В шестнадцатый том включены следующие разделы:
. . . . . .
Первые исследователи американских курганов, пораженные различием цивилизации, которое представлял быт маундбильдеров с бытом нынешних индейцев, пришли к тому заключению, что это две совершенно различные расы, и что первая исчезла путем истребления. Подобно тому, как геологи воображали в прошлом нашей планеты ряд катаклизмов, последовательно обновлявших горные породы, флоры и фауны, так точно этнологи склонны были видеть в истории человечества лишь ряд переворотов, внезапно прерывавших преемственную связь рас. Напротив, большинство новейших ученых готовы признать у американских аборигенов непрерывность этнических элементов и не допускают, чтобы курганостроители стояли выше индейцев, современников Жака Картье, по искусствам и цивилизации. Уже Нотт и Глиддон, ученые авторы книги Types of Mankind («Типы человеческого рода»), смотрели на маундбильдеров как на предков краснокожих, ныне живущих в Северной Америке. Однако, период времени, в течение которого сохранялась цивилизация века курганов, быть-может, был очень продолжителен, и возможно, что многие нации последовательно принимали участие в сооружении этих земляных насыпей. Многие из раскапываемых археологами искусственных холмов должны быть очень древнего происхождения, так как найденные в этих могильниках человеческие кости оказались почти совершенно истлевшими; по крайней мере остатки животных, даже под курганами самой глубокой древности, все принадлежат видам, ныне живущим в стране или в соседних странах, из чего нужно заключить, что климат в ту эпоху был такой же, как и в наши дни.
Наконец, разве не виден постепенный переход в способе архитектуры между искусственными холмами долины Огайо, четырехгранными уступчатыми пирамидами, и настоящими пирамидами из высушенного на солнце кирпича, которые мы встречаем в Новой Мексике и в Аризоне, и совершенный тип которых представляют храмы ацтеков и майя, в Анагуаке и Юкатане? Горки в штатах Иллинойс и Миссури опираются о стены, подобные стенам зданий Анагуака; некоторые раковины с резьбой имеют чисто ацтекский характер по стилю рисунка. При том, даже в бассейне верхнего Миссисипи, как удостоверяют исторические свидетельства, сооружение искусственных холмов продолжалось ещё некоторое время после прибытия европейцев в край. Крики были курганостроители, также, как семинолы Флориды, черокезы Георгии, начезы области Миссисипи; озерные ирокезы, аппалахи, жившие в странах, покрытых густыми лесами, не воздвигали курганов, но строили очень крепкие палисады или заборы из кольев и ветвей, связанных веревками из древесной коры. В некоторых курганах штата Огайо нашли остатки европейской промышленности; один холм черокезов, в верхнем бассейне Алабамы, содержит медные вещи испанской работы, из чего следует, что эти горки были построены или переделаны в шестнадцатом столетии. Что удивительного, что с той эпохи произошел упадок? Теснимые друг на друга, туземные племена должны были оставить мирные искусства и глубже погрузиться в варварство войн и резни.
В те времена, когда рыбачьи населения обитали по берегам Атлантического океана, когда земледельческие племена занимали некоторые внутренния части страны, в плодородных бассейнах Огайо, Миссури и нижнего Миссисипи,—индейцы Северной Америки были, вероятно, более многочисленны, чем сколько их нашли европейцы, четыреста лет тому назад. По Банкрофту, часть Северной Америки, заключающаяся между Великими озерами, рекой св. Лаврентия, Атлантическим океаном, Мексиканским заливом и Скалистыми горами, содержала не более трехсот тысяч индейцев. Это очень немного для такой обширной территории; но рассуждение и известные исторические факты оправдывают это исчисление. В эпоху открытия Нового Света, самые цивилизованные из пред-миссисипских краснокожих, по крайней мере те, которые жили к северу от реки Огайо, знали лишь рудиментарное земледелие. Иллинойсы «сеяли индийский хлеб, по большей части трижды в год, и все возделывали арбузы, чтобы прохлаждаться во время жаров». Ирокезы, гуроны, альгонкины поморья и другие полу-оседлые народы также имели маленькия пашни вокруг своих хижин. У земледельческих наций юга, каковы аппалахи, черокезы и начезы, жившие в верхних долинах южных Аппалахских гор и в долине Миссисипи, именно в части её, соседней с Мексиканским заливом, было даже плодовое дерево, prunus Chickasaw, которое не встречается более в диком состоянии, и которое можно видеть только в старых лесных прогалинах, покинутых индейцами. Чоктавы, «нация крестьян», помогали даже своим женщинам в полевых работах. Если эти земледельческие народцы могли спокойно пользоваться своими нивами, они, без сомнения, не встретили бы недостатка в удобных землях, и равнины могли бы заселиться миллионами и миллионами людей; но эти племена, привязанные к земле, были по этому самому более покорны; крепкая власть вождей и жрецов держала их в большой тесноте, под предлогом «защиты» их от нападений звероловов, и в эпоху прибытия европейцев народцы эти по большей части находились уже в состоянии упадка. Обширные территории представляли из себя безлюдные пустыни. Часто путешественники проходили огромные пространства лесов, не встречая ни малейшего следа человеческих жилищ. Что касается пастушеского фазиса, который, по мнению историков Старого Света, незнакомых с американскими условиями, был необходимым социологическим состоянием между бытом охотничьих и бытом земледельческих народцев, то эта переходная стадия цивилизации вовсе не существовала в Северной Америке. Индейцы не одомашнили ни бизона прерий, ни дикой козы Скалистых гор.
Для бродячих племен большинства краснокожих бесконечные леса, саванны, болотистые равнины были не более, как местом охоты или войны, и большие, совершенно необитаемые, пространства разделяли территории с изменчивыми границами, служившие кочевьями различным враждебным друг другу народцам. По Леббоку, нормальным количеством дичины, с которого народ-зверолов ежегодно собирает дань для своего пропитания, должно считать не менее 70 животных на человека, обновляющихся из году в год, путем естественного прироста. Таким образом, племена должны были постоянно воевать между собой и истреблять друг друга для того, чтобы сберегать запас дичи; жизнь лесного зверя была дороже жизни чужого человека. Никогда, даже в лучшее время своей славы, нации ирокезов, черокезов, криков, чоктавов или оджибуэ не имели, каждая, более четырех или пяти тысяч воинов; самые могущественные индейские союзы племен не превосходили численностию шотландские кланы. По свидетельству первых колонистов, совокупность аборигенов Новой Англии составляла никак не более 20.000 душ. Прибавляя к индейскому населению атлантического поморья и бассейна Миссисипи и краснокожих, относительно более многочисленных, которые до последнего времени мирно жили в некоторых долинах Скалистых гор и на покатости Тихого океана, приходим к заключению, что общее число туземцев, рассеянных по нынешней территории Соединенных Штатов, не превышало полмиллиона в эпоху прибытия европейцев на северный континент Америки. Подробная таблица, составленная Герландом, на основании показаний путешественников и миссионеров, дает для начала семнадцатого столетия цифру 570.000 человек, как, вероятно, близкую к истине.
Индейцы различных северо-американских племен имеют очень много сходства между собой, и по этому поводу часто цитировались слова д’Уллоа, сказавшего, в прошлом столетии, что «кто видел одного индейца, тот видел их всех». Это, конечно, большое преувеличение, и сами индейцы хорошо знают все контрасты наружности, отличающие людей различных народностей. Тем не менее, верно, что общий тип индейца представляет большое однообразие от одного конца Союза до другого, и во многих случаях только по наречию можно определить, если не расу, то по крайней мере этническую группу, к которой принадлежит данный индивидуум.
Цвет кожи, от которого туземцы Северной Америки получили название «краснокожих», в начале бывает желтым у детей и переходит в медно-красный лишь мало-по-малу: из этого следует,—говорит Мануврье,—что красные расы не отличаются существенно от желтых, по крайней мере, что касается цвета кожи, и с этой точки зрения их можно бы было рассматривать, как видоизмененные азиатские расы. Кроме того, у индейских детей замечается та «скошенность глаз», которую считают характеристическим признаком монгольского типа, и этот факт, повидимому, дает ещё один аргумент в пользу гипотезы общего происхождения народов, живущих по ту и другую сторону северного Тихого океана. Однако, различия между монгольским и северо-американским типами очень резко выражены в других отношениях; кроме того, языки этих двух рас совершенно различны по способу образования. По словам Вольнея, индейцы племени миами, между которыми ему пришлось прожить несколько времени, были так же белы, как и он, а красноватый цвет, приобретаемый ими постепенно, происходит не от чего иного, как от их привычки жить на открытом воздухе, под палящими лучами солнца,—этого, по их выражению, «отца цвета». У некоторых других племен, между прочим, у калифорнских диггеров, или «землекопов», цвет кожи почти черный.
Форма американских черепов различна. У большинства краснокожих голова широкая; но есть между ними также очень длинноголовые: ни в одной стране крайности размеров черепных коробок не достигают столь значительной разницы. Смотря по месту происхождения, человек Нового Света представляет также большие различия по вместимости черепной коробки. По Мортону и Эткену, средняя для всех индейцев равна 1.376 кубич. сантиметров, но некоторые племена краснокожих имеют черепа удивительных размеров. У племени оджибуэ и потаватоми средняя черепной вместимости превышает 1.492 куб. сантиметров, по Мортону. Средняя семи чинукских черепов, принадлежавших взрослым мужчинам, находящихся в музее медико-хирургической коллегии (College of Surgeons) в Лондоне, оказалась 1.589 куб. сантиметров,—объем далеко превосходящий среднюю вместимость черепа французов и англичан; для черепа одного скелета индейца из племени тенесси нашли баснословную цифру 1.825 кубич. сантиметров. Возможно, конечно, что эти черепа представляют исключительные экземпляры, и что нормальная полость черепной коробки меньше в совокупности коренного населения Соединенных Штатов, но не подлежит сомнению, что головы некоторых индейских племен отличаются изумительными размерами. Между тем черепа цивилизованных мексиканцев и перуанцев сравнительно очень не велики,—в 1.339 и в 1.234 куб. сантиметров,—контраст, который сначала показался несообразностью, так как не допускали, чтобы дикари американских лесов, по количеству мозга, могли превосходить обитателей, относительно культурных, плоских возвышенностей. Однако, если правда, что большая вместимость черепа действительно составляет обыкновенный признак большей интеллектуальной силы, то дикари Северной Америки, которым приходится вести такую трудную борьбу за существование, несомненно, должны обладать умом, гораздо более напряженным, инициативой, гораздо более живой и деятельной, чем бедные кичуа, во все времена жившие под гнетом рабства. Во многих могильных курганах черепа оказались трепанированными: сдирая кожу с волосами, скальперы вырезали также кусок черепной кости.
Если исключить племена, выродившиеся от пьянства и разврата, каковы, например, некоторые племена на Утахских плоскорьях и в равнинах Калифорнии, то большинство индейцев отличается высоким ростом и крепким телосложением. По измерению 381 ирокеза, завербованных в федеральную армию во время междоусобной войны, которые, впрочем, были, конечно, из числа самых рослых и сильных представителей своей расы, средняя роста вышла 1,73 метра: это почти рост англичан из Галловая. Редкие оставшиеся в живых семинолы на полуострове Флориде также превосходят ростом своих соседей белой или черной расы. Вальтер Ралей рассказывает о дикарях, виденных им в Виргинии, как об «исполинских чудовищах». Хотя очень сильные и очень ловкие, туземцы имеют, при равной крепости телосложения, менее дюжий вид, чем европеец: различие это приписывают меньшей угловатости мускулов: гладкие волоса на голове, круглые, иногда обвислые щеки, длинная развевающаяся одежда придают женскую наружность многим воинам, у которых, однако, нет ничего женственного в характере. Краснокожие терпеливее европейца переносят раны, и кем-то высказано мнение, что их бравады и притворная нечувствительность во время пыток им в действительности легче, чем они были бы людям белой расы.
В настоящее время костюм индейцев, кроме праздничного, состоит из обносков бедняков; прежде он различался, смотря по местности и образу жизни. Охотники любили щеголять в звериных шкурах: они носили плащи из кожи лося или бизона и украшали себя орлиными перьями, лисьими хвостами, иглами дикобраза. Земледельческие народы к шкурам животных присоединяли материи или одевались в ткани, сделанные из коры деревьев или из волокон корней. Так, семинолы Флориды ходят в бумажной блузе, перехваченной на талии поясом; кроме того, на шею они повязывают галстук, а вокруг головы обматывают род чалмы, составленной из полос шерстяной материи; женщины носят длинное платье с пелериной, похожее на платок испанок, и, может-быть, кастильское влияние действительно играло некоторую роль в нынешнем костюме этих племен. Различные народцы отличались друг от друга покроем, узорами и украшениями одежды: при виде воина, сразу узнавали, из какой он нации, а более опытные даже угадывали по какой-нибудь мелочи, повидимому, ничего не значащей, с какой целью он пришел—по делам торговли, мира или войны. Цвета, в которые мужчины окрашивали себе лицо, имели свое хорошо известное значение, и типы их менялись в разных странах и соответственно характеру событий, радостному и печальному. Татуировки также получали известный смысл, особенно, когда они изображали животных или другие предметы, символизировавшие отем или духа-хранителя клана. Наконец, некоторые племена отличались и теперь ещё отличаются конфигурацией, которую матери придают черепу новорожденных.
Жилища различались по местностям формой, положением и строительным материалом: хижина аллеганов, например, нисколько не походила на хижину обитателей Скалистых гор. Среди лесов альгонкины, гуроны строили себе сараи, окруженные крепкими частоколами; на берегу озер и болот, в безлесных пустынях, они сооружали хижины из камыша, иногда довольствовались простыми шалашами; в открытой равнине выкапывали большие ямы, прикрывая их дерном: этот род жилища был совершенно похож на dug-out или на sod-house американского пионера. В местностях, изобилующих глубокими пещерами, как Кентукки, некоторые части Северной Каролины и Алабамы, туземцы находили готовые жилища, устроенные самой природой; наконец, в гористых странах, покрытых голыми, лишенными растительности, высотами, разрезанными на отдельные столы и обелиски, население, для обеспечения себя от нападений, воздвигало свои постройки на вершине утесов, или старалось сделать их неприступными, окружая их отвесными стенами, подобными стенам соседних гор. Но самое обыкновенное жилище индейцев-звероловов,—жилище, наиболее знакомое нам по рисункам и рассказам путешественников,—это конусообразная палатка, разбиваемая среди прерии. Прежде, когда в степях бродили несметные стада бизонов, юрты эти были из кож; у племени оджибуэ их сооружали из бересты, откуда их название вигвам, применяемое белыми безразлично ко всем индейским жилищам; теперь палатки делаются из парусины, оттого основание у них белого цвета, а верхушка черная, закоптелая; иногда они бывают размалеваны причудливыми картинами.
Характер, понятия и нравы, естественно, должны были значительно разниться у индейцев, смотря по условиям их быта, как охотников, рыболовов и земледельцев; описания же, оставленные нам большинством путешественников, относятся исключительно к краснокожим, живущим звериной ловлей, и потому было бы ошибочно применять эти описания, как это обыкновенно делают, ко всем аборигенам страны. Альгонкины, ирокезы, гуроны, туземцы, образ жизни которых, вследствие их сношений, мирных или воинственных с французскими и английскими колонистами, всего больше обращал на себя внимание последних, описывались, конечно, всего чаще, и этих-то индейцев и считают типическими представителями расы. «Последний из Могикан», альгонкинский воин, воображаемые приключения которого рассказал нам Фенимор Купер, остается для нас индейцем по преимуществу, и дотого правдиво описание, что герой этого романа действительно резюмирует в своей жизни идеальные черты кочевых племен Северной Америки. Произведение американского романиста будет «Илиадой красной расы».
Бдительность—главное качество индейца-охотника. Он выведывает пространство, наблюдает на земле следы, изучает помятый лист, сломанную ветку, прислушивается к отдаленному шуму, беспрестанно вопрошает окружающую природу, предчувствует подготовляющиеся явления; он знает, откуда подует ветер, где образуются облака, с какой стороны польет дождь и в какой чаще, у какого источника будет находиться подстерегаемое им животное. Ум его всегда в напряженном состоянии, воображение всегда плодовито на всякия хитрости, терпение всегда неистощимо. Он умеет неслышно пробираться в листве и по валежнику, обходить вокруг дичи так, чтобы она не почуяла его присутствия, ползти в траве, чтобы захватить врасплох добычу. И когда случится, что всё его искусство не привело к желанной цели, он спокойно покоряется судьбе и без устали снова начинает свои терпеливые стратагемы. При встрече с врагом, или даже с чужим человеком, который тоже может оказаться врагом, как почти всегда и оказывается бледнолицый иноплеменник, он также ведет себя по-охотницки, оставаясь все время настороже и скрывая свои чувства под холодной неподвижностью черт: можно подумать, что он ничего не видит и не слышит, но на самом деле он отлично сообразил, что нужно делать, чтобы отразить нападение, или чтобы предупредить его. Если в конце-концов он попадется в руки противника более сильного или более хитрого, он не колеблясь принимает свое решение; он чувствует, что обязан перед самим собой, перед своим племенем не выказывать малодушие, он бравирует ещё врагов, захвативших его в плен. Старинные писатели рассказывают нам, как, привязанный к костру, он подстрекал детей и женщин вырывать у него куски мяса, отрубать ему члены, жечь его на медленном огне, и как, чувствуя наступающую смерть, он затягивал свою военную песнь для того, чтобы и в последнем издыхании его слышался ещё хрип гордости и презрения. Но эти чудовищные сцены пыток давно уже прекратились. В войнах между племенами единственное честолюбие индейцев—содрать кожу с головы врага, мертвого или живого, для того, чтобы украсить свою палатку «шевелюрой побежденнаго»: брать пленников у него не в обычае.
Громадность пространств, по которым приходилось странствовать во время кочевок, вынуждала туземцев жить небольшими группами: их политический мир, слившийся с кругом близких знакомых, был очень узок. Но тем теснее была солидарность между членами клана и племенного союза. С детства они привыкали к мысли, что жизнь их принадлежит братьям, и храбро приносили её в жертву, когда того требовала коллективная честь. В столь тесно сплоченном обществе, где существование и общая безопасность зависели от преданности всех общественному делу, не могло быть монархического неограниченного правления, в роде того, какое выработалось у земледельческих населений, прикрепленных к почве. Слово «король» не переводимо на индейский язык, потому что самое понятие, соответствующее этому слову, совершенно чуждо краснокожим: их главарь или предводитель есть не что иное, как «первый между равными», товарищ, на которого они всего более рассчитывают в случае опасности, либо по причине его личных достоинств и заслуг, либо за чародейскую силу, связанную с его родом или с его именем. Но дух исключительного патриотизма в отношении клана точно также не позволяет им понять идею «республики», как не понимают они идею «монархии». Они гордятся благородством своего имени, своей родовитостью не меньше английского лорда или испанского гранда: гордость клана, обладание отемом, этим своего рода гербом, радость принадлежать к грозному племени дотого опьяняют индейца, что он относится с высокомерным презрением ко всякому иноплеменнику: «Бобр» с пренебрежением смотрит на «Оленя», а этот последний не иначе, как с чувством отвращения, говорит о «Лисице». Символ, выбранный каждой группой, есть в одно и то же время знак единения для её членов и знак ненависти к чужаку.
Отчужденность семей, объединяемых одним и тем же отемом, не способствует сохранению чистоты происхождения. Члены родового союза, будучи братьями и сестрами, не должны вступать в брак между собой; в большинстве племен на подобный союз смотрели как бы на кровосмешение; следовательно, молодой воин должен искать себе жену вне клана, даже в каком-нибудь племени, отличном по происхождению и по языку. С другой стороны, когда группа уменьшается численно, вследствие эпидемии, голода или войны, она может пополняться и обновляться вступлением в большую семью приемных детей, даже пленников. Новоприбывшие члены дают племени ту же восторженную любовь, ту же геройскую преданность, как и его собственные сыны по плоти и крови. Очень редко случается, чтобы возникали споры между членами клана. Все эти гордые люди уважают гордость ближнего; всегда справедливые, они, кроме того, деликатны и скромны; в хижинах или палатках, обитаемых несколькими жильцами, каждый в точности соблюдает желаемые расстояния; вещи, вообще не многочисленные, которые индеец считает «своей собственностью», никто никогда не тронет с места, где они оставлены владельцем. Правила вежливости, очень строгия и сложные, исполняются, тем не менее, с педантической пунктуальностью. Принято, чтобы имущий делился со своими собратьями: однако, последние не имеют права взять что-либо без приглашения, и иной скорей умрет с голода в палатке, наполненной съестными припасами, чем позволит себе дотронуться до них в отсутствие хозяина. И, однако, эти самые люди, отличающиеся такой строгой честностью и такой утонченной вежливостью, обладают вместе с тем веселым характером, любят посмеяться и поболтать: иностранцы, имевшие счастье впервые быть принятыми в качестве братьев теми, которых они видели бесстрастными и непроницаемыми, не надивятся при виде чрезвычайной перемены, происходящей с этими гордыми и суровыми воинами. В то время, как американские пионеры, привыкшие позволять себе всякия несправедливости в отношении туземцев, вызывая тем со стороны последних вероломство и жестокость, повторяют свою поговорку: «индеец хорош только убитый!»—миссионеры, живущие среди них, канадские странствующие торговцы, вступающие с ними даже в родственные связи через браки, являются, напротив, восторженными друзьями и хвалителями краснокожих, которых они называют «добродушнейшими и справедливейшими из людей».
Племена, деморализованные поражением, бегством, последовательными изгнаниями и растлевающим влиянием азартных игр, пьянства, нищенства, мало уже заботятся о своей будущности; но в ту эпоху, когда они ещё сохраняли гордость и надежду, одною из главных забот общины было воспитание детей. Впрочем, воспитание это делалось без труда, благодаря жизни на открытом воздухе и простоте быта. Очень искусные в приручении животных, потому что они знают их привычки и потребности, индейцы не менее искусны в воспитании своих детей, которые должны заменить их, как опоры и защитники племени. Первое физическое воспитание, даваемое матерью, составляет уже прекрасную подготовку к развитию геройских качеств. Может-быть, и родила-то она в лесу, без помощи матроны или подруги, и ей пришлось нести новорожденного в становище издалека, через болота и холмы; может-быть даже, она несла одной рукой свое детище, а другой—вязанку хвороста или корзинку собранных плодов. Но как ни тяжело её собственное существование, она умеет усладить жизнь своему младенцу; из кусков материи, пуха и мха она устраивает ему мягкую и в то же время гигиеническую колыбельку, где ребенок сохраняет нормальное положение членов и чистоту тела, и которую мать может носить привязанною на спине всюду, куда её призывает работа. Кормление грудью продолжается больше года; ребенок уже силен, когда его пускают с другими за ограду селения. Вскоре у него появляется свой колчан и стрелы, он упражняется в попадании в цель, скачет и прыгает, пробует догонять животных на бегу; изучает повадки зверей, подражая им; он подкрадывается как ласка, бегает как волк, выпрямляется как медведь: уже охотник, он принимает участие в маленьких экспедициях, вместе с товарищами-сверстниками.
Но как ни ловок, как ни силен, как ни храбр стал возмужавший юноша, он хорошо знает, что может вступить в собрание мужей и заслужить имя воина не прежде, как показав силу выносливости, к которой он способен. Поэтому он сам просит подвергнуть его испытанию, которое сделает его равным мужчинам, и испытание это ужасно: родители хорошо знают это, но ещё больше, чем другие индейцы, они хотят, чтобы их сын, дитя племени, с честию вступил в свою новую жизнь воина. Нет пытки, которой бы, смотря по различным преданиям и местностям, не подвергали кандидатов на экзамен возмужалости: продолжительный голод, выставление нагого тела жалам насекомых, суровому холоду и солнопеку, глубокие порезы и раны, вытягивание членов большими тяжестями или клещами, подвешивание за волоса или за кожу, наконец, брань и оскорбления—таковы страдания, которые заставляют переносить кандидатов в эти дни искуса, и часто жертвы предпочитают лучше умереть, чем просить пощады. Белые, принятые по дружбе в лоно племени, также должны выдержать испытание, приобрести себе «индейскую плоть». Кушинг, допущенный в среду зуньи, в их орден Лука, сильно рисковал поплатиться жизнью, проводя ночи, почти неодетый, на холоде, ветре и дожде.
. . . . . .
1. Реклю. Земля и люди. Том 16
tom16.pdf ; 30296678 байт
2. Реклю. Земля и люди. Том 16. Исходный текст
tom16.odt ; 22454066 байт