть Сомальского берега изрезана большим числом второстепенных заливов, которым дают наименование: Бари или Махар, если это восточные порты, и Дальбед или Дабир, когда дело идет о гаванях западных. Несколько пристаней следуют одна за другой на этом берегу, находящемся насупротив Аравии; торговые сношения на этой части поморья гораздо легче, чем на той, которая обращена к открытому морю, а близость травянистых гор, с их стадами и древесными рощами, доставляют прибрежным жителям более продуктов. На самом северном пункте поморья, между двумя песчаными стрелками, находится бендер Аллула (Халулех, Лулех), над которым в течение нескольких лет развевалось египетское знамя. Затем, по направлению к юго-западу, возвышается мыс Рас-Филук, т.е. «мыс Слона», испещренные утесы которого, видимые с запада, в самом деле походят на голову этого громадного толстокожого1 „Esploratore“, anno terzo, 1879. . Проток, схожий с протоком Аллула, пересекает на юге песчаный пляж мыса и образует небольшой порт, бендер Филук (Фелек), за которым следует бендер Мерайя, принадлежащий еще меджертинам и часто избираемый их султанами для резиденции. Чрез эту пристань вывозится большое количество мирры и ладана, собираемых женщинами. В первые дни марта делают надрезки на всех деревьях, а спустя три месяца смолы оказываются уже годными для снятия.

Бендер Хор или Боттиала отличается от остальных своим положением на лимане: морской прилив распространяется здесь километров на десять внутрь земель, в ущелье между горами, чрез которое протекает речка Такуина; следуя по ней, арабские суда подплывают к домам Боттиалы, приютившимся у подножия глинобитных башен, имеющих форму усеченных пирамид. Новый город, Гандала, над которым также господствуют оборонительные башни, живописной наружности, виднеется, к северо-востоку от Боттиалы, на пляже, недавно выступившем из-под воды; в соседних с ним откосах гор, находятся залежи каменной соли. Гандала заимствовал свое имя от дерева ганда, произрастающего в окрестных лагунах; сомали остерегаются к нему прикасаться: «стоит сломать ветку, чтобы потерять кого-нибудь из своих родных»2 G. Revoil, „Bulletin de lа Societe de Geographie de Paris“, mars 1884. .

Далее показывается, защищенный четырьмя фортами, Боссасса или бендер Гхазем, главный рынок всего миджертинского побережья: племена уар-сангели и долбоханты длинными караванами приходят сюда изнутри страны, для обмена своих продуктов на европейские товары. С этим бендером Гхазем соперничает расположенное в сотне километров к западу, по ту сторону мыса Рас Хадада, местечко Лас-Горэ, служащее портом для нации уар-сангели, обитающей к югу от гор Альмедо; султан пребывает в приморском городе, защищенном двумя глинобитными башнями.

Еще западнее находится порт племени Хабр-гхар-хаджи, Майет (Мехет), в котором, как гласит предание, умер шейх Ишак, предок всех племен хабр или «бабушки», которые принадлежат к большому роду хашия. Некогда престарелые сомали собирались отовсюду из окрестностей к священной могиле Ишака для того, чтобы быть погребенными рядом с костями этого святого. Город группировал все свои хижины около этой могилы; ныне он переместился к западу, к устью одного потока. Островок, виднеющийся к северо-востоку от Майета и по причине черного цвета его лав прозванный английскими моряками Burnt-island, т.е. «горелый остров», покрыть гуано: это Джебель-Тиур, т.е. «гора птиц». Арабы из порта Макаллы, в Хадрамауте, являются на островок ежегодно и нагружают лодок сорок этим туком для удобрения своих табачных плантаций.

К западу от Майета, следуют одна за другой пристани: Хейс, Анкор, Керем, принадлежащие нации хабр-толь; затем показывается расположенный в глубокой вырезке побережья, порт Бербера, единственная на всем этом берегу хорошо защищенная гавань, а, следовательно, и торговое место, существовавшее в самой отдаленной древности: в названии города сохранилось данное южному берегу залива древнее греческое наименование Barbaria. И однако, несмотря на свои выгоды в мореходном отношении, эта привилегированная местность обратилась было в пустыню: в 1870 году война между сомалями, гадибурси и долбохантами заставила всех жителей Берберы покинуть город1 „Petermann's Mittheilungen”, 1873. . Под владычеством Великобритании, завладевшей краем в качестве наследницы Египта, Бербера стала значительным торговым городом: так, она имеет маяк, пристани, склады и водопровод, изобильная вода в котором, горячая в своем роднике, проводится из-за 12 километров. К северо-западу от Берберы, на низменных землях полуострова Тамар видны развалины города Бендер-Аббаса, предшествовавшего Бербере. Бербера—будучи расположена на 265 километров к югу от Адена и находясь почти на одной и той же с ним долготе—разделяет с другим, принадлежащим Англии портом, с Зейлою, меновую торговлю в западной части залива. В 76 километрах к западу, на морском пляже Булхар, находится ярмарочное поле, на котором берберские купцы встречаются с караванами, идущими из Харрара и из всех сомальских и галласских краев, с юга и с запада. На этом рынке, с января по октябрь, иногда толпятся тысяч пятнадцать людей; затем, когда мена продуктами окончится, палатки складываются, вереницы верблюдов расходятся по всем направлениям, на ладьях поднимаются паруса, и песчаный берег становится пустынным. Торговые обороты Берберы и Булхара в 1885 году достигали 61/2 миллионов франков. Сомали предпочитают Булхарский рынок главному городу, вследствие того, что находят в его окрестностях пастбища для своих стад, между тем как в окрестностях Берберы лишь кое-где виднеется стелющийся кустарник; зато порта в Булхаре не существует, и на рокочущем и пенящемся берегу виднеются остовы от многих судов, потерпевших крушение. Изследователи, отваживающиеся вступить на плоскогория, встречают там могилы и боль­шие развалины.

Дорога, направляющаяся на юго-запад, к городу Харрару, начинается в Булхаре, но инженеры проектировали установить в Самауанаке или в Дунгароте начальный пункт того железного пути, который, рано или поздно, направится, чрез территорию племени гадибурси, к большому городу Верховой Уэби, к восточному аванпосту королевства Шоа: поэтому-то Франция и Англия недавно и оспаривали друг у друга обладание этим будущим портом на материке. Обладание им в конце концов осталось за англичанами, но взамен этого признано полное господство Франции над другими воротами Африки—над заливом Таджурах (Таджура).

Так завершается, на окружности материка, цепь завоеваний, посредством которых европейские державы постепенно присоединяют к своим владениям громадные страны, населенные чернокожими. С каждым годом круг этих приобретений все более и более съуживается, и вместе с тем увеличиваются сведения как о землях, так и о народах материка. Осталось лишь небольшое число африканских областей, в которые не осмеливаются вступать белые, предшествуемые дурной славой благодаря той молве, которую создал им торг неграми. В качестве мирных путешественников, они проникают ныне вплоть до центра Африки, и научные разведчики достигли истоков Нила, Заиры и Замбези. Европеец уже отрешился от жестокого предразсудка, будто рабство составляет нормальное состояние для негра; он удостоивает видеть в нем человека, а взамен этого негр приближается к нам и становится нашим другом. Хотя порою и любят повторять, будто африканцы обречены на вечное детство, тем не менее факты свидетельствуют о преуспеянии, совершившемся на протяжении полустолетия и, может-быть, сравнительно, превзошедшем успехи, которых европейцы достигли в течение двух тысяч лет; иной недавно предававшийся людоедству народ, как, напр., ба-суто, превосходит ныне и по материальной цивилизации, и по образованию многих из отсталых европейского мира. Белые и черные, некогда различные и враждебные друг другу расы, начинают понимать, что они принадлежат к одному и тому же человеческому роду.

Оглавление тринадцатого тома

Глава I Южный Атлантический океан и его острова	4

I. Гвинейское море	4

II. Африканские острова южного Атлантического океана; Тристан-д’Акунья	7

III. Остров Св. Елены	12

IV. Остров Вознесения	17

V. Острова Гвинейского залива	20

Глава II Камерун	29

Глава III Габония	49

Глава IV. Конго	82

I. Общий взгляд	82

II. Бассейны Луа-Пулы и Луа-Лабы	115

III. Область озер Танганьика и Мута н’зиге	122

IV. Берега Конго, от озера Ланджи до слияния с У-Банги	131

V. Бассейн Уэллэ, страны племени монбутту и ниам-ниам	138

VI. Французская территория Конго	146

VII. Бассейн p. Кассаи	153

VIII. Бассейн Куанго	164

IX. Низовья реки Конго	167

Глава V. Ангола, от реки Конго до реки Кунэнэ	176

Глава VI. Страны Дама-ра и Нама-Куа	219

Глава VII. Бассейны рек Оранжевой и Лимпопо	233

I. Общий взгляд	233

II. Капская колония	259

III. Западная территория Гри-Куа	279

IV. Страна бе-чуанов	284

V. Истоки Оранжевой реки. Край племени Ба-Суто	291

VI. Кафрария	294

VII. Наталь	299

VIII Страна зулусов (Zulu-Land)	306

IX. Оранжевая республика	310

X. Трансваль, или Южно-Африканская республика	314

XI. Бухта Делагоа, владения Португалии к югу от р. Лимпопо	322

Глава VIII Инхамбанэ, Сосала, страна Газа	324

Глава IX Бассейны рек Замбезе и Ку-Банго	333

I. Общий взгляд	333

II. Народцы, обитающие по берегам Ку-Банги, Нгами и верхней Замбези, королевство Ба-Роце.	346

III. Страна племени ма-тебелэ и население на среднем течении Замбези	351

IV. Бассейн озера Ньясса и реки Ширэ	356

V. Низовая Замбези и Квелимане	360

Глава X. Мозамбик	362

Глава XI. Занзибар	373

I.	373

II.	374

III.	388

Глава XII Килима-Нджаро, Кения, берега Момбаза и Малинди	392

Глава XIII Страна сомалей и восточных галласов	413