Элизе Реклю

Земля и люди. Всеобщая География

Том XVIII

Южная Америка. Область Андов

Перевод под редакцией С. П. Зыкова,

ДЕЙСТВИТЕЛЬНОГО ЧЛЕНА ИМПЕРАТОРСКОГО ГЕОГРАФИЧЕСКОГО ОБЩЕСТВА

С.-ПЕТЕРБУРГ

Издание Товарищества «Общественная Польза» и К°. Большая Подъяческая, 39.

1901

ЮЖНАЯ АМЕРИКА. ОБЛАСТЬ АНДОВ

Глава I Общий вид континента

Южная Америка, видимая с высоты на планетном шаре, заканчивает на востоке боль­шой полукруг континентальных земель, опоясывающих Тихий океан. Это часть света, которая, в этом громадном полукруге, представляет наиболее правильности своим скелетом гор: ни в Африке, ни в Азии, ни в Северной Америке высокие горные цепи и массивы, поднимающиеся, в виде бордюра, на более или менее значительном расстоянии от океана, не образуют такого непрерывного вала и не держатся так строго в соседстве морского побережья. Ни в какой другой материковой массе главная цепь, Альпы, Гималаи или Скалистые горы, не имеет, относительно остальной части континента, такого важного значения, как Анды. Средняя высота Южной Америки, рассматриваемой как твердое тело с совершенно горизонтальной поверхностью, вычислена Гумбольдтом в 351 метр; последующие изыскания, сделанные с большей точностью на основании более подробных картографических документов, дали для этой высоты1 A. de Lapparent, „Traite de Geologie“. более значительную цифру, именно 397 с половиной метров, из которых 250 метров должны быть приписаны массе Андской системы, равномерно распределенной по всей поверхности выступающих над водой земель.

Форма Южной Америки, сравниваемая с формой других материков, составляет один из предметов изучения, всего чаще привлекавших внимание географов. Аналогия контуров между южною частью Нового Света и двумя континентами Африки и Австралии была замечена уже в прошлом столетии Бюффоном и другими учеными; много раз указывали на то, что три южных материковых тела, отличающиеся более массивными формами сравнительно с северными континентами, менее изрезанные заливами и менее расчлененные на полу­ост­рова, сходствуют между собой главными чертами, также как и географическим положением; указывали также на симметрию в строении, которую представляют Африка и Южная Америка, наклоненные одна к другой своими речными бассейнами и выдвинувшие с обеих сторон Атлантического океана, как бы стремясь соединиться, свои передовые мысы, крайние выступы Гвинеи и Бразилии; наконец, констатировали также сходство очертаний между двумя континентальными половинами Нового Света, имеющими, та и другая, треугольную фигуру и представляющими соответственный рельеф гор и гидрографический режим.

Главные контрасты двух континентов Нового Света происходят в особенности от разности широт; в сравнении с этой причиной, различие внешних ферм имеет лишь второстепенное значение; тем не менее, следует указать, в чём состоит это различие. Южная Америка, имеющая гораздо точнее очерченную, окружность, явственно ограничена на северо-западе впадиной, в которой течет Атрато, и которая соединяется через очень низкий порог с заливом Сан-Хуан, окаймленным болотистыми берегами: материк этот, следовательно, может быть рассматриваем, в его совокупности, как обширная островная земля, в роде Австралии. Северная Америка, продолжающаяся на юг длинным, извилистым перешейком Центральной Америки, составляющей продолжение Мексиканских возвышенностей, имеет гораздо более неправильное строение, нежели материк-близнец. На другой оконечности, северная часть Америки сливается наполовину с лабиринтом больших островов и архипелагов, соединенных большую часть года непрерывной ледяной мостовой и одетых снежным покровом: с этой стороны размеры американских земель нельзя определить с точностью; о протяжении можно судить лишь гадательно, на основании суммарных и отчасти противоречивых съемок. Северная Америка, так сказать, теряется в таинственных областях полярных морей. Таким образом северный материк, хотя занимающий более значительную часть земной поверхности, чем южный, уступает, однако, последнему по величине годного для обитания пространства. Цивилизованный человек в действительности может располагать только двумя третями этой части света.

Карл Риттер и, до недавнего времени, все географы указывали, как на большое преимущество Северной Америки по сравнению с южным континентом, на более развитое расчленение её берегов. Северная половина богата островами и полуостровами, каковы Полярный Архипелаг, Алеутские и Антильские острова, Лабрадор, Калифорния, Флорида и Центральная Америка, тогда как] южная половина Нового Света, с побережьем едва иссеченным, имеет лишь немногие и небольшие полуострова, если не рассматривать крайнюю оконечность самого материка, Патагонию, как своего рода полуостров; что касается островов, вообще немногочисленных, кроме как у южных берегов, то они скучены вдоль побережья и почти не нарушают правильности внешних очертаний континента. Но это различие двух материков в относительной пропорции их иссечений и архипелагов не имеет того значения, какое ему приписывали. Богатство островами и полуостровами не составляет непременно выгоды и даже может быть причиной невыгоды: всё зависит от особенных условий, представляемых каждым из географических тел. Так, Антильские острова сделались жемчужиной Нового Света, благодаря своему счастливому положению при слиянии океанских течений и впереди Караибского моря, благодаря своему климату, естественным произведениям и удобству судоходного сообщения между их портами, тогда как снежные земли крайнего севера, в Ледовитом океане, остаются совершенно необитаемыми, и даже не предвидится, чтобы они когда-либо могли привлечь население: их посещают разве только искатели золота или шкур пушного зверя да редкие путешественники, желающие изучать природу под захватывающим видом угрюмой безжизненной пустыни. С другой стороны, полуострова Северной Америки, Новая Шотландия, Мексиканская Калифорния, даже Флорида, далеко не имеют такой же цены, как самое туловище материка, в качестве территории для колонизации.

Но в обеих половинах Америки вырезки побережья, представляющие судоходству легко, доступные пункты, удесятеряются, даже увеличиваются в сто раз сетью внутренних речных или озерных путей. В этом отношении американские континенты-близнецы являются одинаково привилегированными, по сравнению с различными частями Старого Света. Правда, Южная Америка не имеет пресноводного средиземного моря, подобного системе Великих озер северного материка; даже самое большое из её озер, Титикака, хотя на нём плавают суда, не связано с другими линиями водяного сообщения; бассейн этот остается уединенным в высокой котловине Андов. Но разветвлению Миссисипи, с его 28.000 или 30.000 километров судоходного пути, Южная Америка может противопоставить величайшую реку земного шара, поток Амазонок, с общим протяжением глубоких каналов по крайней мере вдвое большим того, каким обладает Миссисипская покатость. К этой огромной сети внутренних водяных путей, даваемой южному континенту Амазонкой и её притоками, нужно прибавить бассейн Ориноко, тоже очень богатый переплетающимися судоходными реками, и бассейн больших лаплатских рек, Парагвая, Параны, Уругвая, соперничающим с Миссисипи своей обширной сетью сходящихся потоков. Сверх того, Южная Америка отличается среди континентов сглажением раздельных порогов между главными речными бассейнами: можно сказать, в известной мере, что от дельты Ориноко до заливообразного устья Рио-де-Лаплата все гидрографические системы этого материка сливаются в одну.

Для Ориноко и Амазонки соединение это полное, благодаря бифуркации верхнего Ориноко, воды которого с одной стороны изливаются на юг через Кассиквиаре, с другой—текут прямо к Атлантическому океану и заливу Париа, переходя водопадами Майпурским и Атурским, каменистые обломки смытых гор. Что касается двух бассейнов Амазонки и Лаплаты, то они не сообщаются так открыто; однако, на линии их раздела есть немало мест с неопределенным скатом, где воды, ключевые или болотные, изливаются то в одну, то в другую сторону, смотря по направлению ветров, местному обилию дождей, отложению наносов или сползанию почвы. У подошвы боливийских Андов, ветви рек Маморе и Пилькомайо кажутся переплетающимися, а ниже плоские равнины усеяны болотами, принадлежащими к двум бассейнам своими оконечностями. В центре континента, верхние притоки рек Гвапоре и Хауру бывают соединены в сезон дождей: одна река амазонскаго бассейна, Рио-Алегре, берет начало на южной покатости континента и проходит через раздельное болото, прежде чем обогнуть цепь холмов Серра-Агоапеги, чтобы течь на север к Гвапоре: ничего нет легче, как установить постоянное сообщение между этими двумя речными системами либо посредством волоков, либо прорытием канала длиной всего каких-нибудь 7 километров. Подобное же соприкасание бассейнов существует и далее на востоке между восточными притоками Парагвая и рекой Аринос, одной из главных ветвей амазонского Тапахоса, и там уже дважды, в 1713 и 1745 годах, делались попытки прорытия соединительных каналов.

В целом, гидрографическая система Южной Америки отличается огромным избытком жидкой массы, который частию уносится реками в океан, частию разливается в значительном количестве внутри материка, не в виде озер, но в виде боковых излияний и в виде сети временных потоков, изменяющихся из году в год и из сезона в сезон, соответственно чередованию прибыли и убыли воды в реках. Ни один континент не представляет такого обширного протяжения равнин, третичных, четвертичных или аллювиальных, формации которых, очевидно, были отложены стоячими и проточными водами озер и рек. Изучая контуры и общий скат этих формаций, геологи констатировали, что движение вод происходило в двух главных направлениях: одно—параллельное меридиану и обозначаемое в особенности течением Парагвая и Параны, другое—пересекающее первое под прямым углом и идущее от Андов к Атлантическому океану; река Амазонок, «видимый экватор», остается осью этой площади истечения. Вид, представляемый полукругом Андов, между плоскогорьем Богота и плоскогорьем Боливии, свидетельствует о громадной работе размывания, совершившейся в этой области гор: очевидно, восточный скат Андов был разрыт и смыт водами на огромных толщах, многочисленные боковые цепи были совершенно сравнены с землей, и их размельченные обломки были разнесены потоками по дну обширных внутренних морей, занимавших некогда среднюю часть континента. Материалы, принесенные с гор к речному устью, которые Гумбольдт считал пластами древнего красного песчаника, тогда как Марциус причислял их к триасу, суть в действительности глины и пески четвертичного образования; по мнению Агассица, они частию ледникового происхождения1 Marcou, „Bulletin de lа Societe de Geographie de France”, 3 dec. 1888. .

Сравнительно с другими частями Андской системы всего лучше устоял против размывающего действия рек массив возвышенностей Боливии. Эта центральная твердыня южно-американского горного вала имеет не менее 800 километров ширины, между кручами, спускающимися в воды Тихого океана, и равнинами, где кочуют бродячие индейцы, тогда как на самой оси Амазонки, под 3 градусом южной широты, перешеек Кордильеров суживается до 200 километров. На востоке Боливии, нарождающиеся реки, которые далее изливаются, одни—в бассейн Амазонки, другие—в бассейн Парагвая, не имели достаточно силы, чтобы смыть предгорья; скатерть плоских равнин, отделяющая палеозойские породы Андов от формаций бразильских плоскогорий, суживается, на раздельном пороге, в проход, шириной около 400 километров, усеянный по середине многочисленными холмами и острововидными грядами, остатками кристаллических ядер и древних формаций, занимавших континент от моря до моря. Проходы, которые Амазонка и Ориноко должны были открыть себе через высоты побережья, ещё гораздо уже, чем проход этого среднего порога: между устьями Тапахоса и Хингу Амазонская долина имеет всего только около сотни километров от холма до холма.

Громадный избыток дождевых вод, характеризующий Южную Америку и дающий ей широко разветвляющуюся сеть рек, составляет для её жителей не более как виртуальную выгоду, по крайней мере в экваториальном поясе: эти жидкия массы слишком обильны, слишком неправильны в своем режиме, чтобы человек мог управлять ими, и до недавнего времени он даже едва утилизировал их для целей судоходства. Кроме того, теплый и душный климат этих стран не позволил ещё белой и смешанной расе акклиматизироваться в виде многочисленных колоний; почва, необычайно плодородная, покрылась сплошными лесами, непроходимыми чащами густо переплетающихся растений, где целые поколения будут делать лишь узкия просеки. Амазонский лес, который испанцы называют Selva (лес) по преимуществу, и который продолжается на юг лесом, известным у португальцев под именем Matto Grosso (Большой Лес), тянется на пространстве около 7.000.000 квадр. километров, т.е. на пространстве, почти равном Европе, и в наибольшей части этой громадной лесной площади путешественники, даже искатели каучука, ипекакуаны и других лекарственных или полезных в промышленном отношении продуктов, знают «Лес» только по извилистым аллеям, открытым реками и ручьями в его тени. Область деревьев, почти необитаемая, разделяет равнины нижней Венецуэлы и равнины нижней Боливии более, чем разделяла бы настоящая пустыня. Оттого, несмотря на неизмеримые пространства, покрытые снегом и льдом, несмотря на тундры, поросшие мхами и лишаями, которые занимают около трети поверхности материка, Северная Америка представляет в наши дни для заселения более благоприятную территорию, чем Южная. Главное преимущество первой в том, что умеренный пояс, наиболее пригодный для развития и преуспеяния белой расы, занимает там самую широкую часть континента, ту часть, где устроились Соединенные Штаты. В Южной Америке, напротив, соответствующие страны начинаются с половины континента, уже суженного, который чем далее, тем всё более уменьшается в ширину по направлению к антарктическому полюсу. Тогда как, измеряемая, на карте Бергама, изотермами 8 и 20 градусов Цельзия, эта климатическая область обнимает в северном материке пространство в 10.300.000 квадр. километров, аналогичный пояс на южном континенте заключает в себе только 4.650.000 кв. километров, т.е. около половины.

Другую невыгоду Южной Америки, сравниваемой с Северной, как область заселения, составляет её отдаленность от других частей света, в беспредельности океанов. Относительно больших торговых городов и густо населенных стран, Западной Европы, Китая, Индостана, центр которых приходится почти в середине Старого Света, Южная Америка—самая отдаленная земля, если не считать антарктических полярных областей. Однако пар позволил на много сократить время путешествия между атлантическими портами Европы и гаванями Колумбии, Бразилии, Лаплаты, а в близком будущем, вероятно, легко будет, с помощью средств, даваемых современною промышленностью, поставить восточные порты Бразилии почти в такое же расстояние от Лондона и Парижа, в каком теперь находятся Монреаль и Нью-Йорк. Уже и ныне пароходные линии связывают непосредственно южно-американские берега с берегами Европы, но постройка африканской сети железных дорог позволит удвоить скорость переезда. В этом отношении «железная дорога через Сахару» имела бы важность главным образом для американцев. В настоящее время во Франции занимаются с большим рвением, внушаемым скорее колониальным патриотизмом, чем заботой об экономических интересах, планами сооружения путей, проникающих в Сахару, в Судан, в Сенегал. Без сомнения, рельсовая Ливия из Алжира к озеру Чад, продолженная до Убанги и до Конго, имела бы в будущем неоспоримую цену для эксплоатации ещё непочатых природных богатств, но железные дороги, проведенные из Филиппвилля, Алжира и Орана в Дакар или какой-либо другой, ещё более близкий к Гвинейскому углу континента, пункт, представляли бы не только выгоду соединения Алжирии и Сенегала в одно торговое и политическое целое, но, как на это и было уже указываемо некоторыми инженерами1 Alfred Guy, „La verite sur le Transsaharien”. , послужили бы также на пользу большего между-континентального сообщения из Европы в Южную Америку. Из Дакара в Наталь или Пернамбуко, на берегах Бразилии, быстроходные суда, такия, как пароходы, совершающие рейсы между Ливерпулем и Нью-Йорком, переплывали бы Атлантический океан менее, чем в три дня, так как в этом месте ширина его сравнительно наименьшая, и даже на этом переходе пассажиры имели бы удовольствие видеть две земли, Сан-Пауло и Фернандо Норонья. Береговая железная дорога из Пернамбуко в Буэнос-Айрес, с ветвями внутрь материка, продолжила бы большую трансатлантическую линию, соединяющую три части света. Следуя этим путем, с нынешнею скоростью сильнейших машин, путешественник, отправившийся из Парижа, мог бы достигнуть Буэнос-Айреса в одиннадцать суток, втрое скорее, чем по нынешним дорогам.

Размеры Южной Америки, по Ш. Перрону: пространство, с островами—17.704.288 кв. килом.; пространство, среднее, других материков, с островами—23.557.295 кв. килом.; ок­ружность континента, измеренная на карте масштаба 1 : 7.500.000—29.690 километр.; наибольшая длина континента—7.330 километр.; наибольшая ширина континента— 5.120 километр.; расстояние от центра до побережья—2.560 километр.

Отдаленность южно-американского материка относительно людных и торговых стран Старого Света замедлила дело открытия, начатое уже за несколько веков до Колумба в Северной Америке. Ни один нормандский искатель приключений не приставал к южным берегам; никакая легенда, предшествующая веку великих мореплавателей, не говорит о таинственном острове, мельком виденном странствующими монахами в этих отдаленных морях южного полушария; предполагаемая финикийская надпись, найденная на берегах Парагибы, в экваториальной Бразилии, оказалась подложной2 Ladislau Netto;—Paul Gaffarel, „Histoire de la decouverte de l’Amerique”. . Уже шесть лет испанские каравеллы обходили от острова до острова Антильское море, когда Христофор Колумб, в 1498 г., достиг берега «Твердой Земли» (Costa Ferma), близ дельты Ориноко; он констатировал важность этой могучей реки, но не исследовал входы в неё и, вырвавшись из залива Париа через одну из «пастей Дракона», где сталкиваются приливные течения, поспешно вернулся к своим рудникам и плантациям в Эспаньоле.

В следующем году Пералонзо Ниньо и Кристобаль Гверра высадились, в свою очередь, на побережье твердой земли и проследовали вдоль берегов в западном направлении, вступая в сношение с туземцами; затем, несколько месяцев спустя, состоялась памятная экспедиция Охеды (Hojeda), сопровождаемого искусными кормчими, Хуаном де-ла-Коса и Америго Веспуччи: ими было пройдено пространство свыше тысячи километров, между болотистыми пляжами нынешней Гвианы и полуостровом, где бродят индейцы племени гоахирос, к западу от залива Маракайбо. В два первые года шестнадцатого столетия, Бастидас из Севильи закончил исследование колумбийских берегов до залива Ураба. В ту же эпоху европейские мореплаватели начали посещать и берега континента, обращенные к Африке. Виценте Пинсон обследовал морские берега и речные устья Гвиан, плавал в «Пресноводном море», омывающем амазонский остров Марахо, и проследовал вдоль берега нынешней Бразилии до крайнего мыса Сан-Рок; Диего де-Лепе объехал те же области моря, тогда как Альварес Кабраль, пристав к берегу южнее, в Порто-Сегуро («Безопасный порт»), полагал, что открыл остров, землю Санта-Круц (св. Креста), которую позднейшие исследования соединили с континентальными берегами, посещенными его предшественниками. Затем Америго Веспуччи объехал побережье на юго-западе до Хананейской бухты, к югу от теперешней Бразилии, и нормандцы из Дьеппа, между прочим, Гонневиль, ходили туда за пряностями3 D’Avezac, „Nouvelles Annales des Voyages“, 1869;—Paul Gaffarel, цитированное сочинение. . Вскоре после того, в 1509 году, Виценте Пинсон и Диаз де Солис вошли в большую реку, которую шесть лет спустя Солис осмотрел подробнее: это—обширный южный залив или лиман, куда изливаются два потока, Уругвай и Парана, и который называли Рио де-Солис («река Солиса»), пока другой мореплаватель, Себастиан Кабот, не убедился, в 1528 году, что этот речной путь есть одна из больших дорог к серебряным рудникам в Перу: таково было происхождение имени Ла-Плата или «Серебряная», данного открытой Солисом реке. Памятная экспедиция Магеллана, в 1521 году, довершила открытие атлантического берега Нового Света до входа в пролив, отделяющий Огненную Землю и её архипелаг от континентального тела. Шесть лет спустя, один из спутников Лоайсы, Франсиско де-Осес (de Hoces), следуя вдоль побережья, но не заходя в пролив, доходил до южной оконечности Огненной Земли, почти до самого того места, где встречаются воды двух океанов; моряки его экипажа единогласно объявили, что видели «конец земли». Однако, точное очертание этих берегов стало известно только столетие спустя, со времени путешествия Лемэра, в 1616 году.

Западный берег Южной Америки, более удаленный от Европы, дольше оставался неизвестным, чем восточный, омываемый Атлантическим океаном. Только через тридцать лет после открытия Сан-Сальвадора, Андагойя, выйдя из Панамской бухты, поплыл вдоль берегов Тихого океана, по направлению к таинственной земле Биру или Пиру (Перу), поиски которой Франсиско Пизарро возобновил два года спустя. В 1527 году он достиг искомой земли в Тумбезе, непосредственно к югу от залива Гваяквиль, и с этого момента открытие морских берегов и горных стран побережья шло одновременно с завоеванием; в 1534 году Альмагро добрался через высокое плоскогорье Андов и пустыню Атакама до северных областей Чили. В 1540 году, Вальдивиа проникал дальше в эту узкую полосу земли, разделяющую хребет Андов и Великий океан. Но на этом и остановилось на долгое время исследование побережья в направлении Магелланова пролива. До этого столетия ограничивались даже суммарной съемкой берегов, наблюдаемых с океане. Первое судно, пустившееся из Магелланова пролива к Мексике, один из кораблей эскадры Лоайса, держалось во время этого плавания слишком далеко в открытом море, чтобы можно было приметить берега. Это было в 1526 г. Только четырнадцать лет спустя, Алонзо де-Камарго, поднимаясь от пролива к Каллао, опознал точную ориентировку южно-американского континента вдоль Тихого океана. В 1579 году, один из лучших мореходов Испании, Сармиенто, совершил то же плавание в обратную сторону, и, благодаря ему, карта морских берегов воспроизводила уже, в общих чертах, их истинную форму. Пират Дрэк, изучая лучшие пути следования для нападения врасплох на испанские колонии, также способствовал гидрографическому исследованию этих южных областей, исследованию, которое продолжается в наши дни и будет продолжаться ещё долго, так как группа Чилоэ и Магелланский архипелаг распадаются на множество полуостровных разветвлений и гряд островков и подводных скал.

Если картография морского побережья далеко не окончена, то картография внутренности материка ещё в гораздо большей мере страдает неполнотой, хотя тысячи пройденных путей соединяются в сеть между населенными областями, уже вполне известными и подробно изображаемыми на картах. «Завоеватели» были первыми путешественниками-изследователями, и рассказ об их экспедициях составляет начало географической истории южно-американского континента. Эти Пизарро, Альмагро, Вальдивии и их наместники не оставили на высотах, и в западных долинах Перувианских и чилийских Андов ни одного города, ни одного цивилизованного племени без того, чтобы не подчинить их своему господству. Севернее, в венецуэльских и колумбийских странах, другие вожди дружин, немцы на службе у банкиров императора Карла V или испанские авантюристы, искавшие вице-королевств, которые можно бы было завоевать, также прокладывали дороги через саванны, реки и горы, теряя в пути половину или более половины своих людей. Альфингер, «самый жестокий из жестоких», прошел, в качестве охотника на людей, гористые области, где переплетаются истоки рек, спускающихся с одной стороны—к озеру Маракайбо, с другой—к реке Магдалене; Эредиа, Сезар, Робледо, Фернандес де-Луго проникали в гористые области севера нынешней Колумбии; Фредеман, перейдя крутые горы, отделяющие венецуэльское побережье от Оринокских равнин, вернулся на морской берег, чтобы направиться к плоскогорьям, занятым царством муисков, и когда ему, наконец, удалось открыть этот таинственный край за лесами, ущельями и горами, он встретил там, точно чудом, других европейских завоевателей, которые, ничего не зная о движениях своих соперников, пришли в одно и то же место разными дорогами. Кесада, выступая из Санта-Марты, поднялся вверх по течению Магдалены до реки Опон, затем добрался до плато Кундинамарка, тогда как Белальказар, находившийся в Квито, пустился в путь, чтобы достигнуть той же цели, но в обратном направлении, следуя через плато Тукеррес, затем перейдя центральную Кордильеру и верхнюю Магдалену. Как три коршуна вокруг одной добычи, авантюристы, огорченные встречей, должны были поделить между собой свои завоевания.

После этих экспедиций, направленных к столицам туземных царств, к городам, к которым вели дороги, проложенные туземцами с незапамятных времен, начались путешествия наудачу к странам мечты. Ничто не казалось невозможным этим людям, которые, после своих первых лет монотонной жизни в Испании, вдруг очутились брошенными в чудесную жизнь битв и триумфов, переходящими море и континенты и разметающими, точно буря, целые населения. Все эти подвиги храбрости, о которых им рассказывали рыцарские романы, они сами их совершили; им оставалось только также творить чудеса силой волшебного меча, восторжествовать над драконами и чертями, чтобы завоевать золотые дворцы, с алмазными полами и рубиновыми колоннами. Не говорил ли уже Колумб, что Ориноко выходит из «Земного Рая»! Они и ходили на поиски этого чудесного места, откуда прародители были изгнаны Архангелом, и никакая неудача не останавливала их в этом преследовании неведомого: не было индейской легенды, галлюцинации заблудившагося солдата, миража на далеком горизонте, которые не рисовали бы пред жадными взорами испанских искателей образ того чудесного города, где царствует золотой человек, могучий Эль-Дорадо. Более столетия все экспедиции, предпринимавшиеся на восточной стороне Андов, в бассейнах Ориноко и Амазонки, руководились этим волшебным видением.

Одним из первых между этими авантюристами, проникавшими далеко внутрь материка в поисках сокровищ, был тот самый Диего-де-Ордас, спутник Кортеса, который уже ранее взбирался к самому жерлу Попокатепетля, в надежде найти там расплавленный металл. В 1531 году он поднялся вверх по Ориноко до впадения притока Мета, т.е. до обширных равнин; занимающих покатость Андов к бассейну Амазонки. Гонзало Пизарро, брат основателя Лимы, также предпринял большое путешествие для приобретения золота; но, спускаясь по реке Напо, он не нашел другого элемента богатства, кроме «коричного дерева», растения, которое в начале предполагали равным по качеству цейлонской корице, но которым в конце-концов пренебрегли, как почти ничего не стоющим. Дерево с драгоценной корой не могло, конечно, удовлетворить алчности такого человека, как Пизарро, и потому он продолжал свой путь за лесом коричных деревьев; но болота, непроницаемые массы растительности, скопления затонувших в реке деревьев делали движение экспедиции дотого затруднительным, что он должен был выслать вперед разведчика, для рекогносцирования нижнего Напо и течения Амазонки. Он питал слишком большое доверие к своему посланному. Этот последний, Орельяна, хотел, ценой измены, присвоить славу и, может-быть, выгоду открытия и, отдав себя на волю речного течения, носился на своих судах от острова до острова и от берега до берега, пока не выплыл в «Пресное Море», образуемое громадной массой вод Амазонки, разливающихся на поверхности Атлантического океана. Таким образом южно-американский континент впервые был перейден от края до края, именно под, экваториальной линией, близ той зоны, где он представляет наибольшую ширину. Это путешествие Орельяны, на которое его современники смотрели как на нечто сказочное, имело нескольких подражателей между авантюристами и миссионерами; но в обратном направлении оно было совершено только почти столетие спустя, в 1638 и 1639 годах, когда капитан Педро Тексейра, командовавший флотилией из 47 лодок, на которых находилось 70 португальских солдат, 1.200 индейских матросов и солдат, с таким же числом женщин и детей, поднялся по исполинской реке из Гран-Пара до города Квито1 М. J. de lа Espada „Viaje de Capitan Pedro Texeira Aguas arriba del rio de las Amazonas“. .

Золотоискатели, спустившиеся с высоких долин Перу и нынешней Боливии, исследовали также отдельные пороги между Амазонской покатостью и реками, принадлежащими к Лаплатскому бассейну. Основались города в лесах Каравайи, покрывающих некоторые части этой водораздельной области; но так велика была жадность испанцев, что они убивали друг друга, чтобы не оставить другим вожделенных месторождений золота, и из двух маленьких армий авантюристов, столкнувшихся в области золотых рудников, только трое спаслись от избиения2 Glements Markham, „Expeditions into the valley of the Amazones“, Hakluyt Society. . Пустыня снова воцарилась в этих странах, где миллионы людей могли бы жить в довольстве, и теперь ещё, после трех сот лет, надо приступать к действительному открытию земель, виденных первыми конкистадорами и уже связанных ими с многолюдными городами побережья. То же самое случилось и с многочисленными миссиями, основанными францисканцами, доминиканцами и особенно иезуитами, которые группировали вокруг себя дикия населения и обучали их простейшим ремеслам европейского общества, заставляя их вместе с тем повторять фразы, переведенные из катехизиса, и латинские слова молитв и ответствий хора. Без сомнения, не все миссионеры были увлекаемы в эти отдаленные неведомые страны, населенные страшными индейскими племенами, рвением к вере и желанием приобрести своему культу новых последователей: некоторые из них обратили свои паствы в состояние невольников и в алчности не уступали предводителям военных экспедиций; но вообще они стояли несравненно выше этих последних по умственным и нравственным качествам: наука обязана им драгоценными путевыми записками, между которыми особенно замечательны записки Самуила Фрица о путешествиях, совершенных им в разных частях верхнего бассейна Амазонки; «Назидательные письма», сборник их рассказов, содержит в высшей степени интересные сведения географические и этнографические. Однако, из числа индейских деревень, основанных в пустынях этими проповедниками христианства, нет ни одной, которая бы просуществовала до наших дней. В жизненной конкурренции, свирепствовавшей между туземными народцами, дикия племена, обладавшие смелой инициативой, являлись гораздо более сильными; группы неофитов, слишком быстро переменивших свои привычки, находившихся в неустановившемся ещё состоянии нравов и цивилизации, падали в несравненно большем числе жертвой европейских болезней; нация исчезала за нацией под ударами эпидемий, как слои снега, тающие под лучами солнца; затем, когда война поставила друг против друга диких и цивилизованных туземцев, последние, менее отважные в борьбе, менее закаленные в суровой жизни, менее привычные к трудам и беспокойствам, менее уверенные в себе, ожидали приказаний от своих новых вождей и не отважились по собственному почину отражать нападения своих врагов. Таким-то образом воцарилась пустыня там, где прежде жители теснились во множестве; сотни и сотни племен не оставили по себе ничего, кроме своего имени, более или менее точно переданного. Известно, как послушные населения «Миссий», в Парагвае, Бразилии и Аргентинской республике, набожно дали себя перебить метисам с бразильских плато. Многочисленные деревни, основанные в первые времена завоевания, исчезли, и дороги, проложенные за сотни лет до нашей эпохи, заросли высокой травой и деревьями. Дело открытия долго уменьшалось, вместо того чтобы расширяться: дети начали сомневаться в действительности того, что было сделано их отцами; некоторые страны, прежде известные, потерялись в забвении.

Хронологический порядок главных путешествий в Южной Америке в первый век открытий:

Колумб—1498—1504 год; Ниньо, Гверра—1499; Охеда, Америко-Веспуччи—1499—1501; Бастидас, Хуан-де-ла-Коса—1500; Пинсон—1500; Диего-де-Лепе—1500; Альварес-Кабраль—1500; Де-Гонвиль—1504, Диаз-де-Солис—1509; Магеллан—1520; Андагойя—1522; Франциско-Пизарро—1524—1540; Себастиан-Кабот—1528; Альфингер—1530; Диего-де-Ордас—1531; Эредиа—1533; Сезар—1535, Альмагро—1535; Томас-де-Берланга—1535, Айолас—1536; Кесада—1537; Белальказар—1537; Фредеман—1537; Бадильо—1539; Вальдивиа—1540; Гонзало Пизарро—1540; Орельяна—1540; Камарго—1540; Ирала—1544; Сармиенто—1579; Себальд-де-Верт—1598; Жуан-де-Соса—1609 году.

В течение длинного колониального периода, путешествия вне проложенных путей, следовали одно за другим через долгие промежутки, и при том самые счастливые исследования мало приносили пользы в смысле увеличения общих знаний, так как ревнивые правительства Испании и Португалии старались хранить для себя приобретенные результаты, запирая все ценные документы в тайные архивы, где они в конце концов пропадали, источенные червями. Мореплаватели всех наций точнее определяли очертания берегов, но внутренность континента почти по-прежнему оставалась покрытой мраком неизвестности. Подробные доклады, с приложением карт, которые чиновники обязаны были представлять индийскому совету в Мадриде о каждом округе необъятных колониальных владений, и которые теперь составляют такое драгоценное сокровище для ученых, лежали под спудом, неведомые даже тем, кто их получал и хранил. Уничтожали даже вышедшие в свет книги, для того, чтобы окружить неизвестностью заморские страны, уже открытые. Так, некоторые испано-португальцы совершили, в эпоху соединения двух королевств Пиренейского полуострова, в 1638 году, экспедицию по Амазонке, между городами Пара и Квито, но испанское правительство, позволившее монаху Акунья рассказать об этом путешествии, поспешило конфисковать его книгу, как только португальцы снова завоевали свою независимость: труд этот1 Acuna, „Nuevo Descubrimento del gran Rio de las Amazonas“. , представлявший первое подробное описание великой американской реки, мог бы послужить на пользу врагам2 Clements R. Markham, „Expeditions into the valley of the Amazones“, Hakluyt Society. .

Эра научного исследования этой части света началась изысканиями Фелье, священника-астронома, который, с 1707 по 1712 год, совершил кругосветное путешествие на южные берега Америки для определения точного положения некоторых пунктов побережья. Но новая географическая история южно-американского континента ведет свое начало только с той эпохи, когда Бугер, Годен, Ла-Кондамин, Уллоа предприняли измерение дуги меридиана, длиной около трех градусов, между параллельными цепями Экуадора. Более полутора столетия протекло с того памятного года, 1736, когда ученые геодезисты высадились в Гваяквиле и направились к группе гор, которую им предстояло измерить, и которая в то время считалась высшей точкой земного шара. Велики были трудности путешествия и пребывания в стране почти пустынной, без дорог, изрезанной глубокими оврагами и колеблемой землетрясениями, покрытой внизу—почти непроницаемыми лесами, вверху—камнями и снегами: оттого предпринятое названными учеными дело, веденное с неутомимой энергией, продолжалось шесть лет; но оно имело капитальную важность, не только для изучения Южной Америки, но также и для изучения всего света и для определения истинной фигуры нашей планеты. О тщательности, с которой производились работы этой ученой коммисии, свидетельствует тот факт, что определенное ею географическое положение городов на плато и окружающих гор было гораздо точнее, чем результаты, полученные в этом отношении, шестьдесят лет спустя, великим Гумбольдтом, при определении астрономических пунктов страны. Все картографические документы, составленные до недавнего времени в течение XIX столетия, приняли за основание наблюдения широты и долготы, сделанные Гумбольдтом, вследствие чего часть северных Андов, между Боготой и Куско, была перенесена слишком к западу. Погрешность в некоторых местах, именно между портом Гваяквиль и городом Алауси, внутри материка, простиралась до 20 минут, что соответствует 37 километрам3 Theodor Wolf, „Verhandlungen der Gesellschaft fur Erdkunde zu Berlin“, №№ 9 und 10, 1891. . Пришлось опять привести все черты карты к старой сети, начерченной Бугером и его товарищами. На обратном пути, Ла-Кандамин, спускаясь по течению реки Амазонки, составил первую карту этой реки, опирающуюся на астрономические наблюдения.

Испанское правительство отступило от своей традиционной политики, разрешив французским геодезистам поселиться в его американских колониях; спустя более полстолетия оно сняло также запрещение проезда, что позволило Александру Гумбольдту и его спутнику Эме Бонплану свободно разъезжать по его за-океанским владениям. В 1799 году эти два путешественника высадились на берег в Кумане, затем прошли через Венецуэлу, подтвердили непосредственным наблюдением замечательную бифуркацию Ориноко, уже давно известную миссионерам и американским купцам, но ещё оспариваемую в то время некоторыми невежественными писателями Старого Света, потом посетили плоскогорье Боготы, верхний бассейн Магдалены, город Квито и ряд соседних с ним кратеров. Гумбольдт предпринимал восхождение на Чимборасо, который он считал первым гигантом между горами земного шара, и поднялся по склонам этого потухшего вулкана до высоты, какой до него не достигал ни один турист. Он не окончил описания путешествий, совершенных им впродолжении пяти лет в «равноденственных областях»; по крайней мере его изучения, обнимающие все явления планетной жизни, и обсуждение всех связанных с этой жизнью проблем, были настоящим посвящением в таинства науки для большого числа исследователей, устремившихся, в качестве учеников или соревнователей, в ту же область научных работ. Путешествие Гумбольдта не только имело решительную важность в истории испанской Америки,—оно дало также сильнейший толчек систематическому изучению великого земного организма. Можно даже сказать, с некоторым преувеличением, что Гумбольдт был «основателем» метеорологической географии, талассографии и географии растений. Он полвека трудился над разработкой материалов, собранных во время своего путешествия.

Со времени этого пролагателя путей целые легионы людей науки или досуга объехали различные страны Южной Америки, и сотни из них оставили след в истории открытия, изменяя своими маршрутами положение мест, неверно показанное на карте, и изучая страну и её обитателей. Так, фон-Эшвеге, затем Максимилиан фон-Вид, Огюст де-Сент-Илер, и, полнее и обстоятельнее, Спикс и Марциус, исследовали, различными путями, внутренность Бразилии и приамазонские земли, одни—как геологи, другие—как ботаники или антропологи. Пентланд побывал на высоких боливийских плато и измерял господствующие над ними исполинские вершины, приписав им, по ошибке, первенство по высоте между американскими горами. Д’Орбиньи, затем де-Кастельно и Маркуа изучали в особенности географию центральных областей континента, между бассейнами Лаплаты и Амазонки; и в то самое время, как они с трудом пробирались через леса или по рекам, Дарвин совершал свое памятное путешествие по окружности материка, собирая материалы, которые, вместе с наблюдениями Уоллеса и Бэтса на берегах Амазонки и её притоков, должны были послужить к окончательному установлению теорий «Происхождения Видов». Это именно жизнью среди южно-американской природы, изучением её растений и животных Дарвин, Уоллес, Бэтс вступили на путь изысканий, приведших к обновлению науки.

Каждая отдельная страна Южной Америки имела своих исследователей, которые способствовали определению её рельефа, открытию её естественных богатств, ознакомлению с её жителями. Укажем здесь только главных из этих исследователей и главный театр их изучений: Уэлль, Сокинс, де-Вертейль, Кингслей описали остров Тринидад; Кодацци, Майерс, Закс, Эрнст, Сиверс, Шаффанжон прославились своими путешествиями в Венецуэлу и соседния страны; Ролен, Буссенго, Ансизар, Акоста, Карстен, Штюбель, Рейс, Саффрэ, Андрэ, Штейнгель, Гетнер, Вергара, де-Симонс покрыли Колумбию сетью пройденных ими путей; Вольф, Реми, Уимпер и де-ла-Эспада изучили Экуадор в отношении его рельефа, физических условий и естественной истории; Перу, одна из наилучше известных областей Южной Америки, была пройдена во всех направлениях Пеппигом, Чуди, Риверо, Боллертом, Анграндом, Маркгамом, Винером, Паз-Солданом, Раймонди; тропинки Боливии были исхожены Уэдделем. Ортоном, Минчином, Рекком, Гильомом; Домейко, Филиппи, Гай, Писсис положили начало исследованию Чили, продолжаемому с того времени многочисленными инженерами и геологами; Кокс, Морено, Мостерс, Роджерс, Мойано, Листа отважились проникнуть в Патагонию и Огненную Землю; Мартэн де-Мусси, Бурмейстер, Паж, Крево, Туар, де-Бретт и их многочисленные соревнователи проложили дорогу земледельцам, рудокопам и купцам аргентинских областей; в обширной Бразилии, Агассиц и Гарт, после стольких предшественников, поднимались по течению Амазонки; Гальфельд составил карту реки Сан-Франциско, Уэльс изучал бассейны, покатые к Сан-Луис-де-Мараньон; фон-ден-Штейнен поднимался вверх по Хингу; Эренрейх жил между индейцами амазонского «леса» (selva); Чорч обошел во всех направлениях пороги Мадеры; Чандлес начал исследование Пуруса, которое докончил Лабр, связав различными дорогами эту реку и её притоки с течением рек Мадре-де-Диос и Маморе; Крево и Симсон возобновили, через два с половиной века после Хуана де-Соса, путь по реке Иса или Путумайо, между Экуадором и Амазонией. Наконец, в Гвианах,—где Шомбургк открыл дорогу внутрь территории, и где Аппун и Броун изучали геологию и естественную, историю страны,—Крево и Кудро, перейдя горы, спустились разными путями к реке Амазонок. Каждый год многочисленные путешественники продолжают дело открытия, а по их следам идут горнопромышленники и строители железных дорог.

Однако в Южной Америке остаются ещё обширные территории, которые не были пройдены и описаны белым человеком: особенно в необъятных лесах или сельвасах Амазонского бассейна пространства в 50.000 кв. километров в одном куске ждут ещё изледователя, и те­чения рек были начерчены на карте наугад или понаслышке. Ни одна часть этого континента не изображена с точностью, подобною той, какою отличаются карты Западной Европы, и даже самые передовые в этом отношении страны, как Колумбийское плоскогорье, Чили, западный Перу, Аргентинская республика, не имеют окончательных съемок. Лучшие карты, понятно, те, которые представляют побережье, часто посещаемое моряками, или внутренния земледельческие и горнопромышленные области, где население скучено в многочисленных городах.

II

Треугольная масса Южной Америки естественно делится на две части, различающиеся формой, рельефом, климатом, произведениями, населениями и историей. Западная половина континента заключает в себе горные цепи, различной ширины и высоты, тянущиеся вдоль берегов Антильского моря и Тихого океана, между двумя крайними островами, Тринидадом и островом Штатов: общее протяжение этого громадного острова-материка составляет около 9.500 кв. километров. Восточная половина, меньшая по длине, но гораздо более значительная по площади, обнимает обширные внутренния равнины и неправильные массивы возвышенностей очень древнего образования, окаймляющих Атлантический океан. Политические деления континента, вообще говоря, соответствуют естественным чертам южно-американского рельефа: три республики бывшей Колумбии—Перу, Боливии и Чили принадлежат к области Андов, тогда как Гвианы, Бразилия и Лаплатские республики входят в состав той половины Южной Америки, которая обращена к Атлантическому океану. Впрочем, совпадение границ далеко не точное: за исключением Чили, лежащего всем своим протяжением на покатости Тихого океана, другие андские государства захватывают значительные пространства внутренних равнин, и даже весь бассейн Ориноко, одной из главных рек атлантической покатости, заключен в двух республиках, Венецуэле и Колумбии. Но эти демаркационные линии, начертанные дипломатами, проходят почти на всём их пробеге по местностям, населенным только аборигенами и редкими метисами, и не имеют в глазах географа почти никакого значения.

Отличительную черту Южной Америки, сравниваемой с другими континентами, составляет правильность цепи гор, служащей ей позвоночным столбом. От восточной Венецуэлы до Магелланова пролива, система Андов не прерывается ни одной брешью; этот исполин­ский континентальный рубец представляет на всём своем протяжении одну или несколько морщин, параллельных по большей части и содержащих высокия равнины между своими выступами. Анды развертываются в виде двоякой кривой: первая, которую пересекает экватор, обращена выпуклостью к открытому морю и выдвинула Пунта-Паринья, в северном Перу, как передовой мыс; вторая, закругляясь в виде обширного залива, представляет центр своей вогнутости в том месте, где построили, город Арика. На юге, направление параллельных гор и берегов держится почти прямолинейно с севера на юг; однако, южная оконечность континента представляет новую выпуклую кривую, словно начерченную циркулем, и продолжающуюся в море порогом, связывающим архипелаг Южной Георгии с Огненной Землей. Повсюду Анды следуют в близком расстоянии от побережья; во многих местах, как, например, у Лагвайры, в Венецуэле, крутые откосы гор спускаются прямо в море и продолжаются, без промежуточных террас, до океанских пучин. Настоящие равнины между подошвою Андов и берегом моря можно видеть только в колумбийских провинциях, где, благодаря обилию дождей, разрушенные скалы гор превратились в широкия аллювиальные площади. На берегах Тихого океана, где облака проливают гораздо меньше воды, почти совсем нет равнин, а есть только расположенные ярусами уступы между горами и морем; воды быстро углубляются в соседстве берега: менее чем в 200 километрах, в среднем, находят уже пропасти в 2.000 метров глубины. Таким образом подводные корни Андов представляют вид аналогичный виду надводных склонов, с тою только разницей, что первые спускаются значительно более пологим скатом. Очевидно, одно и то же космическое явление воздвигло горы и начертало берега океана.

Как ни правильна в целом орографическая система Андов, она много разнится в отдельных своих частях шириной и высокой своей массы, также как числом своих параллельных или расходящихся хребтов. Большое центральное плоскогорье, так сказать, сердце Андов, есть одно из самых богатых разветвлениями; но разветвления эти не более, как морщины в сравнении с громадным цоколем возвышенностей, имеющим среднюю высоту от 4.000 до 5.000 метров на пространстве слишком 200.000 квадратных километров. С запада на восток, от берегов Тихого океана до равнин, пробегаемых притоками Амазонки и Лаплаты, боливийские Анды занимают в ширину от 750 до 800 километров по прямой линии; из всех областей горной системы Южной Америки Боливия представляет также если не высочайшую вершину континента, то, по крайней мере, группы пиков и куполов, достигающие наибольшей средней высоты: там высятся Ильямпу и Ильимани, переходящие тот и другой за 6.400 метров. Эти колоссы указывают почти точную середину Андской системы, и каждая из двух половин, северная и южная, несет, около средней части своего протяжения, другие самые горделивые пики Америки: в Экуадоре—Чимборасо, который долго считался высочайшей горой земного шара; а в аргентино-чилийских Андах—Аконкагуа, самая высокая гора в Новом Свете. Кроме этих главных вершин, в Венецуэле, в Колумбии и во всех других тихо-океанских государствах десятками встречаются горы, переходящие за 4.000 метров, поднимаясь гораздо выше пояса древесной растительности.

Граница постоянных снегов лежит на различной высоте, смотря по географической широте мест; впрочем, положение этой линии зависит также и от других условий. Иная хорошо изолированная гора экуадорских Андов не имеет постоянного снега даже на высоте 5.000 метров; другая, более выставленная влажным ветрам, и на скатах которой испарение совершается менее быстро, остается белой круглый год на высоте, превосходящей 4.400 метров: в среднем, снега обильнее и спускаются ниже на восточных горах, обращенных к пассатным ветрам, чем на западных; для каждой вершины восточная сторона—более снежная1 Edward Whymper, „Travels amongst the Great Andes of the Equator“. . Можно сказать вообще, что в экваториальных Андах, от Невада-де-Санта-Марта до боливийских гор, этот изменчивый предел снегов колеблется между 4.500 и 5.000 метров. По странному контрасту, причину которого следует искать в разности влажности, приносимой ветрами, снег лежит, в среднем, значительно ниже на куполах и конусах Экуадора, под самой равноденственной линией, чем на горах Боливии и Аргентины, под южным поворотным кругом, или даже в умеренном поясе. Под тропиком Козерога, сиерра Зента, поднимающаяся на 5.000 метров, никогда не покрывается снегом летом и даже редко зимой; в боливийских Андах, говорит Пентланд, надо подняться до высоты 5.600 метров на западных склонах, чтобы встретить постоянный снег. Хлопья, падающие на землю, тотчас же испаряются, не переходя через жидкое состояние, чтобы течь ручьями: облачки, взлетающие, на-подобие ракет, в жаркую пору дня с вершины горы, суть не что иное, как снег, поднимающийся, в виде пара, в атмосферу2 Martin de Moussy, „Confederation Argentine“. . Но к югу от этой зоны с иссушающими ветрами, обильная влага, проливаемая облаками, быстро понижает линию, так называемого, вечного снега: в Магеллановом архипелаге и на Огненной Земле нижний предел его лежит на высоте 1.500 метров.

Что касается ледников, то путешественники видели их во всех андских цепях тропического пояса, имеющих высоту более 4.000 метров,—таковы: Невада-де-Санта-Марта, Сиерра-де-Кокуи и Меса-де-Эрвео, в Колумбии. Гумбольдт, не приметив глетчеров в экуадорских Андах, потому ли, что худая погода помешала ему разглядеть их, или потому, что они были прикрыты, где—камнями,—где недавно выпавшим снегом, утверждал, что ледяных рек совсем не существует в этих тропических Альпах. Утверждение это ошибочно, как показали наблюдения Уимпера: иной большой вулканический купол в окрестностях Квито выделяет из своего кругового фирнового поля десятка полтора ледников, перерезанных трещинами, фланкируемых и предшествуемых моренами, как ледники европейских Альп. В боливийских Андах, Ильимани также изливает ледяные потоки, а в Чили быстрое понижение предела постоянных снегов совпадает с появлением многочисленных глетчеров. К югу от 35-го градуса широты, каждая долина высоких гор содержит свою кристаллическую реку, передние потоки которой всё более и более приближаются к морскому уровню; во внутренних проливах Магелланова архипелага виден ледник у выхода каждой долины континента. На южной оконечности Америки кристаллические массы достигают даже берега и обрушиваются в море в виде льдин, которые береговым течением уносятся в северном направлении.

Система Андов—одна из самых богатых вулканами горных областей. Однако, подземные очаги открыли свои отверстия не по всей длине цепи, от Караибского моря до Магелланова пролива. На материке они образуют три главные группы: на севере—вулканы Колумбии и Экуадора, в центре—вулканы Боливии, на юге—вулканы южного Чили. По малой мере шестьдесят конусов с действующими ещё кратерами стоят на андской оси, и сотни других гор этого рода, ныне пребывающих в состоянии покоя, участвовали прежде в работе извержения. Вулканический ряд Андов продолжается даже за Огненной Землей и её архипелагом в антарктических землях, где мореплаватели видели зарево над огнедышащими горами. На запад от американского берега, и под той же широтой, как вулканы Экуадора, острова Галапагос составляют короткую цепь, выступающую из-под жидкой массы толщиной в 3.000 метров. Но к востоку от Андов, на продолжении оси Антильских островов, континент Южной Америки не имеет более ни одного конуса извержения; вулканические движения, повидимому, не переходят за Тринидад и противолежащий берег Венецуэлы, где фонтаны нефти и грязевые вулканы, может-быть, находятся в связи с каким-нибудь напором содержащихся в глубинах земли веществ.

Контраст двух половин Южной Америки, андской области и области Гвиан и Бразилии, следовательно, ясно обозначен. В области Андов планетная жизнь проявляется особенно деятельно; область эта вместе с тем и наименее древняя: образовавшаяся в более поздния эпохи, она доныне продолжает свое восходящее движение. Впрочем, горные цепи её, повидимому, поднимались весьма неправильно, и некоторые из самых высоких её хребтов суть именно те, происхождение которых восходит к векам относительно новым1 Hermann Karsten, „Geologie de l’ancienne Colombie bolivarienne“ . В целом, андские кряжи выдвинулись из океана в геологические периоды более поздние, чем эпохи, видевшие рождение восточных массивов, в Гвианах и в Бразилии. Эти последние состоят главнейше из кристаллических и древнейших пород, песчаников и сланцев, на которых залегают, обширными площадями, месозойские формации, особенно меловые пласты. В этом отношении на южном континенте наблюдается тот же контраст, что и на континенте северном. По времени своего появления также, как по высоте, ориентировке и относительному положению, бразильские serras напоминают Аллеганы, тогда как Анды соответствуют Скалистым горам, которых они прежде считались южным продолжением.

Разрезанные на несколько отрывков большими потоками, спускающимися с восточного ската Андов, горы той стороны, которая обращена к Атлантическому океану, не представляют непрерывности с севера на юг, и в некоторых округах распределены без видимой правильности. Так, главная ось горной страны Парима, где столько искателей надеялись некогда найти город Эль-Дорадо, наполненный сокровищами, имеет направление от севера-запада к юго-востоку, и другие цепи Гвианы следуют одна за другой по большей части в том же направлении, указываемом в промежуточных долинах притоками Ориноко. К югу от потока Амазонок, несколько небольших цепей также тянутся параллельно побережью, направляющемуся от амазонского устья к мысу Сан-Рок; но на запад от реки Паранагибы и до Рио-Гранде-до-Суль общее движение высот имеет направление от северо-востока к юго-западу, так же, как и атлантический берег. Самые высокие и крутые горы почти совершенно отделены от внутренних плато двумя долинами рек Сан-Франсиско и Параны, наклоненными в разные стороны и сообщающимися в области истоков через невысокий порог. Эта двойная долина, образующая в действительности одну впадину, идет почти параллельно морскому берегу Бразилии и воспроизводит все его изгибы, на расстоянии (среднем) 500 километров: материк как будто делал опыт образования своего пляжа, производя эту складку почвы, продолжающуюся на пространстве более 2.000 километров1 Orville Derby;—Ed. Suess, „Das Antlitz dez Erde“. . Самые высокие вершины бразильских гор лежат под той же широтой, как и массив Андов, где находится если не высший пик, то по крайней мере самая величественная группа всей этой орографической системы. Подобно тому, как Анды круто обрываются со стороны Тихого океана, так бразильские горы, именно Серра-до-Мар (Приморская цепь), обращены крутыми склонами к глубоким водам Атлантического океана.

Два берега Южной Америки, восточный и западный, резко различаются переменами, происходящими в линии соприкасания между сушей и поверхностью вод. Признаки поднятия почвы или отступления моря гораздо многочисленнее и свидетельствуют о гораздо более сильном напоре на тихоокеанском берегу. На восточной, т.е. атлантической, стороне континента наблюдается обратное явление: там вторжение океана, вследствие ли подъема вод, или вследствие опускания земель, совершается на наших глазах в таких обширных размерах, в каких оно, вероятно, не происходит ни в какой другой части света. На берегах Чили и Чилоэ, как это констатировано Пеппигом уже более полстолетия тому назад, повсюду видны бывшие морские террасы, совершенно правильные и покрытые раковинами, принадлежащими к ныне живущим видам: изучения Дарвина, Филиппи, Домейко не оставляют никакого сомнения в этом отношении, и у выхода всех долин, где находятся боковые террасы, остаток бывшей равнины, размытой проточными водами, исследователи ясно установили различие между этими двумя родами платформ, по виду почти одинаковых. Во многих местах, террасы, обнажившиеся вследствие отступления вод или поднятия берега, являются в форме лестниц, и верхняя ступенька их достигает 300 и более метров высоты над уровнем моря. Под тропиком Козерога, горная цепь, выдвинутая за черту побережья между бухтой Мехильонль и бухтой Антофагаста, испытывает ещё более сильное давление. На высоте 441 метров там находят, на боках горы Серро-Гордо, слои раковин, состоящие из современных нам видов, однако смешанных в некоторых местах с сердцевиком (cardium), который ныне встречается не в Тихом океане, но только на африканских берегах. Этот удивительный факт доказывает, что в эпоху, когда Серро-Гордо была погружена в море, фауна, специально атлантическая, была ещё представлена на побережье Боливии, благодаря одному или нескольким проливам, ныне изгладившимся2 R. A. Philippi, „Die tertiaren und quartaren Versteinerungen Chile’s“. .

Низменности на берегах Бразилии обнимают огромное пространство, по всей окружности амазонского лимана, и к востоку до рек Итапикуру и Паранагиба. Ни одна река не несет столько осадков в океан, как Амазонка; громадное количество увлекаемых ею обломков надо считать равным твердому телу, имеющему поверхность по крайней мере в 110 квадр. километров, при толщине в 10 метров. Миссисипи, который катит в четыре или пять раз меньше воды и грязи, образовал однако в открытом море из наносов дельту, оканчивающуюся росеткой устьев, распростертых на поверхности морских вод, как цветок полипника. Напротив, перед устьем Амазонки Атлантический океан открыл себе широкий залив, и и из-века-в-век проникает всё дальше и внутрь земель. Муть, приносимая речным и течением, не отлагается в заливе, который она быстро заполнила бы, если бы её вдруг и остановить; но, подхватываемая другим течением, идущим через Атлантический океан из Гвинейского залива в Антильское море, она теряется в морских глубинах или увеличивает в ширину болотистую, каемку берегов Гвианы. Работа размывания, вспомоществуемая, без сомнения, общим оседанием морского дна, идет так быстро, что можно было указать многочисленные примеры её в короткий период истекшего полстолетия. Берега, так сказать, отступают: в черту их врезываются новые бухты, разветвляющиеся на побережье и углубляющиеся в проливы; прибрежные острова и островки мало-по-малу тают, постепенно суживаются, затем исчезают; маяки, построенные в некотором расстоянии от пляжей, должны быть заменяемы другими башнями с фонарями, воздвигнутыми далее внутри материка3 Da Silva Coutinho, „Bulletin de lа Societe de Geographie de Paris”, 1867. . Предполагают, что, вследствие постоянных захватов моря на континентальном теле, река Амазонок потеряла от 700 до 800 километров в длине: прежний берег указывается теперь линией дна, обозначающей глубины в 200 метров. Паранагиба, Итапикуру, Тури-ассу, бывшие некогда притоками могучей реки, ныне текут в море, как независимые реки; Токантин, терявшийся прежде в Амазонке, теперь связан с главной рекой только сетью каналов, где течение меняет направление соответственно разливам притоков: вторжения океана разлагают большой речной бассейн на бассейны второстепенные. Можно сказать, что вследствие этих разнородных изменений уровня морского берега, понижения его со стороны Атлантического и повышения со стороны Тихого океана, весь континент передвинулся с востока на запад; он удалился от Европы и приблизился к Австралазии.

III

Подобно растительному наряду континента, природа почвы и форма рельефа составляют в большей части продукт климата, действующего чрез посредство ветров, дождевых вод и питаемых ими рек. Так, Ориноко открыл себе брешь между горами береговой цепи и массивами Гвианы; точно также поток Амазонок разрушил встречавшиеся на пути препятствия и разрезал на-двое всю систему восточных гор, а в центральной части материка воды, расходясь в противоположных направлениях, смыли все второстепенные кряжи, связывавшие Анды с бразильскими горами. Не есть ли также дело климата постепенное сужение и понижение андской кордильеры в той части цепи, где попеременно дуют пассаты, северо-восточный и юго-восточный, принося тот и другой обильные дожди, размывающие скалы и увлекающие их обломки? Горные хребты, тянувшиеся параллельно главной цели, исчезли; геологические пласты, края которых видны на севере и на юге от бреши, были разрушены и заменены более новыми наносными формациями, окружающими там и сям уединенные пригорки; пусть работа размывания продолжится, и кордильера будет перерезана совершенно, амазонские равнины будут отделяться от Гваяквильского залива только невысоким порогом. Если в этом месте Анды сузились в перешеек от действия разрушительных ливней, то в Боливии они, напротив, сохранились во всей своей полноте, благодаря девиации ветров, которые в этой области колеблются в выборе направления и движутся одни—к северу, другие—к югу, роняя на пути следования лишь небольшое количество снега или дождя. Южнее, новый контраст, совпадает с переменой в движении воздушных масс и выпадении дождей: цепь сводится к одному хребту или сопровождается лишь незначительными параллельными кряжами; она изборождена в разных местах глубокими проходами и наконец представляет совершенный перерыв; Магелланов пролив перерезывает её насквозь. Но там океанские ветры приносят обильные дожди; это—вода изрыла и размыла горы. Прежде, когда льды наполняли долины побережья, они также трудились над моделированием морского берега, препятствуя отложению наносов и унося все обломки в открытое море.

Взятый в целом, южно-американский континент пользуется гораздо более умеренным климатом, сравнительно с частью света, лежащей по другую сторону Атлантического океана. Причину этого следует искать в различии форм этих двух материков. Так как Южная Америка гораздо уже, то умеряющее влияние моря легче распространяется там до середины земель; кроме того, западный континент широко открыт действию пассатов через бреши, образуемые долинами Ориноко и Амазонки, тогда как Африка, напротив, представляет, с восточной стороны, вдоль Индийского океана, свой самый высокий бордюр гор; при том северная половина Африки лежит под ветром громадной массы суши, образуемой Европой и всем корпусом Азии, а потому полярные северо-восточные ветры, проходящие через Туркестан, Персию, Сирию, прибывают почти совершенно лишенные водяного пара, и под их иссушающим дуновением летния жары становятся тягостными. Линия наибольшей температуры, следующая почти вдоль побережья, между заливом Ураба и мысом Сан-Рок, представляет, в среднем, всего только от 27 до 28 градусов по Цельсию, тогда как в Африке она проходит через поясы, где нормальная тепла превышает 30 градусов, и где жара не умеряется морской бризой, как на берегах Колумбии и Венецуэлы. Что касается южной части Америки, то она может быть рассматриваема как лежащая в холодном климате, потому что в равнинах, мало возвышающихся над уровнем моря, термометр опускается до 5 или даже 4 градусов Ц.; в горах прибрежья температура, понижаясь с увеличением высоты, скоро достигает точки замерзания. Естественная граница между умеренным и холодным поясами Южной Америки ясно обозначена на западном берегу вырезками фиордов: немного севернее 42 градуса южной широты однообразное чилийское побережье вдруг разрывается проливом Чакао, отделяющим остров Чилоэ от материка. В северном полушарии пояс фиордов, соответствующий области древних ледников, начинается, сравнительно с южным полушарием, 700 километрами дальше от экватора, около 48 градуса широты, где открывается пролив Хуан-де-Фука, ведущий в фиорд, называемый Пэджет-Соунд. Таким образом Южная Америка, хотя не достигающая 56 градуса широты своей оконечностью, тем не менее лежала некоторым протяжением своей территории в пределах ледникового пояса. Морское течение, направляющееся прямо из антарктических областей к Огненной Земле и затем следующее вдоль западного берега, способствует в значительной мере охлаждению южно-американского континента. В этом отношении северная половина Нового Света поставлена в более выгодные условия: на широтах Калифорнии и Орегона, соответствующих широтам Чилийского и Магелланова архипелагов, берега омываются не холодным течением, но водами относительно теплыми, происходящими из морей Китая и Японии.

Многие геологические явления позволяют думать, что климат Андов был гораздо более влажным в более или менее отдаленную эпоху. Бывшие озерные бассейны, речные русла, огромные конусы извержения свидетельствуют об очень энергичном действии вод, именно на западном скате гор, где теперь геологическая работа, совершаемая влажностью, в форме росы и редких дождей, гораздо маловажнее работы, производимой переменами температуры, Особенно обращают на себя внимание глубокия кебрады (quebradas), узкие овраги, глубиной от 100 до 180 метров на закраинах андских плато в Перу, и естественно является вопрос, какие ливни могли вырыть в скале такия борозды? Очевидно, не нынешние дожди, выпадающие, словно чудом, раз в тридцать или сорок лет, могли совершить подобную работу. Эта гипотеза существовавшего прежде более сырого климата подтверждается и другими фактами, взятыми из области естественной истории. Различные растения, живущие в горах Экуадора и северного Перу, находятся также в южном Чили, тогда как в промежуточном пространстве, на сухих плато Боливии, их совсем нет. То же самое нужно сказать относительно некоторых животных видов: олень, cervus antinensis, перувианских Андов, описанный д’Орбиньи и Чуди, кажется тождествен с гермулом, или cervus chilensis, южных Андов и магелланских земель, которого тщетно искали в северном Чили. Но почему область его обитания разделилась таким образом на две части? Почему одни и те же растения обитают в совершенно различных областях, холодной и жаркой, избегая промежуточного пространства с умеренным климатом? Это объясняется тем, что дожди и влажность воздуха составляют элемент, необходимый для развития этих организмов. Пока плоскогорья Андской цепи были достаточно орошаемы, животные и растения могли свободно переходить через страну, занимаемую ныне пустыней Атакама и соседними высотами; но когда дожди стали крайне редки, произошел перерыв между жизненными областями севера и юга. Посреди пустыни Атакама, где теперь растут лишь редкие стебли, почти без листьев, заступ рудокопа часто отрывал мощные корни деревьев, образовавших прежде целые леса1 Philippi;—Pissis;—H. W. Bates, „Stanfords South America”. . По той же причине, т.е, вследствие увеличившейся сухости климата, большое боливийское озеро, Титикака, перестало составлять часть системы Амазонки: прежде оно выливало излишек своих вод в реку Бени; но, слишком слабый теперь, чтобы переходить через раздельный порог, поток его постепенно отступил от прежних берегов, покидая обширные пространства своего ложа. Бассейн, оставшийся от бывшего внутреннего моря, содержит почти пресную воду, из чего можно заключить, что уединение озерного резервуара произошло в относительно недавнюю геологическую эпоху.

Южная Америка по богатству лесов, принимая во внимание относительную величину поверхности, уступает только азиатскому Архипелагу. Даже Центральная Африка, с её бесконечными морями зелени, чрез которые с таким трудом пробиралась армия Стэнли, не представляет столь обширного пространства компактной растительности, как сплошная «selve» бассейна Амазонки и её притоков, обнимающая также всё поморье Гвиан и соединяющаяся на северо-западе с колумбийскими лесами в долинах Магдалены и Атрато. За исключением перерывов, производимых скалами, озерами, болотами и реками, эти громадные леса образуют одну сплошную лесную площадь, и до сих пор труд человека сделал в них лишь очень редкия просеки: дорог там нет никаких, кроме тропинок, проложенных пумами, тапирами и мускусными свиньями (пекари). Как океан, как снега Полярного архипелага, растительная масса, покрывающая тропическую Америку, кажется составляющей особый мир, бесконечный по разнообразию его форм, но очень однообразный по общему его виду; деревья соединяются с деревьями, и лианы связывают стволы и ветви в одно огромное целое, которое вибрирует длинными ондуляциями при каждом толчке ветра.

Большой непрерывный лес, выделяющий из себя к югу ветви в долины притоков Амазонки, продолжается на внутренних плоскогорьях Бразилии полу-лесом, где деревья, реже расставленные, лучше открываются в своей индивидуальности, но тем не менее составляют обширнейшую лесную область, называемую бразильцами Matto Grosso, или «Большой Лес». Ещё южнее следуют catingas и campos, или «поля», открытые пространства, но усеянные лесками араукарий; наконец, в южной части Лаплатского бассейна равнины покрыты лишь низкими растениями, как злаки и репейники; только изредка встречаются одинокия деревья-гиганты, господствующие далеко над равниной. Это—пампасы, соответствующие льяносам, которые находятся по другую сторону экватора, в равнинах Венецуэлы, окруженные со всех сторон тропическим лесом. Менее обширные, чем пампасы, льяносы также менее безлесны: во многих местах пригорки или просто возвышения почвы увенчаны лесками, похожими издали на островки среди океана, а берега рек окаймлены полосами густой растительности.

Все эти переходы от густых лесов к редким древесным порослям и от лесков к безлесным саваннам соответствуют разницам в выпадании дождя. Земли, занятые амазонскими лесами, получают обильные дожди почти круглый год, и так называемое сухое время года продолжается там менее трех месяцев; отсутствие лесного пояса в льяносах и в областях Гвиан, закрытых от восточных ветров приморскими цепями, объясняется существованием экрана из гор, задерживающего облака и дожди. В Матто-Гроссо и соседних провинциях продолжительность сухого сезона превышает три месяца, и выпадающее там количество атмосферных осадков уже недостаточно для питания такой чрезмерно плодовитой растительности, какою отличаются амазонские сельвасы. Количество это уменьшается в области бразильских кампосов и ещё более—в области лаплатских пампасов. Наконец, редкия пустыни Южной Америки, называемые «пампасами», как саванны Аргентины и как бесконечные леса Сакраменто (Pampas del Sacramento), между реками Уальяга и Укайали, пески Тумбес и Сечура в северном Перу, пампас Тунга в южном Перу, пампас Тамаругаль, пустыня Атакама в недавно присоединенных к Чили территориях, обязаны своим безлесьем почти совершенному отсутствию дождей.

Южная оконечность Америки не настолько далеко выдвинута к антарктическому полюсу, чтобы холода губили большие деревья. Но высота гор производит этот результат; многие вершины, и, в целом, все цепи Андов поднимаются в холодные области атмосферы, выше пояса лесов: в среднем, верхний предел древесной растительности держится на тысячу метров ниже линии постоянных снегов; под экватором и в Боливии, леса показываются ещё на высоте 3.500 метров на склонах гор. Но над поясом деревьев низкие растения прозябают на скатах до самого края снегов и выше, во всех местах, обнаженных ветром или солнцем от снежного или ледяного покрова. Буссенго нашел камнеломку на высоте 4.806 метров, на Чимборасо; что касается мхов и лишаев, то их собирали на той же горе на высоте 5.000, 5.500 и даже 5.608 метров1 Edward Whymper, цитированное сочинение. .

По окружности гор и вдоль цепей различные флоры следуют одна за другой ярусами, имея внизу тропический характер, выше соответствуя растительности умеренного пояса, а около вершины представляя альпийскую или ледниковую природу. Таким образом, Анды и другие горные системы Южной Америки, вертикальной последовательностью своих климатов, ещё более увеличивают большое разнообразие растений, характеризующее этот континент; продольное расположение главных цепей также способствует этому: тогда как в Европе, где большинство горных хребтов орьентированы с востока на запад, растения могут свободно распространяться в том же направлении, от одной до другой оконечности континента, в Южной Америке не так: здесь восточные растения задерживаются стеной Андов, и по другую сторону этой преграды, хотя под той же широтой, развились другие виды, соответственные, но существенно отличные, составляющие особую флору. Наконец, архипелаги открытого моря, острова Галапагос и Хуан-Фернандес, отличающиеся между всеми морскими землями оригинальным характером своих растительных видов, также представляют особые мирки. Принимая во внимание главные различия между флорами, разнообразно переплетающимися от одного пояса до другого, можно разделить Южную Америку на восемь больших ботанических областей, к которым следует ещё прибавить архипелаги, как особые области. Впрочем, Фалкландские острова по своим растениям и по виду своих пажитей и порослей кустарника походят на Огненную Землю.

Главные флоральные деления Южной Америки1 O. Drude в „Physikalischer Atlas, Берргауза”. :

Тропический пояс. 1. Девственные, вечно зеленые леса. Дожди в течение девяти месяцев или круглый год. 2. Леса и саванны вперемежку. Сухое время года свыше трех месяцев. 3. Тропическая флора высоких гор.

Умеренный пояс. 4. Вечно зеленые леса, с пальмами и соснами. Летние дожди, с декабря по март. 5. Вечно зеленые кустарники; совсем нет или мало деревьев, без пальм. Зимние дожди. 6. Всегда зеленые деревья, с опадающей листвой. Чащи кустарника, сосновые леса, отсутствие пальм. Дожди во всякое время года. 7. Луга, степи и пустыни. Сильные колебания температуры и слабые дожди. 8. Скудная древесная растительность.

Необычайно богатая растительной жизнью, Южная Америка дала также, в последние четыре столетия, цивилизованному миру, сравнительно с другими континентами, наиболь­шее число видов, полезных для питания, для медицины и промышленности. Картофель, сделавшийся необходимой пищей для стольких миллионов людей—растение южно-американ­ского происхождения, дико растущее на разных высотах в области Андов, от Колумбии до Чили. Маниок и различные виды иньяма, ещё более полезные некоторым негритянским и индейским населениям Антильских островов и латинской Америки, нежели картофель может быть полезен немцам и ирландцам,—также уроженцы южной половины Нового Света; оттуда же происходит один сорт фасоли, томаты, арахида, какао theobroma, или «пища богов», ананас, гуява, чиримойя и многие другие плоды, данные тропическому поясу Старого Света. Рано или поздно этот континент доставит садам Европы и другие, ещё неакклиматизовавшиеся у нас растения, как-то: киноя (chenopodium quinoa, гусья лапка перуанская), из семян которой приготовляют муку, корень арракачи, похожий на сельдерей, и матэ, лист, заменяющий чай лаплатцам и южным бразильцам. Промышленность получила от Южной Америки камедь различных пород каучуковых деревьев, а медицина обязана ей, между другими продуктами, ипекакуаной, толутанским бальзамом, корой хинного дерева, помогающей от лихорадок, и листьями кока, усыпляющими голод и предупреждающими страдания. С другой стороны, южно-американский континент обогатился почти всеми пищевыми и промышленными растениями Европы и Азии. Банановое дерево распространилось даже так быстро во всех жарких областях Южной Америки, что большинство натуралистов полагали, что оно туземного происхождения; благодетелем, введшим банан в Новый Свет, но благодетелем почти забытым, был тот самый епископ Томас де-Барланга, которому обязаны открытием островов Галапагос2 Marcos Jimenez de lа Espada, „Boletin de la Sociedad Geografica de Madrid”, 1891. . Вместе с полезными прозябаемыми, распространились также дикия растения старых материков: на высокой равнине Богота, также как на окрестных склонах, растут в изобилии пучки наперстянки красной.

Континентальная фауна Южной Америки носит совершенно особый характер: относительная изолированность этой части света необходимо должна была удалять животные формы типов, господствующих в других местах. Колумбийский континент, где также некогда водились исполинские животные, как, например, «андский мастодонт», скелеты которого находятся в озерных формациях Чили, не имеет ныне зверей, равняющихся размерами слону азиатскому или африканскому жирафу, бегемоту или носорогу; тапир—самое крупное из южно-американских млекопитающих. Эта зоологическая область заключает в себе хвостатых обезьян, резко отличающихся от антропоидов Старого Света и от лемуридов Мадагаскара. В лесах её рыскают хищники кошачьей и собачьей породы, медведи, куницы, выдры, барсуки; летучия мыши представлены там многочисленными видами, между которыми особенно замечательны вампиры-кровососы. В Южной Америке нет верблюдов, но есть аналогичные типы, хотя меньшей величины, именно лама и вигонь в Андах. Различные формы сумчатых встречаются на всём полуденном материке, исключая южной полосы лаплатских земель и Патагонии. Мир птиц отличается удивительным богатством и разнообразием в этой части света: там насчитывают 2.300 видов пернатых; пресноводные рыбы, вместе с рыбами прибрежных морских вод, ещё многочисленнее. Одно из морских млекопитающих, живущих у берегов, ламантин или манат, проникает далеко в реку Амазонок и её большие притоки и, несмотря на преследования со стороны рыболовов, держится там разбросанными семьями.

Как справедливо заметил ученый зоолог Хименес де-ла-Эспада, необъятные девственные леса амазонской покатости должны были однообразно изменить нравы и, следовательно, и самый организм всех животных видов: густо сплетающиеся части подлесья, часто затопленные, всегда наполненные тяжелой, удушливой атмосферой, препятствуют проходу млекопитающих и полету птиц; многие типы, в других местах живущие на твердой почве или летающие вровень с поверхностью земли, здесь перепрыгивают или перепархивают с ветки на ветку в густолистых верхушках деревьев. В то время, как в нижней хаотической чаще леса царит мрачное безмолвие, наверху, в пышной листве, пронизываемой лучами света, всё живет, поет и резвится; это живая часть леса1 М. Jimenez de lа Espada, „Boletin-Revista de la Universidad de Madrid“, 1870. . Самые величественные деревья,—как, например, бавольник (ceiba),—почти всегда стоят одиноко.

Привезенные из Европы домашния животные, несмотря на короткий период, протекший со времени их введения в стране, видоизменились под влиянием новой среды. Образовались новые породы лошадей, особенно в лаплатских пампасах и венецуэльских льяносах, где недавно табуны размножились в огромных размерах, как бы стремясь сравниться в численности с несметными полчищами коней, бродившими в этих степях в предшествовавшую геологическую эпоху. Почти на половине южно-американского континента животное это одичало, также как свинья и рогатый скот. Что касается собак, то их существует ещё одна или несколько американских рас. Так, инки имели собаку туземной породы2 W. Marshall, „Physikalicher Atlas vou Berghaus“. ; у диких индейцев нации антис также есть собака, цвета шерсти черного с белым, с длинным туловищем, тупая, охотящаяся на манер гончих3 Olivier Ordinaire, „Du Pacifique a l’Atlantique“. ; наконец, известна ещё огне-земельская собака, похожая на шакала и лисицу4 Р. Hyades;—F. Deniker, „Mission scientifique du cap Horn“. . Американская собачья порода ныне почти везде встречается уже скрещенной, и европейские разновидности, более или менее смешанные, господствуют на всём континенте.

IV

Индейцы южной Америки, инки или караибы, ботокуды, арауканы или патагонцы, не имеют в истории такого громкого имени, как гуроны и ирокезы; даже простое альгонкинское племя Севера, могиканы, благодаря гению одного писателя, упоминается гораздо чаще, чем самые известные туземные нации южного континента. Название «краснокожий», данное индейцам колонистами Новой Англии и Канады, очень часто применялось ко всем первобытным жителям Нового Света, хотя оно почти вовсе не подходит к аборигенам Южной Америки; но при этом обитателям Севера давали род первенства, как бы считая их представителей по преимуществу этой этнической семьи. Однако, туземцы южного континента, с светлой или темной кожей, имеют на своей стороне численный перевес, и некоторые из их образованных наций нисколько не уступали тем населениям Севера, которые достигли наибольшего успеха в цивилизации, ацтекам и другим жителям Мексиканского плоскогорья. Кроме того, индейцы латинской Америки, включая сюда туземцев Анагуака, имели над «краснокожими», в собственном смысле, то преимущество, что они лучше противустояли причинам истребления и до сих пор ещё составляют основу населения на земле своих предков.

Показания всех летописцев шестнадцатого столетия единогласно свидетельствуют, что южный континент Америки был густо населен в эпоху, когда завоеватели проникли внутрь Нового Света. Без сомнения, предводители испанских дружин, прокладывавших себе дорогу через туземные царства силой своего оружия, часто пытались возвысить свою славу, преувеличивая толпы перебитых ими людей; но, на-ряду с этим хвастовством воинов, многие наивные восклицания, многие подробности рассказов доказывают, что обитатели были в самом деле очень многочисленны. Достоверные свидетельства говорят о целых округах, больших долинах, обширных плоскогорьях, где население жило скученно в деревнях и городах, и которые, сто лет спустя после нашествия белых, были совершенно пустынными. Теперь груды развалин, оставшихся после трех веков на равнинах Перувианского побережья, указывают местоположение старинных городов, а по склонам гор, andenes, или подпорные стены, следующие одна за другой в виде исполинской лестницы, напоминают обработанные террасы, которые окружают горы своими лентами засеянных нив. Спустя столетие после опустошения склона, обращенного к Тихому океану, когда миссионеры спустились с Андов в Амазонские долины, там также теснились во множестве туземные племена. Когда один из миссионеров спросил, у вождя племени хеберо, сколько наций живет в окрестных лесных областях, кацик взял горсть песку и, подбросив его к верху, сказал: «племена нашей страны так же бесчисленны, как эти песчинки: нет озера, реки, холма или долины, равнины или леса, которые бы не были наполнены жителями»1 Clements Markham, „Expeditions into the valley of the Amazone“;—Haklayt Society. .

Бездельные жестокости и, в особенности, чрезмерная эксплоатация труда туземцев были, без сомнения, причиною гибели миллиона людей. Подневольная работа из-под палки хозяина в шахтах рудников и на раскаленной почве плантаций и, быть-может, ещё более непосильная тяжесть нош в безостановочных следованиях этих вьючных людей за своими господами по трудным горным дорогам, погубили в короткое время почти всех туземцев, которые, в силу завоевания, достались в руки белых владельцев. Впрочем, многие племена, убежав в горы или леса, могли избегнуть иноземного угнетения, но это не спасло их от эпидемий и внезапной смертности. Так погибла, в семнадцатом столетии, большая часть туземцев верхних амазонских долин. Единственными белыми жителями страны были миссионеры, которые трудились над тем, чтобы мирным образом группировать вокруг себя индейцев; но при этом, заставляя их круто менять образ жизни, они тем самым делали их более восприимчивыми к повальным болезням. Оспа истребила целые селения, на месте прежних многочисленных и цветущих деревень виднеются только становища немногих переживших, поселившихся в лесах.,

Можно было думать после завоевания, во время большой смертности среди туземцев, что раса их обречена на гибель в Южной Америке, подобно тому, как это случилось с природными жителями Эспаньолы и других Антильских островов. И впоследствии часто повторяли, что такая участь индейцев неизбежна, но, к счастию, история доказала противное. После временного уменьшения, индейское население, смешавшееся с другими элементами и пре­образованное, снова возрастает в числе, если не во всех племенах, то, по крайней мере, среди важнейших наций. «Страна принадлежит им,—говорит Маркгам,—нужно прежде всего подумать об их судьбе». Судьба же эта в наши дни находится в своем восходящем периоде: сравнительно с представителями других рас, поделивших между собою мир, они прогрессируют даже быстрее белых, но прогрессируют не как отдельная раса: теперь потомки аборигенов и потомки завоевателей смешались в одну сплоченую национальность.

Взятые в массе, южно-американцы отличаются от туземцев лаурентинских и миссисипских областей цветом кожи: они вовсе не медно-красные1 Alexandre de Humboldt, „Voyage aux Regions eqninoxiales“. , но, смотря по месту обитания и расе, представляют два различные цвета—оливково-коричневый и желтый, со всеми градациями промежуточных оттенков. Разделяя их на две большие группы, можно сказать вообще, что коричневый цвет господствует у андских горцев, тогда как желтый преобладает у индейцев равнин и гор Гвианы и Бразилии2 A. d’Orbigny, „L’Homme Americain“. . Какая же причина такого различия окраски между группами индейских племен? Без сомнения, тут действовали разные причины. Различие климатов, рода занятий, образа жизни, пищи способствует в разной мере образованию разницы в оттенках кожи. Нужно принять во внимание, в особенности, те капитальные факты, что западные андинцы живут в климате сухом или, по крайней мере, гораздо менее влажном, сравнительно с климатом восточных стран, что они по большей части занимаются земледелием, и что пища их преимущественно растительная; в равнинах же, наоборот, племена охотников и рыболовов гораздо чаще питаются мясом. Форма черепа и высота роста различествуют, при чём ряды, установленные в этом отношении между различными нациями и народцами, не дают окончательной классификации, на основании которой можно было бы группировать индейцев по их расовым признакам.

Кефалический указатель южно-американцев, по Гиадесу и Деникеру: самая сильная степень короткоголовости: патагонцы—85; самая сильная степень длинноголовости: короады Южной Бразилии—70.

Рост южно-американцев: Самый высокий: патагонцы, по д’Орбиньи 1м.,730 (в среднем). Самый низкий: галиби по Деникеру 1м.,566 (в среднем). Различаясь во многих отношениях, все туземцы Южной Америки походят друг на друга густой, черной и гладкой шевелюрой, жидкой растительностью бороды, коротким подбородком, маленькими, глубоко-сидящими глазами, сильным развитием челюстей и краснотою зубов3 A. d’Orbigny, цитиров. сочинение. . Между ними совсем нет уродливо или неправильно сложенных, что, без сомнения, следует приписать полной свободе движения, которую матери предоставляют своим детям, остающимся почти всегда совершенно голыми.

Некоторые писатели прошлого столетия, между прочим, Уллоа, который, однако, сам посетил Новый Свет, но который имел в виду главным образом экуадорских кичуа, всегда угрюмых и меланхоличных, отрицали всякое присутствие ума у туземцев Южной Америки. Точно также многие колонисты Бразилии называют индейцев bichos do mato, «лесными животными»4 Paul Ehrenreich, „Petermann’s Mittheilungen”, 1891, Heft, IV. . Подобного рода утверждения свидетельствуют скорее всего против тех, кто их высказывает. Дело в том, что южно-американцам, как и представителям всех других рас, составляющих человечество, свойственны наши слабости и наша сила; они обладают в различных степенях нашими умственными способностями и нравственными качествами, возвышаются до великих подвигов и опускаются до низких поступков, прогрессируют или падают, в зависимости от борьбы, в которую они вовлечены, от среды, к которой они приспособляются, и от доли свободы, которою они пользуются. Многие южно-американские нации, между прочим, муиска, кичуа, эймара и другие андские расы, достигли настолько высокой степени развития, что к их социальному состоянию можно было применить слово «цивилизация»; они умели обрабатывать землю, делать глиняную посуду, ткать материи, ковать медь, золото и серебро, возводить долговечные здания, ваять статуи, украшать рисунками свои вазы и одежды, строить дороги и мосты и, если не писать, то, по крайней мере, вести правильное счетоводство при помощи узелков. Однако, им недоставало одного большого преимущества, которым пользовались народы Старого Света: у них не было домашних животных, рабочую силу которых они могли бы присоединить к своей собственной. Их необыкновенный талант приручать диких животных дал им только любимцев, но не помощников; в качестве помощников, им служили только собака и лама, в то время как туземцы других частей света имели верблюда, лошадь, осла, вола, козу и барана. Что касается, так называемых, диких народов, населяющих центральные и восточные леса, то они также имеют свое место в истории человеческого прогресса, и многие из них начинают входить в общение и соединяться с белыми, в качестве равных. Но переход от одного социального положения к другому не может совершиться без глубокого потрясения. Охотничьи народы, которым удалось держаться в стороне от белых и от метисов, в лесах, удаленных от речных путей сообщения или в глухих, уединенных долинах гор, сохранили смелую поступь, гордый взгляд и свободную речь, тогда как земледельческие племена, порабощенные одновременно с землей, дрожат перед своими господами и гнут спину, опуская глаза и боязливо обдумывая каждое слово.

Изследования путешественников и их лингвистические изучения дали возможность с достаточной вероятностью классифицировать индейцев по их сродству; под сомнением остались только некоторые племена, отдаленные от главной массы их этнической семьи. Одну из наилучше характеризованных групп составляют индейцы муиска,—или чибча на их языке,—которые некогда утвердили свое господство на плоскогорьи Кундинамарка, и вокруг которых расположились многочисленные народцы того же происхождения. На юге, оба ската Андов, Экуадора и Перу принадлежали к большой нации кичуа, которую сменили, в территории нынешней Боливии, индейцы эймара, отличавшиеся более резкими манерами, но не менее безобидные. Южная оконечность Кордильеры и принадлежащие к ней территории составляли область арауканов. В восточной части континента, где возвышаются второстепенные горные массивы и где большие реки и стояния воды образовали обширные равнины, этническая семья, которую до недавнего времени считали угасшей, отыскивая её только на Антильских островах, именно семья карибов или караибов, представлена ещё различными народцами, распространенными до самого центра материка. Племена араваков, или арауаков, жили смешанно с племенами карибов в верхнем бассейне Амазонки; но, будучи вынуждены вести борьбу расовую и племенную, они потерпели поражение; кроме некоторых групп, отделенных от главной массы их расы,—как, например, гвианские араваки, на берегах Атлантического океана,—почти все остальные племена были оттеснены на запад к подножию больших гор; там они присоединились к антисам (от которых произошло название «Анды»), занимавшим часть междугорья (Entre-Sierra) и восточные долины, где берут начало южные притоки Амазонки. Индейцы племени миранья и их сородичи не переходят за пределы области, заключающейся между левым берегом Амазонки и двумя её притоками Иса и Рио-Негро; по другую сторону главной реки, семья паносов господствует на реках Укайяли и Медейра, а семья карайя—на реках Хингу и Арагвая. Ботокуды восточного берега Бразилии составляют часть расы хесов (Ges), последовательно распространившейся с севера на юг, от берегов Токантина до берегов Параны. Но из всех бразильских семей самая значительная по числу народцев и по величине занимаемой территории—семья тупи или гуарани, язык которых сделался языком большинства туземцев внутренних областей, и которые наиболее приблизились к белым по цивилизации. Рядом с гуарани, на верховьях Парагвая, живут гуайкуру, а возле Рио-Жанейро существуют ещё кое-какие остатки племени гойтака или пури, тогда как племя чурруа, обитавшее в лаплатских странах, не встречается более в чистом состоянии. Но индейцы патагонской семьи составляют ещё несколько несмешанных племен. Огненная Земля также имеет свою этническую семью, вытесненную с континента на крайнюю островную оконечность. Вместо того, чтобы классифицировать южно-американских индейцев по родству их языков, д’Орбиньи и другие ученые пробовали делить их на группы по физическим признакам; можно было бы также руководствоваться для этой цели некоторыми обычаями, каковы, например: татуировка, обрезание, заострение зубов или обезображение черепа и, в особенности, людоедство. Но изучение туземцев, живущих по соседству с белыми, становится всё более и более затруднительным, вследствие быстрых изменений, происходящих в их социальном и политическом состоянии, а также и в образе жизни. Некоторые племена совсем исчезли или смешались с соседями, другие же, переменив местожительства, получили новое название; однако, большие переселения не были многочисленны в течение четырех столетий, прошедших со времени открытия этого континента. Туземцы почти не удалились от становищ, которые они занимали в ту эпоху, исключая страны, где прибытие европейцев было для них неизбежною смертью. Впрочем, почти все племена, не вошедшие путем смешения рас в состав латинизированного общества Южной Америки, представляют однообразную историю упадка, которую можно рассказать почти в одинаковых выражениях, описывая отдельно каждую страну, где господствовали некогда их предки.

Дело слияния различных этнических элементов Старого и Нового Света всего успешнее шло в Андских странах. Его можно даже считать вполне законченным в самых многолюдных областях Венецуэлы и Колумбии, в некоторых частях Перу, на севере и в центре Чили, а также в Уругвае и на берегах Лаплаты. Напротив, на восточном склоне Кордильеров и в больших американских лесах почти все племена сохранили свои характерные расовые черты, благодаря своей отчужденности. Далее на восток, по берегам Гвианы и Бразилии, опять берут перевес населения смешанного происхождения; но тут не индейцы играли главную роль в изменении расы колонистов, уроженцев Европы; смешение произошло по преимуществу с африканцами, потомками бывших рабов. Доля черного элемента тем значительнее в Южной Америке, чем данная область лежит ближе к Африканскому материку; даже цветное население сильно преобладает в той части Бразилии, которая наидалее выдвинута по направлению к Гвинее. Что касается семейств совершенно чистой расы, как белых, так и черных, то они почти совсем не встречаются в поясе, идущем вдоль морского побережья.

Кроме смешения белого типа, с одной стороны, с индейским, с другой—с негрским, кое-где попадаются, хотя в ограниченном количестве, метисы, происшедшие непосредственно от брачных союзов американцев с африканками или же африканцев с американками; но этнические комбинации обыкновенно не представляются в такой простоте. В течение десяти или двенадцати поколений, сменившихся на почве Америки со времени завоевания, смешение крови могло происходить в бесконечном разнообразии. Хотя каждого индивидуума смешанной расы можно вообще классифицировать по цвету кожи и по его внешнему виду, но пропорции той или другой примеси бывают до такой степени различны, что исключают всякую возможность точного определения. Случаи атавизма, представляющие возврат к одному или другому из первоначальных типов, ещё более усложняют эту этнологическую задачу. Этот вопрос о смешениях рас и подрас, столь трудный везде, следовало бы изучать особенно в Южной Америке, где каждый город, деревня или поселок, в соседстве каждого племени, представляют примеры смешения в самых разнообразных степенях. Пытались делать сравнительную оценку новых поколений, происшедших от того или другого скрещивания. Так, по наблюдениям Альсида д’Орбиньи, потомство, рождающееся от разных индейских типов, всегда стоит выше каждого из обоих смешивающихся. Точно также союзы белых с женщинами из племени гуарани дают людей высокорослых, с благородными чертами лица, почти белых уже в первом поколении, тогда как в арауканской стране и у кичуа метисы долго ещё сохраняют черты туземной семьи. Помесь негров и индейцев гуарани, кажется, очень способствует улучшению расы. Другие комбинации, напротив, считаются гибельными, как ведущие будто-бы к ухудшению породы, в физическом и нравственном отношении. Несмотря на удобства изучения этнических помесей, представляемые южным континентом Нового Света, вопрос этот остается ещё очень темным; но капитальный факт не подлежит сомнению: в целом, население Южной Америки есть наиболее «человеческое», такое, в котором наилучше слились самые характерные первоначальные элементы—индеец, чорный африканец и белый европеец. Здесь физически вырабатывается раса, являющаяся представительницей человеческого рода во всей его целостности. В этом отношении какой благоприятный контраст представляет Южная Америка с Северным континентом, где белая раса так надменно держится в стороне от краснокожих и чернокожих, оттесняя их, даже истребляя их скорее, чем допустить какое-либо соприкосновение с ними!

Можно сказать, что в течение слишком двух веков, после чудесного и ужасного романа завоевания, южно-американские народы спали тяжелым сном, социальным и политическим. Под порабощающим порядком управления, установленным Индийским советом, и подчас смягчаемым или отягчаемым по капризу вице-королей, жители Южной Америки, как колонисты европейского происхождения, так и туземцы разных племен, перестали существовать исторически: за всякое сношение с чужими странами грозила конфискация имущества и уголовная кара. Жизнь американских наций, как-бы уподобляясь процессу беременности, проявлялась не на поверхности, а в глубинах общества, где совершалось таинственное дело преобразования враждебных рас в одну сплоченную национальность. Испанцы и кичуа, португальцы, африканцы и гуарани подготовлялись к возрождению под видом южно-американцев; но вокруг них царило безмолвие, и властители зорко следили за тем, чтобы никто его не нарушал. Покорение туземцев казалось окончательным, и двухтысячного войска было достаточно испанскому правительству, чтобы поддерживать суровое деспотическое правление над всем этим множеством порабощенных народов.

В таком обширном мире, как Южная Америка, не имеющем удобных путей сообщения и населенном людьми различного происхождения, говорящими на разных языках, отдельные восстания не могли соединиться вдруг в могущественную попытку завоевания независимости и даже должны были сопровождаться течениями в обратном направлении. В Перу, первое усилие к эмансипации, вместо того, чтобы принять характер смелого стремления к свободе, облеклось, напротив, в форму «легитимистской» реставрации. В 1780 г., один потомок инков, носивший имя последнего туземного государя, Тупак-Амару, стал во главе инсургентов; но он скоро был побежден, его приверженцы были перебиты, и сам он погиб на эшафоте, как его дед. Первое бразильское восстание было внушено скорее патриотизмом: оно имело целью изгнать голландцев из Пернамбуко. После семилетней кровавой борьбы, восстание это увенчалось, наконец, успехом, и инсургенты взяли приступом батавские укрепления, в начале 1634 года. В этом восстании принимали участие люди всех существовавших в Бразилии рас—индейцы, негры и белые, а Фернандес Виейра, которого общественное мнение сделало героем войны, был мулат1 Bresil, „Ferdinand Denis”. . Позднее, порабощенные негры также поднялись против своих господ и даже основали внутри страны автономные республики, просуществовавшие некоторое время, Наконец, в 1798 г. имела место первая попытка к достижению политической независимости, попытка Ксавьера, более известного под именем Тирадентес.

Мелкие возмущения, вспыхивавшие то здесь, то там и последовательно подавляемыя, но чтобы вновь появиться в ещё большем числе,—таковы были предвестники великой американской революции. Революция эта, впрочем, вероятно, сильно бы запоздала, если бы Европа в ту же эпоху не находилась в самом разгаре кризиса социальных и политических преобразований. Но нации солидарны в своей истории, и судьбы их совершаются по известному ритму. Ниспровергая троны Испании и Португалии, Наполеон отраженным ударом потряс и монархический режим в Новом Свете. Исчезновение традиционных и, следовательно, считавшихся законными государей, дало возможность умам, жаждавшим независимости, замаскировать любовь к свободе под видом долга преданности бывшим королям, и со всех сторон вспыхнуло восстание, как видимое проявление верности. Мало-по-малу различные элементы местной революции—здесь недовольство креолов против кастильских или португальских чиновников, там расовая ненависть между белыми, индейцами и черными, в иных местах сословная вражда между помещиками и работниками—всё слилось в великую отчаянную борьбу, которую вели между собою новаторы и поборники старого легитимного права, и каждый примыкал к той партии, которая наиболее соответствовала его симпатиям, традициям и личным интересам. Таким образом, в двух армиях, белые сражались против белых, черные против черных, туземцы против туземцев. Сама война способствовала укреплению континентального единства трех рас.

По окончании борьбы, бывшие испанские колонии организовались в республики, под влиянием французских энциклопедистов, и по образцу американской конституции, тогда как Бразилия, задерживаемая в своей эволюции многочисленностью своих невольников, удовольствовалась тем, что переменила государя, дав ему резиденцию на американской земле. Из колонии страна эта превратилась в автономную империю. Общность интересов, связывавшая всех Бразильских рабовладельцев, и естественная связь, которую представляла вся совокупность колонизационной территории, вдоль морского берега и на внутренних плоскогорьях, позволили Бразилии в течение одного или двух поколений оставаться в состоянии почти постоянного политического спокойствия; но в испано-американских странах условия были совершенно иные.

В этих областях, столь различных по климату, высоте местоположения, происхождению, языку и нравам населения, разница интересов порождала беспрестанную борьбу, и напрасны были все попытки соединить в одно республиканское государство громадных размеров—страны андские, побережные и внутренния, пояс жаркий и пояс умеренный, берега Тихого и берега Атлантического океана. Сначала казалось вполне естественным соединить в одно политическое тело громадные территории, которыми Испания владела в Новом Свете. В самом деле, с точки зрения чисто географической, Южная Америка удивительно приспособлена для того, чтобы быть обитаемой объединенными народами. Если южно-американский континент напоминает Африку своими общими очертаниями, зато он существенно отличается от неё внутренним строением и полной гармонией всех своих частей. Тогда как большин­ство стран африканского побережья совершенно отделено одна от другой пустынями и мало известными землями, различные страны Южной Америки, прислоненные к становому хребту Андов, орошаемые притоками одних и тех же рек, находятся в тесной взаимной зависимости: их союз составляет поразительно простой географический ансамбль. Но если физические черты континента и расположение его рельефа предвещают единство в более или менее близком будущем, то распределение населения в виде групп, очень удаленных одна от другой и без всяких торговых сношений, должно было создать совершенно обособленные очаги жизни: федеральная децентрализация, затем совершенное разъединение между государствами совершилось вследствие самого функционирования политической деятельности в каждой из новых республик. Громадная территория без удобных путей сообщения, где для передачи важнейших известий нужны были целые месяцы, разбилась силою вещей на несколько отрывков. Первоначальный союз был не что иное, как лига против общего врага, а с той эпохи сколько ещё надо было уладить национальных распрей, в которых наследственная ненависть индейских рас, антисов и аймара, арауканов и кичуа, чарруа и гуарани, тайно примешивалась, быть- может, к личному соперничеству президентов и к честолюбивым попыткам территориальных завоеваний! Вместо испанских названий городов, стали появляться их прежния индейские имена, а на площадях воздвигались статуи побежденным героям.

На другой день политической эмансипации, старые правительственные традиции с своей сильно-централизованной администрацией не могли примириться с этими политическими делениями, образовавшимися сами собой. Каждая прежняя столица, Богота, Лима, Буэнос-Айрес, хотела сохранить за собою верховную власть над отдаленными провинциями, и альтернативы непрерывной борьбы давали по очереди перевес то одной, то другой из враждовавших партий. К тому же продолжительная война за освобождение, которая покрыла развалинами богатейшие области Южной Америки, приучила глаза к виду побоищ, а умы—к диким сценам битв; кроме того, военный энтузиазм, вызываемый победами, давал приверженцев всем счастливым полководцам. Не было ни одного честолюбца, который не мог бы навербовать шайки для разграбления целого округа или, если случай ему благоприятствовал, для завоевания президентства. Любовь к борьбе вошла в плоть и кровь, так что встречались целые населения, жившие в постоянной войне. Самая легкость материального существования способствовала социальной дезорганизации. Не было ничего легче, как содержать войско на завоеванной территории, не давая ему другой платы, кроме надежды на грабеж. Но хотя южно-американцы, так сказать, постоянно жили в огне, они, тем не менее, достигли весьма значительного прогресса, благодаря заселению, культуре почвы, эксплоатации местных рессурсов и постоянной работе объединения, совершающейся в народных массах.

Однако, нельзя сказать, чтобы южно-американский континент приобрел уже то первое материальное единство, которое могло бы сделать его общим отечеством для его разноплеменных народов. Средства сообщения между севером и югом, между востоком и западом, до сих пор ещё до такой степени затруднительны, что одни только отважные путешественники решаются пользоваться ими. Окраины представляют самую важную область по характеру населения, развитию земледельческой культуры и размерам торгового обмена; там—сгруппировались большие города и сосредоточена торговля; средняя часть Южной Америки остается сравнительно инертной и может заселяться только очень медленно, так как природа слишком бедна в южной или «патагонской» области и слишком богата, слишком роскошна в тропических или «амазонских» странах, чтобы привлекать колонизацию1 Levasseur, „Forces productivos de l’Amerique du Sud“. .

Из Боготы в чилийское Сант-Яго никто не ездит прямым путем через долины Андов; сначала надо направиться к северу, в сторону, противоположную от места назначения, потом сесть на корабль, идущий в Колон, переехать перешеек и плыть по Тихому океану, чтобы добраться до Чили, где можно, наконец, пересесть на поезд, отправляющийся к цели путешествия. Точно также путешественник, отправляющийся из Экуадора в Восточную Бразилию, не поедет вниз по реке, текущей у него под ногами, чтобы спуститься к Атлантическому океану; он скорее совершит плавание вокруг континента, либо на север через Антильское море, либо на юг мимо мыса Горн, или через Магелланов пролив. Чтобы попасть из одного пункта Южной Америки в какое-нибудь другое место на том же континенте, многие предпочитают ехать через Европу. Бразилец, направляющийся в Колумбию, охотно изберет Париж своим главным этапным пунктом. Что касается путешествий, которые поневоле приходится совершать сухим путем из какого-нибудь прибрежного пункта в центральную страну континента, то в настоящее время они довольно легки только в одном суженном месте Южной Америки, между Вальпарайзо и Буэнос-Айресом; везде же в других местах достигнуть цели можно только ценою страшного утомления, часто даже опасности и значительной потери времени—целых недель или месяцев. Иной город Бразилии или Восточной Боливии, хотя находящийся в цивилизованной стране, так же трудно доступен, как многие дикия местности центральной Африки и Азии. Совершить кругосветное плавание теперь гораздо легче, чем из равнины в равнину перейти через параллельные хребты Андов.

Естественный раздельный пояс между востоком и западом Южной Америки обозначен пространством, где живут почти исключительно туземные племена, и который тянется с севера на юг у основания Андских гор, между притоками Ориноко и притоками Параны. Эта раздельная зона между странами, населенными цивилизованным человеком, может быть также рассматриваема, вообще как демаркационная линия, отделяющая испанскую Америку от португальской. Эти две неравные части континента представляют контраст, тем более поразительный в их отличительных чертах, чем дальше находятся друг от друга центры их деятельности, и чем менее точек соприкосновения имеют их заселенные области. Благодаря именно существованию этого промежуточного пояса между двумя прибрежными полосами, испанской и португальской, лузитанский элемент и мог так легко распространиться к западу, не встречая серьезных препятствий со стороны испанцев. Когда папа Александр VI, «разрезав мир на-двое, как яблоко»2 Oscar Peschel, „Zeitalter der Entdeckungen“. , поделил его между двумя завоевательными державами,—Испанией и Португалией, последней досталась только очень маленькая часть нынешней Бразилии. В следующем году, по трактату, заключенному в Тордесильясе, она получила гораздо более значительный кусок недавно открытого континента; но бразильские авантюристы, особенно неустрашимые метисы из Сан-Пауло, в соседстве с условной границей, скоро перешли её. Сохранить неприкосновенной эту линию можно бы было не иначе, как при помощи вооруженной силы, но испанские колонисты и даже миссионеры, переходившие лишь на небольшом числе пунктов гребни Кордильеров, не могли и думать о том, чтобы помешать вторжениям в территорию, которая была им совершенно незнакома; и мало-по-малу Бразилия, расширяясь всё далее на запад, заняла всю естественную область, обнимающую восточные горные массивы и обширные лесистые равнины внутри материка. Бразилия и Андские и Лаплатские республики, оставаясь географически обособленными, представляли в своей истории лишь некоторый, довольно неопределенный параллелизм. Их населения чувствуют себя солидарными только в очень отдаленной степени. Языки, традиции и нравы у них разные. Однако, недавния события, ниспровергшие монархический режим в Бразилии и давшие ей федерально-республиканское устройство, аналогичное с устройством многих испано-американских государств, несомненно будут иметь следствием сближение этих двух групп латинских населений, в особенности на лаплатской покатости, где Бразилия граничит с Парагваем, Уругваем и Аргентиной. Там совершается работа уравнения в отношении образа жизни и даже в отношении языка между сопредельными народами.

Но, несмотря на контрасты, Южная Америка остается, в целом, континентом по преимуществу латинским. За исключением островов Тринидада и Тобаго, Курасао и соседних, Фалкландского архипелага и двух Гвиан, английской и голландской, вся южно-американская территория принадлежит романским нациям, и большинство иммигрантов, направляющихся к берегам этого континента, состоит из итальянцев, ближайших наследников латинской цивилизации. Принимая во внимание происхождение колонистов, обладающих гегемонией в этой части света, Южная Америка представляет, следовательно, как бы по закону полярности, расу, резко отличающуюся характером и природным гением от расы, преобладающей в Северной Америке, между реками св. Лаврентия и Рио-Гранде. Американцы, испанские и португальские, подчиняются в особенности влиянию Франции и обращают взоры к Парижу, как к столице, подражая ему в литературе, способах развлечения и модах. Недавно связь между бывшими испанскими колониями и метрополией была почти совсем порвана, вследствие взаимного озлобления, оставленного войной; теперь она возобновляется, благодаря общности языка и происхождения, благодаря также усиливающемуся эмиграционному движению, в котором баскский элемент играет весьма значительную роль. Что касается Бразилии, то её сношения с бывшим сюзеренным королевством, Португалией, всегда были очень деятельны; никакая война их не прерывала, и из Опорто, из Лиссабона португальские эмигранты толпой направляются к Бахии и Рио-де-Жанейро, хотя в эти последние годы их превосходят числом переселенцы с Апеннинского полуострова.

Участие Испании во внешней торговле её бывших американских колоний относительно весьма невелико, гораздо меньше участия других наций—Великобритании, Франции, Германии, Соединенных Штатов. На побережье Тихого океана, англичане, которые прежде лишены были всякого права доступа, теперь одни забрали в свои руки более половины всего торгового обмена. Таким образов нельзя сказать, что Южная Америка, в отношении внешней торговли, сохранила свой характер латинского континента: люди приходят туда из романской Европы, но товары привозятся преимущественно из стран английского языка, Великобритании и Соединенных Штатов, в ожидании того времени, когда успехи местной промышленности позволят испанским и португальским республикам Нового Света покрывать свои потребности собственным производством или, по крайней мере, дать первенствующее значение внутренней торговле между сопредельными странами.

Если бы проектам англо-американской республики суждено было осуществиться, то латинская Европа и даже Англия лишились бы всякого торгового сношения с южной частью Нового Света: искусно скомбинированная система таможенного союза совершенно связала бы потребителей Южной Америки с фабрикантами Северной Америки. Чтобы помочь осуществлению этих планов, купцы Соединённых Штатов Севера, поддерживаемые «бюро» американских республик, учрежденным в Вашингтоне, уже организовали многочисленные пароходные линии между Нью-Йорком, Бостоном, Филадельфией, Балтимором, Сан-Франциско и жизненными пунктами южно-американского побережья. Каждый год они основывают новые линии, и на панамериканском конгрессе 1889 г. обещали делегатам государств Юга, что сообщения между двумя континентами Америки скоро сделаются быстрее и чаще. Мало того: хотя извилистая форма перешейков Центральной Америки, её косвенное к меридиану расположение и легкость морского сообщения вдоль обоих берегов делают бесполезным сооружение продольной железной дороги между вулканическими нагорьями Гватемалы и колумбийскими лесами по реке Атрато, правительство Соединенных Штатов указывало на этот железнодорожный проект как на имеющий капитальную важность для соединения в одну сеть бесчисленных линий Северной Америки с рельсовыми путями, ещё довольно редкими, южного материка. В самой зале заседаний конгресса делегаты имели перед глазами карту различных трасировок, которые должны были установить беспрестанное быстрое сообщение между большими городами Нового Света, ныне разделенными неделями или месяцами путешествия. С того времени сделано, правда, немного; однако, частию произведены уже разведки на местах.

Проектируемая главная линия железного пути поднимается по долине р. Каука, чтобы идти на Попайан, затем на Квито и Куэнка, и достигнуть Серро-де-Паско. долиной верхней Амазонки; оттуда она направляется к Куско и спускается в Жужуй, пройдя перед тем вдоль озера Титикака и по берегам реки Десагвадеро. Нет сомнения, проект этот, рано или поздно осуществится, если только до того времени воздушные пространства, открытые летающим кораблям, не уменьшат цену земных дорог, как средств сообщения. Уже Перу и Чили имеют значительные отрывки будущего продольного тихоокеанского пути, а Рио-Жанейро и Буэнос-Айрес посылают десятками расходящиеся железнодорожные ветви навстречу ветвям, которые спустятся с Андов к Атлантическому океану. Кордильера, идущая по берегу Тихого океана, будет служить направляющей линией главному стволу междуконтинентальной железной дороги, так как все важнейшие города расположены у её основания, в её продольных долинах и на её плоскогорьях. Морские пути Тихого океана также идут по направлению меридиана, вдоль берегов Америки и параллельно Андам. Кроме как под широтами Панамы и Магелланова пролива, беспредельное пространство вод, простирающееся на запад от Андских стран, редко посещается кораблями: в умеренных поясах едва-ли есть более пустынные области моря.

Между дипломатами и политиками долго было в моде корчить презрительную или печальную мину, говоря об испано-американских республиках, и такой взгляд, повидимому, оправдывался отзывами самих американцев, тех, которых превратности политики лишили власти и бросили в изгнание. Теряя свою фортуну или свой престиж, им казалось, что и самое отечество погибает. Боливар, который, однако, пользовался «высшими почестями», прежде чем испытать «несправедливость людскую», был, говорят, из числа отчаивавшихся за судьбу своей страны, и часто повторяли слова, будто бы произнесенные им на смертном одре: «те, кто служил делу революции, пахали море!» Тем не менее, если сравнить материальное и социальное состояние южно-американских народов, каково оно было в последние годы колониального режима и каким представляется в настоящее время, после шести или семи десятилетий политической независимости, то оказывается, что прогресс в отношении численности населения, народного богатства, распространения просвещения был, бесспорно, весьма значителен, относительно гораздо больше, чем успехи, достигнутые европейскими нациями в тот же период времени. Цифры, относящиеся к материальному благосостоянию, дают пессимистам красноречивый ответ.

Прогрессивное развитие населений Южной Америки так велико, что некоторые писатели могли уже задать вопрос, не будет ли испанский язык современем иметь счастливые шансы в своей борьбе против английского из-за преобладания между господствующими идиомами человечества? Уже испанцы Нового Света, включая сюда мексиканцев, кубанцев, жителей Пуэрто-Рико и Центральной Америки, гораздо многочисленнее испанцев метрополии; на каждого португальца теперь считают трех бразильцев, и с каждым годом разница эта увеличивается в пользу латино-американцев. В настоящее время насчитывают в Европе, в Инсулинде (азиатский архипелаг), в Африке и в Америке около 62 миллионов людей, говорящих испанским языком или, по крайней мере, для которых это—язык цивилизации; и если норма возрастания сохранится и на будущее время, если все народы и народцы, поставленные под опеку испано-лузитанцев, усвоят их речь, то число их удвоится к 1920 году, т.е. через сто лет после освобождения испано-американских колоний; испанским и португальским диалектами, настолько близкими между собой, что их можно считать наречиями одного и того же языка, будут тогда говорить 180 миллионов человек1 Gabriel Carrasco, „Boletin de la Sociedad Geographica de Madrid“	, 1891;—Onesime Reclus, „Nouvelles Geografiques“, 2 avril 1892. . Притом, эта важная роль, которую будущее готовит языку Сервантеса, не будет узурпирована, ибо испано-американцы постоянно прибавляют ценные книги, иногда даже солидные произведения к общей сокровищнице своей литературы. Давно уже аргентинец Мармоль воспевал грядущую славу своих братьев: «О, как бы хотел я возродиться в те дни, когда осуществятся эти золотые мечты! Как бы желал я слушать умиленной душой дивный концерт твоих будущих поэтов! Но я уже слышу их! Я, бедный изгнанник, вымаливающий себе отечество и свободу, прозреваю уже в грядущем твою славу, моя дорогая родина!»

Сравнительное состояние государств Южной Америки в 1810 и 1892 годах.

Н а с е л е н и е	Т о р г о в л я
в 1810 г. жителей	в 1892 г. жителей	в 1810 г. франков	в 1892 г. франков
Испано-Америка	Венецуэла	800.000	2.200.000	10.000.000	180.000.000
Колумбия	1.000.000	4.200.000	10.000.000	150.000.000
Экуадор	400.000	1.260.000	5.000.000	80.000.000
Перу	1.100.000	3.000.000	55.000.000	350.000.000
Боливия	800.000	1.450.000	75.000.000
Чили	700.000	3.300.000	10.000.000	650.000.000
Аргентина	400.000	4.000.000	25.000.000	800.000.000
Парагвай	100.000	400.000	30.000.000
Уругвай	50.000	750.000	300.000.000
Лузитанская Америка
Иностранные владения	Бразилия	2.800.000	16.000.000	100.000.000	1.600.000.000
Тринидад, Тобаго	25.000	235.000	15.000.000	110.000.000
Острова под ветром (голландские)	15.000	40.000	12.000.000
Гвиана англ.	100.000	290.000	40.000.000	100.000.000
Гвиана голлан.	40.000	70.000	20.000.000
Гвиана франц. и Кунани	20.000	30.000	15.000.000
Итого	8.350.000	37.225.000	270.000.000	4.472.000.000

Глава II Антильские острова у берегов Венецуэлы

I. Тобаго, Тринидад, Маргарита, «Острова под ветром»

Острова, находящиеся близ берегов Венецуэлы и обыкновенно причисляемые к Антильским островам, не должны быть рассматриваемы как принадлежащие к одной и той же формации: они различного происхождения. Самый восточный из них, Тобаго, который наиболее подходит к Антильской цепи, хотя с его вершин не видно и ближайшего к нему острова, Гренады, отделён от этой цепи большими океанскими глубинами, тогда как по направлению к континенту морское дно мало-по-малу поднимается; кроме того, он орьентирован к северо-востоку, по направлению, мало отличающемуся от направления гор острова Тринидада. Что касается этого последнего, то он, очевидно, есть не что иное, как отрывок соседнего материка, от которого он был отделен событиями, относящимися к очень недавнему периоду в истории земного шара. Остров Маргарита и соседние островки, до Тортуги, составляют остатки цепи, тянувшейся параллельно полуострову Кариако. Наконец, западные острова, обыкновенно называемые «Островами под ветром», образуют другой ряд, расположенный с боль­шой правильностью, на протяжении слишком 600 километров, в том же направлении, как и первые хребты Андской системы в Венецуэле.

Морские державы Европы воспользовались уединенным положением этих островов, чтобы отнять их у Испании. Из земель, имеющих некоторую важность, одна только Маргарита осталась испанскою, а потом венецуэльскою; незначительные островки: Коче, Кубагуа, Тортуга, лос-Тестигос, Бланкилья, Орчилья, лос-Рокес, Авес, по своему географическому положению принадлежащие к соседнему материку, принадлежат к нему также и политически. Но на востоке, Тобаго и драгоценный Тринидад были присоединены к громадной колониальной империи Великобритании, а на западе—Буэнайре, Курасао, Аруба составляют ещё нидерландские колонии.

Пространство и народонаселение Малых Антильских островов, прилегающих к венецуэльскому побережью:

Острова английские:
Пространство	Население в 1898 г.
Тобаго	295 кв. кил.	21.000 жит.
Тринидад	4.544 „ „	260.000 „

Острова венецуэльские:
Пространство	Вероятное население в 1892 году.
Маргарита	1.190 кв. кил.	40.000 жит., т.е. 34 жит. на 1 кв. кил.
Кубагуа
Тортуга и др
Орчилья, Бланкилья, Рокес, Авес и др.	40 жит., т.е. 0,1 жит. на 1 кв. кил.

Острова голландские:
Пространство	Население в 1898 г.
Буэнайре	335 кв. кил.	4.677 жит.
Курасао	550 „ „	29.098 „
Аруба	165 „ „	9.191 „

II. Тобаго

Называемый Тобаго его политическими властителями, англичанами, копьевидный ост­ров, протянувшийся на северо-восток от Тринидада, имеет истинное имя «Табако»,—слово, напоминающее род трубки, употреблявшейся во времена Христофора Колумба караибскими туземцами, курившими табак или кохиба. Эти индейцы, находившиеся в войне с арауаками, жителями Тринидада, не были достаточно многочисленны, чтобы противостоять своим могущественным соседям, и вскоре после открытия Нового Света они должны были укрыться на острове Сан-Винсенте, где образовали, вместе с его коренными индейскими обитателями, грозную народность, в которой долгое время видели «караибскую» нацию по преимуществу. Совершенно покинутый, Тобаго был, таким образом, открыт для европейской колонизации, и в 1632 году торговцы из Флессинга (в Голландии) воспользовались этим и основали там поселение Новый Валхерн; но оно существовало недолго: не успев ещё окончить своего укрепления, голландцы были захвачены врасплох и перебиты или уведены в неволю испанскими колонистами с Тринидада, приведенными сюда арауакскими индейцами. Около двадцати лет после того Тобаго представлял из себя пустыню, служившую лишь местом стоянки для рыболовов и моряков. Один из потерпевших крушение матросов, выброшенный на этот остров, и доставил де-Фо главные элементы истории Робинзона Крузо.

Но голландцы той эпохи имели широкие замыслы и отличались неослабной энергией. В 1654 году другие флессингенские коммерсанты, братья Лампсин, основали на Тобаго новую контору, не поставив её, однако, в политическую зависимость от своего правительства: на­против, они придали ей характер международный, чтобы можно было вступать там в торговые сношения с купцами всякой национальности: английскими, французскими и даже испанскими. Вскоре после того в другой части острова водворились их соперники: это были колонисты, присланные сюда Иаковом I, государем Великобритании. Более богатые и постоянно усиливаемые новыми пришельцами, которых привлекали сюда преимущества свободной торговли, флессингенские купцы, называемые испанцами—«фичилингами» или «пичилингами», в конце концов одержали верх и сделались хозяевами всего острова; чтобы с большей безопасностью пользоваться своим владычеством, глава фамилии Лампсинов объявил себя даже, в 1662 году, вассалом Людовика XIV и сделался «бароном де-Тобаго». Тем не менее, от этого самого сюзерена пришел, в 1677 году, приказ о разрушении голландских факторий, где жили, населяя отдельный многолюдный квартал, французские гугеноты, очень любимые другими колонистами.

В течение восемнадцатого столетия Тобаго продолжал постепенно заселяться; но хотя остров считался нейтральным, он в конце концов сделался английским, благодаря происхождению его поселенцев, и в 1763 году трактаты формально закрепили его за Великобританией. Двадцать лет спустя он был уступлен Франции, но лишь затем, чтобы вскоре снова подпасть под британское владычество. Эта перемена политических властителей имела почти непосредственным следствием соответственную перемену в порядке землевладения. Новые иммигранты, состоявшие в громадном большинстве из «трехгодичных шотландцев», т.е. наемных рабочих, доставлявшихся в колонию на счет плантаторов за обязательство прослужить им три года, заместили французских собственников. Формальный приказ Колониального собрания, опубликованный в 1793 году, изгнал французов с острова и конфисковал их имущество в пользу крупных ленных владетелей1 J. J. Dauxion Lavaysse, „Voyage aux iles de Trinidad, de Tobago, etc“. . Ещё и в наши дни, несмотря на отмену невольничества, которая на большинстве островов привела к переходу земли в руки негров, Тобаго остается страной обширных имений, утилизируемых преимущественно для культуры сахарного тростника.

Горы или, лучше сказать, холмы острова составляют одну цепь, сливающуюся с самым островом, площадь которого не достигает 300 квадратных километров. Самая высокая вершина Тобаго поднимается на 650, а по морским картам всего лишь на 580 метров над уровнем моря. Вследствие своего расположения под углом к меридиану, Тобаго находится почти в оси пассатных ветров, так что оба его берега, протянувшиеся от юго-запада к северо-востоку, пользуются одним и тем же очищающим веянием океана; но оба эти берега имеют хорошо защищенные гавани в иссечениях побережья. Леса покрывают ещё высоты центральной области, над плантациями сахарного тростника и прибрежными пальмовыми рощами. На самых каменистых крутизнах растет густым кустарником пряный мирт (myrtus pimenta), который дает ягоды, известные под именем «toute-epice», очень приятного аромата. Целые стаи попугаев, больших лакомок до этих ягод, водворяются на миртах, образуя конфедерацию, в которую не рискуют проникать другие птицы. Флора Тобаго, очень богатая, имеет существенно южно-американский характер, как и флора Тринидада, но с большою примесью антильских растений; фауна его также содержит в себе несколько видов птиц, не встречающихся на соседнем острове. Одна из бухточек побережья была некогда известна под именем «Бухты лентяев», по причине множества черепах, которые клали там свои яйца, так что колонисты, чтобы достать себе обильную пищу, ограничивались перевертыванием этих животных. Но теперь в этой бухточке, как и в других местах, черепахи стали редки, и здесь также средства существования приходится добывать тяжелым трудом.

Туземцы чистой расы не встречаются более на острове: в 1803 году, по словам Lavaysse, их оставалось всего три семьи, заключавших вместе 26 душ. В настоящее время население состоит в огромном большинстве из негров и цветных людей, живущих на побережье, в плантациях и в деревнях громадного кругового сада; в 1871 году, на острове насчитывалось всего 120 человек белой расы. Главный город Тобаго, Скарборо, расположенный на одной из бухт юго-восточного берега, есть не что иное, как одно из скромных селений, но в нём сосредоточена вся внешняя торговля острова, в среднем, достигающая оборота почти в два миллиона франков в год.

III. Тринидад

Большой остров, который сами туземцы называли Иер, и которому Колумб дал, в 1498 году, имя Тринидад, в честь Св. Троицы, есть одна из самых обширных земель, омываемых водами Караибского моря; по величине он следует непосредственно за Кубою, Санто-Доминго, Ямайкою и Порто-Рико, контуры которого, почти геометрически правильные, он воспроизводит в общих чертах. Тринидад, как и Порто-Рико, имеет вид удлиненного четы­реугольника, ориентированного по направлению с запада на восток: испанцы сравнивают его с «воловьей шкурой», по причине полуостровных придатков, которыми продолжается прямоугольник острова в сторону континента. С геологической точки зрения Тринидад—отрывок венецуэльской области. Хребет гор, с округленными вершинами, окаймляющий северный берег острова, продолжается и на материке цепью Париа, которая, в свою очередь, снова появляется по другую сторону Куманского залива, в виде высоких гор, отделяющих от моря возвышенные равнины Каракаса и Валенсии. На острове те же скалы, что и на континенте, те же «плутоническия» и метаморфические массы очень плотного глинистого сланца, крутые скаты которых спускаются к поверхности моря; несмотря на два перерыва цепи, у «Пасти Дракона» и у Куманского залива, ось системы сохраняет свою прямолинейность от Punta Galera до Puerto Cabello на протяжении около 800 километров и мало уклоняется от линии, параллельной экватору: начинаясь на крайней оконечности Тринидада, под 10°50’15” северной широты, эта береговая горная цепь пересекает десятый градус в том месте, откуда она поворачивает к юго-западу, чтобы слиться с системой собственно так называемых Андов. Брешь, прерывающая прибрежную цепь между заливом Париа и Караибским морем, усеяна притом островами и островками, выступающими над водой горами, которые составляют продолжение северо-западной оконечности Тринидада. Таким образом пролив является разделенным на несколько каналов: Boca de los Monos, Boca de los Huevos, Boca de Navios и Boca Grande. Самая значительная глубина в этом разрезе, сделанном морскими течениями и водами Ориноко, достигает 300 метров в главном канале и около сотни метров—в узких проходах. Среднее возвышение прибрежных гор над уровнем моря колеблется между 450 и 900 метров; две самые высокие вершины, Тукуче, или лас-Куэвас, в центре Кордильеры, и Серро-де-Арипо, на северо-востоке, достигают соответственно, 912 и 835 метров. Дикия скалы «Пасти Дракона» возвышаются более чем на 200 метров, а одна из них, на острове Моно или «Обезьяны», достигает 304 метров. Даже на самых крутых склонах гор, усеянных обвалившимися каменными глыбами, густая растительность совершенно закрывает камень.

К югу от цепи первичного образования, которая окаймляет берег Тринидада, обращенный к Антильским островам, равнины и волнистые пространства, составляющие главную массу островного тела, принадлежат к меловым ярусам, также как и формации, лежащие против береговой цепи вдоль залива Кариако, и формации, снова появляющиеся на западе от Унаре, чтобы развернуться к югу от гор Каракаса1 Hermam Karsten, „Geologie de l’ancienne Colombie bolivarienne“. . Однообразие внутренних равнин нарушает один только массив высот, называемый Тамана (312 метров), и моряки, плывя по заливу Париа, направляют свой путь по приметной издалека вершине Напарима (181 метр), стоящей на самом берегу и господствующей над городом Сан-Фернандо. Наконец, южная часть Тринидада, имеющая, подобно северной цепи, форму берегового вала, состоит из дюн и скал третичной формации, также как ряд высот, который по другую сторону илистых земель, нанесенных из устья Ориноко и соседних рек, ограничивает на севере плоские равнины, или льяносы. Подобно северо-западному полуострову, полуостровной придаток, которым оканчивается на юго-западе четыреугольник Тринидада, продолжается, по направлению к твердой земле, выступающими из моря скалами, островком, несколькими подводными камнями и утесом Солдадо, издали похожим на парус, и над которым постоянно кружатся несметные стаи птиц. Таким образом, по всем элементам, из которых состоит его остов, Тринидад представляется землею совершенно континентальной. Даже пляжи новейшего образования, увеличивающие его поверхность,—происхождения материкового; пески и ил, развертывающиеся в виде выпуклой кривой на восточном берегу, омываемом Атлантическим океаном, были нанесены волнами Амазонки, гвианских рек и Ориноко. «Пасти Змеи», открывающие вход в залив Париа, у южного берега острова, не представляют собою таких глубин, как северные проходы у «Пасти Дракона»; они частью заполнены наносами, увлекаемыми течением Ориноко. Каждый год промеры дна дают разные результаты: так, глубина восточного канала уменьшалась с 16 до 7 метров; но в западном канале, за рифами Солдадо, лот везде находит более 25 метров глубины; здесь правильное течение непрерывно прочищает фарватер.

Тринидад, несомненно, испытал большие геологические перевороты. Процесс разрушения пород совершался там в громадных размерах, как о том свидетельствуют груды кварца, содержащие великолепные образчики горного хрусталя, которые встречаются в равнинах, долинах и по скатам гор: это, очевидно,—остатки древних кристаллических массивов, все менее твердые части которых исчезли, превращенные в аллювий, или унесенные в море. Мощные слои гравия и камней, достигающие в толщину 100 метр., виднеются у южного выхода всех долин, в северной береговой цепи. В какой-нибудь стране северного пояса, в Скандинавии, например, не преминули бы признать в этих насыпях древние морены: в данном случае в них следует видеть просто обломки утесов, которые подтачивала морская волна, ударяя в основание гор, поднимаемых последовательными подземными толчками над поверхностью моря1 G. Р. Wall and I. G. Sawkins, „Report on the Geology of Trinidad“. . Средние области острова, заключенные между двумя береговыми валами, ограничивающими его с севера и юга, представляют в соседстве моря обширные пространства, бывшие некогда заливами; теперь они заполнены аллювиальными слоями боль­шой толщины, образовавшимися путем разложения корнепусков и других растений. Может быть, этим речным осадкам и должен быть приписан недостаток непрерывных коралловых образований вдоль берегов Тринидада; впрочем, кое-где нарождаются колонии полипов; после бурь волны выбрасывают на берега обломки звездчатых кораллов. Констатировано положительным образом постепенное опускание этой части побережья, так как там встречаются в большом числе остовы деревьев, убитых приливной волной, от которой загнивают корни2 Charles Kingsley, „At Last, a Christmas in the West-Indies“. .

Прежде часто говорили о «вулканах», будто бы находящихся в разных местах острова, но в действительности там существуют лишь группы сальз, или «грязевых вулканов». Одна из них, почти в центре острова, достигает высоты в 41 метр и господствует над болотом, которое негры-креолы называют «Lagon Bouffe». Грязевые вулканы мыса Икакос, стоящие на юго-западной его окраине, между трясинами и шпалерами корнепусков, представляют собою конические горки, одни—просто бугорки, другие—холмики в 4—5 метров высотою с отверстием наверху, откуда периодическими взрывами вылетает беловатое вещество, имеющее вкус квасцов и распространяющее запах сернистого водорода. Грязная жидкость, поднимающаяся с кипением из глубины этих отверстий, имеет температуру не выше температуры окружающего воздуха; по временам она с силой выбрасывает мелкие камни и куски серы. Сальзы мыса Икакос, по словам местных жителей, ревут каждый год около весеннего равноденствия, и тогда-то и происходят эти извержения камней, иногда опрокидывающие целые деревья. На одной старинной карте в заливе Париа показан островок, появившийся будто бы в то самое время, когда сильное землетрясение колебало соседний континент. Во многих местах юго-западного полуострова встречаются слои порцеланита (фарфоровая яшма), остеклованного песку и глины, принявших вид яшмы. Слои эти, имеющие незначительную толщину и заключенные между рыхлыми песками, очевидно, подвергались действию огня, подобно шлакам в высоких горнах, и полагают, что они произошли от горения асфальтов или лигнитов. Эта часть побережья, повидимому, находится в периоде оседания, как и восточный берег. Таким образом, здесь действуют в противоположном направлении две силы, видоизменяющие контуры острова: сила течений, отлагающих на пляжах наносы, и тяжесть, или какая-либо другая причина, понижающая некоторые части морского берега.

На этом же юго-западном придатке Тринидада находится «чудо» острова, Brea, Асфальтовое или Смоляное озеро. Оно занимает пространство несколько более 40 гектаров, на вершине возвышения почвы, поднимающагося на 26 метров над уровнем моря, и обыкновенно имеет вид угольной площади; но во время сильных жаров поверхностный слой растаивает до глубины 1 и 2 сантиметров. Ещё прежде, чем начали пользоваться озером для промышленной эксплоатации, поверхность его изменялась довольно часто: то здесь, то там образуются острова и быстро покрываются растительностью, агавами и дикими ананасами; затем, охваченные вязкой массой асфальта, острова эти погружаются, чтобы потом снова появиться на окружности какого-нибудь медленного круговорота. Внутреннее давление поднимает асфальт массами разной величины, закругленными, подобно шапкам огромных грибов, и разделенными промежутками, наполненными водою температуры окружающего воздуха, где резвятся рыбы. Можно безопасно прогуливаться по краю этих каналов, по твердому асфальту; однако, по рассказам многих путешественников, он медленно вдавливается под тяжестью пешехода. Около центра озера клейкое вещество постоянно вздымается, смешанное с сернистыми газами. Горная смола выбрасывает из себя часто куски деревьев, ветви и целые стволы, совершенно видоизмененные составом, их пропитывающим; деревья, таким образом вытолкнутые на поверхность озера, остаются в стоячем положении, напоминая собою издали ряды свай. Асфальт этот, очень нечистый, содержит от одной пятой до одной трети землистых частиц, и потому низко ценится в промышленности. Экспорт асфальта с Тринидада в 1890 году равнялся 78.124 тоннам, на сумму 2.251.850 франков. С другой стороны, почва возделанных равнин, окружающих Смоляное озеро, смешана с асфальтом; эти земли, необычайно плодородные, производят лучшие в колонии плоды: особенно хороши здесь ананасы, которые менее волокнисты, обладают более приятным ароматом и более золотистым цветом, чем в других округах. Высеченная в асфальте дорога, спускающаяся от озера к морю, сама медленно течет на-подобие черного ледника; домики, выстроенные по краям, следуют за её движением, и их приходится перестраивать через непродолжительные промежутки времени. Берег окаймлен асфальтовыми рифами, а в 700 метрах к югу от мыса зияющая пропасть на дне моря выбрасывает временами кипящие массы нефти, которая разливается по поверхности вод.

Почти под той же широтой, но на восточном берегу острова, в бухте Майаро, находится другое подводное жерло, извержения которого, если верить рассказам туземцев, совершаются с некоторою правильностью; они происходят каждый год, будто бы, регулярно в марте и июне месяцах, с треском, напоминающим раскаты грома, и сопровождаются «пламенем». По крайней мере достоверно известно, что море выбрасывает тогда на соседние пляжи куски твердого асфальта, черного и блестящего, которые собирают прибрежные жители: с 1805 года англичане стали утилизировать его для приготовления конопаточной смолы. По мнению Уолля и Саукинса, геологов, наиболее подробно изучивших Тринидад, асфальтовые массы этого острова, также как и соседнего материка, произошли из растений, которые в умеренном и полярном климатах преобразовались бы в торф или лигнит.

Реки Тринидада, питаемые обильным выпадением атмосферных осадков, относительно многочисленны и удобны для судоходства на значительной части их течения: в этом отношении немногие острова так хорошо снабжены, как Тринидад. Важнейшая из этих рек, Карони—караибское имя, встречающееся также в разных местах на континенте,—течет параллельно северной береговой гряде и получает из неё главные свои притоки; она впадает на западе в одну из бухт залива Париа, оконечность которой занимает Испанский Порт; но во время половодья значительная часть её вод теряется в прибрежных болотах. Карони судоходна для барок на протяжении около 37 километров: предлагали соединить этот водный путь с рекой Оропуче, текущей на восточной покатости, каналом, прорытым через невысокий порог, разделяющий их бассейны. Река Гуаракуаро, впадающая в бухту Напарима, на юго-западе острова, извивается симметрично Карони, в большом четыреугольнике Тринидада. Наконец, две главные реки восточного берега, Нарива или Митан и Гуатаро или Ортуар, впадающие около средины побережья в большую излучину, развертывающуюся от Пунта-Галера до Пунта-Галиота, имеют общую дельту: между их двумя устьями образовался проток, защищенный от морских волн береговой косой, поросшей корнепусками. По обе стороны дельты вдоль низменного берега разбросаны многочисленные лагуны, известные у французских креолов под именем «lagons».

Остров Тринидад, лежащий всем своим протяжением в поясе пассатных ветров, как действительная часть континента, избавлен от тысячи неправильностей крайне изменчивого климата собственно Антильских островов. Времена года на этом острове следуют одно за другим в нормальном порядке. В период засухи или «весною» (verano), как называют здесь часть года, начинающуюся с ноября месяца и оканчивающуюся в апреле или в начале мая, очень редко перепадают дожди; влага, собираемая на земле, происходит главным образом от росы. С мая по октябрь, во время «зимы», частые, или даже ежедневные грозы изливают громадное количество дождя, всегда внезапными и кратковременными ливнями, выпадающими обыкновенно после полудня, и никогда—ночью, разве только незадолго до восхода солнца. Тринидад и соседний с ним Тобаго никогда не страдали от ураганов, между тем, как эти метеоры часто опустошали Гренаду, лежащую в 130 километрах к северо-западу.

Отличаясь от собственно Антильских островов климатом, остров Тринидад отличается от них также своей флорой и фауной, формой своего рельефа и геологической природой своих горных пород: с точки зрения естественной истории эта большая земля и принадлежащий к ней маленький остров Тобаго суть несомненно простые отрывки южно-американского кон­тинента. Во-первых, Тринидад представляет в своей средней части поросшие только злаками, низкими растениями и кустарником обширные пространства, совершенно похожия на льяносы Венецуэлы: это—саванны, подобные тем, по которым протекают Ориноко и его притоки, и, как известно, геологи в самом деле находят в этом месте следы большого речного потока. Но эти пространства, лишенные густой растительности, со всех сторон окружены могучим тропическим лесом, где скучены в их бесконечном разнообразии почти все древесные породы, свойственные гвианским сельвасам. Среднее годовое количество выпадающих на острове Тринидаде атмосферных осадков, исчисляемое приблизительно в 2 метра высоты, вполне достаточно для питания этой массы деревьев, лиан и паразитов.

Климат Испанского Порта: средняя температура, 25°; среднее количество дождя (за 25 лет), 1м,663.

Ботаники, изучавшие островную флору, до сих пор ещё не ознакомились со всеми её типами, настолько многочисленными, что насчитывают до 140 видов деревьев, кора которых обладает целебными, именно, противолихорадочными свойствами: породы, дающие строевой и дорогой столярный лес, также насчитываются сотнями. Почти все эти растения—южно-американского происхождения; но, кроме того, и растительные формы Антильских островов также принадлежат к местной флоре, в которой встречаются также некоторые африканские виды: таковы пучки волос, цепляющиеся за ветви деревьев, rhypsalis cassytha, кактус родом из Анголы, единственный вид этого семейства, встречающийся в Старом Свете. Между гигантами флоры особенно чтится сеиба (eriodendron anfractuosum): негры считают это дерево волшебным и обыкновенно отказываются рубить его. Смельчак, поднимающий топор на его корни, не вылив предварительно на них бутылку рому, в виде очистительной жертвы, должен умереть, по их поверью, в том же году; человек, бросивший камень в это дерево, также будет наказан неумолимым роком.

Семейство пальм представлено на Тринидаде многочисленными видами, между прочим, капустной пальмой (oreodoxa), стволы которой достигают иногда в высоту 45 метров, маникарией (manicaria), листья которой употребляются для покрытия хижин, колючей мавританской пальмой (maurica aculeata), пальмой desmoncus, с грозными шипами. По словам местной легенды, в 1730 году одно судно, нагрузившееся кокосами на одном из островов оринокской дельты, потерпело крушение у восточного берега Тринидада, и орехи, принесенные волнами на низменный песчаный берег, нашли здесь благоприятную почву: таково будто бы было происхождение узкого, но великолепного леса кокосовых пальм, Cocal, который тянется, в виде полумесяца, вдоль морского берега, от мыса Мансенильер до мыса Гуатаро. Путешественник, который, по выходе из внутренних девственных лесов, вступает в этот кокосовый лес, может вообразить, что какая-то волшебная сила перенесла его из Западной Индии в Восточную, на острова Лакедивские или Малдивские. Под этими аллеями из наклонно-стоящих деревьев янтарного цвета простирается пляж, усеянный стволами, ветвями и жесткими плодами тимита или маникарии, принесенными из устьев Ориноко океанским течением. Западный берег, около Испанского Порта и Сан-Фернандо, также был засажен кокосовыми пальмами, имеющими свойство осушать и оздоровлять почву. Вообще на острове разводят полезные деревья, но девственные леса вырубаются, и уже обширные территории лишились своего растительного наряда; реки от этого сделались более неровными в своем течении и менее удобными для судоходства.

Фауна, имеющая, как и флора, южно-американский характер, также очень богата. По словам натуралиста Леотода, число птиц на острове Тринидаде равно трем четвертям числа пернатых видов всей Европы; но негры, все имеющие охотничьи ружья, опустошили боль­шую часть лесов. Колибри, некогда очень распространенные, уже почти исчезли: их убивали мириадами, чтобы отправлять в Европу, в магазины модисток; один только негоциант отправлял их еженедельно по пятнадцати тысяч. Взамен того, птичьи дворы битком набиты домашней птицей; кажется, нет климата более подходящего для разведения куриных пород. Между обитателями соседних морей, представленными весьма разнообразными типами, многие опасны для купающихся; не только акулы, но также и маленькия рыбы, величиною с сардинку, гидроционы (hydrocion), которые с такой яростью набрасываются и впиваются в тело своей жертвы, что разрывают заживо всякого, кто не успеет спастись от них поспешным бегством. Некоторые рыбы, служащие в других странах пищей для прибрежных жителей, чрезвычайно ядовиты у берегов Тринидада: называют один вид бешенки, мясо которой настолько ядовито, что поевшие его люди падают мертвыми, словно пораженные громом1 Ch. Kingsley, цитированное сочинение. . Одна из рыб залива издает музыкальные звуки, подобно умбрам Средиземного моря. Так как Змеиный пролив сравнительно недавнего происхождения, то до образования его четвероногия континентального берега могли проникать на остров. На Тринидаде водятся три вида обезьян, мелкие представители кошачьего рода, олень, необыкновенно кроткого нрава, и многие другие млекопитающие. Кинглей рассказывает, что эпидемии оспы и холеры были так же смертоносны для обезьян, как и для людей.

Первое водворение испанцев на Тринидаде, в конце шестнадцатого столетия, имело единственным результатом усиленное избиение туземцев: арауаки или караибы, хойосы или яосы, непойосы были многочисленны, но на них охотились, с целью вывоза их, в качестве невольников, на Эспаньолу и другие острова, в рудники или на плантации. Вскоре большая часть страны была обращена в пустыню: остались лишь незначительные группы аборигенов в высоких долинах севера. В 1783 году, двести лет спустя после завоевания, статистика ост­рова насчитала только 2.032 индейца, а в 1807 году число их сократилось до 1.467. В наши дни несколько семей этих мирных туземцев живут ещё в соседстве Аримы, у подножия гор, добывая скудные средства к жизни плетением корзин из тростника или листьев и изготовлением других мелких вещиц. Впрочем,—они, смешанной расы, происшедшей от скрещивания с испанцами и особенно с потомками беглых негров. Ещё недавно целые партии голых индейцев с дельты Ориноко приезжали раз в год в порт Сан-Фернандо; они молча высаживались на берег и, торопливо драпируясь в легкий костюм, предписываемый полициею, проходили через город, затем направлялись к внутренним лесам, где собирали обильную жатву плодов и корней. Продолжая хранить то же безмолвие и при уходе с острова, они скоро исчезали в заливе, дружно налегая на весла по направлению к твердой земле.

После того, как первые испанские колонии на Тринидаде были почти совершенно разрушены пиратами, английскими, французскими, голландскими и пичилингскими, остров этот оставался, так сказать, заброшенным в течение двух веков: едва несколько плантаторов поселились на его западном берегу. В 1783 году здесь насчитывали всего 126 белых и 605 негров, свободных или невольников; вместе с индейцами, население не достигало и трех тысяч душ. Около этого времени один предприимчивый житель острова Гренады, Рум-де-Сен-Лоран, добился от мадридского правительства отмены законов, воспрещавших иностранцам селиться в испанских владениях. Более того—иммигранты-католики приглашались колонизовать остров, при чём правительство обязывалось защищать их в течение пяти лет от всякого судебного преследования за неплатеж по ранее заключенным долговым обязательствам. Тотчас же Рум-де-Сен-Лоран принялся вербовать колонистов во Франции и на Антильских островах, и шесть лет спустя после издания эдикта в колонии было уже более 2.150 белых и около 4.500 свободных цветных людей, приведших с собою более десяти тысяч невольников. Идя в разрез с национальной традицией, губернатор Чакон не допустил установления инквизиции на острове и запретил основание монастырей; ни один колонист не был обеспокоиваем из-за его религиозных или философских мнений, и во время смут, ознаменовавших конец прошлого столетия, плантаторы французских островов могли свободно укрываться в испанской колонии. В 1787 году Пико-де-Лаперуз устроил там первый сахарный завод, а десять лет спустя их насчитывали уже 159 и около трех сот других поселений, где культивировались хлопчатник, кофейное и какаовое деревья. С той эпохи население и богатство Тринидада постоянно возрастали даже во время войн, передавших колонию в руки Великобритании. Главную массу островитян, как на большинстве Антильских островов, составляют негры и люди смешанной крови, происходящие, подобно их бывшим господам, от иммигрантов с других Антильских островов, и говорящие на креоло-французском наречии. Это, как известно, очень мягкий диалект, с весьма упрощенными формами, но тем не менее имеющий свои грамматические и эвфонические правила. Креольский язык Тринидада, изученный Томасом, цветным туземцем, имеет целую литературу, состоящую главным образом из пословиц, как и язык обитателей Мартиники и Гаити.

Однако, можно с уверенностью предсказать, что в близком будущем эти этнические элементы французского или офранцуженного происхождения утратят численный перевес. Во-первых, большое число обширных плантаций и сельскохозяйственных заводов перешло в другие руки, именно были куплены у их прежних владельцев англичанами и шотландцами, из которых последние очень хищны, если судить, о них по поговорке, которая окрестила именем «шотландского друга», scotch friend,—смертоносные лианы, в объятиях которых погибают обвитые ими деревья. С другой стороны, параллельное иммиграционное движение английских негров с Барбадоса и других Антильских островов постоянно оттесняет внутрь страны негров французских. Эти последние, счастливые своей независимостью и действительно желающие пользоваться ею, все почти покинули плантации, где отцы их были рабами и возделывают свои собственные сады, дающие им в достаточном количестве всё необходимое; на острове насчитывают свыше двадцати тысяч мелких имений, принадлежащих в большинстве случаев этим африканцам. Но крупные землевладельцы, лишившись рабочих, пахавших их поля и собиравших жатву, должны были позаботиться о замене их, и азиатские торговцы взялись доставить им других батраков. Начиная с 1800 года, купцы привезли из Макао около сотни китайцев, между которыми была единственная женщина, и теперь число сынов «Небесной империи» определяется приблизительно в три тысячи человек; эти выходцы, в свою очередь, тоже покинули большие плантации, чтобы сделаться торговцами, или обрабатывать землю в качестве свободных собственников.

С 1845 года привозные рабочие состоят почти исключительно из индусских кулиев, нанимаемых непосредственно спекуляторами, которых поддерживает деньгами колониальное правительство, и которые пользуются всякими случаями для наживы: утверждали даже, что для усиления спроса на их товар эти торговцы кулиями распространили оспу между неграми, с целью их извести1 Otto Kunze, „Um die Erde“. . В среднем, плантаторы Тринидада вотируют ежегодный кредит в миллион франков на предмет ввоза индусов, вербуемых почти исключительно в Бенгалии, и число которых колеблется от двух до трех тысяч человек, смотря по годам. Они нанимаются на пять лет, и после этого периода тяжкого труда имеют право требовать обратной доставки их на родину. Однако, за исключением семисот или восьмисот человек, пользующихся этим правом, они остаются на острове и способствуют, вместе с неграми, увеличению числа мелких земельных собственников: есть даже такие, которые, после побывки на родине, опять возвращаются в эту колонию, с семьей и друзьями. Таким образом, путешественник, находящий под кокосовыми пальмами Тринидада пейзажи Индии, встречает тут также и её туземцев: бамбуки, украшенные яркими перевязями, издали указывают места храмов, куда верующие приходят возлагать свои приношения, состоящие из цветов. Кулии, составляющие ныне треть всего населения, держатся обыкновенно особняком, не сходясь ни с белыми, ни с неграми; однако, встречаются уже очень красивые типы евразийцев (помесь европейца с азиаткой), приобретающих всё более и более важную роль в тринидатском обществе1 F. H. Hart, „Trinidad, Geographie, Histoire et Statistique“. . Сиваиты, составляющие большинство индусов, живут не в ладу с магометанами, и между адептами этих двух религий бывали кровавые столкновения. Почти все сбережения кулиев идут на покупку драгоценных украшений для их жен, что, в случае развода, дает повод к спорам и процессам.

В своем сочинении о странах по реке Ориноко, изданном в 1727 году, иезуит Гумилья говорит, что земли Тринидада стали навсегда бесплодными с тех пор, как первые колонисты его отказались платить десятину; но успехи, достигнутые земледельцами острова, белыми, черными и желтыми, доказывают, напротив, высокое плодородие его полей. Хотя площадь почвы, занятая под культуру, составляет едва восьмую долю всего пространства острова, внешняя торговля Тринидада, состоящая главным образом в вывозе сахара, патоки и какао, давно перешла, по сумме годового оборота, за сто миллионов франков, а внутренняя торговля овощами, плодами и съестными припасами растет ещё быстрее. Кофейные плантации все почти заброшены, перестали также заниматься и культурой табака, хотя «trinidad» не уступает гаванскому табаку. Одна из самых дорого-стоющих работ на плантациях—выдергивание травы пара, составляющей прекрасный корм для скота, но до такой степени живучей, что она заполняет поля сахарного тростника и грозит заглушить растение. Почти вся сельско-хозяйственная и торговая деятельность сосредоточилась на западном берегу, где находятся два самые большие города Тринидада, соединенные железной дорогой и линиями правильного пароходного сообщения. Восточный берег, не имеющий ни городов, ни гаваней и обращенный к открытому морю и пассатам, сравнительно пустынен.

Помимо своего значения по земледельческой промышленности и торговле, Тринидад—одна из важных областей Южной Америки, как место убежища для изгнанников и беглецов из Венецуэлы и других испанских республик. Нередко также он служил опорным пунктом для английских военных операций. Не одна экспедиция была подготовлена здесь во время войн за независимость, и отсюда же британские коммерсанты наблюдают за входом в Ориноко, составляющим одни из главных ворот южно-американского континента. Их остров уже является складочным местом для венецуэльской территории, расположенной по обоим берегам этой великой реки; современем он может приобрести ту же роль и для колумбийских плоскогорий через Рио-Мета.

Испанский-Порт (Puerto Espana, Port of Spain, Port d’Espagne), обыкновенно называемый просто Town, или «Город», есть в самом деле главный город и политическая столица Тринидада. Издали он кажется утопающим в садах; целые кварталы исчезают в зелени, и тенистые аллеи города продолжаются великолепными парками по направлению к предгорьям цепи, усеянным виллами и дачами. До недавнего времени жители испытывали недостаток в воде; её привозили на лодках за 3 слишком километра: теперь водопровод, длиною в 5 километров, доставляет воду из маленькой речки Мараваль. Тихий рейд, создавший благоденствие города, представляет прекрасную, вполне защищенную якорную стоянку, но имеет незначительную глубину, так что большие суда должны останавливаться в нескольких километрах от набережной. Несмотря на это неудобство, порт столицы сосредоточил в себе почти всю торговлю острова, тогда как превосходные естественные гавани, какова, например, Чагуарамас близ бухты Обезьян, на оконечности северо-западного полуострова, совершенно заброшены: удаленные от земледельческих областей, окруженные скалами и болотами, они не могут служить для целей торгового обмена. Порт Чагуарамас защищен островами, надводными скалами, и самые большие суда могли бы бросать якорь на его песчаное и илистое дно; здесь укрылся испанский флот в 1797 году, когда адмирал Аподака предал его пламени, не попытавшись даже завязать бой с равным по силе английским флотом: испанское правительство предпочитало быть побежденным своими врагами-англичанами, чем прибегнуть к защите своих друзей-французов1 Dauxion Lavaysse,—Kingsley, цитированные сочинения. . Пляжи Чагуарамаса и соседних островков, «Пять Островов», с их рощами, наконец, остров Обезьян, Isla dos Monos, в бухте Дракона, привлекают в летнее время тысячи посетителей.

Обороты внешней торговли Тринидада в 1898 году: ввоз—2.283.056, вывоз—2.310.133 фунт. стерл.

Железная дорога и, южнее, судоходная река Карони соединяют Испанский-Порт с прежней столицей, Сан-Жозеф или Сан-Хозе, местечком, расположенным на возвышенности, господствующей над обширным горизонтом, плантаций и полей. За Сан-Хозе, ветвь железной дороги направляется на восток, к деревне Арима, частью населенной метисами; главная же линия поворачивает на юг, через низменные области, и достигает, у подножия горы Напарима, города Сан-Фернандо, второго по значению на острове. Как центр земледельческой колонизации, Сан-Фернандо не уступает столице: в окрестностях его находятся самые большие плантации и скучены индусские рабочие; подгородные деревни Монсеррат и Принсестаун расположены среди очень плодородных равнин, принадлежащих их возделывателям, между которыми особенно выделяются венецуэльцы испанской расы.

Остров Тринидад, к которому в административном отношении присоединили соседний с ним Тобаго, есть «колония британской короны», и её обитатели—не более как подданные, без всякого права граждан. Государь назначает непосредственно губернатора, а также состоящий при нём исполнительный совет из трех членов. Законодательное собрание, также назначаемое королевой, состоит из 14 членов, из которых шестеро заседают по праву своих должностей. Впрочем, избирательный принцип применяется к управлению городскими общественными делами в Испанском-Порте и в Сан-Фернандо: 15 членов выбирается в муниципальный совет столицы и 7—в совет второго из этих городов. Правительство не содержит другой вооруженной силы, кроме полиции, состоящей приблизительно из 500 человек, и такого же числа волонтеров, которые собираются время-от-времени для упражнения в стрельбе и маневров. Школы, посещаемые огромным большинством детей всякой расы, белыми, индусами, китайцами, неграми и метисами, зависят частью от правительства, которое основало и содержит светские учебные заведения, выдавая в то же время пособия на содержание конгреганистских училищ, католических или протестантских. (В 1898 г. на острове Тринидаде было 204 школы, с 25.000 учащихся).

Государственные расходы, довольно значительные для острова, ещё слабо населенного, покрываются главным образом таможенными сборами.

Бюджет Тринидада в 1898 году:—доходы—584.518 фунт, стерл.; расходы—611.746; долг в 1897 году:—911.211 фунт. стерл.

Остров разделен в административном отношении на восемь округов: на севере—св. Георгия и св. Давида, в центре—Карони, св. Андрея, Виктории, Нарива; на юге—св. Патрика и Майаро.

Главные города Тринидада, с цифрой их населения: Испанский-Порт (Port of Spain)—34.000 жителей; Сан-Фернандо—7.000 жителей.

IV. Маргарита и соседние островки

Маргарита, «Жемчужина», один из островов, открытых Колумбом в его путешествие 1498 года, принадлежит, как и Тринидад, к орографической системе Андов, но находится не на продолжении цепи Париа: он тянется в виде параллельной гряды, обозначенной двумя главными массивами и снова появляющейся, в сотне километров западнее, островком Тортуга. В действительности, Маргарита должна быть рассматриваема как состоящая из двух различных островов: на востоке—главный остров Маргарита, в центре которого стоит гора Копеи, высотою в 1.269 метров; на западе—остров Маканао, носящий то же имя, как и его главная вершина (1.366 метров). Маргарита, уступающая Тринидаду по пространству, значительно превосходит его высотою своих гор. Между двумя половинами острова простирается озеро Рестинга, или Большая Лагуна (Laguna Grande), сообщающаяся с южным заливом протоком изменчивой формы, тогда как на севере находится тонкий перешеек, соединяющий оба острова; в самом узком месте эта песчаная коса, на которой перекатываются дюны, имеет не более 50 метров ширины между двумя водными площадями, лагуны и моря.

Маргарита принадлежит к числу первых по времени островов, колонизованных испанцами. В 1499 году, спустя год после путешествия Колумба, Гуерра открыл жемчужные рифы у острова Коче, к югу от Маргариты, и сообщил о своей находке кастильскому двору. Вскоре после того были найдены и другие жемчужные банки на окружности большого острова и у берегов островка Кобагуа или Куагуа, и авантюристы приходили толпами эксплоатировать их; в 1525 году на Маргарите была построена крепость. Но те же богатства, которые привлекали сюда верных подданных короля Испании, служили также приманкой для мятежников и пиратов. В 1561 году грозный «тиран», Лопес-де-Агвирре, овладел Маргаритой и предал её разграблению; потом пришли англичане, а в следующем веке—голландцы. Во время войны за независимость маргаританцы с энтузиазмом присоединились к инсуррекционной партии, но были за это жестоко наказаны испанцами во время их наступательных действий против Венецуэлы; вследствие этих событий, республика дала в благодарность Маргарите и соседним островкам оффициальное прозвище Nueva Esparta, т.е. «Новая Спарта».

В общем, остров этот можно считать бесплодной землей; на нём много голых скал, дюн, солончаков, и его равнины во многих местах покрыты полипниками, росшими некогда на побережье. Жители могут заниматься земледелием только в узких и коротких долинах гор, и главные промыслы их составляют рыбная торговля и сбор соли, которая высоко ценится в торговле под именем sal de espuma, т.е. «пенной соли». Женщины, очень деятельные, ткут шляпы из грубого волокна, продающиеся по низким ценам повсеместно в республике; они выделывают также легкия бумажные материи и глиняную посуду. Жемчужная промышленность почти оставлена, вследствие истощения большинства жемчужных мелей и значительного понижения цены жемчуга; но рыбная ловля по-прежнему очень обильна, и правительство сдает этот промысел на острове Коче в аренду за высокую плату; особенно много попадается рыбы в громадных заколах, в которых управляется 180—200 рыбаков, все из племени гвайкери: один улов дает иногда до 25 тонн сушеной рыбы; в сезон ловли, т.е. впродолжении девяти, месяцев, хороший невод, или chinchorro, должен собрать по меньшей мере 225 тонн. Когда круг смыкается около копошащейся живой массы, сотни рыб перепрыгивают через верши и попадают в суда, расставленные по окружности. Жир акул и других рыб, не употребляемых в пищу, служит для освещения домов и смазывания судов. Однако, эти морские богатства недостаточны, вместе с малыми рессурсами главного острова, для прокормления жителей, и потому последние эмигрируют в большом числе в Венецуэлу. Население, состоящее в громадном большинстве из гвайкери, метисов, постоянно возрастает; в 1881 году оно превышало тридцать семь тысяч душ, из них было более 20.000 женщин и только около 17.000 мужчин,—громадная неравномерность, происходящая вследствие эмиграции; в нормальные годы рождаемость значительно превышает смертность. В 1874 году движение народонаселения на острове Маргарите выразилось следующими цифрами: 1.469 родившихся, 360 умерших; прирост 1.109, или 309%. Чахоточные приезжают издалека на этот остров, отличающийся очень здоровым климатом.

Важнейшие поселения,—Асунсион, главный город, прославившийся своею чудотворной иконой Богоматери в жемчужной ризе, два порта Пампатар, и Пуэло-де-ла-Мар, или Порламар, и близ бухты Хуан-Гриего, на террасе, возвышающейся более чем на 200 метров, Пуэбло-дель-Норте,—все находятся в восточной части острова Маргариты. Что касается города Нового Кадикса, основанного ещё в 1515 году на острове Кубагуа и, следовательно, первого по времени из всех южно-американских городов испанского происхождения, то он был покинут в то же время, когда прекратилась эксплоатация мелей жемчужных раковин; его обитатели должны были доставать воду с материка, или довольствоваться солоноватой водой, которую им доставляли casimbas, т.е. приливные колодцы на песчаном берегу.

На востоке от Маргариты, маленькая группа Тестигос, или «Свидетелей», напоминает пребывание одного грозного пирата первых годов восемнадцатого столетия, капитана Тича, «Синей Бороды» антильских легенд: часто искали его сокровища, зарытые в землю, по словам легенды, «в трех стах шагах» от некоторого мыса на главном островке. На западе, остров Тортуга, на котором имеется маленькое селение, окружен целой свитой островков, называемых Тортугильос. На севере, остров Бланкилья, или «Беленький», с цепью островков и надводных скал, представляет собою, как показывает самое его имя, пространство беловатых земель, песков и туфов, с очень скудной растительностью, состоящею из кактусов и мимоз; на северной оконечности острова несколько скал песчаника служат опорой для слоев более нового происхождения, составляющих островное тело. Там и сям, грунт покрыт достаточным слоем растительной земли, так что на нём возможна была некоторая культура: во время войн революции один плантатор с острова Гваделупы переселился на Бланкилью с своими рабочими-неграми, чтобы основать здесь плантацию хлопчатника, но испанское правительство изгнало иностранца и опять обратило в пустыню это отдаленное владение, предоставив его диким быкам и стаям бродячих собак, жалобный вой которых доносился по ночам до слуха моряков, плававших в этих водах.

V. „Острова под ветром“—От острова Орчилья до острова Аруба

Эти, так называемые, «Подветренные» острова, продолжающие сначала в западном, а затем в северо-западном направлении островную цепь, начинающуюся на востоке островом Бланкилья, следуют один за другим по очень правильной кривой, параллельно морскому берегу Венецуэлы, и даже ориентированы точно также, как берег соседнего материка. Это—выступающие над водой вершины подводного кряжа, принадлежащего к системе Андов, подобно Маргарите, но поднимающиеся на гораздо меньшую высоту над уровнем моря. Доминирующий пик на острове Орчилья имеет всего только 124 метра высоты, а Санкт-Кристофель, самая высокая гора острова Курасао и всей цепи, не превышает 365 метров. Но горизонтальные размеры этих островов во многих местах увеличены работою полипов; архипелаг Лос-Рокес, опирающийся, на юго-востоке, на скалу в 45 метров высоты, представляет собою одно из таких плато, коралловые массивы которого, там и сям образующие выступы над поверхностью воды, расположены в виде кольца, как атоллы Индийского океана. Острова Авес—тоже кораллового происхождения. Западная земля, Аруба, состоит из сиенитового и гранитного ядра, большею частию разрушенного, обломки которого образовали почву острова, окаймленного широкой полосой кораллового известняка.

Восточные островки и надводные камни, Орчилья, Лос-Рокес, Лос-Авес, бесплодные и необитаемые, служащие лишь убежищем для рыбаков, маячных сторожей и часто для потерпевших крушение, были оставлены во владении Венецуэлы, тогда как три западные ост­рова: Буэн-Айре, Курасао, Аруба, сравнительно обширные и годные для культуры, были отняты у Испании и у её естественной наследницы, Венецуэльской республики. Курасао был открыт уже в 1499 году Охедой, который назвал его «Островом гигантов»; испанские колонисты поселились там в шестнадцатом веке, но в 1632 году островом завладели голландцы и оставались хозяевами архипелага до войн империи, эпохи, когда он временно был занят англичанами, которые в 1814 году возвратили его Нидерландам. Эта маленькая колониальная область, значительно уступающая по численности населения Антильским «островам на ветре», считается, однако, её владельцами весьма важною, благодаря глубокой и хорошо защищенной гавани на южном берегу Курасао. Порт этот служит голландцам складочным местом напротив Маракаибо, как англичанам—Испанский-Порт против устьев Ориноко. Во время завоевания острова Курасао нидерландскими купцами, на нём проживало ещё племя индейцев, в числе около пятисот человек, которые, как говорят, последовали за испанцами, при переселении их на материк.

Город, сделавшийся главным пунктом батавского архипелага, расположен на восточном берегу порта, часто называемого его прежним испанским именем Санта-Анна, Что касается города, Виллемстада, как он именуется в оффициальных документах, то он более известен под названием Курасао, которым обозначается и весь остров. Построенные голландцами, дома Виллемстада имеют архитектурный стиль, сходный со стилем домов Амстердама, насколько возможно было его сохранить, применяясь к образу жизни, предписываемому тропическим климатом. Пролив, отделяющий город от его западного предместья, называемого Overzijde, или Otrabanda (т.е. лежащий на другом берегу), и площади болотистых вод, разветвляющиеся внутри его, также придают Виллемстаду вид нидерландского города. Повсюду видны лодки, купеческие суда и пакетботы вдоль набережных, и военные корабли—в Шоттегате, глубокой лагуне, которою оканчивается гавань с северной стороны. Плавучий мост соединяет город с предместьем, невдалеке от двух фортов, защищающих вход в бассейн: канал, глубиною от 13 до 20 метров, дает доступ судам самой большой осадки.

На Курасао, также как и на Буэн-Айре или Бонайре, встречаются большие бесплодные пространства; однако, некоторые долины, плодородные от природы, или удобренные вековым трудом, доставляют торговле сахар, табак, съестные припасы, плоды, овощи и скот. Негоцианты Виллемстада вывозят также известковый фосфат, выламываемый на Малом Курасао, скалистом островке, соседнем с Буэн-Айре, семена дерева dividivi, служащие для дубления кож, и значительное количество соли, которая ещё недавно получалась исключительно путем естественного испарения, но кристаллизацию которой теперь ускоряют искусственными средствами. Местная торговля не играет, впрочем, главной роли в торговой деятельности колонии: Виллемстад обязан своим цветущим состоянием в особенности своему выгодному положению, как аванпорт соседнего континента. Колумбийские и венецуэльские судовладельцы заказывают или покупают здесь свои гоэлеты, набирают экипаж, занимают деньги, нужные для их операций. Еврейские и христианские банкиры Курасао—одни из главных кредиторов испано-американских предприятий. Этот голландский остров, подобно Тринидаду, часто служил убежищем и очагом интриг изгнанникам и заговорщикам соседних республик. Виллемстад, коммерческий и финансовый центр, представляет собой столицу и с точки зрения лингвистической, так как франкский язык этих земель, papamiento или papimiento, в котором смешаны диалекты испанский, голландский, английский, старое наречие аруба и гоахире, распространен здесь больше, чем где-либо в других местах; в нём встречаются даже португальские слова, что трудно объяснить, так как португальцы никогда не плавали в здешних водах1 Lisboa, „Viagem a Venezuela, Nova Grenada e Ecuador“. .

Крайний западный остров архипелага, Аруба или Оруба, прежде называвшийся Азуа, по имени одного весьма распространенного на нём кустарника, есть наилучше возделанный из трех голландских островов, хотя он терпит недостаток в воде, для добывания которой приходится пользоваться цистернами, или вырывать в песке колодцы, уровень воды в которых изменяется в зависимости от прилива. Остров этот редко посещается путешественниками, а между тем он самый интересный во всей этой группе, по своим древностям; здесь находят много глиняной посуды, каменных изделий и петроглифов индейского происхождения. Сосуды почти все украшены фигурками, представляющими головы лягушки или совы; что касается петроглифов, раскрашенных в различные цвета, но без резьбы, то они мало чем отличаются от подобных же остатков старины, открытых во многих местах на материке2 Alph. Pinart, „Exploration de Curacao et d’Aruba“. . Индейцы острова, все смешанной крови, сохранили от своего прежнего наречия только некоторые формулы заклинания и медицинские рецепты. Ещё не так давно они помещали тела умерших в конические сосуды, пригнув голову покойника к коленям, привязав руки к туловищу, и погребали эти огромные урны под курганами. Испанские завоеватели нашли на Арубе многолюдный и богатый драгоценными металлами город, что подало повод к странной, очевидно ошибочной, этимологии имени Аруба, которое производили от восклицания: Oro hubo!—«тут было золото!». Теперь в горных породах острова встречаются лишь слабые следы благородного металла. По мнению геолога Мартена, Аруба, из всех «Островов под ветром» последнею отделилась от континента: на этом острове водятся ещё виды животных, исчезнувшие уже на Буэн-Айре и Курасао, именно одна крупная порода попугая, лягушка и гремучая змея. В последнее время, говорят, констатировано постепенное поднятие берегов этого острова3 К. Martin, „Tijdschrift van het Nederlandsch Aardrijkskundig Genootschap“. 1885, n° 8. .

Глава III Венецуэла

I

Это испано-американское государство имеет, так сказать, чисто случайное имя, которое, может-быть, обязано своим происхождением, как и самое наименование двойного континента Нового Света, путешествию Америго Веспуччи. В 1499 году, когда Охеда, в сопровождении этого флорентийца, проник впервые во внутреннее море или «лагуну» Кокибакоа, называемую теперь Маракаибо, он увидел на восточном берегу десятка два хижин, построенных на сваях, окруженных пирогами и сообщавшихся между собою посредством легких подъемных мостиков. Этот озерный городок, отражавшийся в спокойной воде озера, показался путешественникам как бы крохотной Венецией, «Венецуэлой», и надо полагать, что итальянец Веспуччи не менее других был поражен этим зрелищем. Имя, данное этой группе домиков, распространилось мало-помалу на берега «лагуны», где свайные постройки были тогда очень многочисленны, затем и на всю соседнюю страну, и в конце концов заменило выражение «Твердый Берег», как называлась до тех пор часть побережья, заключенная между устьем Ориноко и заливом Маракайбо, в отличие от островов, бывших театром первых испанских исследований. До провозглашения независимости Каракасское наместничество называлось уже именем Венецуэлы, политический смысл которого, ныне вполне определенный, соответствует пространству, очерченному границами Колумбии, Бразилии и английской Гвианы.

Эти границы не были, однако, определены оффициально на всём их протяжении, и потому невозможно было вычислить даже приблизительно вероятную поверхность Венецуэлы, так как обе соседния державы предъявляли притязание на обширные территории этой страны. С 1891 г. вопрос этот разрешен в отношении общей границы между Венецуэлой и Колумбией, границы, оспаривавшейся с ожесточением в многочисленных дипломатических мемуарах. Так как решение спора было предоставлено Испании, то изучение документов, хранящихся в национальных архивах, в Мадриде, Симанкасе, в Севилье, позволило испанским ученым Ибаньесу, Дуро, Сарагосе, Хименесу-де-ла-Эспада, произнести оффициально свой вердикт, не имея надобности лично объезжать те почти пустынные страны, обладание которыми составляло предмет спора. Приговор был произнесен в пользу Колумбии. Таким образом территория Гоахира присоединена к Западной республике, если не вся, то по крайней мере начиная от группы островков, лежащих у берега залива Маракайбо, по прямой линии, пересекающей лес, называемый Монтес-де-Ока и доходящей до сиерры Парихаа, к востоку от долины рио-Сесар. Точно также Колумбия сохраняет за собой спорную территорию Сан-Фаустино, в долине реки Зулия; и—что составляет ещё гораздо более значительный выигрыш—третейские судьи присудили ей левый берег Ориноко, между устьем реки Мета и устьем реки Гуавиаре; кроме того, по их решению, границами её должны служить русло реки Атабапо, на протяжении 36 километров вверх от Явиты, затем прямая линия, направляющаяся к реке Гвайниа, или Рио-Негро, в 36 километрах к западу от Памичина, и, наконец, речное течение до «камня Кокуи» (Кукуи), составляющего границу с Соединенными Штатами Бразилии. В территории, отмежеванной теперь Колумбийской республике, Венецуэла сохраняет, и то только на двадцатипяти-летний период времени, лишь право пользования дорогой, обходящей Апурские пороги, на колумбийской территории. Венецуэла теряет таким образом окончательно около одной трети территории, на которую она заявляла притязание, но которая, впрочем, мало населена и в настоящее время не имеет экономической цены. Правда, что Колумбия требовала ещё больше: она хотела, чтобы восточной границей были назначены Кассикиаре и реки Бариа и Канабури, притоки Рио-Негро.

Со стороны Бразилии венецуэльская граница определена трактатом 1859 года, который распределяет между договаривающимися державами обширную территорию, обитаемую только индейцами. Выше деревни Кокуи демаркационная линия направляется сначала на юго-восток, чтобы слиться с хребтом, разделяющим два второстепенных бассейна, Бариа и Канабури, затем бассейны Рио-Негро, его большого притока Рио-Бранко и верхнего Ориноко. Главная цепь, называемая сиерра Парима, составляет часть этого раздельного кряжа; затем, по другую сторону горы Мачиари, северной оконечности большой цепи, граница, направлявшаяся на север, круто поворачивает к югу, потом к востоку, следуя вдоль другой цепи Пакараима, между двумя покатостями: нижнего Ориноко и реки Бранко. Гора Рораима представляет собою угловой пограничный столб, где ныне соприкасаются территории трех государств: Венецуэлы, Бразилии и английской Гвианы.

Но существует ещё спор относительно стран, лежащих восточнее. Англичане занимают, кроме реки Эссеквибо и дельты Ориноко, обширную область, пространством не менее 90.000 квад. километров, которую венецуэльцы требуют обратно, как им принадлежащую. Право сильного давало до сих пор перевес английскому толкованию старых трактатов. Британское правительство и колонисты Гвианы тем более дорожат свободным обладанием этой промежуточной областью, что она граничит с венецуэльскими золотыми россыпями, на верховьях реки Куюни, да и сама содержит золотоносные месторождения. На северо-западе англичане продолжили свои приобретения до устья Ориноко: река Амакуро и поток, отделяющий от материка остров Барима, могут быть рассматриваемы, как составляющие уже часть Оринокской дельты. Благодаря этому посту при входе в могучую реку, они надеются со временем господствовать в коммерческом и политическом отношениях над всей областью устьев, перед которой расположен Тринидад, служащий им в одно и то же время складочным местом и военным опорным пунктом. Со времен Вальтера Ралея англичане неоднократно пытались форсировать через эти ворота вход в Южную Америку. Уже в 1591 году одна испанская карта, хранящаяся в «Архивах Индий», обозначила большой остров посреди дельты Ориноко следующей надписью: Aqui estan Ingleses («Здесь живут англичане»). В текущем столетии, именно в 1808 году, британское правительство заняло различные пункты этой дельты. Его последняя станция, расположенная на холме, между устьями главной реки и устьем Гварапиче, имела заводы для распилки бакаутового дерева, и её батареи командовали над входом в судоходные каналы, а также над «Устьем Змея». Об этом стратегическом пункте говорили даже, как о будущем «Гибралтаре». Впоследствии этот аванпост был упразднен, но венецуэльцы хотели бы вернуть себе остров Барима и всё побережье до Марука, близ Нассауского мыса; они желали бы также гарантировать от всяких попыток к захвату свои золотые россыпи по реке Куюни. Задача не легкая, так как им нельзя, конечно, рассчитывать на дипломатическую победу в борьбе с Великобританией; правда, они без труда получили бы заступничество Северо-Американских Соединенных Штатов, но они отступают перед опасностью покровительства: могущественные союзники часто заставляют слишком дорого платить за свои услуги. *Решением третейского суда 3 окт. 1899 г. по этому спору низовье реки Барима и река Куюни, с золотыми рудниками, присуждены Венецуэле.*

В пределах, оставленных ей ныне Колумбией и британской колонией, Венецуэла, хотя урезанная на целую треть против тех притязаний, которые были предъявлены её дипломатами, всё же занимает пространство поистине огромное, сравнительно с малым числом её жителей (вероятные цифры пространства и народонаселения Венецуэлы в 1894 году: 1.043.900 квадр. килом., 2.445.000 жит., т.е. 2,3 человека на 1 квадр. километр). Но большая часть этой обширной территории, почти пустынная или обитаемая только бродячими дикими индейцами, очень мало известна даже с географической точки зрения: некоторые области, соседния с английской Гвианой, и ещё более те, которые граничат с Бразилией, были пройдены путешественниками лишь в немногих, удаленных одно от другого, местах, и изображаются графически единственно на основании рассказов туземцев и более или менее правдоподобных оценок редких исследователей. Главным картографическим документом для изучения Венецуэлы до сих пор остается карта Кодацци, изданная в Париже уже более полувека тому назад; впрочем, в ней сделаны многочисленные исправления, в особенности благодаря работам моряков, которые определили астрономически положение портов, мысов, ост­ровков прибрежья и изменили весь чертеж берега, который у Кодацци нарисован на нес­колько миллиметров западнее, чем следует. Внутри страны, ученые исследователи, как, например, Сиверс, также проверили работы Кодацци, вокруг озера Такаригуа, в областях Меридской, Тачирской и на границах с Колумбией. Вновь народившиеся колонии, развитие рудников и постройка железных дорог тоже способствовали дополнению карты многими важными деталями, но остается ещё переделать весь труд в полном его объеме.

Возстание, бывшее исходной точкой венецуэльской эмансипации, вспыхнуло в 1810 году; но много раз можно было опасаться, что патриоты будут побеждены, и что восстановится прежний режим, даже усиленный новым жестоким законодательством. Землетрясение, разрушившее Каракас в 1812 году, способствовало в значительной степени ухудшению дела революции: косвенные последствия этого бедствия были ещё гибельнее, чем сама катастрофа. Страшная война, опустошавшая страну, была продолжена этой катастрофой, быть-может, на целые годы и свирепствовала с удвоенным ожесточением. Так как роковой подземный удар последовал в великий четверг, ровно через год после провозглашения независимости, то священники, которые почти все были на стороне Испании, объявили, что десница Божия потрясла почву, чтобы сокрушить революционеров. Большинство осажденных испанцами городов один за другим достались в их руки, и Миранда, главный предводитель инсургентов, капитулировал, оставив прежним властителям развалины Каракаса. Революция возобновилась, подкрепляемая в значительной мере пришлым элементом. Благодаря близости Антильских островов, Северной Америки и Европы, Венецуэла из всех восставших провинций получила наибольшее количество волонтеров извне: говорят, в рядах её армий сражалось до девяти тысяч борцов, пришедших из-за моря, англичан, американцев, французов; даже остров Гаити прислал около тысячи негров. Но, с другой стороны, географическое положение Венецуэлы облегчало высадку испанских войск; их полки, ещё не поредевшие от болезней и битв, прибывали в полном составе, и сопротивление им становилось всё труднее. Окончательный исход, быть-может, ещё надолго замедлился бы, если бы льянеросы, или степные пастухи, до того времени относившиеся враждебно к революционерам прибрежья, не выступили, наконец, под предводительством одного из своих, Паэса, против испанского, правительства, введя в войну совершенно новую тактику постоянного тревоженья неприятеля, внезапных нападений и быстрых исчезновений; искусство генералов, привыкших к классической войне, и мужество солдат регулярной армии бесплодно растрачивались и ослабевали в битвах с этим неуловимым и всегда бодрствующим врагом; однажды конные льянеросы стремительно бросились в Апуре, чтобы атаковать и взять на абордаж испанскую флотилию. Наконец, после одиннадцатилетней борьбы, сражение при Карабобо положило конец испанскому владычеству в Венецуэле, и бывшее «наместничество» (генерал-капитанство) Каракас вошло, как нераздельная, составная часть, в большую республику Колумбию, заключавшую в себе также Экуадор и Новую Гренаду. Один венецуэлец, Симон Боливар, был полководцем и дипломатом, которому в коллективном деле южно-американской эмансипации приписывали главную заслугу окончательного успеха: нет города в Венецуэле, который бы не прославил этого «освободителя» (el Libertador), дав его имя улице, площади или публичному памятнику.

II

Горные области, около которых течение Ориноко описывает громадный полукруг, несомненно принадлежали в предшествовавшую эпоху к системе Андов; но когда воды больших озер вытекли в Атлантический океан через речной поток, разрушение промежуточных скал совершилось постепенно, и с одной стороны—процесс размывания и выветривания, с другой—отложение аллювиальных земель в конце концов изгладили всякую видимую связь и замаскировали прежнее направление соединительных кряжей. Впрочем, эти восточные горы Венецуэлы не составляют вполне определенной цепи: вся страна постепенно поднимается, образуя род щита, на котором стоят широкия возвышенности, опирающиеся во всех направлениях на предгорья, то пология, то круто обрывающиеся, усаженные остроконечными пирамидами и башнями; кое-где равнины в форме цирка прерывают горы. Всю эту гористую область называют Парима, или Париме, в воспоминание о мифическом озере «Большая вода» или Парима, на котором будто-бы проживал некогда Эль-Дорадо или «Золотой Человек» во дворце из гранатов и драгоценных металлов, который старались отыскать Вальтер Ралей и многие другие завоеватели. Сиерра, которую географы согласились считать главным хребтом этой горной страны, и в которой зарождаются Ориноко и главный исток Рио-Бланко (Белой реки), есть именно одна из наименее известных: члены венецуэло-бразильской разграничительной коммиссии не отважились объехать её во время своего разведочного путешествия, совершенного с 1880 по 1883 год. Отрывочные сведения, собранные некоторыми путешественниками, позволяют думать, что главная ось этой цепи состоит из гранитного ядра, на котором залегают пласты песчаника. Самые высокие вершины, вероятно, переходят за 2.000 метров: однако, Шаффанжон, поднимавшийся по Ориноко до самых истоков, определяет высоту окружающих гор не более как в 1.200 или 1.400 метров1 „Voyage aux sources de l’Orenoque“, Tour du Monde, 1889. . Северное продолжение этого водораздельного кряжа принимает в венецуэльской Гвиане разные имена: близ истоков Вентуари его называют сиерра Майгуалида; между долинами рей Кучивую и Каура он известен под названием сиерра Матос; в этой части цепи, уже соседней с Ориноко, одна из вершин Серро-де-Мато, измеренная Кодацци, достигает 1.868 метров. Гранитные холмы Каикара у большого изгиба Ориноко, близ впадения в него притока Апуре, принадлежат к этой паримской системе, также как скалы Кадрута, на противоположном берегу, окруженные беспредельными льяносами. В этом месте река открыла себе проход через горы, вместо того, чтобы обогнуть их на севере.

Именем сиерра Парима называются, на картах Венецуэлы, также и неправильные ряды гор, поднимающихся над правым берегом среднего Ориноко, вдоль его большой луки. К этим массивам принадлежит знаменитая гора Серро-Дуида (2.474 метра), лесистая пирамида, которую плывущие по реке видят с огромного расстояния, и которая доминирует над разветвлением вод между Ориноко и Кассикиаре; эту вершину называли «вулканом», потому что там часто бывает видно легкое пламя, носящееся над лесом; пламя это, кажется, не что иное, как блуждающие огни. Гора Марагуака или Маравака, стоящая на севере, внутри страны, ещё выше Дуиды: она достигает 2.508 метров, тогда как на северо-западе вершины Мапарана и Серро-де-Нейва поднимаются, соответственно, на 2.187 и 1.838 метров. По другую сторону глубокой долины, в которой протекает Вентуари, высятся другие большие вершины, как Вамари (2.258 метр.), Кунавана (1.884 метр.) и другие горы, передовые отроги которых оканчиваются над Ориноко башнями, уступами, крутыми обрывами. К той же орографической системе принадлежат и несколько пригорков, затерянных среди льяносов западного берега. Самый высокий из этих холмов (582 метра)—пик Униана, соединенный с горами противоположного берега гранитными порогами Апурес, по которым Ориноко несется каскадами. В целом, горы паримской системы характеризуются их cpaвнительной уединенностью: они поднимаются среди равнин или более низких земель, причем массивы их не представляют определенной и непрерывной цепи.

В части Венецуэлы, заключающейся между Ориноко, долиною Каура и горами Гвианы, почва, повсюду гористая, представляет ещё несколько вершин, имеющих более километра высоты: эти пики, господствующие с восточной стороны над долиной реки Каура,—Чанаро (1.672 метр.), Турагуа (1.838 метр.), Такуто (1.048 метр.). Другие вершины испанской Гвианы, тянущиеся, подобно Каурским цепям, в направлении с юго-востока на северо-запад, т.е. по оси сиерры Парима, не достигают или едва превышают тысячу метров, за исключением, однако, краеугольного пограничного столба, стоящего между бассейнами Ориноко, Амазонки и Эссеквибо, горы Рораима, одной из главных вершин Гвианской области (2.286 метр.). Ни одна гора не имеет более величественного вида, чем эта вершина, хотя она и не проникает в воздушный пояс снегов и ледников. Громадная глыба розового песчаника, Рораима доминирует своей вертикальной стеной над целым миром террас и зеленеющих долин: со всех сторон её кручи, средней высоты около 500 метров, окружены при основании длинными откосами из обломков. Верхняя площадка этой грозной твердыни, продолжающаяся на пространстве шести километров, кажется снизу совершенно ровной; между тем она усеяна огромными камнями, происшедшими от распадения пластов. Некоторые другие соседния горы представляют подобный же вид, хотя в меньших размерах, и одна из вершин области, «гор Кристаллов», действительно покрыта кристаллическим кварцем,—единственный остаток исчезнувших горных пород. Несомненно, Рораима некогда составляла часть равнины, но затем, вследствие образования трещин и размывающего действия воды, была постепенно изолирована;—это величавый свидетель былых геологических времен, сохранившийся до наших дней. На верхнем плато зарождаются источники и ниспадают каскадами, драпируя розовый камень своими белыми кружевами. «О, Рораима, красная гора, окруженная облаками, плодовитая мать ручьев!», поют в своих воззваниях индейцы племени арекуна, кочующие в окрестных долинах. В 1885 году два туриста, Им-Турн и Перкин, совершили восхождение на эту колоссальную скалу, остававшуюся до тех пор недосягаемой. После того её посещали также собиратели орхидей1 Robert Schomburgk, „Reisen in Gaiana und am Orinoko“;—Barington Brown, „Canoe and Camp Life in British Guiana“;—„Proceedings of the Geographical Society“, June. 1892. .

Континентальные Анды начинаются на самом берегу бухты Дракона, против северо-западного мыса Тринидада, и образуют цепь Париа, замечательно правильную, но незначительной высоты. Однако, одна гора на восточной оконечности цепи превосходит по высоте самые гордые вершины этого острова; она достигает 1.070 метров. Ряд гор, всецело плутонического происхождения, тянется на пространстве около 250 километров, и с южной стороны отчетливо ограничен, на востоке—бухтой залива Париа, на западе заливом Кариако, а между этими двумя глубокими выемками берега—низменной равниной, где находится озеро, остаток лагуны океана. Эта долина, по которой текут ручьи с слабым падением, может служить современем волоком между двумя противулежащими заливами. Залив Кариако ясно представляется даже взорам человека, малоспособного к пониманию природы, как горная долина между двумя параллельными цепями: можно подумать, что он образовался вследствие разрыва горной массы,—до такой степени выступы и входящие углы двух противулежащих гряд точно соответствуют между собою. При том же индейские легенды говорят о внезапном вторжении моря, а летописцы утверждают, что катаклизм разрыва произошел всего за несколько лет до путешествия Колумба. Цепь Париа и сама разрезана поперечной брешью, к югу от живописной бухты Карупано.

Куманские горы, стоящие к югу от цепи Париа, имеют гораздо менее правильную форму и образуют неравные массивы, главная ось которых идет в том же направлении, от востока к западу, и над которыми господствуют гораздо более высокие вершины, сравнительно с вершинами береговой цепи: одна из вершин, Турумикире, около центра системы, достигает 2.049 метров; другая, Бергантин, около западной оконечности Кордильеры, возвышается над равниной на 1.668 метров. Некоторые из долин, узкия, перерезанные крутыми выступами, трудно доступны, тогда как в других местах можно всходить на вершины рядом поднимающихся одна над другой террас, точно по ступеням гигантской лестницы. Составленные из метаморфических пород, сланцев, известняков и песчаников, прикрытых по окраинам меловыми пластами, Куманские горы приобрели известность своими обширными галлереями, которые тянутся на далекое пространство внутри скал и служат убежищем несметным стаям птиц, живущих по образу летучих мышей; вход в эти пещеры наполовину закрыт драпировками из лиан и листьев. На востоке эти массивы ограничены аллювиальными землями Ориноко, а на юге и западе корни их стелются под горизонтальными почти слоями равнин, или льяносов. Таким образом, рельеф совершенно прерывается: к западу от Арагвы и до более могучей реки Унаре, окружающей своей дельтой гору Морро-Унаре, высотой около тысячи метров, гладкая поверхность почвы не представляет ни одного выступа; но далее снова показываются горы, состоящие, как и восточнее, из двух параллельных кордильер, береговой и внутренней, ориентированных с востока на запад. Из этих двух цепей самая высокая—береговая, часто называемая, по имени одной из её гор, кордильерой Силья, т.е. «седлообразной».

Хребет этот, начинающийся у мыса Кодера, есть, очевидно, продолжение гор Париа и Кариако, и состоит из гнейса, слюдяных сланцев и метаморфических пород. Он тянется вдоль побережья, почти без промежуточного пляжа, представляя со стороны моря крутой обрыв, взбираться по которому можно только при помощи веревок, прикрепленных к скале: между Лагвайрой, городом у северного основания, и Каракасом, на южной отлогости, кряж поднимается, в среднем, на 1.600 метров, и от этого гребня до берега моря скат, приведенный к равномерному уклону, составляет 53 градуса1 Alex. de Humboldt, „Voyage aux Regions Equinoxiales“. . Самый высокий пик, Наигвата, глыба гнейса, с прожилками кварца, перерезанная вертикальной пропастью на одном из боков, долго считался недоступным: первое восхождение на эту гору было совершено только в 1874 году, Спенсом и Эрнстом. Наигвата вздымает свою верхушку на 2.782 метра над уровнем моря, тогда как Силья или «Седло», гораздо лучше известная и чаще посещаемая туристами, по причине близости её к столице, на 117 метров ниже, как показало измерение, сделанное Авеледо. Прежде из Каракаса к порту вела трудная тропинка через хребет Силья, теперь заброшенная.

Береговая цепь отделена от внутренней цепи продольной долиной, образуемой на востоке—бассейном реки Туи, на западе—глубокой впадиной, в которой залегает озеро Такаригуа: чтобы попасть с одной покатости на другую, надо перейти порог из высоких холмов, называемых Лос-Текес или сиерра-Игуероте. Эти гнейсовые скалы, соединяющие краевые горы с внутренними и пересекаемые жилами кварцита, слюдяного сланца и кристаллического известняка, так легко рассыпаются, что в железнодорожных выемках их можно рыть палкой, разбивать рукой. От прохода пешеходов и скота там в короткое время образуются выбитые дороги2 Olinda, „Globus“, Januar, 1892. . Горы второй цепи, или южной кордильеры, доминируемой пиком Ринкон-дель-Валле, вдвое, ниже береговых гор: самая высокая вершина, находящаяся в восточной части хребта, достигает 1.278 метров.

Около того пункта, где морской берег выступает к северу, замыкая водную площадь залива Тристе, ось системы, проникая внутрь материка, направляется к юго-западу, чтобы образовать первую часть горного хребта, к которому народная речь, совершенно правая, по мнению геолога Сиверса, применяет исключительно имя «Анды». Пространство, остающееся таким образом вне цепи, между заливом Тристе и озером Маракайбо, не есть низменная равнина: оно пересекается довольно неправильными кряжами, имеющими общее направление с юго-запада на северо-восток, параллельное Андскому хребту; в некоторых местах там выступает наружу ядро из кристаллических пород, пробившихся сквозь пласты более нового образования. Самый высокий пик, Сан-Луис (1.253 метра), к югу от залива Коро, состоит из известняков и глинистых сланцев. Остров Парагуана, соединенный с берегом материка узкой песчаной косой, по которой ветер перекатывает medanos, или изменчивые дюны, также служит цоколем уединенной круглой горе Санта-Анна (высотой 397 метров) и маленьким скалистым цепям, орьентированным в том же направлении, как и горы большой земли.

Порог, в 360 метров высоты, между бассейном реки Яракуи и бассейном Кохедеса, притока Ориноко, через Рио-Португеса и Апуре, ограничивает на северо-востоке венецуэльские Анды, известные под именем Меридской кордильеры. Геолог Сиверс старается даже доказать, что эта брешь совершенно разделяет две орографические системы, на западе «Анды», на востоке «Караибские горы», и, по его мнению, береговые горы Венецуэлы должны быть рассматриваемы как примыкающие скорее к цепям Антильских островов, чем к главной андской Кордильере3 W. Sievers, „Venezuela“;—„Die Cordillere von Merida“, Geographische Abhandlungen, von Albrecht Penck, Band III, Heft 1, 1888. . Без сомнения, контрасты велики между Караибскими горами и Андами, в собственном смысле, и кажется, что, в целом, первые древнее и гораздо больше находятся в состоянии разрушения; однако, с орографической точки зрения, они—точное продолжение колумбийских Андов, и обе системы представляют тот же параллелизм гряд, с узлами и промежуточными поперечными кряжами, и в обеих кристаллическое ядро одинаково прикрыто меловыми пластами.

Андская цепь Мерида—единственная в Венецуэле, заслужившая имя Невада, т.е. «Снеговая»; многие из её пиков достигают 4.000 метров высоты, а пять из них переходят за нижний предел постоянных снегов. Пики, или picachos, специально называемые «Снеговыми», Конча и Колуна, вздымаются на 4.000 метров; на Конче есть даже маленький ледник, и индейцы каждую неделю ходят туда за льдом, который они продают жителям города Мериды1 Sievers, „Deutsche Rundschau“, Febr. 1889. . Несколько хребтов тянутся параллельно, соединенные промежуточными поперечными кряжами, состоящими по большей части из кристаллических пород и древних сланцев; центральное ядро, массив Мукучи, через который идет тропа, наиболее посещаемая между этими двумя параллельными цепями, имеет не менее 4.120 метров на перевале. Между пиками, все горные долины, лежащие выше 3.500 метров, приняли характер paramos, т.е. неправильных плато, без всякого следа древесной растительности, покрытых только низкой травой, мхом и лишаями, выставленных холодным ветрам и ледяным туманам; в сиерре Невада-де-Мерида находятся самые высокие человеческие жилища Венецуэлы. Самый крутой скат этого отрывка Андов спускается на север, к прибрежным равнинам озера Маракайбо: с этой стороны, кручи меловых пластов, высоко поднимающиеся над опушкой густых лесов, рек и болот, представляют грандиозную картину. Многочисленные речки, берущие начало в этой сиерре, текут по большей части нормально к горному валу, т.е. спускаются прямо на северо-запад к лагуне Маракайбо, или на юго-восток к Атуре, которая уносит их воды в Ориноко; но многие потоки зарождаются в самом сердце Кордильеры, в одной из продольных долин, вырытых между параллельными грядами, и убегают через узкие проходы. Так, некоторые притоки Апуре, вытекающие из гор, сначала текут на юго-запад, т.е. по направлению оси всей системы, затем пробивают горы, чтобы спуститься в равнину. Одно из этих ущелий, лежащее на всём своем протяжении в территории Венецуэлы, может быть рассматриваемо как естественный рубеж между Меридскими Альпами и Памплонскими горами, в Колумбии. Политическую границу образуют река Тачира и высокое ветряное плоскогорье Парамо-Тама.

Действующих вулканов не встречали в горах Венецуэлы; но там видны следы прежних извержений, именно на юге Караибских гор, в Сан-Хуан-де-лос-Моррос2 W. Sievers, „Venezuela“. . Натуралисты давно уже убедились, что легкое пламя, летающее над почвой, не имеет никакой связи с огненными извержениями. Это любопытное явление было наблюдаемо не только на боках горы Дуида,—его замечали также на горе Кучивано, в провинции Кумана, и на берегах озера Маракайбо, над болотистыми землями реки Кататумбо и других притоков; в заливе его называют Маракаибским «маяком» или «фонарем», потому что оно указывает морякам положение твердой земли. Наконец, в льяносах часто случается видеть пламя, прыгающее по траве, не опаляя её: это—«огонь тирана Агвирре», говорят туземцы, между которыми до сих пор ещё сохранились легенды, относящиеся к этому пирату шестнадцатого столетия3 A. Codazzi, „Geografia statistica de Venezuela“. . Рассказывают также, что пары, поднимающиеся с «асфальтовых озер», подобных озеру Бреа на острове Тринидад, иногда воспламеняются сами собой. Эти истечения смолистых веществ, называемых brea, alquitran, пете или тепе, встречаются во многих местах в дельте Ориноко, в бассейне р. Унаре и на берегах озера Маракайбо, где их употребляют, в смеси с салом, для осмоления судов.

Быть-может, остатки вулканической деятельности проявляются многочисленными термальными ключами, по большей части серно-соляными4 L. Vincent, „Bulletin de la Societe commercial de Bordeaux“, 17 fevrier 1890. , которые бьют из земли во всей области гор, преимущественно по линиям излома, в горах Куманы, вдоль залива Кариако, на берегах о. Такаригуа, в сиерре де-Мерида: Сиверс перечисляет в северной Венецуэле 57 групп горячих источников. Самые замечательные из этих кипящих вод, по словам Гумбольдта,—ключи Тринчерас, бьющие из гнейса, между городами Валенсия и Пуэрто-Кабельо, близ бреши или boqueron, через которую прежде выливался исток озера. На полуострове Арайя, к северу от залива Кариако, серные фонтаны Азуфраль-Гранде и Азуфраль-Чикито выбрасывают, на-подобие гейзеров, воду стоградусной температуры и отлагают кристаллы серы, а также известковые и кремнистые осадки, похожие на агат1 Wall, „Quarterly Journal of the Geol. Society“, London, 1860. . Страшные сотрясения часто колебали почву Венецуэлы, которая со времен Гумбольдта считается первой страной в свете по части землетрясений. Одно из наиболее известных, землетрясение 1812 года, похоронило слишком двенадцать тысяч человек под развалинами Каракаса. Но сколько было других катастроф этого рода, причинивших ужасные бедствия! В 1550 году море, поднявшись на шесть метров, смыло до основании город Куману и его крепость; в 1766 году тот же город опять был разрушен, и почва продолжала дрожать в течение пятнадцати месяцев. Каракас, Мерида пострадали также в другие эпохи. Вокруг Каракаса видны ещё многочисленные трещины, образовавшиеся во время памятного катаклизма и с тех пор расширенные действием вод.

Льяносы Венецуэлы, простирающиеся, в форме правильного полумесяца, между остовом гор и течением Ориноко и ограничиваемые на востоке дельтой этой могучей реки, занимают площадь в полмиллиона квадратных километров. Это громадное пространство далеко не имеет повсюду однообразного вида. Равнины не все представляют собою бывшее морское дно, выровненное водами. Во многих местах небольшие возвышения почвы, bancos или даже mesas, пригорки и террасы, с правильной верхней площадкой и с круто обрезанными боками, как гуры в равнинах Сахары, суть, очевидно, остатки более высоких плато, обглоданных водами на всей окружности. Некоторые из этих высот следуют одна за другой рядами, которые принимают вид холмов и образуют раздельную возвышенность для проточных вод. Так, в восточных льяносах реки расходятся в разные стороны: одни текут к Караибскому морю и к заливу Париа, другия— к Ориноко; однако, конек крыши, обозначающий линию водораздела, неприметен в некоторых местах. Глубокие овраги, вырытые ливнями, прерывают то здесь, то там гладь равнины и своими извилистыми обрывами составляют резкий контраст с однообразием обширных ровных пространств. Большая разница замечается также во внешнем виде льяносов, смотря по времени года и выпадению или отсутствию атмосферных осадков: влажность или сухость почвы, в которую погружены корни, обнаруживается богатством или бедностью растительности, деревьев, кустарников или трав. Совсем на востоке, часть льяносов, закрытая от пассатов Куманскими горами, совершенно безводна, и путешественники умирали бы там от жажды, если бы не запасались водой, предпринимая переход через эту пустыню, кое-где поросшую редкой травой2 A. Codazzi, цитированное сочинение. .

Не во всех, следовательно, областях, обозначаемых общим именем «льяносы», можно видеть типический пейзаж, описанный Гумбольдтом в его «Картинах Природы». В центральной части льяносов, где поверхность совершенно ровная, где нет никаких выступов почвы, ограничивающих круг горизонта, небо развертывает свой необъятный купол над безмолвным морем травы, пожелтелой и высохшей в период пассатов, густой и зеленеющей с появлением первых зимних дождей. Хотя очень богатая различными видами, растительность этой необозримой степи кажется сливающейся в однообразный зеленый покров; за исключением ближайших предметов, цветка, наклонившагося над дорогой, зверка, убегающего или прячущагося в траве, не заметно ни одного отдельного предмета в светлом круге, облитом лучами солнца; природа отдыхает в своей силе, являясь в одно и то же время грандиозной и печальной взорам путешественника, затерянного среди беспредельной пустыни. В какую сторону ни посмотришь, детали пейзажа везде одни и те же, но часы медленно изменяют физиономию целого, перемещая цвета и тени.

Часть равнин, простирающаяся у основания гор, и которую можно уподобить огромному откосу, образовавшемуся из осыпавшихся обломков соседних скал, носит название llanos altos (высокие льяносы), так как средняя высота её действительно превосходит на сотню метров среднюю высоту llanos bajos (низкие льяносы), расстилающихся по берегам рек Апуре и Ориноко; в некоторых местах, именно на юге от Каракаса и штата Карабобо, предгорья представляют со стороны льяносов параллельные каменные террасы, расположенные в форме petriles, или «балконов», замечательно правильных, словно они воздвигнуты рукой человека. Граница степи обозначена в особенности опушкой лесов: деревья покрывают сплошной массой склоны сиерры, но в том месте, где нижния отлогости начинают сливаться с поверхностью льяноса, леса постепенно редеют, переходят в лески, разделенные полянами; травяная степь врезывается в лесные чащи, как заливы внутрь материка, саванна принимает вид моря, с бухтами, бухточками и островами. Там и сям мелкий кустарник образует переход между лесом и естественным лугом; затем последний занимает всё видимое пространство до края горизонта, не представляя иной древесной растительности, кроме групп маленьких веерных пальм, коперниций (copernicia), колючих мимоз и приземистых чапарросов (curatella americana).

К 1875 году деревья сильно размножились в льяносах с начала этого столетия. Почти все возвышенные равнины украсились небольшими массивами зелени, что туземцы приписывали значительному уменьшению количества скота. Во время войн за независимость воюющие продовольствовались быками, ловимыми в льяносах; впродолжении нескольких лет степи почти совершенно лишились своих стад, и миллионы стебельков, прежде выщипываемых скотом, получили возможность развиваться. Так как количество дождя, орошающее льяносы, достаточно для питания древесной растительности, то леса могли бы там успешно рости, затем они опять исчезли бы, если бы скотоводство стало утилизировать все пастбищные земли, уже существующие, и завоевывать новые1 Hermann Karsten, „Geologie de l’ancienne Colombie bolivarienne“. . Льяносы Венецуэлы представляют явление аналогичное тому, что мы видим в прериях Иллинойса. Они получают меньше дождей, чем лесные области, но достаточно для того, чтобы образовалась «сельва», при условии, если поросли будут на первых порах защищены от зуба животных. В некоторых местах льяносов, как на пастбищах французских Альп и в Алжирии, козы изменили вид страны: выщипывание травы дало дождям полную свободу бороздить почву рытвинами, и огромные барранки преобразовали гладкую равнину в лабиринт извилистых ущелий.

Ручьи, зарождающиеся в сиеррах, особенно в Меридской кордильере, имеют довольно сильное падение для того, чтобы быстро изливать свои воды в Апуре или Ориноко. Но большинство их имеют лишь временное существование: в зимние месяцы они выступают из берегов и разливаются на большое пространство, с наступлением же сухого времени года сильно суживаются и вскоре даже не наполняют сплошь своего русла, так что можно подумать, что они перестали течь; их песчаное или илистое дно представляет ряд charcos или луж, разделенных playas, или выступившими из-под воды порогами. Рыба тогда бывает за­перта в расположенных ярусами один над другим бассейнах, но вода не делается вполне стоячей; она продолжает спускаться, просачиваясь сквозь пески, и чтобы иметь питьевую воду, менее грязную и более приятную на вкус, чем вода из верховых или низовых луж, прибрежным жителям стоит только рыть пляжи до подземного течения. В обширном треугольнике льяносов, ограничиваемом на северо-западе—сиеррой-де Мерида, на юге—рекой Апуре, на востоке—рекой Рио-Португеса, нет ни одного потока, который бы не представлял в летнюю пору такой цепи луж и обсохших порогов. Однако, эти перерывы поверхностного потока образуются только в средней части течения; в соседстве гор, ручей, питаемый источниками, покрывает ещё дно ложа, а близ устьев, вода главной реки, Апуре, Рио-Португеса или Ориноко, течет обратно к верховью, наполняя до некоторого расстояния русло притока и поддерживая на берегах постоянную растительность. По словам туземцев, речка Гуарико, берущая начало в соседних с озером Такаригуа горах и текущая на юг, через льяносы Калабозо, чтобы смешаться с водами Апурито, имела прежде постоянное течение, тогда как в наши дни она распадается на ряд прудов в сухое время года. Из этого надо заключить, что климат стал суше или, скорее, что истребление лесов в горах и распашка берегов реки увеличили разность речного расхода между двумя временами года. Что касается мелких боковых притоков, то многие из них совершенно пересыхают и не имеют летом ни поверхностного, ни подземного течения. Их временные русла служат естественными дорогами там, где нужно обойти кустарник или слишком густую траву льяносов. В былое время, племена, при встречах с завоевателями, имели обыкновение спасаться бегством по воде, для того, чтобы белые люди не могли догнать их по следам: «это было им легко», говорит Николай Фредеман, потому что эти индейцы «скорее рыба, чем мясо»2 Henri Ternaux, „Vоуages, Relations et Мemoires originaux pour servir a l’histoire de la decouverte de l’Amerique“. . Они жили без боязни только в период очень высоких вод.

Ориноко или Ореноко, заключающийся всецело в Венецуэльской территории, но принадлежащий частию к Колумбийской области своими западными притоками, имел прежде между своими многочисленными индейскими именами название Парагва,—слово, аналогичное, слову Парагвай и также означающее «Большую Воду». Наименование Оринуку,—слово таманакское, сообщенное в 1531 году Диего де-Ордасом, первым исследователем,—имеет, вероятно, тот же смысл. Это, в самом деле, одна из обильнейших рек земного шара, и в Южной Америке она занимает третье место после Амазонки и Параны. На северном континенте, Миссисипи и река св. Лаврентия тоже катят массы воды равные или даже большие, но недостаточность измерений не позволяет пока ещё определить с точностью, насколько Ориноко уступает им: его вероятное место между большими реками земного шара—восьмое или девятое, после Амазонки, Конго, Параны—Уругвая, Нигера, Янтсекианга, Брамапутры, Миссисипи, с рекой св. Лаврентия. Но до постройки обходных каналов на порогах этой последней реки, бассейн её представлял судоходству гораздо меньшую сеть водных путей, сравнительно с сетью Ориноко: преграды на венецуэльской главной реке относительно маловажны, и плывя вверх по этой реке и её притокам, можно дойти от Атлантического океана до подножия Андов. Мало того—речная сеть Ориноко образует входные аллеи для амазонских рек, с гораздо более обширным разветвлением, так как эти два бассейна сообщаются между собой: судно, вступившее в южно-американские воды через одно из устьев Дракона, могло бы, переходя из реки в реку, проникнуть до самого сердца Бразилии или Боливии. И эти области, столь легко доступные с достаточными дождями, с плодородной почвой, с бесконечно разнообразными естественными произведениями, остаются почти пустынными: побоища и эпидемии, сопровождавшие завоевание, сделали свое дело, а иммиграционное движение, направляющееся к морским берегам, не успело ещё распространиться внутрь страны. Во всём бассейне Ориноко, венецуэльском и колумбийском, насчитывают не более восьмисот тысяч жителей, тогда как, если бы население его равнялось, по плотности, населению Бельгии, что вполне возможно, принимая во внимание плодородие почвы,—оно достигло бы двухсот миллионов душ. Во время последней всенародной переписи самый большой город берегов Ориноко, Сиудад-Боливар, не имел даже десяти тысяч постоянных жителей, т.е. имел их меньше, нежели некоторые села Венгрии.

В половине прошлого столетия испанское правительство хотело разрешить проблему истоков Ориноко, чтобы подкрепить свои претензии в споре с Португалией по вопросу о разграничении владений обоих государств. Первый исследователь, Диаз-де-ла-Фуэнте, поднялся по этой реке, в 1760 году, до порогов, называемых Гвахарибскими, Raudal de los Guaha­ribos, по имени индейцев, живущих в той местности; но трудности плавания не позволили ему проникнуть далее в область истоков. Четыре года спустя, Бобадилья предпринял то же путешествие, но не доехал даже до порогов1 Michelena у Rojas, „Exploracion oficial desdeel norte de la America dei Sur“. . В 1840 году, Роберт Шомбургк, исследователь Гвиан, перейдя сиерру Париму, спустился по течению Рио-Падамо, притока верхнего Ориноко, не менее значительного, чем речка, считаемая главным истоком: выше соединения, Ориноко имеет уже только от 80 до 90 метров в ширину, а глубина его едва достаточна для барок. В 1886 году, Шаффанжону удалось, наконец, перейти Гвахарибские пороги, и перебравшись далее ещё через один порог, Salto de lа Desolacion («Водопад Отчаяния»), известный со времени его путешествия под именем Salto de los Franceses («Водопад Французов»), он достиг, если не самого истока, то, по крайней мере, ручейка, который в дальнейшем течении становится могучим Ориноко.

Обследование Гумбольдтом раздваивающагося течения Ориноко было одним из великих событий географической истории; но выяснение этого замечательного факта увлекло слишком далеко тех из почитателей знаменитого ученого, которые приписывали ему открытие судоходного пути, идущего по двум покатостям. Испанские миссионеры знали уже реку Кассикиаре или Кассиквиаре, и барки из Сан-Карлоса, на амазонской покатости, часто проникали в Ориноко через бифуркацию двух потоков. На карте, изданной в 1599 году, Кеймис, спутник Вальтера Ралея, начертил большое соляное озеро между Ориноко, названным им Ралеана, т.е. «река Ралея», и притоками Амазонки1 Alex. de Humboldt, „Voyage aux Regions Equinoxiales“. ; впрочем, это озеро появляется под всевозможными формами и в последующих документах, и даже в 1763 году капитан судна Хосе Солано, получивший специально поручение исследовать колониальные границы испано-португальского Нового Света, изобразил мнимое озеро Париме, как находящееся в сообщении с двумя великими реками Южной Америки. В 1638 году, Бенито де-Акоста, кормчий флотилии Тексейры на Амазонке2 „Descubrimiento del Rio de las Amazonas у sus dilatadas Provincias“, изданное и комментированное Марком Хименесом де-ла Эспада, 1889. доносит, что по рассказам туземцев Рио-Негро собщается, с одной стороны, с рекой Амазонок, с другой—с Северным морем, «в виду острова Тринидад, посредством потока, который, как полагают, есть знаменитый Ориноко», и это предположение воспроизведено графически на карте Сансон-д’Аббевиля, изданной в 1656 году. Позд­нее, Кристобаль де-Акунья пытался установить, что бифуркация вод происходит между Рио-Негро и Эссеквибо, или же с рекой Ойапок3 „Nuevo descubrimiento del gran Rio de las Amazonas“. . Сомнение долго ещё оставалось в силе, и миссионер Гумилья, в своей книге Orinoco ilustrado, положительно отрицает существование какого бы то ни было сообщения водой между Ориноко и Рио-Негро; но самое это отрицание доказывало, что действительность факта была уже признана многими путешественниками. Наконец, в 1725 году португальские разведочные отряды поднялись по Рио-Негро до его верхних притоков и проникли в Ориноко через реку Кассикиаре, а несколько времени спустя капитан де-Мораэс провел туда миссионера иезуита Мануэля Роман. С этого времени все сомнения были устранены. Мало того—впоследствии открыли, что русло Кассикиаре лежит в долине, продолжающейся на юг долиной другой реки, где происходит вторая бифуркация потоков, принадлежащих к системе Рио-Негро. Это—течение на два ската рек Бариа и Канабури. Раздельный плес Ориноко и Кассикиаре находится на высоте 280 метров: первая река доставляет второй только третью часть изливаемой ею в Рио-Негро воды4 Michelena у Rojas, цитиров. сочинение. .

Ниже бифуркации, Ориноко течет сначала на запад, затем на северо-запад, принимая в себя, с одной стороны, несколько ленивых степных речек, с другой—несколько быстрых потоков, посылаемых ему Гвианскими горами. Один из этих потоков, Вентуари, спускается с северо-востока на юго-запад, т.е. в противоположную сторону от залива, в котором теряются его воды, через большой поворот Ориноко. Усиленная этим могучим притоком, который присоединяется к ней в дельте, покрытой пальмами, главная река снова принимает западное направление, чтобы обойти южные отроги крутой цепи, и соединяется с Гуавиаре, рекой, которая, с сетью своих второстепенных потоков, принадлежит к системе Андов: её отдаленнейшие истоки, именно истоки Гуайаберо,—испанская форма индейского слова Гуавиаре,—и истоки другой её ветви, Ари-Ари, берут начало в сиерре Сума-Пас, к востоку от верхней Магдалены. Сохраняя постоянно то же направление, Гуавиаре спускается по равномерному скату, наклоненному к Атлантическому океану. Местами река суживается, заключенная в теснинах, или angosturas, между отвесных скал песчаника, и образует стремнины и водопады, опасные для судоходства, Однако, Гуавиаре, обозначаемый иногда под именем западного Ориноко, судоходен на значительной части своего течения, по длине, по крайней мере, равной судоходному течению главной реки; пароходы могут подниматься по Гуавиаре до слияния с Ари-Ари, на расстоянии около тысячи километров, да и Ари-Ари, который должно считать истинной главной рекой, удобен для судоходства в своих низовьях. Прежде нижняя река текла севернее, каналом Аманавени, русло которого теперь наполняет параллельный поток Ува, доступный баркам; главный же поток уклонился вправо, окружая, вместе с старым руслом, остров очень удлиненной формы. Смешиваясь с Ориноко, масса воды, приносимая рекой Андов, представляет расход, исчисляемый исследователем Вергара-и-Веласко, в 3.200 кубич. метров (в секунду).

Перекресток проточных вод, образуемый соединением рек Гуавиаре и Ориноко, может быть рассматриваем, с гораздо большим основанием, чем место бифуркации Кассикиаре, как истинный гидрографический центр всей области, заключающейся между Антильским морем и бассейном Амазонки. Там, в самом деле, соединяются две большие линии судоходства, пересекающие континент с востока на запад; от Ориноко ниже слияния, другую линию, перпендикулярную к первой, образует речное течение, тогда как на юге две реки, Инирида и Атабапо, продолжающиеся волоками к реке Гуайниа, или Рио-Негро, представляют в направлении к Амазонке дорогу, гораздо более короткую и удобную, чем извилистый путь по Кассикиаре. Вода в Гуавиаре глинистая и желтоватая, тогда как Инирида и Атабапо катят черные воды, цвет которых, по всей вероятности, органического происхождения, как окраска черных вод (black waters) Ирландии, выходящих из торфяников. Рыбы в Атабапо все черного цвета, и ни один из кайманов, которыми кишит соседний Гуавиаре, не проникает в эту черную реку; москиты тоже никогда не кружатся над её водами1 Crevaux, „Tour du Monde“, livraison 1.114,1882. .

К северу от устья Гуавиаре, Ориноко, текущий вблизи восточных холмов и гор, получает с этой стороны лишь короткие и быстрые притоки, тогда как западные равнины, поверхность которых имеет очень незначительный наклон, посылают ему длинные реки, параллельные Гуавиаре: такова Вичада, река с черными водами, как Атабапо. Но главная река, которая в этом месте течет на высоте 191 метра, должна пройти ещё через гранитные пороги, прежде чем достигнуть своего уровня правильного истечения к Атлантическому океану: вместо того, чтобы следовать вдоль основания восточных гор, она прокладывает себе путь через их передовые скалы, и крутояры левого берега, как и крутояры правого, принадлежат к орографической системе Гвиан. Уже гранитные столбы, стоящие там и сям посреди потока, указывают, выше катарактов, работу размывания, которая совершилась, чтобы дать проход Ориноко. Первый большой raudal, или порог, Майпурес, носит имя селения и бывшего индейского племени, сведенного к нескольким семьям смешанного происхождения. С высоты гранитных утесов, господствующих над водопадами, видно, как река распадается на нес­колько рукавов, дробится на бесчисленные струйки, меняющие течение и объем, смотря по высоте вод; зеленеющие островки, отвесные скалы поднимаются между извилистыми каналами, соединенными пенящими уступами стремнин. Течение на Майпурских порогах, общая длина которых не менее 6 километров, слишком стремительно, чтобы можно было проплыть в лодке на всём их протяжении: приходится переносить лодки через скалы и обходить водопады.

Два небольших раудаля, обыкновенно довольно легко переходимых, отделяют Майпурские пороги от Атурских (Atures), названных также по имени одного индейского племени. «Расписанная гора», cerro Pintado, получившая это название от начерченных на ней индейских иероглифов, «гора Мертвецов», cerro de los Muertos, с её гротом, наполненным скелетами, и другие каменистые холмы, также с погребальными пещерами, высятся над этой второй группой катарактов, или в окрестностях. Река течет в теснине, образуемой подступившими с обеих сторон кручами, и на протяжении 10 километров пробирается рядом естественных шлюзов между островками зелени, выступающими над водой скалами, нагроможденными глыбами гранита: почти все эти камни—шарообразной формы, точно огромные пушечные ядра, и недоумеваешь, как они держатся в равновесии, высоко сидя на других каменных глыбах меньшего размера. В других местах воды теряются в подземных трещинах, или льются широкими скатертями с нависших карнизов, под которыми можно проходить, как под исполинской скатертью ниспадающей Ниагары2 Humboldt;—Myers; —Montolieu;—Crevaux;— Chaffanjon, etc. . Переход через Атурские пороги не менее опасен, чем переход через Майпурский раудаль; и здесь также приходится перетаскивать лодку по камням, предварительно освободив её от груза; но общее падение (денивелляция) реки на порогах незначительна: составляя для Майпурского раудаля около 12 метров, оно не достигает для Атурского даже 9 метров. Многие из гранитных камней, рассеянных на берегах среднего Ориноко, особенно «Камень Тигра», близ маленького водопада Маримара, прославились в крае музыкальными звуками, которые они издают, особенно при всходе солнца, как статуя Мемнона. Впрочем, это явление наблюдали во многих странах, кроме стовратных Фив и берегов Ориноко: холодный воздух, содержащийся в трещинах камня, вырывается наружу, расширяясь от нагревания, и заставляет вибрировать пластинки слюды1 Myers, „Life and Nature under the Tropics“. .

Ниже Атурских порогов идет ряд других, неопасных, водопадов до устья Меты, одной из главных рек западной равнины. Подобно Гуавиаре, Мета спускается с высоких Андов Колумбии, но она гораздо важнее, потому что соединяется с Ориноко выше порогов, и протекая в направлении, мало уклоняющемся от оси нижнего Ориноко, представляет кратчайший путь от плоскогорья Кундинамарка до Атлантического океана, а следовательно, и до Европы; на Мету смотрят как на будущую дорогу из Боготы в Париж; может-быть, дорога эта уже существовала бы, если бы мелочное соперничество, политическое и торговое, не мешало двум соседним республикам действовать для общей пользы. Образовавшаяся из боль­шого числа рек, берущих начало на склонах или даже на плато восточной Кордильеры, Мета принимает это имя только после соединения с притоками Упиа и Умадеа, на высоте менее 150 метров. Ниже сходящихся веерообразно андских рек, Мета, извиваясь по равнине, сохраняет свое среднее направление на востоко-северо-восток, замечательно параллельное течению Гуавиаре, и мало-по-малу усиливается принятием в себя многочисленных притоков, приходящих особенно из северных льяносов и питаемых, как и сама она, вытекающими из Андов ручьями. В некоторых местах своего течения Мета расширяется до 2.000 метров и более, а глубина её была бы достаточна для самых больших судов, если бы мели и островки не открывали местами дна, ещё не обозначенного на мелких местах бакенами. На участке между слиянием Упии и островом Орокуэ, лежащим почти на трети длины речного течения, судоходство возможно только на барках с водоуглублением до 50 сантиметров; но ниже этого прохода пароходы с осадкой до 2 с половиною метров могут безопасно плавать в зимнее время, а на последней трети Меты—и в сезон засух. При слиянии, эта колумбийская река несет в Ориноко жидкую массу, исчисляемую в 4.500 кубических метров в секунду2 F. I. Vergara у Velasco, „Introduccion al Estudio de la Geografia de Columbia“. .

За Метой, на западном берегу следуют два большие притока, Капанапаро и Араука, один выше, другой ниже Баррагуанского ущелья, где Ориноко имеет ещё огромную ширину, именно 1.778 метров. Капанапаро берет начало у подошвы предгорий, Араука—на самой покатости Андской цепи, но и тот и другой остаются почти без притоков, вследствие малых размеров своего бассейна. До впадения в Ориноко, Араука соединяется во внутреннюю дельту с другими реками и с устьем могучего Апуре, который сливается с Ориноко как раз в том месте, где эта река, окончив обход гор гвианской системы, окончательно принимает направление к Атлантическому океану: Апуре составляет точное продолжение, на запад, русла нижнего Ориноко. Пароходы поднимаются по Апуре до Пальмарисо, на 500 километров вверх от устья; главный приток его, Рио-Португеса, тоже судоходен, и на нём часто появляются легкие пароходы. Апуре—степная река: ниже соединения двух главных ветвей его, Урибанте и Сараре, ни один водопад, ни один порог не прерывают однообразия его течения. Впадающие в него реки все приходят с севера, т.е. со склонов сиерры Невада-де-Мерида и других Андских гор, и текут по льяносам, увлекая частицы их аллювиальной почвы, которая и сама образовалась из обломков, нанесенных с гор. Апуре разветвляется в обширную дельту в области устья и своим северным рукавом, Апурито (Малый Апуре), занимает низменный остров, покрытый густой травой, даже в сухое время года. В месте соединения с Апуре, Ориноко имеет 3.912 метров в ширину при низкой воде, 11.034 метра в период половодья.

Ниже слияния, желтые воды Апуре и светлый поток Ориноко, долго бегущие раздельно в одном и том же русле, наконец смешиваются под холмами Кабрута. Главная река уже так многоводна, что притоки не могут видимо усиливать её; однако, она получает ещё весьма значительные притоки,—Кучиверо, Каура, Карони, с черной водой,—долины которых современем будут служить прямыми дорогами к Рио-Бранко и Амазонке1 Alex. de Humboldt, цитированное сочинение. ; после больших дождей, истоки одного притока реки Карони сообщаются посредством двускатных водных площадей с рекой Куюни, притоком Эссеквибо. Несколько гранитных камней, совершенно черных от примеси окиси марганца2 Boussingault, „Academie des Sciences“, seance du 14 aout 1882. , торчат вблизи берегов, вдоль ложа Ориноко; такой же камень виднеется посреди последней «теснины» (angostura), которая некогда дала свое имя главному городу низовьев Ориноко. До этого пункта, на 420 километров от океана, поднимается приливная волна, не опрокидывая однако течения реки, которая в этом месте течет, в среднем, на 7 или на 8 метров выше уровня Атлантики; большие приливы проникают в реку до вершины дельты. Жидкая масса, которую катит Ориноко у города Сиудад-Боливар, ещё выше Карони, самого обильного из гвианских притоков, исчисляется Кодацци в 7.500 кубич. метров в секунду,—количество, кажется, слишком малое, чтобы его можно было принять за среднюю истечения; По Ортону, средний расход этого могучего потока равняется 14.000 кубич. метров в секунду. Глубина превышает 50 метров во многих частях низового русла.

Высота разлива реки Сиудад-Боливара колеблется, в разные годы, между 12 и 15 метров, как показывают черты на боках скалы, стоящей посреди потока, и верхушка которой всегда остается над водой. Уровень Ориноко начинает повышаться регулярно 15 апреля, и повышение продолжается до августа месяца, когда вода идет на убыль; в ноябре бывает второй, малый разлив: это credente de los muertes, «половодье мертвецов», названное так, без сомнения, по причине совпадения его с днем Всех Святых. Но это высокое стояние воды продолжается недолго, и в течение всего сухого времени года река спадает, открывая необозримые пляжи своих берегов и островков. Во время больших разливов, напротив, она выступает даже из высоких берегов и покрывает равнины на огромное расстояние: в местах слияния рек, где несколько потоков соединяются выше узких проходов, воды разливаются в виде внутренних морей, через леса и саванны: случалось, что пространства шириной в 200 километров исчезали под площадью разлива. Один из конкистадоров шестнадцатого века, услыхав разговоры о море, находящемся к югу от гор Баркисимето, за льяносами, продолжал свой путь до берегов огромного наводнения, вероятно, около нижнего Апуре, и вернулся оттуда, убежденный, что доходил до побережья океана3 Н. Ternaux-Compans, „Voyages, Relations et Мemoires sur l’histoire de l’Amerique“. . Прибрежные жители этой области, попеременно речной и озерной, строят себе двух-этажные хижины и перебираются в верхний этаж во время разлива вод. Внизу плещутся крокодилы; через щели в полу обитатели хижины удят рыбу4 Carl Sachs, „Aus den Llanos“. .

Дельта Ориноко лежит вне оси долины. Главный рукав, оканчивающийся широким устьем, называемым Boca de Navios («устьем Судов»), сохраняет направление верховой реки, тогда как западный рукав, Манамо, отделяющийся от Ориноко под прямым углом, течет на север, местами даже на северо-запад, и впадает в залив Париа. Размеры треугольного пространства, заключенного в двух ветвях дельты, изменяются в зависимости от разлива и спада вод, наносов, размывания берегов; площадь его Левель де-Годас определяет приблизительно в 17.000 кв. километр. В месте бифуркации двух ветвей дельты ширина реки около 20 километров: глубина там тоже значительна: в 1734 году инженер Фахардо нашел в этой части течения 120 метров глубины.

Фронт дельты, между главным устьем и бухтой Вагре, куда впадает рукав Манамо, растянулся на 300 слишком километров; длина его выйдет ещё гораздо больше, если к нему прибавить на востоке—ручьи Амакуро и острова Барима, на западе—второстепенные дельты речек, вытекающих из гор прибрежья. Низменные земли дельты, где только в редких местах почва поднимается выше уровня разливов, разрезаны на тысячи островов, островков и банок рукавами, расходящимися веерообразно к морю, «каньосами» или «байу», живыми потоками или стоячими водными площадями, разветвляющимися до бесконечности. Насчитывают до полсотни рукавов, текущих прямо в море, но из них только семь доступны для боль­ших судов, и эти судоходные рукава часто меняли место и имя. Наиболее посещаемый, не за глубину, а как самый удобный и кратчайший путь между Испанским-Портом (Пуэрто-д’Эспанья) и Сиудад-Боливаром,—это рукав Макарео, который считается раздельной линией между Верхней или Западной и Нижней или Восточной половинами дельты. Самый глубокий бар, на большом фарватере, имеет от 4 до 5 метров воды во время отлива, а прилив увеличивает толщину водяного слоя ещё на 3 или 4 метра.

Частные потоки устьев Ориноко не следуют в океане тому же направлению, как в речном русле: изливаясь в море, они увлекаются гораздо более могучей жидкой массой, которая движется вдоль побережья, направляясь к «устью Змеи» (Boca del Sierpe), между дельтой Ориноко и островом Тринидад. Этот выход не довольно широк и глубок, чтобы принимать всё течение, но морская река, берега которой отстоят один от другого на 14 километров в самом узком её месте, катит, тем не менее, количество воды в несколько миллионов кубич. метров в секунду. По выходе из морских ворот, поток усиливается ещё западными байу дельты, затем разливается в широком бассейне залива Париа, которому вернее было бы присвоить имя «Средиземного моря»; его называют также «Заливом Кита», а Христофор Колумб, которому пришлось бороться с его течениями и водоворотами, назвал его Заливом «Triste» или «Помехи»; воды Ориноко, разливающиеся тонким слоем по поверхности соленой жидкой массы, более тяжелой, доставили ему, кроме того, наименование «Пресноводного моря». Вместе с тем это—море «желтое», от мути, содержащейся в речных водах. Залив Париа составляет внешний резервуар, где отлагаются твердые частицы, увлекаемые потоком.

Статистика Ориноко: приблизительная длина реки, по Мичелена, 2.350 километр.; площадь бассейна 960.000 кв. километр.; длина судоходной сети—7.000 километр.; приблизительный расход: при низкой воде, по Ортону, 6.800 куб. метр, в секунду; при средней воде, по Ортону,—14.000 куб. метр, в секунду; во время разлива—25.000 куб. метр. в сек.; среднее количество дождей в бассейне, по Кодацци, 1,8 метра.

Другие реки, изливающиеся в залив Париа, соединяя рукава, или байу, своей дельты с рукавами Ориноко, имеют очень короткое течение; зарождаясь в соседних горах, они едва успеют выйти из высоких долин, как уже достигают побережья; по крайней мере эти второстепенные потоки продолжили береговую равнину аллювиальными пляжами, где ещё рассеяны пруды и озера, остатки бывшего залива, частию заполненного речными наносами. Их устья, широко раскрытые, благодаря действию приливной волны, поднимающейся вверх по их течению, могут давать доступ судам, как устья Ориноко; лиман потока или «каньо» Колорадо, в который впадает рио-Гуарапиче, есть один из этих судоходных путей, хорошо утилизируемых. На западе Куманских гор, брешь андской системы также дает проход довольно значительной реке, Унаре, запертой, впрочем, при входе песчаными отмелями и служащей в нижнем своем течении только для плавания мелких судов. Далее, проточные воды, заключенные в пределах узкого побережья, представляют собою лишь ручьи, за исключением Ароа, Токуйо, зарождающихся на севере сиерры-де-Мерида, и нескольких речек, которые, спускаясь в озеро Маракайбо, также берут начало в области снеговых гор. Подобно тому, как обломки, принесенные с Куманских массивов, сузили залив Париа, так точно землистые частицы, оторванные от Меридских цепей, частию засыпали внутреннее море Маракайбо. Нынешнее очертание побережья, сравниваемое с метками, оставленными там и сям внутри дельты пребыванием морских вод, показывают, что пояс, отвоеванный сушей у моря, весьма значителен: многочисленные лагуны, рассеянные среди низменных земель, преимущественно на юго-западе озера, составляли некогда часть морской поверхности.

Самый обильный приток бассейна Маракайбо принадлежит двум смежным республикам, Колумбии и Венецуэле: это—Кататумбо. Обширный цирк, где зарождаются его главные ветви, начинается на западе, в горах Оканья, на водоразделе, с которого, по другую сторону, воды текут в рио-Магдалена, и оканчивается на востоке в сиерре-Невада-де-Мерида. Хотя очень неправильный по режиму своих вод, Кататумбо, однако, судоходен во всякое время года для маленьких пароходов, также как приток его Зулиа, или Суласкильо, приходящий с юга, и верхняя долина которого служит главным торговым путем между Восточной Колумбией и местностями по берегам Маракайбо. Другая река, впадающая в Зулию, Тачира, образует, в одной части своего течения, политическую границу между двумя соседними республиками. При слиянии с Зулией, называемом des Encontrados («Встреча»), Кататумбо находится уже в низменной равнине, составлявшей прежде часть моря, и его извилистое и изменчивое течение окаймлено, с той и другой стороны, болотами, в которые река изливается во время половодья. По Вергара-и-Веласко, средний расход Кататумбо равняется 420 кубич. метрам в секунду.

Маракайбо (lagon de Maracaibo), называемый также «Мешком Венецуэлы», может быть рассматриваем скорее как озеро, чем как морской залив, хотя влияние прилива обнаруживается там повышением уровня жидкой массы на несколько сантиметров: при входе разность между высотой прилива и отлива составляет около одного метра; но уже в небольшом расстоянии выше бара воды «Мешка» совершенно пресны. Поверхность этого огромного бассейна, хотя сильно сокращенного отложением наносов, обнимает 21.740 квадр. километров1 L. Vincent, „Bulletin de lа Societe de Geographie commerciale de Bordeaux“, 17 fevr. 1890. , а окружность его, не считая бесчисленных иссечений берега, имеет около 600 километров длины; в некоторых местах, особенно на юго-востоке, вокруг «Сумки» (Mochila) внутреннего моря, берега, усеянные песчаными мелями, трудно доступны. Глубина залива,—150 метров в самом впалом месте,—очень мала в сравнении с глубиной открытого моря; однако, большие суда могли бы свободно плавать почти по всему бассейну, если бы два последовательные порога не запирали отверстия: южный порог, между Маракайбо и истинным входом имеет всего только 3 метра воды; северный фарватер между двумя островами, образующими береговой вал перед «Мешком», немногим глубже во время отлива. За проходами открывается собственно залив Маракайбо, или, как его прежде называли, «Венецианский залив», на берегу которого находилась «Маленькая Венеция», давшая свое имя всей стране. Два сходящиеся полуострова, на востоке—Парагуана, на западе—Гоахира, защищают эту бухту от ветров открытого моря.

Венецуэла не заключает в своих обширных пределах других озер, кроме лагун дельты Ориноко, одной морской лагуны близ устьев Унаре, называемой родовым именем Такаригуа, как все «замкнутые воды» этой области, прибрежных луж залива Маракайбо и временных наводнений, каковы, например, обширные разливы реки Апуре; горные цепи также содержат, за одним только исключением, лишь незначительные водные площади в своих продольных долинах. Единственное существующее там озеро, приобревшее громкую извест­ность, благодаря описаниям и исследованиям, которых оно было предметом,—Такаригуа по преимуществу, называемое также «Валенсийским озером, по имени соседнего города. Оно наполняет большую часть долины Арагуа, самой плодоносной и густо населенной во всей республике, и когда смотришь с берега, кажется, что амфитеатр гор окружает непрерывной стеной весь овал бассейна: береговая цепь на севере и прибрежные горы льяносов на юге, повидимому, смыкаются на востоке и на западе, охватывая весь круг горизонта. Однако, пройдя западную оконечность озера, примечаешь две бреши: одна очень узкая, на севере, открывающаяся у основания Тетас-де-Илариа и дающая проход долине с крутым скатом, спускающейся к морю; другая, гораздо шире, в которой проходит Паито, приток реки Пао и, через эту последнюю, приток Ориноко. В эпоху, когда это озеро, средний уровень которого ныне 432 метра [418 метр., по Гессе-Вартегу]2 „Petermann’s Mitiheilungen“, 1888, Heft 11. , было выше, оно изливалось через южную брешь: следы прежнего прохода вод ещё ясно видны на скалах. Хроники и рассказы стариков удостоверяют, что озеро неоднократно находилось в сообщении с бассейном Ориноко, через каньо Камбури, который бывал попеременно то истоком, то притоком Валенсийского бассейна: этот порог истечения понизился, вследствие размывания, одновременно с понижением уровня озера.

С той поры, как озеро Такаригуа вытекало, таким образом, к морю через реку Ориноко, бассейн этот часто менял форму и объем. Когда испанские завоеватели основали город Викторию, в половине шестнадцатого столетия, озерный берег находился, по словам Овиедо, всего только в «полу-льё», т.е. в 2 или 3 километрах к востоку от этого поселения. В 1800 году, Гумбольдт и Бонплан констатировали, что разстояние между городом и краем воды составляет 2.700 туазов, т.е. что оно увеличилось вдвое. С 1796 г., вследствие постепенного понижения уровня в озерном бассейне, выступили наружу новые острова, Nuevas Aparecidas («Вновь появившиеся»), тогда как крепостца, построенная на острове Кабрера, соединилась с материком песчаной косой. Вся окружность бассейна представляет пояс мелкого песку, смешанного с раковинами. Местные жители вообразили, что постепенное понижение уровня Такаригуа должно быть приписано открытию какого-нибудь подземного канала, через который уходят воды; но свойство окружающих горных пород не оправдывает этого предположения. Гумбольдт ищет причину этого явления в обезлесении и распространении земледельческой культуры в крае. В самом деле, плантации, покрывающие склоны гор до большой высоты на всей окружности огромного амфитеатра, должны поглощать большое количество воды, которая прежде стекала в овраги и по травянистым отлогостям. Но когда войны за независимость частью обезлюднили страну и заставили покинуть полевые работы, леса снова завоевали значительную часть своих прежних владений, вследствие чего озеро стало получать больший избыток воды, и уровень его опять поднялся; острова Нуэвас-Апаресидас исчезли под водой или обратились в простые рифы; полуостров Кабрера опять сделался островом, по крайней мере во время бурь1 Boussingault, „Viajes cientificos a los Andes Ecuatoriales“. . Затем, с восстановлением мира и его трудов, понижение озерного уровня возобновилось. В 1888 году, город Валенсия находился в 8 километрах от ближайшего берега озера, и острова, покрытые зеленью, оживляемые несметными стаями разной птицы, группировались в виде чудесного архипелага. Но нет повода опасаться, как это говорил Майерс2 „Life and Nature under the Tropics“. , что озеро, вода которого сделалась чуть солоноватой и считается нездоровой для питья, находится на пути к совершенному высыханию: равновесие между испарением и приходом должно установиться рано или поздно: быть-может, оно уже установилось, если правда, как это говорит Сиверс, что озерный уровень снова повышается с 1882 г.; Гессе-Вартег утверждает, вместе с жителями острова Кайгуире, что равновесие уже существует. При том же выпадение атмосферной влаги там очень обильно: оно равняется, по Кодацци, 1 метру 83 сантиметрам, что для площади озера, исчисляемой в 587 квадратных километров,—немного больше Лемана,—представляет количество воды свыше миллиарда кубических метров. По Гессе-Вартегу, наибольшая нынешняя глубина озера, в южной его бухте, 92 метра; средняя толщина слоя воды не более 32 метров. Годовое колебание уровня вод, от лета к зиме, составляет около 2 метров.

Венецуэла вся лежит в экваториальном поясе, поэтому во всех частях страны, мало возвышающихся над уровнем моря и находящихся в нормальных условиях правильного движения воздушных течений, средняя температура везде относительно высока, от 25 до 29 градусов по Цельсию: там проходит термический экватор Нового Света. Но климат Венецуэлы, как климат Мексики и всех тропических стран, где есть горные цепи, представляет три расположенные одна над другой зоны—жаркую, умеренную и холодную: в горах Сиерра-Невада-де-Мерида термометр показывает, в среднем, от 2 до 3 градусов выше точки замерзания, на высоте 4.443 метров, верхнем пределе растительности3 Agostins Codazzi, цитированное сочинение. . Обыкновенно принимают высоту в 550 или 600 метров, соответствующую изотерме 25 градусов, за раздельную линию между жаркими и умеренными землями: там перестают рости кокосовая пальма и какаовое дерево4 W. Sievers, „Venezuela“. ; холодные земли начинаются на высоте 2.200 метров, где средняя температура 15 градусов. Воздух там уже слишком холоден для банана, сахарного тростника, маниока, и на этой высоте начинается пояс пшеницы, ячменя, картофеля.

Каковы бы ни были температуры различных местностей в обширной территории Венецуэлы, надо иметь в виду тот факт, капитальный в экономической географии страны, что населения скучены почти исключительно в продольных долинах андских массивов побережья, и что в других областях число жителей ничтожно; белых и цивилизованных индейцев совсем нет почти во всей половине республики, лежащей к югу от Боливара, внутри большой кривой Ориноко. Самая жаркая область—льяносы между этой рекой и основанием гор: не только температура там выше, но и морская бриза не доходит туда. Климат венецуэльский по преимуществу—это климат городов и деревень, лежащих выше жаркого пояса, на плато и террасах гор. Каракас, Валенсия, Баркисимето, Мерида представляют центры населения, принадлежащие к этому возвышенному поясу, и каждый из них имеет свой особый климат. Положение Каракаса, в борозде, идущей от востока к западу, между двумя параллельными цепями гор, сильно видоизменяет весь нормальный метеорологический порядок страны. Единственные ветры, дующие в Каракасской равнине,—это утренняя восточная бриза, приносящая засуху и зной, и после-полуденная западная бриза, насыщенная парами Караибского моря. Дожди, выпадающие обыкновенно около 4 и 5 часов вечера, почти всегда сопровождаются электрическими взрывами, но особенно на лесистых горах севера гроза разражается во всей своей силе, и тучи проливают наибольшее количество дождя. Каракас редко страдал от бурь; единственные деревья, опрокидываемые ветром,—особый вид erythrina, с неглубокими корнями. Воздух почти всегда очень тихий, но небо пасмурно: иногда по целым годам не бывает совершенно ясного дня.

Заключенная всецело в северном тропическом поясе, Венецуэла принадлежит поэтому к области «общих ветров», т.е. северо-восточных и восточных пассатов, более известных под именем «бриз» в соседстве поморья; но иссечения морского берега, неровности почвы, кон­трасты температуры и растительности разнообразно нарушают это нормальное движение атмосферных течений. Пассат дует сильнее днем, чем ночью: обыкновенно он начинает ощущаться около девяти или десяти часов утра, усиливается по мере того, как солнце поднимается над горизонтом, затем ослабевает с понижением высоты дневного светила, и почти совершенно прекращается, когда солнечный диск скроется под горизонтом; вблизи морского берега, после заката солнца, он сменяется материковой бризой, вызываемой охлаждением почвы. Тогда наступает чудная светлая ночь. Пассатные ветры не дуют более, а противоположные бризы держатся в равновесии над лесами, рассеянный свет делает предметы видимыми, в форме больших масс, до отдаленного горизонта, но взор неудержимо устремляется к небесному своду, прозрачного черного цвета, усыпанному блестками и часто бороздимому огненными чертами падающих звезд. Во время дневного зноя обыватели укрываются, для сиесты, в самые темные уголки жилища; с наступлением ночной прохлады, напротив, все бегут из домов, чтобы освежиться, дышать полной грудью, мирно пользоваться всей сладостью жизни. Излюбленные места вечерней прогулки—берег ручья, пляж океана, дамба или пристань, качаемая морской волной. Повсюду на побережье Антильского моря образуются группы, подобные тем, какие описывали Гумбольдт и Бонплан в Кумане: друзья и знакомые собираются посреди речки, в Манзанаресе, ложе которого устлано тонким песком: сидя на низких скамьях, они погружают ноги в лениво движущийся поток и спокойно беседуют, не обращая внимания на рыб или крокодилов, ни на дельфинов, которые играют на баре, пуская фонтаны из ноздрей.

Явление перемены направления пассатов происходит также и в годовом периоде, как в суточном. Всего правильнее ветры дуют во время настоящей зимы, с ноября до марта, когда солнце находится в зените южного тропического пояса, и направление их в эту пору года—северо-восточное или даже северное; но они стихают, или даже уступают место непостоянным южным или западным ветрам, в период с апреля по октябрь, когда солнце находится к северу от равноденственной линии, в своем движении по эклиптике. Суда, спускающиеся по Ориноко, могут предоставить себя на волю речного течения, которое в эту пору года бывает во всей своей силе, и западный ветер, называемый varinas, по имени провинции, из которой он происходит, ещё помогает им в их движении; напротив, плавание вверх по реке крайне затруднительно, и только с помощью бечевы или багров можно кое-как подвигаться вперед. В нормальный сезон ветров, воздушное и речное течения движутся в противоположном направлении, и потому подъем и спуск по реке одинаково легки; иногда даже, в реках с очень малым скатом, каков, например, Апуре, часть речных вод, гонимая ветром, поднимается к верховью, тогда как другая часть спускается к низовью, следуя нормальному течению; одно и то же русло содержит, так сказать, две реки, текущие в обратную друг к другу сторону. Во время скачков погоды очень опасны chubascos, или внезапные порывы ветра: утлая барка, захваченная шквалом посреди реки, быстро опрокидывается сильным волнением. Говорят, что пассат не распространяется по Ориноко далее порогов. Горные массивы Гвианы, высящиеся на востоке, защищают от восточных ветров все низменные местности, заключающиеся между водопадами Ориноко и водопадами Рио-Негро. Около Майпурских катарактов, говорят, никогда не бывает ветра, в атмосфере царствует полное затишье; оттого солнечный зной там невыносим, и москиты наполняют воздух густыми тучами, затмевающими небо. Недостаток живительных бриз объясняет запустение, в котором находятся эти страны Южной Америки, столь благоприятствуемые, однако, своим гидрографическим режимом. Зарница там—очень обыкновенное явление: часто воздух, можно сказать, трепещет в световых сотрясениях1 Sachs, Sievers, цитированное сочинение. .

III

Различия климата проявляются на почве контрастом флор: так, в одной только области нижнего Ориноко находим рядом почти непроницаемые леса речной дельты и самые бесплодные саванны льяносов. Нигде великолепные тропические леса, с их сетями лиан и их населением эпифитов, не отличаются большим разнообразием растительных форм, чем в обширном архипелаге устьев Ориноко, или по окружности озера Маракайбо, у подножия гор Сиерра-Невада-де-Мерида. Нигде также естественные луга, соединенные в один необозримый ковер, не представляют такого богатства различных видов трав и кустов, как льяносы Венецуэлы: ботаники, без сомнения, сделают там ещё много открытий. Хотя состоящая почти единственно из злаков и сродных семейств, растительность льяносов очень густая; в сезон дождей, ягуар прячется там в высокой траве, так что наездники могут заметить его присутствие только по колыханию стеблей, низкие части льяносов получили название esteros, «лагун», потому что разливы Ориноко и его притоков оставляют там лужи, вода которых превращается в жизненный сок для миллиардов стебельков. В самые продолжительные засухи, когда степь представляет голое пожелтевшее пространство, луга эстеросов блестят яркой зеленью: туда водят стада, гонимые голодом с горных пастбищ.

Из деревьев в льяносах всего чаще встречаются, по одиночке или маленькими группами среди травы, chaparros (curatella), с жесткими и вонючими листьями, и пальмы copernicia, оканчивающиеся снопом черешков, из которых каждый несет свой веер: дерево это называют palma llanera (степная пальма) по преимуществу, и нигде оно не появляется, кроме как в чащах, представляющих по своей растительности характер льяноса. Его называют ещё palma de cobija, т.е. «кровельной пальмой», потому что листья, длиной в три, четыре и даже пять метров, употребляются для покрытия хижин. Путешественникам редко случается видеть леса, сплошь состоящие из пальм; однако льяносы Венецуэлы представляют примеры этого: там встречаются леса, где все деревья—кровельные пальмы, расположенные косыми рядами, как сосны или ели в лесах Западной Европы, и где нет ни подлесья, ни лиан, как в других лесах жаркого пояса; только кое-где на окружности леса, между пальмами, виднеется листва мимозы или кривого чапарро. Мимоза стыдливая, называемая «соней», dormiade­ra, туземцами льяносов, покрывает там и сям почву своими зелеными и розовыми кустами.

Между большими пальмами Венецуэлы одна из самых обыкновенных—мауриция (mauritia flexuosa), мориче по-испански, муричи на языке гуараунов, «древо жизни» для многих племен2 Alex. de Humboldt, „Tableaux de la Nature“. . Она дает обитателям дельты Ориноко не только дерево для постройки хижин и листья для крыш, волокна, из которых они плетут сети гамака и веревки,—она доставляет им также пищу и питье своим плодом, своей сердцевиной и своим соком в различных стадиях брожения. Пальма-мауриция для них то же, что кокосовая пальма для островных народцев Старого Света. Оттого одна легенда возводит это дерево на степень прародителя человечества. Во время всемирного потопа, одна человеческая пара, спасшаяся на вершине высокой горы, бросила плоды мауриции в отступавшие воды, и из семян родились мужчины и женщины, вновь заселившие материки1 Ramon Paez, „Wild Scenes in South America“. . Пальма-мауриция требует большого количества воды, но она умеет находить её в глубоких подземных резервуарах с помощью своих корней, проникающих на несколько метров в почву. Влага, почерпаемая в подземных слоях, поднимается на поверхность в таком обилии, что почва вокруг деревьев становится болотистой. На юге от Ориноко, между рио-Каура и рио-Кучиверо, путешественник Шаффанжон видел нечто вроде артезианского колодца, образуемого корнями пальмы, повалившейся от ветхости. Если вырубить лес, то сырая почва опять делается сухой и твердой2 „Bulletin de lа Societe de Geographie Commerciale“, 1891, № 4. . Однако, предоставленная самой себе, пальма-мауриция будет роста только в очень влажной почве: отсюда двоякое значение испанского слова morichal: «группа пальм мауриций» и «болото».

Флора Венецуэлы заключает в себе несколько видов, приобревших большую известность, благодаря описаниям путешественников или своей коммерческой ценности. Таков, например, саман—исполинская мимоза, почти всегда растущая одиноко, с широко распростертыми ветвями, с нежной розовой листвой. В горах прибрежья ростет молочное дерево (brosimum galactodendron), принадлежащее к тому же семейству, как хлебное дерево; при надрезе из него течет очень густое молоко, приближающееся к сливкам: по анализам Буссенго, состав того и другого вещества почти одинаков3 „Viajes cientificos alas Andes Ecuatoriales“. ; однако, жидкость эта негодна для питья, говорит Сафрэ: «дерево не культивируется и не заслуживает культуры»4 „Tour du Monde“, livraison 605. . Тыквенное дерево (crescentia cujete), плоды которого представляют сосуды всякой формы и величины, дает, кроме того, ткань, удивительно похожую на сукно, и в самом деле служащую одеждой прибрежным жителям верхнего Ориноко. Многие туземные растения высоко ценятся за их целебные свойства. Одно деревцо, называемое coloradito (красненькое), известно в крае, благодаря его коре, ещё выше ценимой, чем кора хинного дерева, как целебное средство против болотных лихорадок. В Меридских горах ботаники нашли особый вид хинного дерева. Копайник (copayfera officinalis), из которого извлекают копайское масло, столь полезное в фармации, ростет во множестве на берегах Ориноко, между Боливаром и Каикарой; смотря по величине дерева, надрезы дают от 18 до 25 литров масла5 Jeau Chaffanjon, „Tour du Monde“, vol. LVI, p. 307. . Наконец, dyptorix odorata, или саррапиа, растущая преимущественно в долине р. Кучиверо и в соседних округах, даёт бобы токка, употребляемые, как аромат, в различных препаратах.

В 1595 году Вальтер Ралей впервые привез в Европу страшный яд урари или «кураре», данный ему индейцами испанской Гвианы. Эта страна, ныне восточная Венецуэла, есть, вместе с областью Амазонки, одна из местностей, где приготовляют это опасное зелье. Смотря по местностям, способы приготовления разнятся, но везде жрецы, знахари или колдуны, мужчины или женщины, фабрикующие кураре, употребляют для этой цели одну лиану из семейства челибуховых (strychneae), мавакуру (roudamon guianense)6 Carl Sachs, „Aus den Llanos“. , к которой примешивают несколько капель змеиного яда, затем, отварив эту смесь, сливают кураре в глиняные горшечки или в тыквенные сосуды: это черный экстракт, с блестящим изломом, похожий на лакрицу. Индейцы натирали им острия стрел и сарбаканов; оттомаки, говорят, натирали им под ногтем, и тогда сделанная ими царапина была смертельна7 Humboldt, „Relation historique; Tabieaux de la Nature“. . Известно действие этого ужасного яда, который, не поражая ни ума, ни чувствительности, ни воли жертвы, лишает её последовательно голоса, затем движения внешних членов, лица и груди, и наконец поражает глаза, замуровывая, так сказать, ум, погребая его «живым в трупе»8 Claude Bernard, „Revue des Deux Mondes“, 1-er Sept. 1864. .

По своей фауне, Венецуэла принадлежит к двум областями—гвианской и колумбийской. Андские местности, от залива Париа до снеговых гор Сиерра-де-Мерида, населены животными, центр рассеяния которых находится западнее, на плоскогорьях, доминирующих над долинами рек Магдалена и Каука. Льяносы и долины за-оринокской области, в горной системе Парима, много походят, по своему животному царству, на гвианское побережье и на при-амазонские страны Бразилии. Оттого пограничный пояс между двумя зоологическими областями, т.е. южная покатость береговых цепей и смежные степные пространства, являет необычайное богатство животных форм, млекопитающих, птиц, гадов и рыб.

Семья обезьян представлена шестнадцатью видами, живущими в девственных лесах низменностей и первых скатов: их не видать на горах выше 3.000 метров1 A. Goering, „Mittheilungen des Vereins furErdkunde zu Leipzig“, 1876. . Из всех обезьяньих пород самая известная, благодаря её убийственным концертам, утренним и вечерним,—ревун, aluate или araguato (simia ursina), ужасный голос которого доминирует над всеми звуками, исходящими из леса. Семья рукокрылых также заключает в себе многочисленные виды, между прочим, нетопыря-рыболова, кружащагося ночью над судами; впрочем, он не отличается от других плодоядных летучих мышей Индии и Антильских островов, наносящих вред особенно манговым деревьям2 Ch. Kingsley, „At Last“. . Натуралист находит в Венецуэле почти все виды южно-американской фауны: представителей кошачьего рода, крупных и мелких, от «тигра» и «льва» до оцелота и кота; медведей, добродушных чудовищ, которые редко нападают на полевых зверей, питаясь преимущественно рыбой и медом, и встречаются в Сиерра-Невада-де-Мерида до высоты 3.000 метров; муравьеда или «медведя пальмовых лесов» (myrmeco­phaga jubata), страшного своими передними когтями, острыми, как кинжал; грациозного кучи-кучи (ceroleples caudivolvulus) который, будучи приручен, становится одним из милейших друзей человека; кабиаи или чигуири (cavia cupydara), пугливого грызуна, который отлично плавает, но худо бегает, так что человек легко нагоняет его, даже не на коне; ленивца (bradypus tridactylus), которого венецуэльцы в шутку называют pereza, воплощенной «ленью», и который испускает протяжные, жалобные вопли, когда кончит обгладывание листьев на одной цекропии, и ему надо взобраться на другое дерево. Между венецуэльскими двуутробками замечателен chironectes variegatus, живущий рыбной ловлей, так что его ловят иногда в реках вместе с пойманной им рыбой. Два вида китообразных заходят в Ориноко—«морские коровы» и «морские свиньи», ламантины и тонины.

В мире птиц, ещё более богатом, чем мир млекопитающих, один вид считали до недавнего времени свойственным исключительно небольшому горному округу Венецуэлы: это гуачаро или «чертенок», «diablotin», как его называют французские креолы (steatornis caripen­sis). Гумбольдт впервые открыл его в гротах Карипе, к западу от залива Париа, но впоследствии его нашли в разных других местах, между прочим, на островах устья Дракона, между Тринидадом и твердой землей, в пещерах и даже в темных ущельях Колумбии, где он известен под именем гуапако. Эта птица живет, подобно летучим мышам, в нишах известковых галлерей, и вылетает на охоту только ночью, особенно при лунном свете; это одна из редких ночных птиц, питающихся плодами; особенно любит она ягоды дерева матака, которые вынимают из её зоба и дают как лекарство страдающим лихорадкой. Каждый год индейцы в Карипе делают набеги на пещеры, чтобы запастись там «маслом», т.е. перебить тысячи чертенят и вытопить сало, покрывающее толстым слоем внутренности птицы. Жир этот, превосходный суррогат масла для приготовления кушаний, полужидкий, прозрачный и без малейшего запаха, может сохраняться по году и долее, не горчая3 Humboidt;—Goering;—Kinsley, и др. .

Между многочисленными пернатыми Венецуэлы один из самых легкоприручимых—«петушок лагун», gallito de laguna (porphyrio martinica), известный танцами и пируэтами, которые самец элегантно исполняет перед самкой; он прибегает издалека к своему хозяину, чтобы тот приласкал его. Трупиал, искуснейший певец лесов, привешивает свое гнездо длинной нитью к ветви дерева, во избежание нападений змей. Пение его поражает блеском и силой голоса, как пение соловья, и отличается строго-музыкальной гаммой; наиболее ценные из этих птиц имеют очень большой выбор мелодий и сразу повторяют всё, что им наигрывают. Но эти музыканты, очень сердитого нрава, часто бросаются на чужих, стараясь им выклевать глаза1 Ramon Paez, цитированное сочинение. . Водяные птицы населяют мириадами мириад лабиринт байю, образуемый при слиянии реками Араука, Апуре, Апурито, Ориноко; рассказывают, что кавалерийский полк, стоявший лагерем вблизи одной лагуны этой местности, продовольствовался исключительно дикими утками впродолжении двух недель, при чём незаметно было ни малейшей убыли этой птицы в окружающих каналах2 Carl Sachs, цитированное сочинение. .

Мир пресмыкающихся чрезвычайно богат, особенно среди льяносов, где змеи мириадами ползают в траве. В озерных и речных водах Венецуэлы насчитывают по крайней мере три вида ящерообразных: бава или аллигатор (alligator punctatus), длиной менее 2 метров, который охотно плавает между купающимися, никогда не трогая их; кайман, населяющий, степные реки, и собственно крокодил, встречающийся в больших притоках Ориноко и даже в Рио-Португеса; по словам туземцев, самые крупные крокодилы достигают слишком 7 метров в длину. В некоторых реках их не особенно боятся, но в других местах они очень опасны: те, которые раз отведали человеческого мяса, caimanes cebados, не упускают ни одного удобного случая напасть на человека, иногда даже выскакивая для этого из воды. Понятно, в подобных реках рыболовы-льянеросы не отважились бы нырять, чтобы удалить, щекоча их под мышками, кайманов, запутавшихся в сетях3 Ramon Paez;—Carl Sachs, цитированные сочинении. . В сухое время крокодилы эмигрируют к югу, следуя по илистому дну пересыхающих речек, и спускаются к большим притокам Ориноко. Те из них, которых застигнет совершенное высыхание луж, зарываются в грязь, которая отвердевает, и в которой они проводят долгую летнюю спячку. Называют также одну рыбу в р. Апуре, curito или lepidosiren paradoxa, которая зарывается в ил и пребывает там в состоянии оцепенения. Некоторые другие рыбы, особенно разные породы золотой рыбки, могут жить по целым часам без воды.

Черепахи на верхнем и нижнем Ориноко кладут яйца на берегах по одиночке; но на некоторых пляжах среднего Ориноко, между слияниями Меты и Апуре, они, точно повинуясь какому-то таинственному притяжению, соединяются в процессии, десятками и даже сотнями тысяч: указывают именно три пункта, на которых происходит коллективная кладка яиц всем черепашьим народом, движущимся массой, подобно стаям сельдей или сардинок; один из этих пляжей называется Тортуга («Черепаха»), и река восточного ската, впадающая в этом месте, получила такое же наименование. Эти черепахи, принадлежащие к виду cino­sternon scorpioidis (podocnemis dumerilianns), имеющие около метра в длину и весящие около 30 килограммов, уже с февраля месяца занимают наблюдательную позицию в соседстве мест кладки; но большие ночные процессии начинаются только к концу марта, а генеральная кладка яиц происходит в первых числах апреля. Ягуары идут следом за ними, без труда выбирая себе добычу, а метисы окрестной местности, индейцы с соседних гор и равнин, отомаки, гуахибосы и другие, стекаются толпой на «черепашью жатву». По Шаффанжону, общий выход масла, доставляемого черепашьими яйцами в этой части Ориноко, простирается ежегодно от 70 до 90 тысяч литров, представляющих около 50 миллионов яиц, продукт кладки полумиллиона черепах. Это только то, что собирает человек, но сколько достается на долю хищных животных, и какая часть идет на продолжение рода? Разрушительные приемы современной промышленности заставляют опасаться истребления вида, если эта эксплоатация не будет урегулирована, подобно котиковому промыслу: на место различных племен, оспаривавших друг у друга черепашьи пляжи, говорят, явились компании спекулянтов, которые в той или иной форме извлекают всю выгоду из сбора яиц. Уже в течение настоящего столетия Карибенский берег был почти покинут черепахами4 Jean Chaffanjon, рукописные заметки. .

Из всех рыб Венецуэлы наибольшую известность приобрел, благодаря описаниям Гумбольдта, электрический угорь, гимнот или tremblador, населяющий некоторые байу в льяносах. В сухое время года, когда оскудевшие речки распадаются на ряд бассейнов стоячей воды, эти угри размещаются,—самцы отдельно от самок,—по оставшимся от речного течения лужам, где скоро убивают своими разряжениями других рыб: сожрав всё до последней рыбки, они часто остаются по месяцам без пищи. Гимноты, которых различные физиологи, между, прочим Карл Закс, изучали на месте, снабжены очень сложным электрическим ап­паратом, который занимает почти всё тело, так как все другие органы сгруппированы в передней части животного. Драматический рассказ Гумбольдта о ловле гимнотов при помощи лошадей, которых, будто бы, загоняли в воду, где их громили электрическими ударами угри до полного истощения сил, вероятно, относится к какому-нибудь совершенно исключительному случаю. Даже в те времена, когда лошадей считали миллионами голов в льяносах, они имели слишком большую цену, чтобы ими жертвовали таким образом: для этого льянеросу достаточно простой удочки или сети1 Carl Sachs, „Aus den Llanos“. . Некоторые реки бассейна Апуре обегаются пловцами, не столько из боязни крокодилов, сколько по причине опасных рыб, которыми они населены, каковы скаты, электрические угри, parayas (serra salmo) и caribes. Про некоторые потоки говорят, что в них «больше кариб, чем воды». Эти рыбы, перерезывающие толстые удочные крючки одним ударом зубов, яростно кидаются на добычу и пожирают её; при виде сочащейся кровью ранки, сделанной шпорой, они впиваются зубами в раненое место и скоро погружаются целиком в брюхо лошади: отсюда прозвище mondon-queros, или «кишкоеды», которым их награждают льянеросы. Название caribe происходит от внушаемого этой рыбой страха, подобного тому, который некогда наводили индейцы карибы или караибы, «людоеды» берегов Ориноко2 Ramon Paez, „Wild Scenes in South America“. . Некоторые индейские племена употребляли прежде челюсти карибы вместо ножниц, для стрижки волос3 Gumilla, „Orinoco ilustrado“. .

IV

Реляции завоевателей, первых путешественников и миссионеров перечисляют сотни народцев, которые, впрочем, не были совершенно различны между собою: различие имен не имело другого основания, кроме различия мест пребывания, и племена, родственные по наречию, преданиям и нравам, или даже составляющие одну и ту же расу, могли представлять большое разнообразие в наименованиях. Слово кото, которым оканчиваются многие названия народов, относилось к месту обитания: имена Куманакото, Париакото, Чагаракото, Аримакото, означали «жителей Куманы, Париа, Чагары, Аримы». Теперь невозможно бы было классифицировать все народцы, упоминаемые в истории Венецуэлы, так как большая часть их исчезла, не через вымирание, но вследствие смешения с европейским элементом и вступления их в массу венецуэльской нации. Имена их остались в названиях городов и деревень, но где их потомки? Туземцы, имевшие своими предками каракасов, живут ли теперь в городе этого имени? Этого никто не знает, но несомненно, что целые племена были совершенно истреблены, как, например, народ карликов, айаманы, которых Фредеман встретил в горах к юту от Баркисимето. Эти пигмеи, «стройные и пропорционально сложенные», имели в вышину не более «пяти пядей», что соответствует приблизительно одному метру, а некоторые едва превосходили четыре пяди4 Henri Ternaux, „Voyage, Relations et Memoires“. . Ни один из новейших путешественников не нашел никаких следов этого народца.

Большинство этнологов причисляют к караибам племена, жившие на берегах Ориноко, и остатки которых сохранились там до сих пор. Известно, что было время, когда северо-американское происхождение караибов казалось неоспоримым; по общепринятому прежде мнению, они распространились на южном континенте после того, как заселили, остров за островом, Антильскую группу. Однако, новейшие филологические изыскания Люсьена Адан и путешествия, предпринятые с научною целью в амазонские области, именно в долину реки Ксингу, исследователями фон-ден-Штейнен и Эренрейхом, поставили вне сомнений бразильское происхождение этой расы. Племена, говорящие самым чистым языком, и легенды которых имеют наиболее древний характер, живут в центральной Бразилии, и из этого-то места, как из фокуса, происходили переселения к северу; исходы народцев совершались ещё и в нынешнем столетии1 P. Ehrenreich, „Petermann’s Mittheilungen“, 1891, Heft V. . Из племен бесспорно караибских можно назвать вайамаров на Пайагуа, арекунов на Карони, чаймасов в береговых горах Карипе. Нация гвайаносов, имя которой перешло на обширную страну, называемую Гвианами и разделенную теперь между Венецуэлой, Бразилией, Францией, Нидерландами и Великобританией, распадается на мно­гочисленные народцы, представляющие собою несомненно караибский тип. Наконец, совершенно в стороне от направления, по которому следовали переселенцы, кое-какие остатки бывшего караибского племени мотилонов обитают в верхних долинах сиерры Перихаа, между Венецуэлой и Колумбией.

Другая пришлая южно-американская раса представлена в Венецуэле различными народцами, удалившимися от главной массы своей нации, известной под именем муиска. Все горцы снеговой цепи Сиерра-де-Мерида, принадлежащие к группе тимотов и замечательные своей долихокефалией, говорили некогда наречиями муиска, и по своим физическим признакам они не отличаются от колумбийцев плоскогорий Тунха и Кундинамарка. Однако, эти индейцы в громадном большинстве испанизировались по языку, так же, как бывший аборигены Трухильо, потомки куикасов, имевших, вероятно, сходное происхождение с жителями Мериды2 Ag. Codazzi, „Geografia statistica di Venezuela“;—Ernst, „Zeitschrift fur Ethnologie“, 1885, Heft V;—Sievers, „Die Cordillere von Merida“;—G. Mariano, „Bulletin de la Societe d’Anthropologie“ seance du 2 avril 1891 . Другие туземцы Венецуэлы, повидимому, всегда обитали в этой стране, или, по крайней мере поселились здесь ещё в глубокой древности. Кроме того, они распространены на большие расстояния к югу, до гор Боливии и до истоков Парагвая; это одна из южно-американских рас, представляющих, если не полную связь, то, по крайней мере, некоторую непрерывность в распределении племен. Люсьен Адан назвал их майпурами, по имени одного из их народцев, жившего на среднем течении реки Ориноко, который был описан Гумбольдтом, и от которого теперь осталось лишь несколько человек; фон-ден-Штейнен присвоивает им расовое наименование, употреблявшееся с первых времен завоевания, именно араваки (арауаки, арауакосы), и более специально обозначает их родовым названием Ну, по приставке местоимения первого лица, существовавшей в большинстве их наречий. Араваки постоянно воевали с караибами на Антильских островах и на «Твердом Берегу», и должны были покинуть страны, которые они занимали с давних времен: большая часть их была оттеснена на запад от Ориноко и южнее в амазонские области, смежные с Андами. В нынешних пределах Венецуэлы племена аравакской расы не сохранили своего имени, но название это ещё удержалось у индейцев голландской Гвианы и берегов бразильской Рио-Негро. Араваки были самыми искусными гончарами из всех обитателей равнин3 P. Ehrenreich, цитированный мемуар. .

Многочисленные надписи на скалах и на стенах гор напоминают о пребывании и переселениях древних племен, уже исчезнувших по большей части: следы этого рода находят даже на большой высоте над ныне обитаемыми местностями; на высоте 2.500 метров, близ вершины Наигуата, в береговой цепи Каракаса, видны ещё на камне фигуры, почти изгладившиеся от времени. В горах Сиерра-Невада-де-Мерида писанные камни и «идолы» встречаются чаще, чем где-либо, и по своему общему типу сходны с теми, которые археологи находили в таком большом количестве на колумбийских плоскогорьях, но они отличаются менее совершенной отделкой: это тоже сосуды, изукрашенные грубыми фигурками, мужскими и женскими, коренастыми, толстобрюхими, с широкими, плоскими головами, и часто изображенными намеренно в уродливом виде, указывающем на сатирический ум лепщика. Для нынешних индейцев эти стертые изображения не более, как munecos, «куклы», если только чья-нибудь благочестивая рука не вырезала креста на лбу идола: тогда он делается «маленьким святым», santico, и его можно чтить, не совершая этим греха; так сливаются здесь старая и новая вера4 A. Goering, „Mittheilungen des Vereins fur Erdkunde zu Leipzig“, 1874. . На берегах Ориноко, выше Кайкары и Уруаны, гладкия стены высоких скал являлись особенно удобными для гравирования и рисования: Cerro-Pintado, или «Разрисованная Скала», между порогами Апурским и Майпурским, представляет очень интересную группу, изображающую человека и различных животных, между прочим, змею, длиною в 120 метров. В нескольких километрах выше, гроты и углубления Cerro de los Muertos, или «Скалы Мертвецов», Cerro de Luna и другие пещеры заключают в себе множество скелетов, похороненных индейцами различных племен; антропологи приезжают сюда делать запасы человеческих костяков для музеев Европы и Америки1 Humboldt;—Crevaux;—Chaffanjon, „Tour du Monde“, 1881, 1885;—Maracano, „Bulletin de la Societe d’Anthropologie de Paris“, avril 1889. . Подле каждого тела оставшиеся в живых ставили кувшин с перебродившей жидкостью для того, чтобы покойнику было чем утолить жажду во время его путешествия на тот свет. На северных берегах озера Такаригуа, в особенности близ Турмеро, находится более пятидесяти курганов, cerritos, которые прежде считали естественными горками, но которые потом оказались могильными насыпями: они состоят из черной, рыхлой земли, очевидно, наношенной из другого места и залегающей на глинистом грунте озерных берегов. С трупов обдирали мясо перед погребением, и скелеты укладывали по порядку в конический саркофаг, помещенный в центре кургана; половина черепов была деформирована. Индейцы, современники этих cerritos, принадлежавшие к веку шлифованного камня, приготовляли глиняные сосуды, отличавшиеся геометрической правильностью, вероятно, выделывая их на гончарном круге. В ту эпоху, как и в наши дни, долина Арагуа, где находится озеро Такаригуа, повидимому, была одним из центров цивилизации2 Maracano, „Bulletin de la Societe d’Anthropologie“, seance du 15 mars 1888. .

Между различными народцами Венецуэлы, которые держатся ещё в стороне от цивилизованных людей, один из наиболее известных—гуарауны (уарауны), рассеянные на островках дельты Ориноко и в окрестных низменностях, именно в Пиакоа, близ начала разветвления этой реки. Обыкновенно хорошо сложенные, но малорослые, широкоплечие и коренастые, они пользуются хорошим здоровьем, несмотря на окружающие их стоячия воды. Лицо у них вытянуто более в ширину, чем в высоту, но нос не приплюснут, как у негра. Язык их существенно разнится от наречий соседних народцев3 Plassard, „Bulletin de la Societe de Geographie“, juin 1868. . Пока воды стоят на низком уровне, гуарауны живут на высоких берегах, или на холмах, возвышающихся среди болот и пространств, покрываемых высокими водами Ориноко. Многие из этих деревень, неизвестные испанцам и соседним племенам, не имеют другого сообщения с рекой, кроме как по незаметным тропинкам, состоящим в некоторых местах из древесных стволов, лежащих на земле во время засухи и на половину плавучих в период половодья. Прежде, когда наводнение прогоняло гуараунов с поверхности земли, они устраивали свои жилища на сваях или даже на пальмах; выбрав группу близко растущих деревьев, они связывали их стволы переплетенными черешками, служившими во время наводнения платформой, возвышавшейся на 4 или 5 метров над уровнем воды; плотно приложенные один к другому и сшитые листья образовывали кровлю над этим импровизированным жильем. Собаки, похожия на европейских овчарок, разделяли этот воздушный приют с семьями гуараунов и помогали им в ловле рыбы; там разводили даже огонь на узком очаге из глины, сложенном на ветвях. Таковы рассказы Ралея, Гумильи, Гумбольдта, Лавеса, Рамона Пахса, и хотя Левель-де-Годас4 Michelena у Rojas, цитированное сочинение. оспаривает их точность, однако, трудно допустить, чтобы все предшествовавшие ему путешественники одинаково ошибались, отмечая эти обычаи, вполне естественные в стране, подверженной наводнениям, и свойственные также племенам Африки, живущим в подобных же условиях; притом же, Пласар и Крево, посетившие гуараунов после Левеля-де-Годаса, подтверждают в общих чертах предъидущие описания. Тем не менее, достоверно, что образ жизни этих индейцев меняется мало-по-малу под влиянием белых, сделавшихся их господами.

Гуарауны сохранили караибский обычай подвергать молодых людей суровым испытаниям, прежде чем допустить их в общество равных: юноша должен вынести, не жалуясь, ужасную пытку сидения на муравейнике, для того, чтобы ему позволено было жениться; девушки обязаны провести в уединении несколько дней в священной хижине. У гуараунов, говорят, существует также обычай, подобный обычаю «кувады»: после разрешения жены от бремени, муж постится и не выходит из своего гамака, чтобы предохранить ребенка от преследования злого рока1 Crevaux, „Tour du Monde“, 1882, liv 1.134. . Слишком сырая почва не позволяет погребать умерших; обыкновенно их завертывают в гамак и покрывают дранью, листьями и толстым слоем глины; затем эти длинные свертки вешают возле хижин. Иногда труп погружают в реку, привязав его накрепко к какому-нибудь дереву на берегу; менее, чем в двадцать четыре часа карибы делают свое дело: мясо и сухожилья без остатка пожираются, остается голый скелет. Тогда кости извлекают из воды, чтобы уложить их в порядке в корзину, украшенную блестящими бусами, помещая череп в виде покрышки на эту погребальную корзину2 Ramon Paez, цитированное сочинение. . Гумбольдт и вслед за ним многие писатели и путешественники указывают, с некоторым преувеличением, на гуараунов как на племя, существование которого, так сказать, связано с существованием пальм, доставляющих им помещение, пропитание и всё необходимое в жизни. Гуарауны или, по крайней мере, те, которых так называют, уменьшаются в числе, ибо все индейцы, сближающиеся с белыми и присоединяющиеся к их трудам, теряют свое племенное имя и сливаются с безъимянной толпой смешанных населений. По Пласару, их должно быть теперь от десяти до двенадцати тысяч душ.

Другой народец, часто упоминаемый, благодаря описаниям Гумбольдта,—средне-оринокские отомаки, жившие между устьями рек Мета и Араука, особенно в соседстве Баррагуанских скал, где они показывали большие камни, называя их прародителями своей расы; все их покойники должны были быть погребены в какой-нибудь пещере в этой теснине Ориноко3 Gumilla, „Orinoco ilustrado“. . Отомаки были отличные игроки в мяч, ещё более искусные, чем баски: они принимали и отталкивали каучуковый мяч не иначе, как только правым плечом; иногда возбуждение игрой достигало такой сильной степени, что, охваченные бешеной радостью, они вступали между собой в кровопролитную драку. В течение двух или трех месяцев наводнения, когда негде было взять рыбы, отомаки регулярно питались землей, принимая ежедневно, в форме шариков, около полу-килограмма жирной глины, очень нежной, слегка обожженной. Некоторые высказывали мнение, что эта глина состоит из бесчисленного множества микроскопических животных, так как питавшиеся ею не подвергались болезням, подобно другим индейцам или неграм, которых извращенная страсть к земляной пище доводит до истощения и смерти; однако, Вокелен, анализировавший эту глину, не нашел в ней никаких посторонних примесей. После Гумбольдта не было сделано других исследований над пищей отомаков, которые бежали с берегов Ориноко, чтобы углубиться на запад, в льяносы, и теперь всё более и более рассееваются.

С окончанием колониального режима большинство прежних «миссий», маленьких абсолютных монархий, где несколько монахов имели в подданстве целые народцы, были покинуты их резидентами, и селения обратились в развалины. Путешественники, посещающие эти области среднего Ориноко, не говорят более о каберрах и других племенах, перечисляемых Гумильей в первой половине восемнадцатого столетия: они исчезли, подобно тому, как это случилось с индейцами племени атуре ещё во времена Гумбольдта; последним хранителем сокровищницы языка являлся какой-нибудь одинокий попугай. Племена, находившиеся тогда под опекой священников, сильно уменьшились, снова впав в дикое состояние, тогда как численность индейцев, слившихся с белым населением, утроилась. Война за независимость, затем внутренния междоусобия значительно сократили их число, так как на них делали облавы и насильно вербовали их в войска, вооружая луками и стрелами4 Dauxion Lavaysse, „Voyage aux iles de Trinidad, Tabago, Marguerite, et au Venezuela“. , а позднее ружьями и штыками. Но и в мирное время эти несчастные были обречены на каторжный труд торговцами, которые заставляли их работать в качестве гребцов и носильщиков и давали им самое ничтожное вознаграждение, выплачивая его главным образом разбавленной водкой, смешанной с одуряющими снадобьями. Эпидемии уносят аборигенов массами; когда дикарь услышит чиханье или кашель иностранца, он убегает без оглядки.

Несмотря на убыль, произведенную в их рядах войной, дурным обращением, нищетой и эмиграцией, индейцы лесов и саванн, не причисляемые к категории rationales или gentes de razon, считают ещё десятками свои племена. Но указывают только те группы, которые живут в местах обычного проезда путешественников: таковы гордые гуайкасы и их соседи гуахарибы, по имени которых назван один из верхних водопадов Ориноко; макиритары, которые встречаются в верховьях этой реки и в долине её притока Вентуари; банивасы, собирающие каучук в лесах по рекам Атабапо и нижнему Гуавиаре; гуахибосы на реке Вичада, которых очень боятся, но которым льстят, называя их cunados, т.е. «родственники»; яруросы и гуамосы, заместившие отомаков близ устьев Арауки; пиароасы, которые вместе с гуахибосами служат перевозчиками при речных порогах. Можно сказать вообще, что все индейцы, живущие к северу и к западу от Ориноко,—мирные земледельцы, а племена, обитающие вдоль большого изгиба этой реки, находятся ещё в диком состоянии. У этих дикарей существуют ещё piaches, колдуны, подобные знахарям краснокожих и жрецам-фетишистам Гвинеи, врачующие или заговаривающие тоже посредством музыки и заклинаний. В племенах этих местностей главное таинство составляет обряд botulo, называемый так от аккомпанимента трубы, издающей ужасные звуки. Горе женщине, которая присутствовала бы случайно при одной из этих церемоний: она была бы немедленно предана смерти1 Ag. Codazzi, „Geografia statistica di Venezuela“. .

Белое население, обитающее в области побережья,—не чисто испанского происхождения, за исключением нескольких групп, очень разбросанных. Самыми чистокровными кастильцами между венецуэльцами считаются жители Гриты, на северном склоне цепи Сиерра-де-Мерида: в жилах их течет разве несколько капель индейской крови и совершенно нет крови негритянской; в особенности женщины сохранили первоначальную красоту черт и цвета кожи. Так как одна «Гвипускойская компания» долгое время держала в своих руках монополию торговли между метрополией и Венецуэлой, то большое число басков переселилось в эту колонию, и потомки их здесь весьма многочисленны, даже среди носящих испанские фамилии. Хотя эвскарийские имена сохранились в тысячах семейств, однако, начиная со второй половины текущего столетия, уже редко можно было встретить в Венецуэле старика-баска, говорящего языком предков. Но если наречие исчезло, то расовая гордость ещё сохранилась, и белое население многих городов хвалится своим эскуарским происхождением. Ла-Гвайра, Пуэрто-Кабельо, Калабозо—города баскского основания; богатая долина реки Арагуа, самая цветущая область республики, была колонизована басками, и они первые начали культивировать здесь индиго, хлопчатник, сахарный тростник. Боливар, знаменитейший из сынов Южной Америки, был баск по своим предкам: в 1590 году некто Симон-де-Боливар высадился в местности, где стояли первые хижины Ла-Гвайры, и содействовал её основанию. Каталонцы также до некоторой степени утратили чистоту крови. Прибыв в какую-нибудь местность, они прочно устраиваются и, помогая друг другу в нужде, преуспевают там, где другие изнемогают в борьбе с препятствиями. Кроме того, они отличаются своей инициативой: с промышленной точки зрения на них нужно смотреть как на воспитателей венецуэльцев; они первые добыли масло из кокосовых орехов и начали выделывать веревки и грубые материи из волокон алоэ и других растений.

Испанец вполне акклиматизировался не только на склонах гор с умеренным климатом, но также и в жарком поясе, на морском побережье и в льяносах. Северо-американцы и европейцы из северных стран живут тысячами в Каракасе и других высоко лежащих городах Андской системы, причем их здоровье, повидимому, не страдает от нового климата. Более опасны в этом отношении равнины,особенно в соседстве болотистых пространств. Эпидемии, опустошающие льяносы, приписываются туземцами влиянию гниющих масс, приносимых рекою Апуре во время её наводнений. Некоторые из этих эпидемий, вполне заслуживающие данное им название «чумы», поражали одновременно рыб и крокодилов, полевых зверей и домашних животных так же, как и людей: течение реки несло только остовы. Зараза не пощадила даже и обезьян, обитателей лесов; она почти истребила лошадей. В 1843 году их погибло от шести до семи миллионов, считая здесь ослов и мулов, и от одного сезона до другого цена их упятерялась; несчастные животные, прежде чем умереть, лишались употребления задних конечностей, откуда и произошло название «надрыв» (derrengadera или deslo­mado), применяемое к этой, всегда смертельной, болезни. Рогатый скот она редко постигает1 Ramon Paez, цитированное сочинение. . Чума эта происходит, вероятно, от болезни спинного хребта, связанной с присутствием микроскопических паразитов2 Carl Sachs, „Aus den Llanos“. .

Иммиграция колонистов других национальностей, кроме испанской, получила некоторое значение только в течение девятнадцатого столетия. Немцы приходили уже с первыми концессионерами Венецуэлы, в царствование Карла V, но большинство их изнемогли в борьбе с трудностями экспедиций. В конце прошлого столетия французские плантаторы, изгнанные с Антильских островов, которые Великобритания присоединила к своим владениям, искали убежища на испанском континенте, именно на полуострове мыса Париа; но ревнивая политика тамошних губернаторов не позволила этим переселенцам мирно заняться эксплоатацией естественных богатств страны, и они должны были разбрестись по разным местам3 Dauxion Lavaysse, цитированное сочинение . Страсть к наживе, отталкивавшая белых, благоприятствовала, напротив, введению чернокожих работников, и все успехи крупной культуры соответствовали ввозу африканских невольников. Во время путешествия Гумбольдта, в начале текущего столетия, число черных в Венецуэле определяли в восемь сотых всего населения, именно в 62.000 человек. Война, мор, землетрясения численно ослабили этот элемент в той же пропорции, как и другие элементы. Вольноотпущенных негров было не более пятидесяти тысяч в 1830 году, когда строгий закон, вызванный требованием общественного мнения, окончательно воспретил торг невольниками. С этого времени ввоз их из Африки почти совсем прекратился, и ряды цветного населения пополнялись исключительно путем свободной иммиграции с Тринидада, Гаити, других Антильских островов и из английской Гвианы. Впрочем, теперь уже почти не встретишь чистокровных африканцев в Венецуэле, так как последовательные браки давно уже смешали расы, и даже королевские декреты признавали за белых цветное население: так, например, Карл III своим указом обелил поголовно всех самбосов города Ниргуа4 Dauxion Lavaysse, цитированное сочинение. . В Ла- Гвайре, Пуэрто-Кабельо и других приморских городах негритянский тип представлен всего многочисленнее или даже преобладает над другими.

Свободная иммиграция привлекает ежегодно в страну по крайней мере несколько сот иностранцев, жителей Канарских островов, французов, итальянцев, немцев и других, которые почти все приезжают не для того, чтобы обработывать землю,—но чтобы заниматься ремеслами или профессиями в городах. Впрочем, это только ещё более увеличивает влияние, приобретаемое в конце концов этими jorugnos’ами, на которых в начале смотрят несколько косо. Без них общественные работы были бы ещё в совершенном пренебрежении: они руководили разработкой рудников, постройкой зданий, портов, обыкновенных и железных дорог; им страна обязана в большой части успехами в устройстве хороших дорог, а следовательно, и успехами колонизации: шаг за шагом, культура, подвигается вдоль путей сообщения, и возрастающее население может распространяться до самых отдаленных местностей. Правда, что центральная и южная части Венецуэлы, обитаемая исключительно дикими или просто «прирученными» индейцами, почти обезлюднели, даже походят на обширную пустыню; но, с другой стороны, городские поселения, расположенные на границах покинутых территорий, являются центрами деятельности, значение которых постоянно возрастает, и которые послужат солидными пунктами опоры для систематической колонизации. Уже теперь в соседстве этих городов пояс садов и полей расширяется на счет льяносов. Кое-где пустопорожния земли, служившие выгоном для скота, были пройдены плугом: дело маленькое, повидимому, но—начало мирного переворота.

V

Венецуэла не имеет на побережье залива Париа ни одной гавани, которая могла бы идти хотя бы в отдаленное сравнение с Испанским-Портом на английском острове Тринидаде. На низком морском берегу, образуемом дельтой Ориноко и соседних рек, бедные поселения на половину утопают в болотистой почве; надо проникнуть внутрь материка и подняться по реке Гуарапиче, или Каньо-Колорадо, километров на 50 ниже Матурина, чтобы найти место, благоприятное для торгового обмена. Матурин служит центральным рынком для всех плантаций, расположенных на первых южных склонах Куманских береговых гор. В уступе гористого полуострова Париа открывается маленькая гавань Гуириа, очень хорошо защищенная, но располагающая на этой узкой косе слишком незначительной площадью, годной для земледелия; она посещается только мелкими судами неаполитанского типа (баланселла). В начале нынешнего столетия французские плантаторы, поселившиеся в окрестностях этой гавани, основали здесь прекрасные колонии, которыми, однако, им, как подозрительным иностранцам, не пришлось долго владеть: имения эти у них конфисковали, но не могли поддерживать их на степени прежней производительности1 Dauxion Lavaysse, цитированное сочинение. .

Бухта Карупано врезывается в берег почти около середины континентального выступа, который оканчивается, с одной стороны, полуостровом Париа, с другой—полуостровом Арайа. Брешь, которая, к югу от этой бухты, разделяет пополам прибрежную цепь, дает здесь побережью удобное сообщение с внутренними долинами и вызвала к жизни торговый город Карупано, который, при достаточном оборудовании железными дорогами, сделался бы портом всей горной области Кумана для вывода какао, кофе, табаку; но несколько опасных мелей заграждают вход рейда. На западе, маленькая гавань Кариако, расположенная при оконечности залива того же имени, в продольной долине двух параллельных цепей, почти покинута, несмотря на то, что она прекрасно защищена; тем не менее, окрестные салины, особенно находящиеся на полуострове Арайа, доставляют большое количество очень ценной соли.

Кумана, бывшая столица прежней колониальной провинции Новой Андалузии, и ещё недавно главный город восточных округов Венецуэлы, была первым, по времени основания, городом на «Твердом Берегу»; Новый Кадикс, возникший раньше её, находился на острове Кубагуа. Новый Толедо, переименованный впоследствии в Новую Кордову, и которому, наконец, нынешнее его имя сообщила его река, Кумана, называемая теперь Рио-Манзанарес, появился в 1520 году; кое-какие следы укреплений, возведенных Диего-Колоном, видны ещё на соседнем холме. Из всех венецуэльских городов Кумана наиболее пострадала от землетрясений; из опасения новых бедствий этого рода жители не строят высоких зданий; дома здесь очень низкие, а предместья, как, например, индейская слобода, по другую сторону Манзанареса, на западном берегу, состоят из соломенных шалашей. Рейдом, хотя он очень обширный, почти не пользуются, так как других гаваней побережья более чем достаточно для торговли этой области; из Куманы, между прочим, вывозится очень ценный табак «куманакоа», культивируемый в возвышенной долине, где берут начало истоки Манзанареса.

Кумана занимает одно из классических места Нового Света: в нескольких километрах к югу находится место, где стоял город Амеракапана или Амаракапана,—Маракапано или Макарапано на более новых картах,—по-индейски Амерака. В 1542 году, когда путешественник Бенцони объезжал земли «Твердого Берега», этот город, находившийся уже в значительном упадке, заключал в себе европейскую колонию, состоявшую приблизительно из 400 испанцев; он служил складочным местом для всех богатств внутренней области, и работорговцы пригоняли сюда свои стада невольников. Один только купец приводил по четыре тысячи индейцев, и во время пути эти несчастные гибли сотнями от голода и изнеможения. Колонисты Эспаньолы торговали непосредственно с Америкой, которая была тогда главным складочным пунктом всего берега южного континента. Согласно гипотезе М. Пинара, название этого города, в котором сосредоточивалась вся торговля земель Юга, омываемых Антильским морем, сделалось именем всего двойного материка Нового Света: манера произношения гласных, обыкновенно очень глухого у индейцев этих стран, объясняет, по его мнению, преобразование, которому подверглось слово Амерака1 „Societe de Geographie de Paris”, seance du 20 nov. 1891. . Однако, Кристобаль Гуэрро и Паралонсо Ниньо, посетившие «Твердый Берег» в 1499 году, упоминают этот рынок под названием Марака, уже гораздо более отличающимся от имени, которое присвоили этому континенту, по предложению Вальтцемюллера или Жана Базена. В своем путешествии в 1595 году, Вальтер Ралей знает ещё под наименованием Маракапана всё побережье, заключающееся между Гвианой на востоке и «провинцией Венецуэлой» на западе.

Город каталонцев превзошел город андалузцев: Кумана, по развитию торгово-промышленной деятельности и по цифре населения, уступает Барселоне. Этот последний город, основанный в 1637 году на скатах холма, называемого Серро-Санто, т.е. «Святая Гора», спустился впоследствии со своей террасы и водворился вблизи моря, у подножия уединенного мыса, Морро-де-Барселона, на берегах реки Невери. Расположенная у западной оконечности берегового массива Кумана, Барселона занимала бы очень выгодное положение для вывоза произведений страны,—какао, кофе, кож, красильного дерева,—если бы гавань её имела достаточную глубину; но Невери наносит в эту гавань илистый песок, который, накопляясь, образует опасные мели: суда должны бросать якорь на большом расстоянии в открытом море, вне прикрытия, представляемого островками и надводными скалами. Поэтому негоцианты создали себе новый порт, остановив свой выбор на бухточке Гуанта, маленькой, но глубокой и очень хорошо защищенной, находящейся в 19 километрах к северо-востоку; железная дорога соединяет город с его портом, скромным местечком, окруженным лесами. Другой рельсовый путь, проникающий внутрь страны, поднимается на юго-восток к долине Нарикуаль и к песчаниковым холмам, в которых открыли недавно залежи каменного угля, горящего очень длинным пламенем и дающего очень мало золы: песчаники Барселоны принадлежат, как полагают, к каменноугольной или пермской формации2 Maurice Chaper, „Mission sur la cote nord du Venezuela”. .

К западу от реки Невери, полукруглый пляж, низменный и болотистый, продолжается более чем на 200 километров, до мыса Кодера, восточного выступа Каракасской цепи. Далее открывается несколько бухточек, между подошвами гор, спускающихся в глубокую воду. Одна из этих бухт, Каравельяда, служила портом для Каракаса; но в 1587 году жители, отказавшись принять назначенных к ним алькадов, предпочли покинуть свой городок: он опустел, и теперь суда направляются исключительно к одному из заливов этого берега, к заливу Ла-Гвайры, главного порта республики. Город этот, так сказать, прилепился к скале; узкая полоса земли между обрывами гор и безднами моря несет ряды домов, извивающиеся соответственно извилинам побережья, на протяжении нескольких километров, и продолжающиеся на запад виллами, дачами и пальмовыми рощами Майкетии, а на востоке—отелями и морскими купаньями Макуто. Расположенная у подножия высоких скал, которые днем поглощают солнечные лучи и отражают их ещё и ночью на уснувший город, Ла-Гвайра, не будучи нездоровой по климату, есть одно из мест Нового Света, где более всего страдают от жары; это—такое же «пекло», как Маскат и многие другие города Старого Света. Однако, средняя её температура 28°,1 стоградусного термометра, не превосходит и даже не достигает средней температуры других пунктов побережья и льяносов; но влажность, насыщающая воздух, делает жары очень тягостными, особенно при безветрии; средняя разность температуры между днем и ночью не превышает в Ла-Гвайре 3 градусов3 Carl Sachs, цитированное сочинение. . Недавно ещё этот город не имел гавани, теперь же он обзавелся дамбами и молом, дающими некоторое убежище ограниченному числу судов. На его рейде волнующееся море беспрестанно качает суда, и иногда сообщение с твердой землей становилось совершенно невозможным: в 1821 году волны катились с такой страшной силой, что из 20 кораблей у 19 порвались якорные канаты, и они разбились о скалы берега. Ла-Гвайра вывозит кофе, а ввоз состоит главным образом из пищевых продуктов, мебели и мануфактурных товаров для столицы Каракаса. Движение судоходства в порте Ла-Гвайры выразилось в 1891 году цифрой 500.000 тонн, а торговые обороты простирались до 57.000.000 франков.

Каракас составляет один общий организм со своим портом Ла-Гвайрой, от которого он удален всего на 9.290 метров, считая по прямой линии; но между этими двумя необходимыми друг для друга городами поднимается высокий горный вал Ла-Силья, и столица доминирует на 900 метров над своими пристанями. В течение трех веков дорога для езды на мулах, извивающаяся зигзагами по кручам горы, была единственною связью между нагорным городом и его гаванью, и теперь ещё этой дорогой пользуются, в сезон сбора кофе, большинство каракасских плантаторов. С 1883 года Каракас и Ла-Гвайра соединены железной дорогой, длиною в 37 километров, проходящей через перевал Катиа; этот узкий рельсовый путь походит на тропинку по своим крутым подъемам, бесчисленным обходам вокруг выступов гор и спускам в овраги: уклон достигает 35 метров на километр длины, а некоторые закривления имеют радиус всего в 45 метров; часто обвалы засыпают дорогу, но построенная на скале, она нисколько не оседает, и никогда не случалось серьезных несчастий на этом головокружительном подъеме. Так как сила пара расходуется здесь в гораздо большей мере на передвижение мертвого груза поезда, чем на совершение полезной работы перевозки по длинному скату, то давно уже проектировали заменить эту линию подъемным путем в 9 километров, просверленным прямо в горе, в виде туннеля с правильным уклоном.

Каракас сохранил имя индейского народца, обитавшего в этой высокой долине прибрежных гор. Основатель его, Диего-Лосада, который, как гласит хроника, построил первые дома в 1567 году, поставил их под покровительство св. Иакова, назвав его Сант-Яго; но это имя скоро было оставлено. В 1595 году английский пират Дрэк разграбил нарождавшийся город.

Расположенный в живописной долине, наклоненной по направлению на восток, и по которой протекает р. Гуайре, почти всегда переходимая в брод, Каракас представляет довольно неровную поверхность, пересеченную тремя глубокими оврагами, спускающимися к реке: тогда как верхняя часть города лежит на высоте около 1.040 метров, нижний мост находится на уровне 880 метров. Впрочем, главные кварталы, имеющие среднюю высоту в 920 метров, расположены на почве довольно ровной, где без труда можно было разбить плац параллельных и равноотстоящих улиц, пересекающихся между собою под прямым углом. Только несколько больших зданий нарушают однообразие общей физиономии города, состоящего из легких и низеньких домов, которые все построены в предвидении какой-нибудь катастрофы, подобной землетрясению, разрушившему Караказ в 1812 году, когда под развалинами было погребено двенадцать тысяч человек. Резервуар, находящийся на западной стороне и питаемый рекою Макарео, снабжает город чистой водой; парки и красивые сады раскинули свои извилистые аллеи по скатам холмов. Политический и умственный центр Венецуэлы, Каракас заключает в себе, между другими большими зданиями, университет, публичную библиотеку, исторический музей, госпитали. Прекрасный климат, вместе с другими преимуществами, связанными с рангом столицы, способствует притоку населения в этот привилегированный пункт; однако, землетрясения и гражданские войны, ещё более гибельные по своим последствиям, чем подземные удары, часто уменьшали число жителей. Достигнув цифры 50.000 накануне землетрясения 1812 года, население состояло всего только из 35.000 жителей в половине текущего столетия; но с того времени оно удвоилось.

С вершины цветущего холма Голгофы, господствующего с севера над городом, видна, как на ладони, правильная шахматная доска улиц, ориентированных на четыре страны света, с зеленеющими массами садов, центральная площадь, украшенная статуей Боливара и обставленная главными зданиями, кафедральным собором, почтамтом, «Желтым Домом», т.е. президентским дворцом. Предместья тянутся далеко по равнине, а ниже, группы пальм и массивы зелени обозначают долину реки Гуайре. Терраса, с которой можно любоваться панорамой города, есть лишь передовой бастион цепи гор, в центре которых высится пирамида Ла-Силья, и из которых каждая представляет великолепный наблюдательный пункт, откуда открывается обширный вид на окрестные равнины и на синеющее вдали море. Но немногие туристы дают себе труд взбираться на эти высокие вершины, часто теряющиеся в облаках; они обыкновенно останавливаются на пороге, через который проходит железная дорога в Ла-Гвайру. С этого перевала кажется, что можно докинуть камнем до океана, с которого доносится глухой шум волн; глубокие овраги бороздят горные кручи, а в самом низу, по узкой береговой кайме, показывается, как бы рельефная вырезка, город Ла-Гвайра, с черной полосой его мола, с его судами, похожими на букашек, и с поясом садов и плантаций, которые раскинулись по обеим сторонам, усеянные постройками, заводами и виллами.

Столица республики представляет центр небольшой железнодорожной сети. Важнейшая из дорог, без сомнения, та, которая соединяет этот город с его приморским портом, но другие пути будут приобретать всё возрастающее значение, продолжаясь вдаль, до Атлантического океана, Ориноко, лагуны Маракайбо и Колумбии. Одна дорога направляется на восток, к городу Петаре, окруженному кофейными плантациями, и, спускаясь прямо по долине реки Гуайре, достигнет впоследствии реки Туи у Санта-Люсия. Другой рельсовый путь, пересекающий ту же реку и связанный ветвями с угольными копями Альтаграсиа, с Рио-Чико, с устьем Туи и с Пуэрто-Каренеро, проникнет в льяносы и дойдет до Ориноко у Соледада, против Боливара. Третья железнодорожная линия, направляющаяся на юг, соединит Каракас с плантациями и виллами Эль-Валле, тогда как четвертая, поднимающаяся на юго-запад, к Антимано и Лос-Текес, будет проведена при помощи высоких насыпей, виадуков и туннелей, через горный порог, разделяющий бассейны реки Туи и Валенсийского озера. Эта дорога, длиною в 185 километров, долженствующая со временем выделить из себя ветвь к Сан-Карлосу, в бассейне реки Апуре, проходит на высоте почти 1.200 метров над уровнем моря, по самым живописным и здоровым местностям Венецуэлы; это, вместе с тем—стратегический центр, и во время гражданских войн армии стараются главным образом завладеть этим пунктом, командующим в одно и то же время над двумя многолюдными долинами республики, над её столицей и над подступами её двух главных портов. Важнейшие земледельческие колонии Венецуэлы были основаны в горах, соседних к Каракасом. В 1843 году Кодацци устроил в одной из долин береговой цени (1.802 М.), у истоков Туи, колонию Товар, все обитатели которой были родом из Шварцвальда. Начало этого предприятия было довольно удачно; но гражданская война оказалась для него роковой: в 1870 году войска овладели поселением и разогнали его жителей. Другой группе земледельческих поселений, Тагасигуа, долго известной под именем Гусман-Бланко, и которой правительством были предоставлены всевозможные льготы, более посчастливилось: она занимает плодоносные долины между покатостью реки Туи и покатостью льяносов.

Долина р. Арагуа, часто называемая просто «Долина», есть «сад» Венецуэлы, счастливая страна, где плодородие почвы, обилие вод и равномерная температура, менее знойная, чем в низменных равнинах, составляют самую благоприятную среду для пышного развития растений и для благоденствия человека. Все тропические виды с успехом произрастают в этой местности—какаовое и кофейное дерева, сахарный тростник, банан, индиго, хлопчатник, так же, как кукуруза и табак. Во времена Гумбольдта1 „Voyage aux Regions Equinoxiales“. здесь сеяли также пшеницу; однако, удобство сообщения с хлебородными странами позволило оставить эту культуру, замененную теперь культурой кофейного дерева, гораздо более доходной. С начала текущего столетия население долины Арагуа более чем утроилось. Города довольно многочисленны в этом бассейне: крайний восточный, Виктория (бывшая миссия индейцев племени каракас), где должно произойти разделение двух железных дорог, которые пойдут вдоль берегов озера Такаригуа, имеет значение лишь, как рынок для земледельческих продуктов; Сиудад-де-Кура,—прежде Вилья-де-Кура,—построенный на высоте 519 метров, на гряде холмов, доминирующей, с одной стороны, над долиной Арагуа, с другой—над долиной Гуарико,—приток Ориноко через Апуре,—является, благодаря своему географическому положению, главными воротами льяносов: здесь подготовляются экспедиции, отправляющиеся в области рек Португеса и Апуре. Кура была произведена недавно в ранг столицы штата. Маракаи, стоящий на северном берегу озера, против Сиудад-де-Кура, быть может из всех венецуэльских городов всего более способствовал общему благосостоянию: его население, в большинстве баскского происхождения, принялось за обработку земли без помощи рабов, как это было в других округах Венецуэлы, и с тех пор оно всегда сохраняло за собой инициативу в сельскохозяйственной промышленности, его плантации считаются лучшими во всей стране. Невдалеке от Турмеро, богатого соседа Маракаи, на дороге в Викторию, стоит гигантский саман, дерево из семейства мимоз, ветви которого, очень широко разросшиеся, имеют в окружности около 200 метров; во время прихода завоевателей дерево это чтилось за громадный рост и красоту. В окрестностях городов Маракаи и Кура, у восточной оконечности озера, бьют из земли горячие источники, Оното (44°) и Мариара (64° Ц.), пользующиеся большой известностью за их целебные свойства.

Валенсия, главный город штата Карабобо, лежит на западной оконечности равнины, впадина которой занята озером Такаригуа; через город протекает маленький ручей. Основанная в половине шестнадцатого столетия, ранее Каракаса, Валенсия занимает более центральное положение, чем нынешняя столица, и много раз оспаривала у неё первенство: после разрыва федеральной связи между колумбийскими республиками, Валенсия была выбрана местом заседаний первого Конгресса. Это—цветущий город, второй в республике по населению и торговле. Воздвигнутый в нём памятник напоминает о битве, происходившей в 1821 году в равнине Карабобо, к юго-западу от города, и решившей вопрос о независимости Венецуэлы. Великолепное озеро, простирающееся на восток, в долине Арагуа, осталось совершенно бесполезным для торговли; хотя на нём есть обитаемые острова, однако, на водах его не плавает даже и десятка судов: туристов также не встретишь на этом Лемане Нового Света, как и грузоотправителей, едва несколько рыбаков поселились на его берегах. На половине расстояния от Валенсии до её порта на Караибском море, Пуэрто-Кабельо, который соединен с ней железной дорогой, проходящей на высоте 600 метров, бьют термальные ключи лас-Тринчерас, одни из самых горячих, какие только известны: даже, быть-может, их превосходят в этом отношении только гейзеры, которые вылетают из земли при температуре, значительно превышающей 100° Цельсия. В разные годы, а также смотря по времени года, наблюдатели находили от 91 до 97 градусов в источниках лас-Тринчерас; ручей, который они питают, Агуа-Калиенте, изливается в море близ Пуэрто-Кабельо.

Этот «Порт Волос», названный так, гласит легенда, по причине замечательного спокойствия его вод, дотого тихих, что достаточно было бы привязывать суда волоском, представляет в самом деле очень надежную гавань. Он открывается внутри полукруга низких островов и мелей, оставляющего на западе узкий канал, глубиною от 13 до 18 метров, и делится на три неравных бассейна. Город занимает на южной стороне этого входа низменную землю кораллового образования, которая прежде отделялась от материка проливом, теперь засыпанным; далее, разростающиеся предместья в конце концов образовали новый город. Пуэрто-Кабельо, защищаемый фортами, окружен лагунами, болотами, стоячими водами, делающими эту местность очень нездоровой: после сезона дождей, когда река Сан-Эстебан смешивает свои пресные воды с солеными водами лагун, развивая этим большую смертность среди морских животных, обитатели должны остерегаться злокачественных лихорадок. Акулы в Пуэрто-Кабельо чрезвычайно опасны: нельзя взойти в воду, не подвергая риску свою жизнь, тогда как в Ла-Гвайре этих чудовищ никто не боится, и они сами бегут от пловцов1 Р. V. N. Meyers, „Life and Nature under the Tropics“. . Пуэрто-Кабельо торгует тем же, чем Каракас,—кофе, какао, кожами, красильным деревом; он вывозит также медные руды. Торговый оборот Пуэрто-Кабельо в 1891 году выразился цифрой 35.000,000 франков. Близ очаровательной долины Сан-Эстебана, где богатые купцы настроили себе дач среди пальмовых рощ, видно несколько петроглифов на боках одного утеса.

Следуя на северо-запад вдоль побережья залива Тристе, названного так по причине постоянного прибоя волн на его пляжи, суда из Пуэрто-Кабельо в несколько часов достигают гавани Пуэрто-Тукакас, выбранной одной финансовой компанией для экспорта её медных руд. Железная дорога в 90 километров длиною соединяет этот порт с городом Ла-Луз, близ рудников Ароа, находящихся на западе, в гористой области, по которой протекает река того же имени, служившая прежде для перевозки добываемого металла. Медные рудники Ароа, единственные ещё не заброшенные в Венецуэле, дали повод к большому движению капиталов, будучи связаны с общими предприятиями, имеющими целью эксплоатацию всей страны. Добыча медной руды в Ароа или Кебрада в 1887 и 1888 годах составляла 72.610 тонн. Железная дорога должна разветвиться и будет продолжена до Сан-Фелипе, Баркисимето и других внутренних городов. Сан-Фелипе, основанный в 1551 году в честь Филиппа II,—до сих пор остается главным городом великолепной долины Яракуи, богатой плантациями какао и сахарного тростника; но разрушенный землетрясением 1812 г., он оправился только наполовину, и первое место по населению и торговле принадлежит теперь городу Яритагуа, построенному близ раздельного кряжа между рекой Яракуи и бассейном Рио-Португеса, в области саванн, составляющей продолжение льяносов1 W. Sievers, „Venezuela“. .

Баркисимето, лежащий на высоте 539 метров (605?), недалеко от водораздела, находится уже на покатости Ориноко, на берегу ручья, который через реки Кохеде и Португеса соединяется с Апуре. Это—бывшая Новая Сеговия, основанная в 1552 году, затем переместившаяся спустя некоторое время: рудные месторождения в окрестных горах привлекали испан­ских колонистов в эту область, удаленную от морского берега. В течение нескольких лет рудники были заняты беглыми неграми, которые здесь окопались, образовав как бы независимое государство. В 1812 году Баркисимето был разрушен тем же подземным ударом, который уничтожил Каракас: теперь это—цветущий город, но один из наименее красивых в Венецуэле. Кибор на юго-западе утратил свое прежнее значение; обширная чаща кактусов, без селений, даже почти без домов, разделяет эти два города. Утверждают, будто бы германский тип встречается ещё у обитателей Кибора, основанного немцами из Коро, в царствование Карла V.

Река Токуйо, впадающая в море на севере от Пунта-Тукакас и маленькой гавани Чичиривичи, не имеет больших городов в своем бассейне, однако, очень значительном и отчасти питаемом снегами Сиерры-Мериды: главные городские аггломерации, Кароро и хорошенький, промышленный Токуйо, от имени которого река и получила свое название, очень удалены от морского берега, занимая плодородные долины при выходе их из сиерры, и отделены от озера Маракайбо обширными пустынными плоскогорьями Aгуа-де-Обиспо. На побережье этой области нет хороших гаваней: Вела-де-Коро, деревня, расположенная среди кактусов и колючих мимоз, у песчаного основания полуострова Парагуана, ведет только небольшую каботажную торговлю, отправляя скот и козьи шкурки на голландский остров Курасао, который тянется параллельно берегу материка на расстоянии около сотни километров; глубина, где могут бросать якорь большие суда, начинается только в трех или четырех километрах от берега, и то там постоянно бывает яростный прибой морской волны (экспорт из Вела-де-Коро в 1888 году: 3.017.133 франка). Западная бухта, образуемая заливом Коро, по другую сторону песчаного перешейка, называемого Меданос, или перешейком «Дюн», ещё менее гостеприимна, по причине недостаточной глубины: однако, эти воды были некогда усеяны судами, так как местность Коро, по-индейски Куриана, была выбрана исходным пунктом для завоевания Венецуэлы. В 1527 году, семь лет спустя после возникновения Куманы, был основан Ампуэсом город Коро, на том самом месте, которое он занимает и ныне, в трех километрах от песчаного берега: индейцы хорошо приняли испанцев и помогли им покорить другие народцы, но и сами они были порабощены, в свою очередь. Немецкие завоеватели, Альфингер, Фредеман, Шпейер, Гюттен, которым аугсбуржцы Вельзеры дали поручение добыть им царства за морем, организовали свои экспедиции в Коро, большом невольничьем рынке, и из этого пункта они отправлялись в походы, во время которых открыли андские плато, Ориноко, Льяносы и Магдалену. Обогащенный добычею и сделавшийся оффициально столицею Венецуэлы, Коро не мог не возбудить зависти английских корсаров, которые взяли его приступом в 1567 году и заставили его жителей заплатить большую военную контрибуцию. Во избежание подобных бед на будущее время, резиденция губернаторов, несколько лет спустя, была переведена в Каракас. Теперь Коро даже не административный центр какого-нибудь штата: это отличие было передано маленькому городку, Капатарида, лежащему на побережье, на полпути от Коро до Маракайбо.

Обширный полукруг гор, изливающий свои воды в озеро Маракайбо и Венецуэльский залив, принадлежит Колумбии только своей юго-западной оконечностью: большинство его городов находится в пределах Венецуэлы. Трухильо (818 метров), построенный при выходе высокой долины Сиерры-Невады, окруженный необычайно плодородными полями, нес­колько раз менял свое место со времени своего основания в половине шестнадцатого столетия: он утвердился окончательно только в 1570 году. Как город горнопромышленный, он привлекал к себе авантюристов и колонистов, но вместе с тем и разбойников, и в 1668 году корсар Грамонт предал его разграблению; большинство жителей убежали в горы и остановились только в Мериде. Трухильо вновь получил это название в первых годах нынешнего столетия1 Rafael Maria Baralt, „Resumen de la Historia de Venezuela“. . Железная дорога, ещё не вполне оконченная, должна соединить его с лагуной Маракайбо, т.е. с морем, через Мендозу, Валеру, Мотатан и порт Сеиба. К востоку от Трухильо, городок Плазуэла, расположенный на вершине горного прохода, между покатостью озера Маракайбо и покатостью льяносов, служит складочным местом для провинции Замора. Итальянские иммигранты селятся в большом числе в этой области и составляют большинство между жителями цветущего города Валера.

Город Мерида, имя которого напоминает испанскую Эстремадуру, находится не во внешней долине Андов, а в самом сердце гор, в бывшей озерной равнине, где сливаются многие притоки реки Чама, впадающей в озеро Маракайбо. Он лежит на высоте 1.660 метров над уровнем моря, т.е. в умеренном климате, с средней температурой от 16 до 17 градусов по Цельсию, где европейские виды произрастают рядом с растениями тропического пояса. Немногие города могут сравниться с Меридой по великолепию пейзажа. Очень обширный, состоящий из низеньких домиков, окруженных садами, он занимает окраину совершенно ровного плоскогорья, бывшего некогда дном озера, и возвышается на 300 метров над руслом белеющей Чамы, которая проложила себе узкий проход в толстом слое наносной земли: другие глубокие овраги, вырытые потоками Мукужун и Альбарегас, почти совершенно изолируют Мериду, так что город и его поля образуют обширный висячий сад. С бульваров видны теряющиеся вдали, зеленеющие долины и поднимающиеся со всех сторон кручи Андов, с их расположенными один над другим поясами растительности. На юге обрисовываются остроконечные пики Сиерры-Невады, увенчанные льдами. Остальная часть горизонта развертывается полукругом утесов и зелени, но иногда, после внезапных гроз, когда нависшие над долиной тучи разорвутся, на синем фоне неба выступает во всём своем блеске сверкающая диадема снегов, которые скоро растают под жгучими лучами солнца.

Основанная в 1568 году под именем Сант-Яго-де-лос-Кабальерос, носимым многими другими испанскими городами, Мерида представляет один из тех городов, где кастильское население всего менее смешалось с индейским элементом, но вне её черты, подгорные деревни и сходящиеся долины населены почти исключительно метисами, принадлежащими к бывшим племенам тимотов и мукучи; горные селения на северо-востоке от Мериды получили свои названия от этих народцев. Мукучи, лежащий на высоте 3.030 метров над уровнем моря, составляет самую возвышенную городскую группу республики; некоторые поселки лежат ещё выше, на триста, четыреста и даже пятьсот метров; один дом, считающийся в городской черте и обыкновенно необитаемый, Барро-Негро, находится на высоте 3.645 метров. Этот округ поставляет масло и сыр на Меридской рынок, так как скотоводство его единственный промысел. Из других деревень привозят пшеницу, фрукты и овощи европейского происхождения; нижния же поселения торгуют продуктами тропической области. Между иностранцами, недавно поселившимися в Мериде, преобладают итальянцы. В прежнее время этот неведомый город, как бы затерянный среди гор, строго хранил традиции церковного режима; теперь он приноровляется к современному движению, и его духовная семинария уже преобразована в университет, единственный в Венецуэле, после Каракасского. Мерида старается приблизиться к морю и к деятельной жизни цивилизованного мира. В настоящее время единственной дорогой служит тропинка, поднимающаяся, к северу от города, зигзагами по кручам горы и пересекающая высокие, туманные плоскогорья, чтобы вновь спуститься через леса и болота побережья, к Сеибе, или к какому-нибудь другому маленькому порту южных берегов лагуны. Это трудное путешествие требует многих дней верховой езды, но вскоре рассчитывают в несколько часов достигать по железной дороге, спускающейся по равномерному скату в долине реки Чама, до порта Зулия, который находится на судоходной реке, впадающей в озеро Маракайбо. Неподалеку от Мериды бьют из земли нефтяные источники, а индейская деревня Лагунильяс, к западу от города, на дороге в Сан-Карлос, добывает в маленьком, озере род соли, называемой урао или трона, которая употребляется для обработки табаку, и которую химики признали за углекислый натр. С 1840 года это озерко сильно уменьшилось в размерах.

Сан-Карлос-де-Зулия, или просто Зулия, окруженный кофейными и банановыми плантациями и апельсинными рощами, дал свое название всей низменной стране, над которой господствуют последние отроги Андов. Река, на берегу которой стоит этот городок, напротив Санта-Барбара, получила имя рио-Эскаланте, а настоящая река Зулия течет немного западнее; но, впрочем, она сообщается с Эскаланте посредством реки Кататумбо, целой сети естественных каналов и большой болотистой лагуны, называемой также лагуной Зулия. По этой реке Колумбия отправляет кофе и другие свои продукты на большой рынок в Маракайбо; этот естественный путь соединяет с морем также венецуэльские города западной сиерры, Товар, Байладорес, названный так от индейцев «плясунов», которые там некогда жили, и Ла-Гриту, прелестное местечко, окруженное кофейными плантациями. Ла-Гритские женщины славятся во всей Венецуэле своей красотой, энергией, трудолюбием, и потому женихи со всех сторон являются сватать их: тысячи венецуэльских семейств принадлежат, с материнской стороны, к породе гритеньясов1 W. Sievers, „Venezuela“. .

Маракайбо, Новая Замора испанских основателей, ведет свое летосчисление с 1571 года; первая колония этого имени была уничтожена корсарами, за три года перед тем. Город этот возник на том самом берегу, где завоеватель Альфингер построил, в 1529 году, хижины для женщин и детей, захваченных им во время своих разбойничьих экспедиций. Занимая выгодное положение на западном берегу узкого пролива, между собственно венецуэльским заливом и внутренним «мешком», эта колония быстро воспользовалась торговым наследием, которое ей оставил пост Гибралтар, находившийся на южном берегу лагуны, к северо-западу от Трухильо; этот город, сожженный пиратами в 1668 году, не был отстроен, и его торговля перешла к Маракайбо2 Ag. Codazzi, цитированное сочинение;—Rafael Maria Baralt, цитированное сочинение. . С той эпохи торговый центр всей этой области побережья не перемещался, и даже обещает разростись, так как Маракайбо господствует над торговлей всего обширного бассейна, заключающагося между восточной Кордильерой Андов, горами Сантандер и сиеррой Перихаа в Колумбии; он является естественным складочным местом для торгового обмена с городами соседней республики, Кукутой, Памплоной, Бакарамангой; дороги, которые будут проложены через Оканья, поставят его в удобное сообщение с средней долиной Магдалены; около пятнадцати пароходов плавают по озеру и его притокам. Маракайбо, растянувшийся на большом, пространстве вдоль пляжа, между кокосовыми пальмами, и огибающий полукругом контуры бухты, представляет грандиозный вид; но он кажется менее красивым, когда вступишь в его пыльные, узкия улицы, обставленные домами, более высокими, чем в Каракасе. На юге он продолжается живописным предместьем Гатитос. Город этот торгует главным образом кофе, который вывозится в Соединенные Штаты; другие предметы экспорта—какао, кожи, красильное дерево, скот, камедь и лекарственная кора разного рода. Часть этих продуктов доставляют индейцы племени гоахиро, но не прямо, а чрез посредство перекупщиков, так как большинство этих аборигенов, ещё недавно наводивших страх на белых, доходят только до деревни Синамайка, лежащей севернее, на берегу Венецуэльскаго залива, неподалеку от оффициальной границы Колумбии.

Торговое движение в Маракайбо: вывоз (в 1889 г.)—37.500.000 франк. Доля кофе в экспортной торговле: 18.357 тонн, на сумму 34.182.275 франков.

Привозные товары получаются главным образом из Англии, Франции, Германии, а вина—из испанского порта Малаги. Так как большие суда не могут проходить через узкий пролив, то Маракайбо проектирует создать себе внешнюю гавань в глубокой воде, проведя железную дорогу в Кохоро, деревушке на венецуэло-колумбийской границе. Одна из соседних с Маракайбо деревень, Санта-Роза, стоит ещё на сваях посреди воды, как свайные постройки, от которых вся страна получила название Венецуэлы; другой озерный поселок находится на лагуне Синамайка1 Simone, „Proceedings“, 1885;—Jean Chaffanjen, рукописные заметки. . В юго-восточном углу «мешка» также есть несколько свайных селений, которые избегли ярости разрушителя Альфингера; одна из этих деревень была даже возведена на степень прихода; одна из её хижин, немного попросторнее и покрасивее остальных, служит церковью для метисов, принявших христианство. В этих областям озера индейцы-метисы практикуют особый способ охоты на диких уток, часто приписываемый другим народцам; пользуясь тем, что на поверхности этих вод, окруженных деревьями, постоянно плавает масса веток, листьев, плодов, туземцы пускаются вплавь, спрятав голову в большую выдолбленную тыкву с отверстиями, и потихоньку добравшись до птиц, внезапно схватывают их и тащат под воду, так что утка не успевает даже вскрикнуть и вспугнуть своих товарок.

Льяносы, простирающиеся на юго-восток от снежной Сиерры-Мериды, в треугольнике, образуемом этими горами и реками Апуре и Рио-Португеса, гуще заселены, сравнительно с равнинами, расположенными на востоке: несколько городов лежат один за другим у выхода долин сиерры, на внешних террасах или в долинах судоходных рек. Сан-Кристобаль, построенный на высоте 450 метров, в восхитительной и здоровой по климату местности, на утесе, господствующем над рекою Торбес, притоком Урибанте, или верхнего Апуре, и соседние с ним города: Тариба, Рубиа и Новый Капачо, принадлежат к покатости Ориноко, но их экономические интересы также, как обычаи и нравы их жителей, связывают их ещё с покатостью озера Маракайбо: они отправляют свои произведения—скот, кофе, сахар, какао и минеральное масло—по колумбийской железной дороге из Кукуты, в ожидании постройки проектированного рельсового пути, который соединит Сан-Кристобаль, через Лобатера и Колон, с Ла-Фрио, откуда начинается судоходство по реке Ла-Грита; может-быть, даже путь этот будет продолжен впоследствии до Энконтрадос, места соединения р. Зулии с р. Кататумбо. Гористая страна, называемая Тачиро, по имени реки, отделяющей её от Колумбии, очень быстро заселилась и разбогатела, благодаря плодородию своих долин, представляющих резкий контраст с окружающими её бесплодными холмами и плоскогорьями; в самое последнее время в этих ещё недавно пустынных местах появились города, как, например, Рубио. Землетрясение 1875 года разрушило несколько городов, между прочим, Сан-Антонио-де-Та чира или де-Кукута, но они быстро оправились и сделались ещё богаче, чище, многолюднее, чем были прежде; жители равнины избирают их себе для летнего пребывания. К северо-востоку от Сан-Кристобаль, гора, называемая Зумбадор, или «Ворчун», своим подземным шумом постоянно напоминает об опасности, угрожающей стране; однако, гора эта не вулкан.

Варинас (Баринас), бывший главный город провинции, ныне пришедший в упадок, был назван так по имени индейских населений; первоначальное его наименование, Альтамира-де-Касерес, теперь забыто: обитатели его дважды переносили свои жилища, отыскивая мест­ность, более здоровую, с более чистым воздухом и менее изобилующую москитами. По имени этого города называется превосходный сорт табаку, который теперь, впрочем, получается уже только в незначительном количестве из этой области льяносов. В настоящее время главным городом штата служит Гуанар, построенный на высоком берегу реки того же имени, впадающей в рио-Португеса. Бижума, Миранда, Ниргуа, одна из первых испанских колоний, Сан-Карлос, бывшая миссия индейцев, место которых заняли теперь канариотские колонисты, Кохедес, Акаригуа, Пао, на южном склоне Валенсийских гор, находятся в том же речном бассейне, на берегу проточных вод, которые ниже пересыхают летом, за исключением русла р. Португеса. Жители этих городов эксплоатируют залежи фосфатов и содержащие гуано гроты у основания гор, которые некогда были омываемы волнами.

Далее к востоку, город Калабозо, основанный в прошлом столетии гвипускойской компанией, лежит на высоте 150 метров над уровнем моря; очень правильно выстроенный на горке, окруженной излучинами реки Гуарико, он всегда был самым здоровым местом в области льяносов; по всей вероятности, он обязан этой привилегией свободному доступу пассатных ветров, которые беспрепятственно проходят над Калабозским холмом, и свойствам почвы, где вода не застаивается в виде болот; даже после разлива реки Гуарико, воды всегда входят обратно в свое русло. Город имеет ещё одно важное преимущество,—именно чистую воду, получаемую из источников, которые дистилируются в естественных расщелинах скалы1 Ramon Paez, „Wild Scenes“;—Carl Sachs, „Aus den Llanos“. . Возле одной соседней деревни, миссии Абажо, некоторые из этих трещин расширяются и образуют настоящие гроты, предоставляя купальщикам прозрачную, как хрусталь, воду различной температуры, от 25 до 40 градусов по Цельсию; рыбы с серебристой чешуей—единственные обитатели этих прудов, высоко ценимых жителями Калабозо. До 1868 г. этот город был одним из самых цветущих в республике, и жители его владели в льяносах по крайней мере миллионом лошадей и быков, т.е. одной пятой долей всего скота Венецуэлы. Но междоусобная война, долго опустошавшая страну, лишила Калабозо половины его достояния и населения; тем не менее, этот обедневший город по-прежнему остается одним из первых по степени умственного развития, образования и инициативе его обитателей. Кроме того, его лишили ранга административного центра в штате Гуарико и подчинили гораздо более незначительному городу, Ортису, лежащему у основания гор, к северу от Калабозо. Ортис и соседний с ним Парапара охраняют северный вход льяносов у подножия горы Галера, которая поднимается в виде высокого мыса над поверхностью бывшего моря, смененного теперь морем травы. В живописном городе Сан-Хуан-де-лос-Моррос, приютившемся у подошвы бывшего вулкана, почти всё население было истреблено лихорадкой, свирепствовавшей в льяносах в 1885 году. Местность эта замечательна минеральными источниками, высоко ценимыми за их целебное свойство.

Городок Сан-Фернандо занимает, на высоте 118 метров, очень важное положение. Расположенный на правом берегу Апуре, напротив устья реки Португеса, он господствует над местом пересечения судоходных путей; пароходы поднимаются туда из Сиудад-Боливара и проникают дальше внутрь страны до порта Нутриас; гребные суда также пользуются течением реки Португеса и ходят в Эль-Бауль за жизненными припасами, которые служат для местного продовольствия, и за сельско-хозяйственными продуктами, табаком, кофе, кожами, питающими торговлю по реке Апуре. В Сан-Фернандо, хотя он представляет один из необходимых центров венецуэльской торговли, движение торгового обмена пока ещё незначительно, по причине малочисленности населения в этих местностях, удаленных от морского побережья. В ожидании более счастливой судьбы, город этот занял место между окружными административными пунктами, как преемник Ачагуас, бывшей индейской миссии, находящейся на юго-западе, в лабиринте байю, отделяющем Апуре от Араука., Во время войны за независимость Ачагуас долго был, среди своего лабиринта живых потоков и мертвых рек, твердыней, которую испанцы не осмеливались взять приступом: крепость эта, гласит легенда, была защищена от всякой атаки армией привидений, el escuadron de las animas.

Деревни на верхнем Ориноко и на водораздельном пороге между этой рекою и Рио-Негро, как и сейчас названный город при реке Апуре, очень богаты надеждами на будущее, но пока ещё представляют довольно жалкий вид; имена их, приобревшие известность, бла­годаря рассказам путешественников, находятся на всех картах, хотя обозначают собою только небольшие группы хижин. Поселок Эсмеральда, над которым господствует гора Дуида, и ниже которого происходит бифуркация Ориноко и Кассикиаре, существует со времени путешествия Гумбольдта. Явита и Пимичин, столь часто упоминаемые, как места волока между р. Атабапо, т.е. Ориноко, и Рио-Негро, т.е. Амазонкой, также продолжают существовать: первая заключает в себе около тридцати хижин, вторая—всего две. Благодаря индейцам племени банивас, у которых Явита считается столицею, и туземцам Пимичина и его окрестностей, волоковой путь, длиною около 15 километров, представляет не простую тропинку, как большинство путей сообщения Венецуэлы, но настоящую дорогу, шириною в шесть метров и хорошо содержимую. По крайней мере раз в год, всё население, вооруженное маншетами (тесаками)1 Гаитская и мартиникская, т.е. французская, форма испанского, слова machete, быть может, даже предшествовавшая последнему. , топорами и метлами, с жаром принимается за работу по ремонту этой дороги: очищают почву от растительности, вырубают мешающие лианы и употребляют поваленные деревья для настилки гатей в болотистых местах; хотя этой дорогою пользуются только пешеходы, но она вполне годилась бы также и для экипажей. Добравшись до ручья Пимичин, путешественники снова садятся в лодки, и уносимые течением Рио-Негро, скоро встречают на пути несколько деревень, находящихся ещё в пределах Венецуэлы: Мароа, Сан-Мигуэль, где строится много судов, наконец, Сан-Карлос—венецуэльский таможенный пост, за которым начинается уже Бразилия.

При слиянии рей Атабапо и Ориноко, на высоте 237 метров, деревня Сан-Фернандо-де-Атабапо, основанная Солано в 1757 году, сгруппировала свои соломенные шалаши в месте, имеющем ещё более важное жизненное значение для всего континента, чем Сан-Фернандо при Апуре. Суда могут пускаться отсюда в шести различных направлениях, по одинаково судоходным путям: на юг—к Атабапо и Бразилии, на восток—к верхнему Ориноко, на северо-восток—к Вентуари, на север—к среднему Ориноко, на запад—по Гуавиаре к Колумбии, на юго-запад—к Инириде. Население его, в числе около пятисот человек, достаточно для того, чтобы удовлетворять, в качестве посредников, потребности этой торговли, пока ещё очень скромной, и для постройки судов, пользующихся этими водными путями. Жители Сан-Фернандо-де-Атабапо вывозят почти исключительно каучук и копайское масло и собирают огромные гроздья пальмового дерева пиригуао, состоящие из 70 или 80 плодов, по виду и цвету похожих на персики. Что касается деревень при водопадах, Майпурес и Атурес, то они пришли в совершенный упадок: первая, расположенная на левом берегу Ориноко, отныне принадлежит Колумбии, но бечевая дорога остается общедоступной для обеих наций до 1911 года. Уруана (Урбана), бывшая миссия отомаков, больше не существует: от неё остались, по словам Шаффанжона, только несколько столбов, вбитых в землю, и наполовину обгорелый крест.

Городок Каикара, на правом берегу, ниже устьев рек Апуре и Апурито, возле большого изгиба Ориноко, занимает, подобно обоим Сан-Фернандо, особенно выгодное географическое положение, а потому он достиг уже довольно значительной степени благосостояния, несмотря на редкость населения в обширных странах этого речного бассейна; улицы его чисты, дома изящны, и магазины обильно снабжены товарами. Каикарские купцы отправляют внутрь страны мануфактурные изделия, присылаемые из Сиудад-Боливара, и получают в обмен канаты, сплетенные из волокон пальмы чикичике (attalea funifera), прочные гамаки из пальмы мауриции и в особенности бобы тонка или саррапия (dipteryx odorata), собираемые преимущественно на северо-востоке от Каикары, в долине реки Кучиверо, и употребляемые в Европе для придания приятного запаха табаку. Гавань защищена несколькими из тех черных гранитных скал, которые следуют одна за другой по берегам до самого течения Ориноко. Лесистый остров разделяет реку на два рукава и заслоняет от глаз деревню Кобрута, у которой Апурито теряется в сероватом потоке. Выше Каикары, гнейсовая горка, высотой в пятьдесят метров, служит указательным знаком для матросов, и на вершине её сохранились ещё развалины капуцинского монастыря, покинутого со времени войн за независимость.

Ниже Каикары, на протяжении около 400 километров, до Сиудад-Боливара, встречаются лишь убогия деревеньки, из которых более известна Пиедра, как место вынужденной остановки для лодочников, собирающихся перейти пороги эль-Инфиерно. Неподалеку оттуда, деревня Мапире расположена на одном из холмов левого берега и господствует над панорамой реки и льяносов, от которых её отделяет узкая полоса лесов. Направо, на гвианском берегу, главные селения—Мунтако и Борбон.

Главный город венецуэльской Гвианы, на берегах Ориноко, часто менял место. Едва успели миссионеры, иезуиты Льяури и Вергара, основать его, в 1576 году, на правом берегу Ориноко и при устье р. Карони, в том месте, где теперь находится деревня Лас-Таблас, как голландцы, под командой Адриана Янсона, напали на народившуюся колонию, получившую имя Санто-Томе. В 1591 г. испанцы перенесли свой городок льё на десять ниже по реке, в местность на правом берегу, указываемую ныне постом Гвайяна-Виеха или «Старая Гвиана». На этот раз, англичане, предводимые знаменитым Вальтером Ралеем, обратили в пепел второй Санто-Томе. Его вновь отстроили на том же месте; затем, в 1764 г., центр администрации был переведен километров на полтораста выше по реке, на «теснину», где воды Ориноко представляют менее 740 метров от берега до берега. Отсюда имя Ангостура (теснина), заменившее мало-по-малу название Санто-Томе, и которое, в свою очередь, было заменено именем Сиудад-Боливар (город Боливар), или просто Боливар, в честь «Освободителя» (el Libertador) страны.

Город протянулся с запада на восток вдоль правого берега, от предместья Перро-Секо или «Сухой Собаки», населенного преимущественно неграми, до прекрасного бульвара Аламеда; этот квартал, лежащий ниже собственно города, часто подвергается наводнениям. Главная улица, где находятся роскощные магазины и публичные здания, окаймлена крытыми галлереями и перерезана поперечными улицами, поднимающимися в гору по скатам сланцевого холма, высотой около 60 метров, с которого открывается обширный вид. Внизу, прямо под ногами, зритель видит четыреугольные, тесно сплоченные массы домов, продолжающиеся в ту и другую сторону предместьями с разбросанными в беспорядке домиками, бульварами и полями; за портом виднеются вереницы пароходов и гоэлет, быстро бегущих по водам пролива, между широкими речными пространствами верховья и низовья, похожими на озера. Piedro del Medio, или «Камень Середины», естественный водомер Ориноко, высоко вздымает свою черную верхушку, украшенную одиноким деревом, над потоком, а на левом берегу показывается ростущий пригород Соледад, тет-де-пон Сиудад-Боливара, намеченный заранее, как конечная станция железной дороги из Каракаса, и уже ныне являющийся складочным местом значительной торговли. По берегу реки и на скатах соседних холмов рассеяны дачи богатых боливарийцев, называемые morirhales, по группам пальм мауриций, под тенью которых расположены эти загородные дома. Один из главных промыслов Боливара—фабрикация сигар; мастера, искусные во всех работах,—немцы по большей части. Хотя Сиудад-Боливар находится на правом берегу реки, в лесной области, он принадлежит в действительности к стране льяносов, и сухопутная торговля его ведется главным образом с городами Калабозо и Варинас.

Носимые морским проливом до Боливарской теснины, суда поднимаются по Ориноко в большом числе; но парусное судоходство почти совершенно вытеснено паром. Главное движение торгового обмена направляется к Испанскому-Порту (Пуэрто-Эспанья), на острове Тринидаде, который может быть рассматриваем как морской складочный пункт Сиудад-Боливара; эти два города, хотя очень удаленные друг от друга, также тесно связаны между собою, как Каракас и Лагвайра; промежуточной между ними пристанью служат деревня Барранкас, или Сан-Рафаэль, порт, выбранный, в голове дельты Ориноко, негоциантами Матурина (движение внешнего судоходства в Сиудад-Боливаре в 1889 году: 130 судов, общая вместимость 50.630 тонн; ценность торгового обмена 16.974.721 франк, из которых 11.259.657 франков приходится на долю обмена с Тринидадом и Демерарой). В Боливаре торговля тяжелыми товарами с заморскими странами совершенно ничтожна, но торговые сношения очень увеличились с того времени, как началась разработка месторождений золотоносного кварца, открытых в 1840 году путешественником Плассаром в долине реки Юруаури, притока Ориноко, через реку Куюни. Эти рудники, к которым можно проехать либо через Пуэрто-Таблас, на устье реки Карони, и через многолюдное местечко Упата, либо через Гвайана-Виеха, недалеко от бифуркации дельты, т.е. через одно или другое из бывших местоположений главного города испанской Гвианы, рассеяны на дне многочисленных долин, вырытых на южной покатости гор Сиерра-Пиакоа, тянущихся вдоль берега Ориноко; железная дорога, которая соединит Старую Гвиану (Гуайяна-Виеха) с Гуасипати, столицей территории Юруаури, будет иметь около 140 километров длины. Главная группа рудников, называемая Караталь, находится в Каллао: в 1884, 1885 и 1886 годах, они доставляли руды, средним числом, на сумму свыше 20 миллион. франков в год и возбудили вожделения у британских колонистов на Эссеквибо. С того времени производительность рудников, скупленных иностранными компаниями, заметно упала.

Добыча золота в рудниках Каллао в 1891 г.: 1.533 килограммов, на сумму—4.765.650 франков. Общая производительность золотых рудников территории Юруаури в период с 1866 по 1889 г.:—67.952 килограмма, на сумму—207.000.000 франков.

Богатые долины рек Кучиверо, Каура, Карони и их притоков имеют селения цивилизованных метисов испанского языка только в ближайших к Ориноко местностях, да и эти селения представляют лишь группы хижин, обитаемых пастухами или искателями плодов или фармацевтических смол. В великолепных саваннах по реке Карони, в которых каталонскими миссионерами капуцинского ордена было основано более тридцати колоний, теперь кочуют индейцы, освободившиеся от опеки. Однако, многие племена, снова сделавшиеся свободными и не имеющие более священников, называют себя христианами и носят на шее кресты и образки, иногда даже мешочки с реликвиями. Таковы, например, кирикирипасы, оседлый земледельческий народец, поселившийся на южных берегах Ориноко и в долинах его притоков. Также, как аригуасы на реке Каура, которые, впрочем, ещё татуируют себе лицо1 Jean Chaffanjon, „Tour du Monde“, 1888, livr. 1454. , они сохранили костюм, придуманный для них миссионерами—длинный передник у мужчин, рубаха со складками у женщин, и некоторые из их песен напоминают ещё католические молитвы. Но далее, в горах, сколько ещё диких индейцев, ходящих нагишом, раскрашивающих себе лицо и всё тело, украшающих себя перьями и когтями и вооруженных копьями с наконечником, обмокнутым в кураре! Очутившись среди этих дикарей, путешественник как бы находится ещё в старой Венецуэле, какою она являлась Ордасам и Альфингерам.

VI

Цифра народонаселения Венецуэлы не известна в точности, так как до сих пор не производились правильные всенародные переписи, и многие исчисления, сделанные правительством в разные эпохи, были, повидимому, получены очень суммарными способами. Однако, возрастание, отмечавшееся из десятилетия в десятилетие со времени войны за независимость, обезлюдившей некоторые части республики, не подлежит сомнению. Преувеличения, указываемые путешественниками, происходят оттого, что оффициальные документы иногда приписывают мелким административным центрам население целых округов, вследствие чего скромные деревни означаются ошибочно как многолюдные города.

Главные и исторические города Венецуэлы, с приблизительной цифрой населения, по оффициальным сведениям и показаниям различных авторов:

Каракас—73.000 жит.; Валенсия—40.000; Маракайбо—35.000, Баркисимето (Сиверс)—31.000; Ла-Гвайра—14.000; Пуэрто-Кабельо—10.000; Сиудад-Боливар—12.000; Барселона—13.000: Матурин—14.000: Токуйо—15.000; Маракаи (Лисбон)—7.500; Ниргуа—7.000; Парапара (Закс)—7.000; Кумана—6.500; Турмеро—6.000; Карора—6.000; Калабозо (Закс)—5.600; Мерида (Сиверс)—12.000; Коро—9.000; Викторио (Сиверс)—12.000; Гуанаре—4.600; Ла-Грита (Сиверс)—4.000; Ортиз (Закс)—4.000; Сан-Кристобаль—3.500; Сан-Карлос—3.000; Варинас—12.000; Валера (Сиверс)—3.000; Кибор—3.000; Гуасипати—3.000; Сан-Фернандо-де-Апуре—3.000; Товар—2.500; Трухильо (Сиверс)—2.500; Капатарида—2.000; Сан-Фернандо-де-Атабапо—500 жит.

В 1810 г., по Гумбольдту, вся венецуэльская нация, вместе с неграми, метисами, индейцами, состояла из 800.000 лиц, тогда как в 1825 году, после страшной борьбы, оффициальная статистика насчитала только 660.000 душ. С этой эпохи население постоянно возрастало, и внутренния революции могли замедлять, но не остановить это возрастание.

Вероятные цифры народонаселения Венецуэлы в разные времена: в 1839 г. (по Кодацци)—945.348 жит.; в 1854 г. (оффициальная цифра)—1.564.433; в 1873 г. (оффициальное исчисление)—1.784.194; в 1894 г. (оффициальное исчисление)—2.445.000 жит.

В настоящее время можно считать приблизительно в 2.500.000 число венецуэльцев; число это было бы больше на 80.000 лиц, если бы прибавить население территорий, на которые республика недавно предъявляла свои права,—территорий на севере залива Маракайбо, на западе среднего Ориноко, на левом берегу Эссеквибо, и которые ещё присчитываются в административной переписи. Наименее достоверная часть этих исчислений относится к туземцам, ещё не смешавшимся с остальной массой венецуэльского населения: так, теперь насчитывают свыше 325.000 индейцев, в том числе 240.000 «цивилизованных» и 20.000 кантонированных и слишком 60.000 живущих в независимом состоянии в своих лесах или в саваннах. В 1873 году, после кровопролитной гражданской войны, перепись показала в федеральном округе отношение 128 женщин на 100 мужчин,—доказательство ожесточения, с которым велась эта борьба; но с того времени равновесие между полами восстановилось: так, в 1881 г. число мужчин было 1.000.518, а женщин 1.069.727; в 1891 г. мужчин—1.137.139, женщин—1.186.388. Несмотря на войны и побоища, несмотря, на желтую лихорадку, которая в 1884 году доходила до Каракаса, рождаемость всегда превышала смертность, если не год от году, то от десятилетия к десятилетию.

Естественный прирост народонаселения Венецуэлы (без нескольких округов) в 1889 г.: родившихся—76.187; умерших— 55.218; избыток—20.699.

Итог избытков за пятилетие 1883—1887 гг.: 159.140, т.е. 31.828 в год. Иммиграция играла весьма незначительную роль в численном возрастании населения: почти за семь лет, с половины 1881 года до конца 1889 года, насчитали всего только 4.537 иммигрантов, или около шестисот в год; в 1889 г. цифра новоприбывших поднялась до 1.555, но она была компенсирована цифрой эмигрантов. Общее число иностранцев определяют, приблизительно, в сорок тысяч, т.е. в одну пятидесятую всего народонаселения; более четверти венецуэльцев составляют испанские баски, затем следуют, по численному порядку, англичане и уроженцы Тринидада, итальянцы, голландцы с Курасао, французы и немцы. Носители идей, наук и искусств Европы, колонисты оказывают влияние, не измеряющееся их ничтожным количеством. Между французами, поселившимися в Венецуэле, баски и корсиканцы составляют большинство,—первые в Каракасе, вторые в Маракайбо и его окрестностях.

Венецуэла, страна земледельческая и скотоводная, доставляет с избытком своему населению необходимые жизненные припасы и, сверх того, питает значительную экспортную торговлю. Также, как на Ямайке и на большинстве других Антильских островов, освобождение невольников повлекло за собой разорение многочисленных плантаторов и дробление обширных имений на мелкие земельные участки, обрабатываемые вольными руками: это была, во многих округах, замена крупного землевладения мелкой земельной собственностью. Однако, могущественные помещики пытались во многих местах заменить труд негров, на который впредь уже нельзя было более рассчитывать, трудом индейцев, чистокровных или смешанных, существующих ещё в стране, и низводя этих несчастных в состояние замаскированного рабства, они могли сохранить за собою выгоды экспорта своих земледельческих произведений в ущерб туземной расе, уже столь жестоко пострадавшей от завоевателей1 Franz Engel, „Aus dem Pflanzerstaate Lulia“. . Венецуэльские плантаторы не прибегали к ввозу индусских или китайских кули, как английские ка­питалисты Тринидада и Демерары; во внутренней Венецуэле нигде не встретишь этих азиатов. Несколько сот европейских земледельцев были привлечены в колонии, земли которых разрезаны на участки в шесть гектаров. Тагуасита, главная из этих земледельческих колоний, лежащая на высоте 1.800 метров, в горах, господствующих над долиной реки Туи, заключала в себе, в 1888 году, 1.511 жителей, занимавшихся культурой кофейного и какаового деревьев и сахарного тростника (ценность земледельческого производства в этой колонии в 1888 году: 755.655 франков). Впрочем, в земле нет недостатка; её хватит для всех: каждый земледелец может водвориться на участке государственной земли, под условием уплаты, после трехлетнего пребывания, пошлин за право пользования и за межевание.

После кукурузы, главного пищевого растения, которое на плодородных землях дает четыре жатвы в год и родится сам-360, Венецуэла культивирует в особенности кофе, первые опыты насаждения котораго были сделаны в 1784 г., в окрестностях Каракаса2 R. М. Baralt, цитированное сочинение. . Лучшие плоды это растение приносит в умеренной области высот, где частые туманы смачивают листья утренней порой. У подножия гор, в более жаркой области, кофейное дерево могло бы пострадать от сильного зноя, если бы не было защищено густыми ветвями более высоких деревьев, какова, например, эритрина, «безсмертное дерево» французских креолов Тринидада; кофейная плантация приметна издалека по букетам ярко-красных цветов, блистающих на фоне густой зелени (сбор кофе в Венецуэле в 1889 году: 62.500 метрических квинталов). Какаовое или шоколадное дерево (theobroma сасао), долго пренебрегаемое плантаторами, хотя семена его (бобы) были первым экспортным товаром Венецуэлы, теперь всё более и более ценится, и мало найдется стран, которые бы представляли более благоприятные условия для культуры этого дерева, которое растет дико в некоторых частях гор Сиерра-де-Мерида. Что касается сахарного тростника, доставляющего третью, по степени важности, статью отпускной торговли Венецуэлы, то его культивируют преимущественно в аллювиальных и знойных землях низменностей, особенно в болотистых равнинах, образующих полукруг около озера Маракайбо. Если земли дельты Ориноко будут завоеваны для земледелия, то, по всей вероятности, именно сахарный тростник заменит там девственные леса. Табак, культивируемый в Венецуэле, обрабатывается двояким способом: для местного потребления, это—cura negra, или для вывоза, это—cura seca; с помощью селитры приготовляют также табачный сок, очень богатый никотином, которым многие венецуэльцы, землекопы, волопасы, погонщики мулов, натирают себе десна, и который производит сильное наркотическое действие1 W. Sievers, „Venezuela“. . Плантаторы вовсе не занимаются культурой хлопчатника, не будучи в состоянии соперничать с северо-американским производством; также и производство индиго, прежде очень прибыльное, совершенно оставлено. Главный враг венецуэльских культур—саранча, особенно в соседстве льяносов и на Куманском побережье. Растительные продукты, кроме кофе, какао и сахара,—вывозимые венецуэльцами, почти все получаются собиранием в лесах; таковы: «боб тонка», каучук, сассапарель, копайский бальзам. Хинная кора, собираемая в лесах Невады,—посредственного качества.

В необозримых льяносах земледелие до недавнего времени было неизвестно, но заселение нескольких городов заставило жителей приняться за возделывание почвы, а большин­ство разведенных плантаций дали вполне успешный результат. Даже, когда засуха иссушила траву в степях, и когда видна голая земля между серыми пучками, банановые рощи и другие сады блестят свежей зеленью, благодаря скрытой влаге, которую корни растений почерпают в глубине почвы. Поэтому, возможно будет современем преобразовать поверхность льяносов в возделанные поля, но до сих пор наибольшее пространство этих равнин утилизируется только для пастьбы скота, введенного в этих степях в первый раз в 1548 году одним жителем Токуйо2 A. Codazzi, цитированное сочинение. . Смотря по альтернативам годов благоприятных или неблагоприятных, приносящих засуху или дожди, болезни или здоровье, мир или войну, стада увеличиваются или уменьшаются. Так, в 1873 году, после долгого периода битв и грабежей, насчитывали менее 1.400.000 голов крупного скота во всей Венецуэле, тогда как за десять лет перед тем существовало по малой мере пять миллионов голов. В 1888 г. прирост, указываемый статистикой, был громаден: численность скота достигла слишком восьми миллионов голов. Четыре крупных рогатых скотины на одного жителя—такова громадная пропорция, которую представляет это богатство Венецуэлы сравнительно с европейскими странами, и даже с Данией, обладающей, относительно наибольшим, количеством рогатого скота.

Численность скота в Венецуэле в 1873 и 1888 годах:

В 1873 г. голов	В 1888 г. голов
Крупный рогатый скот	1.389.802	8.476.291
Козы и овцы	1.128.273	5.727.517
Свиньи	362.597	1.939.693
Лошади	93.000	387.646
Мулы	47.000	300.555
Ослы	281.000	858.963
Итого	3.302.672	17.680.665

Чередование времен года, засух и дождей, заставляет льянеросов перекочевывать со своим скотом с места на место. Когда в возвышенных частях равнины нет более нежной травы, стада перегоняют в низменные местности, по соседству с реками, где влажность почвы поддерживает круглый год обильную растительность злаков; скотоводы ищут в особенности esteros, т.е. ложбины, которые разлив вод периодически изменяет в озера, и которые, после обсыхания, в несколько дней превращаются в великолепные луга, где скот исчезает в высокой траве. Но в этих аллювиальных землях, перерезанных реками с медленным течением и естественными каналами или байю, текущими в ту или другую сторону, смотря по высоте уровня сообщающихся рек, великия переселения стад часто направляются к равнинам, от которых их отделяют широкие потоки, каковы Апуре, Араука, Капанопаро. Эта переправа через реки сотен животных представляет одно из оригинальнейших зрелищ в льяносах. Впереди стада едет предводитель, cabesterо, верхом на бодром коне, без седла и без узды. Пастухи подгоняют животных к дороге, постепенно суживающейся между двух изгородей. Вожак, выкрикивая дикую песню, бросается в реку, за ним устремляется испуганное стадо. По прямой линии видишь множество голов, плывущих на перерез речного течения, сопровождаемое справа и слева цепью лодок, гребцы которых неистово кричат и ударяют по воде, чтобы не давать обезумевшим животным уклоняться в сторону, и чтобы отгонять крокодилов, гимнотов и кариб. Но кабестеро продолжает ободрять стадо голосом и жестом, а на берегу, напротив, стоят другие быки, братья, друзья, привлекая пловцов к месту высадки. Иногда паника, причиненная нападением кариб и видом крови, овладевает стадом, и растерявшиеся быки рассееваются, бодая сдерживающих пастухов и отдавая себя на волю течения1 Carl Sachs, „Aus den Llanos“. .

Пояс пастбищ, вместе с поясом пахатных земель представляет лишь половину поверхности Венецуэлы, остальное же пространство занято лесами, которые утилизируются только для сбора плодов и поисков ценных лиан, волокон и коры. Но уже, в соседстве Сиудад-Боливара и вдоль дороги, которою следуют пароходы между этим городом и Пуэрто-Эспанья, большие леса порядочно початы дровосеками, поставляющими топливо для машин. Начата также эксплоатация деревьев, могущих служить строительным и столярным материалом. Во всех северо-западных округах, в близком соседстве с портовыми городами, давно уже рубят разные породы красильного дерева, а также собирают семена дерева дивидиви, которые, как очень богатые дубильным веществом, высоко ценятся на кожевенных заводах Европы. Рыболовство ещё менее важно, чем сбор лесных плодов и продуктов, несмотря на богатство животной жизни в водах Маргариты и в степных реках, особенно в Апуре; жемчуга не находят более в архипелаге Маргарита. Андрес Левель определяет в восемь миллионов килограммов и в шесть до восьми миллионов франков годовую ценность венецуэльского рыболовного промысла.

Хотя богатая месторождениями металлов, Венецуэла стоит гораздо ниже Колумбии, и особенно Перу, Боливии, Чили, по степени важности своих рудников; из андских республик только в Экуадоре горнопромышленность развита ещё менее. Венецуэла доставляет торговле только два металла—медь из Ароа и золото с Юруаури, хотя она имеет, кроме того, свинец, олово и особенно железо, которыми промышленность, без сомнения, воспользуется современем. В 1886 году рудники Венецуэлы дали металла на сумму 28.560.500 франков, в том числе золота на 24.070.320 франков и меди на 4.124.114 франков. Кроме того, разрабатывают несколько залежей каменного угля, а также асфальтовые «источники», и озера, подобные существующим на острове Тринидад и находящиеся в тех же формациях близ дельты Ориноко и на окружности озера Маракайбо. На побережье, на островах, вокруг льяносов открыты фосфаты и запасы гуано. Наконец, во всех лагунах, рассеянных вдоль морского берега, образовались естественные салины: лагуны Арайя, на полуострове того же имени и на крайнем северо-западе Венецуэлы, а также лагуны, снующие одна за другой на севере Маракайбо, составляют, вместе с солончаками около Маргариты; один из источников государственного дохода республики; годовое производство салин исчисляется в 100.000 тонн, и доход превышает миллион франков в благоприятные годы1 Andres A. Level, „Esbozos de Venezuela“. .

Мануфактурная промышленность в собственном смысле не может преуспевать в такой стране, как Венецуэла, сельское население которой не имеет, так сказать, никакой надобности в лишнем: деревенские жители довольствуются хижинами, крытыми пальмовыми листьями, без всякой мебели, кроме грубых столов, вытесанных в соседнем лесу, табуретов, обитых бычачьей кожей, да гамаков, купленных у прохожих индейцев. Часто также и одежда, по крайней мере частью, обязана своим происхождением промыслу туземцев; волокна различных растений служат материалом для тканья шляп, впрочем, гораздо более грубых, чем выделываемые в Колумбии, и cobijas, или «покрывал», подобных ponchos мексиканцев, ruanas сокорранцев. Возле каждой хижины растет тыквенное дерево (crescentia cujete), естественная и не дорого стоющая фабрика ваз и горшков; из плода его мастерят даже музыкальные инструмены, maracas, в которые льянеросы, насыпают несколько зерен кукурузы, и которыми они махают в такт мондолине, чтобы аккомпанировать своим танцам и песням1 Carl Sachs, цитированное сочинение. . Что касается нарождающихся отраслей промышленности, то они ещё далеко отстали от соответственных мануфактур Европы и Соединенных Штатов, и всё ещё преимущественно заморские фабриканты удовлетворяют потребность в роскоши и прихоти богачей Каракаса, Валенсии и Маракайбо.

При испанском режиме, торговля Венецуэлы была отдана в руки монополии, и действия концессионерного общества «Гвипускойской компании» вызвали, в 1749 году, первое возмущение, поднятое Хуаном Франсиско де-Леон, который, во главе восьми тысяч человек, двинулся на Каракас с целью прогнать компанейских служащих. Общество это обязалось только присылать каждый год в Ла-Гвайру и в Пуэрто-Кабельо два судна, вооруженные 40 или 50 пушками и долженствовавшие служить в одно и то же время грузовыми судами и военными кораблями2 Aristides Rojas, „Origines de la Revolucion venezolana“. . Торговое движение удесятерилось с 1830 года, эпохи, когда республика, едва устроившаяся, оправлялась от бедствий продолжительной войны с Испанией; оно почти в двадцать раз увеличилось с начала нынешнего столетия: таким образом развитие торгового обмена шло гораздо быстрее, чем возрастание народонаселения. По иронии судьбы, Испания, обладавшая некогда монополией венецуэльской торговли, является ныне одною из последних клиентов своей бывшей территории; по средней годовой цифре обмена, она следует после Англии и Соединенных Штатов, Франции и Германии, даже после Колумбии и британского острова Тринидад. Великобритания, имевшая, вместе со своими антильскими владениями, преобладание во внешней торговле этой страны, утратила, в свою очередь, это первенство. В десятилетие с 1880 до 1890 года, торговый обмен между Соединенными Штатами и Венецуэлой почти удвоился, благодаря прямому сообщению посредством пароходов: кофе, главный продукт Твердого Берега, отправляется без перегрузки в порты Соединенных Штатов; затем идут, по порядку важности, какао, кожи, медные руды, лес, фосфаты; в обмен северная республика посылает в особенности пшеничную муку, соленое мясо и хлопчатобумажные ткани. Однако, гражданские войны грозят уничтожить то, что сделано свободой торговли. Франция занимает ещё третье место по размерам торгового обмена с Венецуэлой, за ней очень близко следует Германия, которая много превосходит её по количеству судов, участвующих в этой торговле.

Торговое движение Венецуэлы в фискальном 1887—88 году: .

Привоз	Вывоз	Итог
С Соединен. Штатами	19.743.825 фр	45.615.500 фр	65.359.325 фр
„ Великобританией (без Антильск. островов)	23.510.114 „	3.318.616 „	26.828.730 „
„ Францией	12.651.778 „	15.209.810 „	27.861.588 „
„ Германией	13.460.391 „	10.046.886 „	23.507.277 „
„ другими странами	9.597.181 „	10.221.812 „	19.818.993 „
Всего	78.983.289 фр	84.412.624 фр	163.375.913 фр
Всего в 1891 г.	100.917.235 „	74.976.740 „	175.893.975 „

В 1895—96 г. вывоз равнялся 123.500.000 франк.

Транзитная торговля значительна между Маракайбо и Колумбией через долину р. Зулии; но теперь новая дорога приглашает пассажиров—дорога, направляющаяся из Боливара в Боготу по течению реки Мета и по горам Сума-Пас: эти входные ворота на Колумбийские плоскогорья, давно ожидаемые, наконец открылись!

Каботажная торговля между венецуэльскими портами ежегодно прибавляет около сотни миллионов к сумме оборотов внешнего обмена (в фискальном 1887—88 г. она выразилось цифрой 90.700.953 франка). В 1894 году движение судоходства представляло, по приходу и отходу, следующие цифры: 1.480 пароходов, 7.620 парусных судов и 4.812 барок. Доля Венецуэлы состоит главным образом в гоэлетах и маленьких пароходах: десять тонн только—такова средняя вместимость венецуэльского судна. Девять правильных линий пакетботов поддерживают пароходное сообщение республики с Антильскими островами, Северной Америкой и Европой.

Расширение сети путей сообщения внутри страны будет постепенно увеличивать движение торгового обмена, гораздо быстрее, чем идет развитие заграничной торговли. Ещё недавно территория республики была перерезана лишь тропинками да широкими стезями, проложенными в льяносах скотом; но, как во всех других странах колонизации, колонисты не успели ещё устроить сети обыкновенных дорог, как уже принялись за сооружение железных путей. Первая линия, смело построенная по крутому горному скату и кружащая в ущельях, по краю пропастей, соединяет Каракас с его портом Ла-Гвайрой. Другой железный путь, почти столь же необходимый, связывает Валенсию и её богатые плантации с пристанью Пуэрто-Кабельо. Другие порты, Гуанта, Каренеро, Тукакас, Сеида, соединяются с внутренними городами ветвями проектированной сети. Столица пока ещё имеет только пригородные железные дороги: работы по сооружению магистральной линии, долженствующей соединить рельсовые пути двух главных портов и два города Каракас и Валенсию, через плодородные местности, производящие какао и кофе, были прерваны гражданской войной. Лос-Текес, раздельный порог между двумя покатостями, в 27 километрах от Каракаса, достигает высоты 1.170 метров; с этих высот путь спускается туннелями и виадуками в равнины Виктории, и идет в Валенсию, проходя на севере от озера Такаригуа.

Длина открытых для движения железных дорог в Венецуэле в конце 1899 года: 852 километра.

Сеть телеграфов, соединяющих все города республики, связана с подводным кабелем, который, из Ла-Гвайры, направляется к Европе, проходя через Курасао. Эти телеграфные линии, утилизируемые главным образом для административной службы, стоят казне гораздо более, чем сколько приносят дохода, потому что образование мало распространено, а торгов­ля находится ещё в младенческом состоянии; в 1888 году насчитывали всего только одну депешу на пять лиц и одно письмо на двух лиц; в этом отношении Венецуэла далеко отстала не только от государств Западной Европы, но даже от России.

Телеграфная сеть Венецуэлы в 1898 г.: 6.245 километр.; передано по телеграфу в 1890 г. 419.724 депеши.

Движение почтовой корреспонденции в 1889 г.: писем, закрытых и открытых— 1.475.219; газет, образчиков товаров и пр.—2.055.902.

Первая типография и первая газета появились в 1808 г., накануне войны за независимость. Серьезные издания редки; но газет большое обилие, хотя почти все они очень недолговечны; в 1888 г. их выходило 133. По закону, начальное образование—«даровое и обязательное»; однако, не насчитывают даже двадцатой доли населения в школах, и число обучающихся девочек едва превышает половину числа мальчиков.

Начальные школы в Венецуэле: около 1.450 федеральных и 150 содержимых штатами.

Средние учебные заведения (лицеи и коллегии), в 1889 г.: 64, с 4.882 учащихся.

Три высших школы преобразованы в университеты: в Каракасе, Мериде и Маракайбо. В действительности только Каракасская главная школа, основанная в 1822 г., заслуживает, с половины настоящего столетия, имени университета. До войны за независимость, в этом высшем учебном заведении, по словам Доксион-Лавесса, курс начинался с обучения воспитанников чтению и письму. Что касается Мериды, маленького городка, затерянного среди гор, то он располагает слишком скудными средствами, чтобы университет его мог находить нужных для серьезного преподавания профессоров. Оттого большинство южных мериденьосов, предназначающих себя к свободным профессиям, едут слушать курс наук в Каракас. В Венецуэле сотнями насчитываются адвокаты, медики, особенно политиканы, вышедшие с честию из этого университета. Впрочем, очень многие из них отправляются, для довершения своего образования, на факультеты Парижа и в другие города Европы.

VII

По тексту основного статута, Венецуэла образует государство «республиканское, федеральное, демократическое, выборное и ответственное». В настоящее время она состоит из девяти штатов, из федерального округа Каракаса, из территорий и колоний, зависящих от центрального правительства. Каждый штат имеет свою автономию, свою судебную администрацию, свой законодательный корпус, своего особого президента и весь политический строй, подобный строю общегосударственного правительства. Это последнее делится на три власти—законодательную, исполнительную и судебную, по образцу Северо-Американской республики, и национальный Конгресс состоит из двух палат, в одной заседают 57 депутатов, в другой—27 сенаторов. Избиратели, т.е. все правоспособные граждане старше восемнадцати лет, назначают прямым и публичным голосованием одного депутата на 35.000 жителей и одного добавочного на излишек к 15.000 жителей каждого штата; федеральный округ не лишен, подобно округу Вашингтона в Северо-Американских Соединенных Штатах, своих избирательных прав и также назначает депутатов соответственно числу жителей. Представители избираются на четырехлетний период, и на такой же срок назначаются сенаторы законодательным собранием. Каждые два года, в первые две недели сессии, Конгресс избирает из числа своих членов для каждого штата и для федерального округа по одному сенатору и одному депутату, а также и второго депутата для столицы, и эти вновь избранные составляют федеральный совет из 21 члена, который назначает из своей среды президента и вице-президента республики.

Облеченные властью на двухлетний период времени, эти лица не могут быть вновь избраны на следующее двухлетие, но опять занимают в Конгрессе свои прежния места; смотря по обстоятельствам, вице-президент замещает президента временно или окончательно. Органами исполнительной власти служат восемь министров, ответственных перед Конгрессом, именно: внутренних дел, прогресса (fomento), народного просвещения, публичных работ, финансов, кредита, военный и морской, иностранных дел. Президент не вооружен правом veto. По условиям Конгресса Трех Америк или «панамериканскаго», заседавшего в Вашингтоне, Венецуэла обязывается принимать третейский суд, как основу международного американского права, для разрешения всякого спора, могущего возникнуть с какой-либо другой республикой. Государственный бюджет, пополняемый главным образом таможенными сборами, простирается в среднем от 40 до 45 миллионов франков в год; но расходы превышают доходы, так как национальный долг постепенно возрастает.

Бюджет Венецуэлы в 1897—98 году: доходы: 33.429.826 боливаров (боливар приблизительно равен 1 франку); расходы: 45.542.524 боливара.

Долг в средине 1898 г.: около 163.100.000 боливар.; специальные бюджеты федерального округа и различных штатов в 1888 году: 8.014.424 боливар. Роспись государственных доходов и расходов на 1899—1900 г. сбалансирована в сумме 38.877.480 боливар..

Что касается судебной власти, то она представляет обыкновенную иерархию местных судов, трибуналов отдельных штатов и высших судебных установлений, главного федерального суда и кассационного суда. Религиозная свобода гарантирована в Венецуэле, хотя другие вероисповедания, кроме государственной религии, «римско-католической и апостолической», не могут позволять себе внешних оказательств. С точки зрения духовного управления, Венецуэла разделяется на три епархии: Каракаское архиепископство и епископства—Меридское и Гвианское, или Сиудад-Боливарское.

Постоянная вооруженная сила Венецуэлы состояла в 1891 году из 5.760 человек (в 1898 г. 3.600 чел.), но во время частых гражданских смут воюющие вербуют милиционеров, т.е. всех способных к военной службе мужчин в возрасте от восемнадцати до сорока пяти лет, которых только можно завлечь, купить или захватить силою. Численность этой милиции определяют в 250.000 человек; но никогда и десятая доля этой фиктивной армии не выступала в поле. Другая фикция, которую ни одна страна не доводила до таких широких пределов, это—фикция корпуса офицеров, заключавшего в себе в 1889 году 7.032 генерала. Во время производства всенародной переписи в штате Карабобо, в 1873 году, около одной седьмой части всего мужского населения старше двадцати одного года состояло из высших офицеров; военное тщеславие, войны, возмущения сразу выдвинули такое множество лиц, что в этом штате насчитывалось 449 генералов, 627 полковников и более 2.000 других офицеров, тогда как в солдатах был недостаток.

Территориальные деления изменяются с каждой революцией и имеют лишь временное значение. Постановлением Конгресса решено восстановление в ближайшем будущем двадцати одного штата, составлявших прежде республику и замененных в 1881 году делением на восемь штатов и несколько территорий, часть которых отошла к Колумбии, в силу приговора испанского третейского суда. Следующая таблица, выписанная из оффициальных документов, дает для совокупности штатов пространство значительно преувеличенное.

Штаты и территории	Прежние штаты	Главные города	Пространство в кв. килом.	Население в 1890 г.	Число жителей на 1 кв. килом.
Бермудес	Барселона	Барселона	83.532	297.466	3,6
Кумана
Матурин
Новая Спарта
Миранда	Боливар	Сиудад-де-Кура	87.979	526.633	6
Гуарико
Арагуа
Карабобо	Карабобо	Валенсия	7.732	175.294	22,7
Фалькон (Коро)	Зулия	Капатарида	93.815	205.357	2,1
Лара	Баркисименто	Баркисименто	24.085	260.681	10,8
Ярукуи
Замора	Португеса	Гуанаре	65.317	249.018	3,8
Кохедес
Варинас
Анды	Мерида	Мерида	38.134	339.619	8,9
Трухильо
Тачира
Боливар и Юруакури	Боливар	582.611	81.291	0,14
Территория Колон	431	238	0,55
„ верхнего Ориноко	310.230	39.047	0,7
„ Амазонская	235.503
„ Каура	58.441
„ Дельта	65.649
Федеральный округ	117	71.399	610,2
Земледельческие колонии	57.498	2.432	0,04

Глава IV Колумбия

Республика, известная теперь под именем Колумбии, а прежде называвшаяся, смотря по политическим переменам, Новой Гранадой и Соединенными Штатами Колумбии, обнимает обширную территорию, расположенную в северо-западном углу континента и на узком междуматериковом перешейке, до лагуны Чирики и залива Дульсе, её берега омываются Атлантическим океаном на протяжении 2.490 километров и Великим океаном на пространстве почти равном, 2.394 километров1 Побережье измерено по морской северо-американской карте, в масштабе в одну миллионную. . Что касается сухопутных границ, то невозможно указать их приблизительную длину, так как пограничный вопрос разрешен ещё не со всеми государствами, соседними с Колумбийской республикой. Окончательная демаркационная черта проведена на карте только со стороны Венецуэлы, благодаря третейскому суду Испании; в ожидании, когда она будет измерена в действительности, можно оценить её длину приблизительно в 2.050 километров2 Вычислено по оффициальной разграничительной карте, составленной в масштабе 1:2.500.000. . На северо-западной оконечности Панамского штата скоро будет определена точная граница между Колумбией и Коста-Рика, как это было сделано для Венецуэлы, при посредстве ученых, которые изучают документы, хранящиеся в архивах Пиренейского полуострова, и приговор которых, заранее ратификованный испанским правительством, приобретет силу закона для спорящих государств. С Бразилией, Экуадором, Перу дело менее подвинулось, и в равнинах, почти необитаемых, три или четыре державы оспаривают друг у друга обширные территории. На юге-востоке, со стороны Экуадора и Перу, нижнее течение реки Напо составляло бы продолжение границы Колумбии к востоку от андских плоскогорий, затем границей была бы река Амазонка; некоторые перувианские города и местечки, как например, Пебас и Лорето, вошли бы в колумбийские пределы. Далее, великая река служила бы раздельной линией между Колумбией и Бразилией до того места, где igarape или байу, называемый Авати-Парана, соединяет Амазонку с Япурой. Этот байу образовал бы политическую границу, которая продолжалась бы от Япуры к Рио-Негро по прямой линии. Не желая предрешать вопроса, предоставленного обсуждению дипломатов и не имеющего к тому же сколько-нибудь важного значения, так как фиктивные линии, проведенные через леса, горы и плоскогорья, ничего не меняют ни в богатстве страны, ни в могуществе нации, можно сказать, что Колумбия во всяком случае останется большим государством, хотя бы ей было и отказано в её претензиях на спорные области. Она занимает пространство никак не менее 1.250.000 квадратных километров, следовательно, в два с половиной раза превышающее площадь Франции. Однако, истинная Колумбия, с точки зрения рельефа и черт физической географии, обнимает только половину этой огромной территории, т.е. веер андских цепей, с промежуточными долинами. Если бы раздел земли между сопредельными республиками был сделан не на основании противоречивых сведений, почерпнутых из старинных документов, а сообразно с естественными делениями, то Колумбия должна была бы сохранить сиерру де-Мерида, древнюю область муисков и всю окружность озера Маракайбо, оставив Венецуэле течение Ориноко и его притоков. Со стороны Экуадора, где маленькая река Матахе (Пильянгуапи) служит раздельной линией на побережье, границы, тоже большею частью искусственные, идут через плоскогорья и горы; возвышенности Тукеррес и Пасто, населенные индейцами, родственными туземцам южной республики, и хорошо ограниченные с севера и северо-запада глубокой долиной р. Патиа, казалось бы, должны быть присоединены к прежнему «царству» Квито. С этими почти пустынными юго-восточными равнинами Колумбия имеет лишь весьма малое относительное число жителей, хотя уже некоторые области плоскогорья походят на Западную Европу по густоте своего населения.

Вероятные пространство и население Колумбии в 1893 году: 2.265.625 квадратных километров; 4.200.000 жителей, т.е. 3,3 человека на 1 квадр. километр.

Колумбия имеет право на носимое ею имя, так как Колумб посетил её берега между Лагуной Чирики и островами Сан-Блас; но он не видел берега материка между заливом Ураба и полуостровом Гоахирос; первые моряки, плывшие вдоль этого побережья, Бастидас и его кормчие, не высаживались здесь; Охеда и его спутник Веспуччи не переходили в западном направлении за мыс Вела. Область перешейка, где Колумб нашел золото, доставившее ему титуле герцога де-Верагуа, и относительно которой знали, что с юга она ограничена другим океаном, больше привлекала испанских авантюристов, и в 1513 году Нуньес-де-Бальбоа пе­решел этот перешеек в двадцать три дня,—время достаточное теперь, чтобы перейти его, отправившись из Лондона или Парижа. С этого времени существование «Южного моря» стало известным, вполне определенный путь открывался между двумя морями, от Пуэрто-Бельо до Панамы, и испанские губернаторы отправляли суда для исследования берегов Тихого океана, с одной стороны—к Мексике и Калифорнии, с другой—по направлению к Перу, или Биру, как его называла легенда. Первый исследователь, Паскуаль Андагойа, проехал вдоль новогренадских берегов, затем вернулся в Панаму, принеся своим соотечественникам новости о стране золота. Это было в 1522 году; а уже два года спустя Франсеско Пизарро, Диего Альмагро и Эрнандо-де-Луке, вступившие между собою в сообщество, организовали экспедиции с целью завоевания. Пизарро прошел лишь небольшое расстояние вдоль морского берега, где ему пришлось бороться с туземцами и голодом, тогда как Альмагро пробрался слишком на 500 километров к югу до устья реки Сан-Хуан, которая, вместе с рекою Атрато, обозначает своей долиной истинную границу Южной Америки с орографической точки зрения. В 1526 году испанцы продолжали свое движение вдоль морского берега, и после многочисленных препятствий они прошли всё побережье нынешней Колумбии, в 1527 году вступили в бухту Гуайаквиль, затем высадились в Тумбезе, на перувианской земле.

Полные чудес приключения Кортесов и Пизарро должны были отодвинуть на задний план территорию, берега которой простирались к югу от Панамы, и которую знали, однако, как богатую драгоценными металлами. Только при обратном движении завоевания предводители дружин, отправившиеся из Венецуэлы или Экуадора, взяли приступом колумбийские плоскогорья, Тукеррес, Антиокиа, Кундинамарка. В 1525 году, после неудачной попытки, сделанной в 1508 году на берегах залива Ураба, завоеватели стали твердой ногой на континентальном гренадском берегу, основав там город Санта-Марта, невдалеке от дельты Магдалены; но слабые численностью, они предпринимали экспедиции только в горы Сиерра-Невада и окрестные долины. Первое исследование страны, или, лучше сказать, поход, истреблявший всё на пути огнем и мечем, началось в 1530 году, в Венецуэле. Опираясь на указ Карла V, разрешавший концессионерам обращать в рабство всех туземцев, сопротивляющихся завоеванию, Амброзий Альфингер заботился только о том, чтобы найти золотые россыпи и захватить побольше индейцев, для продажи их на рынке в Коро. Перейдя горы Перихаа, ограничивающие с запада покатость Маракайбо, он спустился в долину Упар, предавая разграблению и пламени жилища, убивая стариков и больных, уводя за собой мужчин, женщин, подростков, так что опередившая его молва о его жестокости рассеяла боль­шинство племен по окрестным горам. Он снова поднялся на сиерру Тайрона, называемую теперь сиерра де-Санта-Марта, затем добрался очень кружным путем до берегов Магдалены и, направившись на юг долиною реки Лебриха, перешел Велезские горы, чтобы через парамосы и промежуточные долины вернуться в Венецуэлу. Но ему не суждено было дойти до неё: захваченный врасплох индейцами, он погиб между Памплоной и Кукутой, близ Чинакоты, в местности, сохранившей его имя, Мизер Амброзио. Редкая экспедиция была более кровопролитна и опустошительна1 Rafael Maria Baralt, „Resumen de la Historia de Venezuela“. .

Получив концессию на «Новую Андалузию», т.е. на всю территорию, заключенную между устьями рек Магдалена и Атрато, Педро-де-Эредиа, губернатор Санта-Марты, пытался, в свою очередь, завоевать страны, пожалованные ему Карлом V. В 1533 году он высадился в Каламари,—местность, где теперь находится Картагена,—и вступил в ожесточенную борьбу с туземцами Турбако; затем продолжал свой путь на юг и проник в долину Рио-Сину, где отнял у обитателей громадное количество золотых вещей; Новая Андалузия также имела свой Пактол. Многочисленные экспедиции, предводительствуемые Педро-де-Эредиа, его братом Алонзо или его помощником, португальцем Франциско Сезар, были предпринимаемы в долины всех притоков Рио-Сину, также как в области, отделяющие эту реку от реки Каука и от западного берега Магдалены. Но для их набегов с целью отъискания драгоценного металла нужен был опорный пункт, расположенный как можно ближе к внутренней части страны, и они вновь отстроили, при заливе Ураба, близ устья Атрато, пост Сан-Себастиан, основанной Охедою. Отсюда-то отправился Педро-де-Эредиа в 1536 году на поиски страны золота, которую индейцы называли Дабеибе, и которая, быть-может, есть местность, где теперь находится селение почти того же имени—Дабеиба. Он должен был вернуться, потеряв многих из своих спутников; но Сезар, более счастливый, проник гораздо дальше, и после трудного странствования через леса, продолжавшагося целых девять месяцев, он достиг наконец страны золота, лежащей в нынешнем штате Антиокиа, близ большого западного поворота реки Каука; нагруженный драгоценным металлом, он вернулся форсированным маршем в семнадцать дней, чтобы избежать преследования грозных чоко, которых ему только с боль­шим трудом удалось победить в первой стычке.

Тем временем совершилось капитальное открытие, именно открытие плоскогорья Кундинамарка, населенного цивилизованными муисками. Уже немец Георг фон-Шпейр (Спира), один из губернаторов Коро, состоявших на жалованье у аугсбургских банкиров, был на пути к достижению «саванны» Богота. Отправившись из Коро в 1534 году, он проник в льяносы через брешь, открывающуюся на востоке снеговых гор Сиерра де-Мерида, затем, идя вдоль основания андских цепей, он последовательно перешел притоки Ориноко около выхода из долин. Перейдя реку Упиа у самого подножия плато, где находился центр муисканской цивилизации, он продолжал свой путь на юг, до Ари-Ари, в бассейне Гуавиаре, откуда, после кровавых битв и потери четырех пятых своего отряда, вернулся в Коро; эта трудная экспедиция продолжалась целых пять лет. Она была бы, быть-может, удачнее, если бы помощник Шпейера, Фредеман, который должен был присоединиться к нему в дороге, не вздумал из честолюбия действовать самостоятельно, чтобы отнять у своего начальника славу открытия; он также направился в льяносы и, поднявшись на западные горы, достиг наконец желанной цели—богатой страны муисков, с её городами, храмами, драгоценными металлами и изумрудами. Но когда он прибыл туда, на плоскогорье находились уже другие европейцы, пришедшие с совершенно противоположных сторон.

Бенальказар, более известный под именем Белальказар, занимал Квито, в качестве наместника Пизарро, когда ему пришла мысль распространить свои завоевания на север, следуя точным указаниям, полученным им от туземцев Квито, квичуа, и даже, как кажется, от одного индейца с Кундинамарки, бродившего от племени к племени1 J. Acosta, „Compendico Historico del descubriento у colonizacion de la Nueva Granada“. . Белальказар отправил вперед по избранному им пути на север своего помощника, Хуана-де-Ампудиа, человека жестокого, который, по своеобразному выражению летописца: «производил те же действия, что молния и ртуть. Подобно ртути, он собирал все драгоценные металлы, которые находил в домах, и, подобно молнии, сожигал и обращал в пепел жилища и возделанные поля». Пролагая себе широкий путь убийствами и пожарами, он достиг берегов реки Каука и основал здесь, в начале 1536 года, город, который назвал своим именем. Вскоре после того Белальказар перенес народившуюся колонию в местность, где стоит город Кали, нынешний политический и коммерческий центр страны. Затем, вернувшись на юг, он преобразовал индейское селение Попайан в центр испанского владычества, исследовал истоки Кауки и, по другую сторону гор, истоки Магдалены, прошел победителем высокую долину этой последней реки и взобрался, наконец, на склоны плоскогорья, на котором расположена Богота.

Третий завоеватель, пришедший с севера, уже находился здесь, когда эти два соперника появились с востока и юга. Гонзало Хименес-де-Кесада, губернатор Санта-Марты, с давних пор подготовлял свою экспедицию; но прежде чем добраться др горных областей, ему нужно было перейти болотистые пространства, где происходит слияние Рио-Сезара и Магдалены, и эта часть путешествия была одною из самых трудных, особенно вследствие крушения его флотилии. Совершив восхождение на первые возвышенности, он должен был отвоевывать проходы и ущелья у войск зипы. Наконец, он стал твердой ногой на плоскогорье, где вскоре вырос главный город Санта-Фе. В это время Кесада узнал о скором прибытии двух испанских отрядов, Белальказара и Фредемана. Говорят, что эти дружины состояли совершенно точно из одинакового числа людей: каждая заключала в себе сто шестьдесят воинов, одного священника и одного монаха. Но они различались костюмами: перувианцы, самые богатые, были одеты в шелковые ткани и украшены перьями; пришедшие из Санта-Марты носили бумажные материи, вытканные индейцами, между тем, как венецуэльцы прикрывались звериными шкурами. Три лагеря, построенные треугольником в равнине, казалось, угрожали друг другу, и можно было опасаться, что война, предпринятая с целью истребления индейцев, превратится, как это случалось много раз, в резню между самими испанцами. Однако, мир был сохранен. Фредеман согласился принять выкуп за отказ от своих прав завоевателя, а Белальказар вступил в полюбовное соглашение с Кесадою о разграничении двух завоеванных ими областей. Оставшись губернатором новоприобретенных земель, Кесада назвал их Новой Гранадой, в честь своей родины.

Водворившись в центральной области страны, которую окрестное население привыкло чтить, как священное место, уважать как центр цивилизации и могущества, испанцы пользовались с этого времени престижем победы, также как и выгодами стратегического положения. Исследование края стало делом легким. Все пройденные завоевателями пути могли быть без труда связаны между собою; концессионеры спокойно ездили в свои владения, и кацики приносили дань от своих селений, обязанные в то же время покупать здесь соль, торговля которою составляет монополию этих плато. В местах прохода, на берегу рек и вблизи рудных месторождений, основывались города. Вскоре, благодаря Бадильо и Робледо, исследование нижней долины реки Каука и области Антиокиа дополнило рекогносцировки, сделанные Белальказаром и его наместниками в верховьях этой реки; затем Андагойа, первый моряк, посетивший западные берега Новой Гренады, высадился южнее реки Сан-Хуан, в бухте Чоко, поднявшись вверх по речке Дагуа, перешел прибрежную цепь и снова спустился в Кали; таким образом был открыт большой торговый тракт Западной Колумбии, которым пользуются ещё и до сих пор. Оставалось только обследовать второстепенные дороги, но и до наших дней многие местности, защищенные лесами, болотами, лихорадками, известны географам лишь в общих чертах. Что касается многочисленных экспедиций, которые были предпринимаемы в льяносы после Шпейера и Фредемана, то следы их затерялись в этих обширных и однообразных пустынях; следы эти изгладились, как след, оставляемый за собою кораблем, плывущим по океану. Хименес-де-Кесада в 1569 году, Антонио Беррио в 1591 году, затем в течение следующего столетия Самуэль Фритц и многие другие иезуитские и францисканские миссионеры посетили все племена, плавали по всем рекам, пользовались всеми волоками, при чём, однако, переплетающаяся сеть пройденных ими путей не сохранилась для потомства.

В течение двух с половиной веков испанского владычества труды по исследованию страны продолжались, но уже в другой форме и оставались неизвестными для публики; документы, собранные путешественниками-исследователями, ревниво сохранялись в архивах правительства, и многие из них до сих пор не выпущены в свет. Их продолжали скрывать даже и тогда, когда экспедиции в колониальные территории возобновились, на этот раз уже не для поисков невольников, золота или драгоценных камней, но с целью научного изучения.

В конце прошлого столетия ученик ботаника Мутиса, Хозе-де-Кальдас, который должен был впоследствии умереть под испанскими пулями, виновный в том, что слишком любил свою родину, прошел её во всех направлениях, чтобы ознакомиться с её почвою и жителями. Это сыны Колумбии начали дело, продолженное впоследствии с таким блеском Гумбольдтом, Буссенго и всеми учеными, колумбийскими и иностранными, которые работали и продолжают работать над исследованием страны. В этом периоде предварительных изысканий для общего описания Колумбии, самая значительная доля участия принадлежит Агостино Кодацци, тому же географу, которому мы обязаны лучшей до сих пор картой всей Венецуэлы. Его карта Колумбии, начерченная в масштабе 1:1.350.000, на основании произведенных им с 1849 до 1855 года съемок, есть также документ, на который большинство исследователей наносят свои поправки и который они стараются пополнить, прежде чем приступить к труду в более широких размерах. Эта последняя работа скоро сделается возможной, так как инженеры составили уже многочисленные топографические карты в разных масштабах, от одной десятитысячной до одной пятидесятитысячной; миллионы гектаров свободных земель были обмежеваны предварительно продажи или концессии, и географ Вергара-и-Веласко справлялся со всеми этими детальными планами при составлении своей книги о Колумбии; наконец, к 1892 году было уже определено астрономически положение более двух тысяч мест и произведено нивелирование, метр за метром, на протяжении более 1.500 километров.

Список в хронологическом порядке главных путешествий в Колумбии и Венецуэле:

Колумб 1498 г.; Ниньо, Гуэрера 1499; Охеда, Веспуччи 1499; Бастидас 1500; Бальбоа 1513; Андагойа 1522; Альфингер 1530; Диего-де-Ордас 1531; Эредиа 1533; Шпейер 1534; Берланга 1535; Сезар 1535; Ампудиа 1536; Кесада 1537; Фредеман 1537; Белальказар 1537; Робледо 1539; Бадильо 1539; Гонзало Пизарро 1540; Орельяна 1540; Беррио 1591; Хуан-де-Соса 1609; Ла-Кондамин 1740; Солано 1763; Гумбольдт 1799; Буссенго 1831; Шомбурк 1840; Кодацци 1850; Рейсс и Штюбель 1870; Штейнгейль 1872; Андре 1875; Крево 1878; Шенк 1880; Геттнер 1883; Сиверс 1884; Шаффанжон 1885 г.

Нигде основательное знание и кадастрация почвы не принесут больше пользы, ибо совершенно исключительное географическое положение Колумбии поставило её во главе латинских республик южно-американского континента. Во время войн за независимость это положение дало ей первостепенное стратегическое значение; в настоящем и будущем оно обеспечивает ей существенную роль, как места перехода между двумя океанами и странами, омываемыми их водами. Природа открыла только один пролив между двумя морями, на южной оконечности материка, но ещё раньше Магеллана Нуньес-де-Бальбоа показал уже, что завоевание,—а следовательно, торговля и колонизация,—могут создать себе другие междуокеанские пути, там именно, где Колумб искал пролив, ведущий к Азии. С той эпохи взоры цивилизованного мира были постоянно устремлены на эту узкую полосу земли, которую, повидимому, так легко перерезать. Тропа, большая дорога, железный путь были построены от моря до моря, но хотели большего, и проекты прорытия являлись десятками; более того—пытались привести в исполнение эти проекты, и если бы предприятие хорошо велось, если бы занятые тысяча четыреста миллионов франков были употреблены на работы более, чем на рекламирование, на publicite, нет никакого сомнения, воды Атлантического и Тихого океанов сообщались бы теперь посредством искусственного канала. Несмотря на неуспех этой попытки, тайна перешейка не перестанет привлекать искателей, и Колумбия обещает сделаться рано или поздно одним из главных мировых путей между востоком и западом.

Как страна заселения для колонистов всякой расы, Колумбийская территория отличается исключительными преимуществами. Подобно Мексике, она представляет, от моря до вершины своих гор, последовательное и правильное расположение поясами всех климатов: жаркого, умеренного, холодного, соединенных, смотря по покатостям, различными степенями сухости или влажности. Но, тогда как в Мексике перемена климатов происходит резко и как бы скачками от знойных земель к холодным, и умеренный пояс, наиболее благоприятный для человека и его культур, представлен там только узкими полосами, Колумбия, особенно счастливая в этом отношении, продолжает свои плоскогорья и предгорья на большое расстояние от центрального массива, и области, климат которых близко подходит к климату За­падной Европы по средней температуре, занимают здесь значительное пространство, достаточно обширное, чтобы прокормить десятки миллионов жителей. За исключением горной группы Санта-Марта, колумбийские цепи разветвляются веерообразно к северу и северо-востоку, так что представляют годные для культуры земли на всех высотах, под всеми широтами и долготами страны: повсюду обитатели гор и низменных равнин имеют в своем распоряжении промежуточные площади, где акклиматизация может совершаться безопасно.

Приблизительная площадь трех поясов, жаркого, умеренного и холодного, в Колумбии, по Вергара, включая сюда Панаму, льяносы и сельвасы:

Жаркий Пояс—750.000 квадр. кил., т.е. три пятых; умеренный пояс—325.000 квадр. кил., т.е. одна четверть; холодный пояс— 137.500 квадр. кил., т.е. одна восьмая; пояс вечного снега—75 квадр. кил. Всего—1.212.575 квадр. кил.

Колумбия была бы, следовательно, готова принять толпы иммигрантов, если бы существовали удобные дороги от моря к необитаемым или слабо населенным областям, с климатом умеренным и холодным; но до настоящего времени она была так счастлива, что могла увеличивать свое население и развивать свои экономические рессурсы гораздо более собственными силами, чем при помощи иностранцев. Жаркая область, идущая широкой полосой вдоль морского побережья, имеет климат неблагоприятный для северного человека, а трудность сообщения делала недоступными для колонистов здоровые возвышенные местности. Так как переселения совершались внутри страны, около провинций, наиболее деятельных и густо населенных, то жители могли приобрести национальный характер более однородный, могли лучше сплавить свои расовые различия, прежде чем войти в соприкосновение с толпой иммигрантов. Колумбийцы не подвергаются риску быть затопленными поднимающейся волной чуждой национальности, как это случилось с мексиканцами Техаса и Калифорнии. Без сомнения, было бы несчастием для их портов не принимать у себя каждый год многочисленных путешественников и для их внутренних городов—не пользоваться посещением вестников, приносящих новые идеи старой Европы, её поступательное движение в науке и искусствах; но существующие уже сношения достаточны для того, чтобы поддерживать у колумбийцев сотрудничество с остальным цивилизованным человечеством, не подвергая опасности самобытного характера нации.

II

Самая высокая группа гор Колумбии не принадлежит к андской системе; она стоит совершенно отдельно на берегу Атлантического океана, в виде треугольной пирамиды, обращенной одною из своих сторон, самой правильной, к морю, другою—на запад, к реке Магдалене, и третьей—на юго-восток, к рио-Сезар и Ранчериа. Этот массив, сиерра Невада-де-Санта-Марта, занимающий площадь около 16.400 квадратных километров, имеет вид острова, высоко поднимающагося над окружающими болотами и низменностями. В прежния времена он в самом деле был островом. Самый высокий проход на пороге, отделяющем этот массив от Андских гор, не превышает 280 метров над уровнем моря1 F. J. Vergara у Velasco, „Geografia de Colombia“. : это равнина, образовавшаяся из речных наносов, среди которой нет ни одного промежуточного холма или пригорка; нетрудно было бы вырыть на ней канал между двумя расходящимися реками—рио-Сезар, спускающейся к Магдалене, и Ранчериа, огибающей восточную оконечность гор, чтобы излить свои воды в Антильское море. Не была ли некогда эта долина без водораздела руслом рио-Магдалены, которая, не успев ещё открыть себе прохода западнее, текла по более высокому месту? Ни один из путешественников, посетивших её, не сомневается в этом. Происхождение этой широкой борозды между Сиеррой-Невадой и ближайшей с юго-востока частью Андов, Сиеррой-Негра, не может быть объяснено иначе, как действием вод.

«Снеговая сиерра» Санта-Марта, круто обрывающаяся со стороны моря, вздымающая свою «Вилку» (Horqueta) или «Расколовшуюся Скалу» слишком на пять километров вертикальной высоты, представляет одну из грандиозных картин Нового Света. С моря, при восходе солнца, пока ещё тонкие пары или густые облака не окутали вершин, гора открывается взорам наблюдателя во всей своей совокупности, от зеленых лесов основания до синеватых хребтов, поднимающихся уступами один над другим на середине высоты, затем до диадемы розовых снегов, вырисовывающейся на синем фоне неба. Над долиной рио-Сезар горы, хотя и не такия крутые, имеют, однако, почти ужасающий вид, по причине бесплодия их скатов, не освежаемых ни пассатными ветрами, ни дождями. Под лучами солнца, падающими вертикально на обнаженные вертикальные скалы, горы кажутся в огне; можно подумать, что огромный пожар охватил ледники и спускается в равнину. Может-быть, именно этот гроз­ный вид сиерры так долго ограждал её от любопытства путешественников. Казалось, однако, естественным изучить эти горы, снежные пики которых, господствующие над обширным пространством, созерцают с удивлением все моряки, плавающие по Антильскому морю, начиная с Родриго-де-Бастидас и Хуана-де-ла-Коса.

Без сомнения, первые испанские завоеватели проникали в эту горную область; «холодные горы», где жестокий Альфингер потерял множество солдат и индейских носильщиков, замерзших от холода, были не что иное, как сиерра Невада, или Ситарма, населенная племенем Тайрона, наводившим страх на соседей1 Cl.Markham, „Proceedings of the R. Geographical Society“, December 1881. . Позднее другие испанские экспедиции ходили туда на поиски золота и истребили её жителей. Впоследствии там поселились другие индейцы, а также несколько метисов и цветных людей; но число белых исследователей было очень невелико, и большинство их ограничивалось тем, что следовало по редким тропам, проложенным торговцами. Фане, Герман, Карстен, Акоста, Тетенс, Селедан, Сиверс и некоторые другие путешественники посетили индейские деревни в этих горах и поднимались выше, почти до границы постоянных снегов; Симонс обошел массив в течение трех слишком лет. В первое свое исследование, в 1875 году, он посетил только восточную часть сиерры; но он приблизился также к главному пику и перешел на высоте 4.880 метров парамо Чиругуа. Впоследствии он пытался взойти на высший пик через пропасти и снега, но должен был остановиться в 150 метрах ниже вершины. Наконец, в 1891 году исследователи де-Бреттес и Мануэль Нуньес, сопровождаемые негром и четырьмя индейцами аруакосами, достигли последнего гребня Невады, на высоте 5.187 метров (5.334 метра, по Симонсу;—5.800 метров, по Вергара-и-Валеско), добравшись до него по южному склону, гораздо более доступному, бла­го­даря меньшей крутизне скатов, отсутствию лесов, значительной ширине пояса постоянных снегов; нужно было подняться до высоты 4.880 метров, для того чтобы достигнуть нижней границы фирна; следовательно, вертикальная высота этого пояса едва превосходит 300 метров2 „Revue de Geographie“, fevrier 1892. .

Центральная группа, гранитной формации, расположена в 45 километрах от моря по прямой линии, что давало бы для целой системы наклон всего только один метр на десять; но промежуточные террасы, пропасти, боковые отроги делают прямое восхождение совершенно невозможным, и добраться до зазубренной вершины Оркета можно не иначе, как длинными обходами по скатам гор. Один из главных хребтов массива направляется к северо-западу от Оркеты, затем, из второстепенного узла гор Сан-Лоренцо (св. Лаврентия), разветвляется на многочисленные отроги, которые оканчиваются в море остроконечными мысами, замыкающими бухты и бухточки. На восток от Оркеты, другой главный хребет продолжается сперва «парамосами», высокими безлесными хребтами, где яростно бушует ветер, часто сопровождаемый дождем или снегом; индейцы, хотя обращенные в католичество, переходят эти страшные горные пустыни не иначе, как взывая о помощи к своим прежним богам. Неподалеку оттуда, к востоку, священная гора Чируа раскинула свое широкое лесистое плато среди пропастей, а Серро-Платеадо, или «Серебряная Гора», блестит на солнце своими исполинскими пластинами влажных сланцев. Далее, горы быстро понижаются, и хотя они составляют ещё продолжение цепи, но уже не могут быть обозначаемы именем Сиерры-Невады: высоты эти представляют хребты с пологими скатами, зеленеющие от вершины до основания, исключая мест, состоящих из рыхлых формаций, изрытых водами, и осыпи которых, правильной пирамидальной формы, походят издали на ряд палаток, расставленных у подножия гор. К югу от Оркеты, хребет, тянущийся с севера на юг, сохраняет большую высоту на значительном протяжении: многие остроконечные вершины, как Мамон, Чинкикуа, переходят за 3.000 метров; затем, по другую сторону бреши в 900 метров, высится последний массив, ограниченный на западе, востоке и юге затопленными землями, остатками бывшего моря, и оканчивающийся на южной стороне мысом Альто-де-лас-Минас (460 метров)1 F. A. A. Simons, „Proceedings of the Geographical Society“, Dec. 1891. . Кроме гранитов и метаморфических пород, Сиерра-Невада, повидимому, содержит также вулканические формации, и предания рассказывают о сильных извержениях, происходивших в прошлом веке в сердце гор. Почва здесь часто колеблется.

Снега, доставившие название «Невада» (Снеговая) бывшей сиерре Тайрона, не спускаются так низко, как это кажется с моря: стены из слюдяного гранита, блистающие на солнце, представляются издали снежными полосами. Однако, когда выпадение атмосферных осадков весьма обильно, кручи часто являются покрытыми снежной пеленой уже на высоте 3.000 метров; что касается вечного снега, то он встречается не ниже 4.000 метров, даже на северном склоне, т.е. там, где пояс его имеет наибольшую ширину. С верхних фирновых полей спускаются несколько небольших ледников. Самый значительный из них, которому Акоста дал имя геолога Бёдана, быстро тает под солнечными лучами, чтобы ночью снова восстановиться под давлением сверху. От десяти часов утра до двух часов по полудни слышится беспрестанный грохот отрывающихся от льда камней, скатывающихся и ударяющихся друг о друга при падении. На 2.000 метров ниже нынешних глетчеров Акоста открыл совершенно ясные следы древних ледяных потоков: морены, эрратические валуны, полосы и черты на стенах, происшедшие от движения камня. И даже при основании горы,—что такое эти груды обломков, расположенные у выхода долин, в виде запруды? Какая сила оторвала их от склонов гор и увлекла или вытолкнула до окраины сиерры? В последнюю ледниковую эпоху кристаллические реки не спускались ли в этой, тропической области до уровня моря?

Высоты полуострова Гоахира, на востоке и на северо-востоке от Сиерра-Невады, составляют также, если не островной массив, то по крайней мере группу горок, холмов и отдельных маленьких хребтов, которые не имеют никакой связи ни с горами Санта-Марта, ни с андской системой. С орографической точки зрения их можно было бы рассматривать как принадлежащие, вместе с полуостровом Парагуана, к цепи островов, окаймляющих побережье Твердого Берега. Юго-западная часть этого полуострова, суженная между заливом Караибского моря и большой бухтой Энсенада-де-Калабосо, представляет собою гладкую равнину, на которой стоят отдельные горки: такова Тета Гоахира (366 метров), Хепитц на языке туземцев, совершенно правильный трахитовый конус, приметный с двух морей и доминирующий над обширным пространством. К востоку от этого уединенного пика тянется по направлению с северо-запада на юго-восток цепь холмов, начинающаяся у мыса Вела; она состоит из обрывистых скал, разбросанных или нагроможденных каменных глыб, оврагов без всякой растительности,—обширный хаос камней, где индейцы гоахиросы легко находят себе убежище. Самая высокая вершина, Юрипиче, находящаяся в южном массиве цепи, вздымает на 701 метр свой вулканический корпус среди других пиков, почти такой же высоты. Параллельно этой первой цепи тянется вторая, имеющая крайними пределами, на северо-западе—Бахиа Онда, на юго-востоке—лагуну Тукакас; вид её не менее печален, чем вид западного хребта, но она представляет кое-какую растительность, состоящую из кактусов, колючих деревьев и кустарников; её главная вершина, Гуахарепа, или серро Асеите, как её назвали испанцы, достигает 670 метров. Наконец, третья цепь, параллельная двум первым, идет вдоль северо-восточного берега: это—гряда Макуира, носящая имя своего главного пика (702 метра); один из её отрогов, восточный край полуострова, оканчивается мысом в форме шпаги, отчего и произошло название Пунта-Эспада. Хорошо открытые дождливым пассатам, горы Макуира, служащие щитом в отношении двух других цепей, сами получают количество влаги, достаточное для поддержания богатой растительности в их долинах: склоны главной горы до 150 метров от вершины сплошь заняты садами. Эта маленькая кордильера также, как и параллельные ей гряды, состоит из эруптивных пород, расположенных вдоль расселин, перпендикулярных к оси Андской кордильеры1 F. A. A. Simons, „Proceedings of the R. Geographical Society“, Dec. 1885. .

Собственно Анды начинаются у основания полуострова Гоахира: небольшие выпуклости почвы, называемые Монтес-де-Ока и покрытые лесами, суть первые волнообразные возвышения этой исполинской цепи и составляют политическую границу между Венецуэлой и Колумбией. Вскоре выступы рельефа поднимаются на тысячу, затем на 2.000 метр. и более. Это—сиерра Перихаа, обыкновенно называемая в самой высокой своей части именем Сиерра-Негра, «Черная Гора», без сомнения, по причине темных лесов, покрывающих её известковые скалы и составляющих, над долиной Упар, яркий контраст с розовыми или беловатыми гранитами и снегами Невады. Самая гордая вершина Андов, Серро-Пинтадо, или «Раскрашенная Гора», кажется стоящей как бы цитаделью над нижними террасами; бастионы из белого известняка, обрамленные лесами и лугами в промежуточных лощинах и окруженные при основании контрфорсами из розового песчаника1 W. Siewers, „Reise in der Sierra-Nevada de Santa Marta“. , доставили это название величественной горе, достигающей 3.600 метров (?), по Симонсу (от 2.900 до 3.000 метр., по Сиверсу). К югу от Серро-Пинтадо, горный вал, идущий по направлению меридиана, постепенно понижается; в территории Мотилонес самая высокая его вершина, в группе Тетас, имеет не более 2.500 метров, а средняя высота его составляет всего только 1.500 метров. Затем цепь ещё более понижается, и в области, где рио-Колорадо, приток Магдалены, и рио-дель-Оро, приток озера Маракайбо через Кататумбо, переплетаются своими истоками, бреши горного вала оставляют лишь порог в 900 метров между двумя бассейнами,—естественные ворота, представляющие самый удобный проход из одной страны в другую.

За этими брешами, андская система продолжается далее в южном направлении; однако, она уже не представляет формы нормальной кордильеры, но расширяется и, перерезанная многочисленными долинами, образует ряд неправильных массивов и второстепенных цепей, занимающий значительное пространство. Высокая гора Бобали (2.055 метр.) обозначает собою первый выступ гор, служащих подпорой большому колумбийскому плоскогорью. Но главный хребет не представляют ещё альпийских высот: вершины Симана не превосходят 1.500 метров, и почти под той же широтой, как город Оканья, лежащий на восточной покатости, т.е. на стороне, обращенной к озеру Маракайбо, кордильеру пересекает ущелье в 1.300 метров. Далее представляется вторая ступень в подъеме на плоскогорье: боковые цепи становятся значительно шире и длиннее, промежуточные долины—выше, остроконечные вершины переходят за 2.500 метров, Мачо-Русио достигает 3.000 метров, а Серро-Пеладо, в массиве Эспириту-Санто (св. Духа),—3.350 метров. В этой области скалы известковых гор, опирающихся на западе на гранитный выступ главного кряжа, усеяны pailas, ямами, в которые уходит дождевая вода; она течет, соединяется в ручьи в подземных галлереях и снова появляется, в виде обильных источников, у подошвы высот, в бассейне реки Лебриха.

Второстепенные хребты, выходящие из узла центральной цепи, возвышающейся между городами Оканья и Букараманга, направляются на восток и на северо-восток, к границам Венецуэлы, приметные издалека своими горделивыми пиками, каковы: Оркета (3.281 метр), Парамильо (3.183 метра), Серро-Мина (3.350 метров) и высокие плато, или столовые горы (mesas), пастбища высотою в 3.000 метров, окруженные пропастями или обрывистыми склонами. Южнее, другой центральный массив Кордильеры выделяет из себя отроги, соединяющиеся впоследствии с сиеррой Невада-де-Мерида и образующие раздельный кряж между водами, текущими в Магдалену через реки Лебриха и Согамосо, и водами, спускающимися к озеру Маракайбо и к притокам Ориноко, р.р. Араука и Апуре. На верху массивов высятся парамосы, поднимающиеся за предел древесной растительности и достигающие пояса снежных буранов; зазубрины гребня, мало заметные, каменистые, перерезанные пропастями, по большей части очень трудны для перехода, но сколько роскошных долин, далеко проникающих в сердце гор, сколько живописных лощин на боках вершин, и какое бесконечное разнообразие пейзажей! Самый высокий пик этих колумбийских альп, Качири (4.200 метров), составляет центральный столб этой системы, а пик Тама (4.000 метров) образует границу между двумя государствами. На западе выделяется ветвь Хуан-Родригес, проходы которой, достигающие высоты 3.500 метров, принадлежат к числу наичаще посещаемых в Колумбии.

Можно сказать вообще о всей Восточной кордильере, цепи Сума-Пас, что она представляет по преимуществу цепь парамосов (paramos), т.е. высоких хребтов, переходящих за верхнюю границу древесной растительности, открытых холодным ветрам и снежным мятелям. Эти парамосы наводят страх на колумбийских горцев, и многие путешественники делают огромный крюк, чтобы обойти их, удлинняя свою поездку верхом на коне, продолжающуюся несколько дней или даже недель. Под тропиками кожа более чувствительна, чем в странах умеренного пояса, к резким переменам тепла и холода, и когда поднимешься из нижней лесной области, где жара часто доходит до 30 и более градусов по Цельсию, на открытое всем ветрам плоскогорье, где температура падает до 6° и даже ниже, подвергаешься большей опасности замерзнуть: кровь циркулирует не так свободно; хочется остановиться, присесть, и если не противодействовать всеми силами этому желанию, если не заставить себя идти, растирая стынущие члены, даже колотя себя на ходу, то очень легко «опарамиться», по местному выражению, т.е. окоченеть и умереть. Случаи замерзания людей и животных не редки на часто посещаемых парамосах; птицы, переносимые в клетках, погибают, даже если клетка окутана шерстяной материей. Может-быть, также soroche, или «горная болезнь» в собственном смысле, способствует увеличению опасности окоченения, причиняемого холодными ветрами1 W. Sievers, „Venezuela“. .

Глубокая долина, по которой протекает Сараре, одна из главных ветвей реки Апуре, от­деляет гору Тама и её парамосы от предгорий одного из главных колумбийских массивов, сиерры Невада-де-Кокуи или де-Чита. Эта группа высоких вершин, как и большинство других больших выступов рельефа, лежит к востоку от раздельного кряжа, который проходит в сотне километров западнее, в соседстве города Букараманга, затем поворачивает на восток и юго-восток, чтобы соединиться с «Снеговой» цепью. Господствующий хребет тянется в виде вала длиной около 15 километров, покрытого белым фирном, около 600 метров вертикальной высоты, и увенчанного пятью куполообразными скалами, которые своими черными гранями составляют резкий контраст с белизною окружающих снегов; самая высокая из этих пяти глав поднимается на 5.085 метров, т.е. почти на 300 метров выше Монблана. Вертикальная стена окружает фирновое поле, прерываемое только ледником, который спускается по склонам до высоты 4.150 метров и продолжается цирком пастбищ, Льяно-Редондо или «Круглая равнина», где круглый год живет пастух на высоте 3.985 метр. Отшлифованные скалы, боковые и фронтальные морены, встречающиеся во всех ущельях, вырытых на боках гор Кокуи, доказывают, что прежде ледники спускались гораздо ниже, окаймляя всю ок­ружность массива. Километрах в десяти к югу-востоку от Кокуи, одно озерко ледникового происхождения, лежащее на высоте 3.548 метров над уровнем моря, между пластами известняка и песчаника, породило индейские легенды, подавшие повод считать его наполненным сокровищами: озерко осушили, но нашли в нём только скелеты мастодонта2 Manuel Ancizar, „Peregrinacion de Alpha”. . Гора Гуэрра, господствующая над этой лужей, называемой Лагуна-Верде, вздымает свою вершину на 4.200 метр. над уровнем моря, но не достигает нижней границы постоянных снегов. К востоку от этой цепи, на покатости Ориноко, перерезываемой горными потоками, спускающимися к рекам Араука и Мета, открываются глубокия пропасти, образовавшиеся вследствие крушения горы; обвалы образуют у подножия цепи огромные груды обломков, которые сами по себе составляют целую орографическую систему. Один из цирков, имеющий вид кратера, открывается между почти вертикальными стенами в 800 метр. высоты, тотчас под короной снегов. На юге высится зубчатая цепь (serrania) Гуасина (4.300 метр.), гребень, которой усажен сотнями игол и зубцов3 Vergara-y-Velasco, цитированное сочинение. .

К югу от главного массива, горы, представляющие лишь в редких местах острое ребро, следуют одна за другой в виде парамосов, трудно переходимых, не столько по причине их высоты и трудностей восхождения, сколько вследствие ширины хребтов, окутанных облаками, открытых ветрам и буранам: среднее возвышение их около 3.000 метров, а выступы их поверхности не превышают 900 метров. Разрезанная реками, спускающимися к Ориноко, кордильера представляет с восточной стороны, над льяносами, гораздо более крутой скат, чем на стороне, обращенный к западным горам и плоскогорьям. Очевидно, непрерывная работа размывания, производимая ручьями, постепенно смыла одежду восточных откосов цепи и вырыла обширные цирки в самой толще рельефа: род бухты, в которой зарождаются река Упиа и её верхние притоки, может служить примером этого разрушения, совершаемого дождями и другими метеорическими деятелями. К югу от Тунхи, один проход, на парамо Вентакемада, имеет всего только 2.989 метров высоты. Все горы следуют одна за другой в виде длинных волнообразных повышений и понижений почвы, представляя едва несколько скалистых выступов, изрытых при основании оврагами и фланкируемых откосами; от подошвы до вершины гор склоны поросли высокой травой, волнообразно переливающейся при ветре; едва несколько куп деревьев показываются около редких жилищ, рассеянных по скатам. Эта часть главной цепи Андов вовсе не имеет альпийского характера.

Восточный край андской системы выделяет из себя на западе поперечную ветвь, господ­ствующую над озером Богота, и которая в действительности есть раздельный кряж, оставленный между речными бассейнами водами, текущими по противоположным покатостям. С обеих сторон пространство, ограничиваемое на западе рекой Магдаленой, представляет обширный хаос гор, где невозможно распознать первоначальные складки плато, и который реки, вырывшие себе глубокия русла в толще скал, разрезали на отдельные массивы. Многочисленные гребни возвышаются над этим лабиринтом, но не указывая в точности своей орьентировкой общую ось этого беспорядочного скопления горных масс; её легче определить по расположению долин, где проходят проточные воды. Так, долина верхней Магдалены продолжается на северо-восток долиной реки Фунза-Богота, а эта последняя долина, по другую сторону гор, продолжается ущельями реки Чикамоча, выше поперечных ущелий, открывающихся в направлении Магдалены. Между Чикамочей и главной Колумбийской рекой, река Суарес орьентирована в том же направлении, также как Минеро, Опон, Лебриха и другие менее обильные реки. Следовательно, общая ось гор параллельна восточному краю кордильеры, доминирующему над необозримым пространством льяносов. В том же направлении, к юго-западу или к северо-востоку, вылились огромные массы озерных вод, наполнявшие некогда цирки плоскогорий, и истечение которых видоизменило первоначальный рельеф, вырыв глубокия ущелья, снеся целые массивы, нагромоздив громадные откосы у подошвы круч, образовав обширные аллювиальные площади из материалов, оторванных от верхних скал. Все эти хаотически разрезанные плато, средней высоты около 2.500 метр., тогда как промежуточные выемки спускаются на 1.000 метров в толщу известковых пластов, во многих местах трудно переходимы, не только по причине пропастей и крутизны скатов, но также по причине девственных лесов, без селений и дорог.

К югу от узла гор, где берут начало реки Упиа, Чикамоча, Фунза, спускающиеся в разные стороны, внешний край Восточной кордильеры развивается в длинные парамосы,—Каченеке, доминируемый конусом Пан-де-Азукар (3.700 метр.), Альто-де-лас-Крусес, Чоке, Карбонера (3.440 метр.). На востоке от города Богота, парамосы Чоаче и Круз-Верде, Чипаке, высотой от 3.200 до 3.300 метров, образуют водораздел между Магдаленой и Ориноко. Другие голые хребты, содержащие несколько маленьких озер в своих верхних долинах, связывают этот горный вал с массивом, называемым Невадо-де-Сума-Пас, или «Высшего Ми­ра», бастионом, выдвинутым на восток от водораздельной линии и таким образом соответствующим сиерре Кокуи, не достигая, однако, той же высоты. Главный пик, опирающийся на мощные контрфорсы вулканического происхождения, вздымается на 4.310 метров, оставаясь ниже идеальной линии вечных снегов, так как они тают более шести месяцев в году. Однако, массив Сума-Пас сообщил свое название всей восточной кордильере, без сомнения, потому, что, будучи ближе к столице, он поразил народное воображение, может-быть, также благодаря поэтичности его имени. Из Боготы эти чудные горы, позлащаемые заходящим солнцем, кажутся Олимпом, обителью блаженных богов, наслаждающихся вечным миром.

Альто-де-лас-Казуэлитас (3.900 метр.), Кумбре-де-лас-Осерас (3.800 метр.), Ари-Ари (3.200 метр.), затем другие немного пониже, вершины, примыкающие на юго-западе к Невадо-де-Сума-Пас, в том углу гор, где зарождается Гвайяберо, крайний западный исток Ориноко, образуют краеугольный пограничный столб главных гор. Далее, брешь Кучилья имеет всего только 1.900 метров высоты над морским уровнем, а Вента-дель-Виенто, «Постоялый двор на ветру», находится на высоте 2.000 метров между двумя покатостями. В этом месте начинается последний отрывок кордильеры, цепь, называемая Мирафлорес. Она ниже других цепей, так как самая высокая вершина её не превышает 2.800 метров. Её восточный край, изрезанный размывающим действием вод и принявший вид извилистой линии, тянется на юго-запад, к трем пикам горы Фрагуа, или «Кузница» (3.000 метр.), самое имя которой, повидимому, указывает на вулканическую природу; однако, преобладающая порода там, по Кодацци, состоит из сиенита1 Hermann Karsten, „Geologie’ de l’ancienne Colombie bolivarienne“. . В южной своей части кордильера, утратившая всякое подобие горной цепи, представляет лишь небольшую выпуклость почвы среди высоких равнин: значительнейшая гора этой части, Сеиба (1.600 метров), возвышается всего только на сотню метров над долиной, в которой течет нарождающаяся Магдалена. Восточная кордильера, собственно говоря, оканчивается массивом Фрагуа: амазонские реки сильно размыли её, так что до Центральной кордильеры, от магдаленской покатости до бассейна реки Какета, остался только длинный кряж, на 2.000 метров ниже Восточной кордильеры.

Центральная ветвь колумбийских Андов точно ограничена течением двух рек-близнецов, Магдалены и Кауки; её часто называют сиеррой Киндио, по имени известного горного прохода, открывающагося почти на середине протяжения кордильеры. Эта колумбийская возвышенность всего более подходит к типу правильной цепи, без боковых массивов; вместе с тем она представляет самые горделивые горы, имеющие наиболее альпийский характер. Она должна быть разсматриваема как главный ствол системы Андов; кордильеры Сума-Пас и Чоко не более как отрасли. Но путешественники редко могут созерцать цепь Киндио, с её зубчатым профилем, обрисовывающимся на синем фоне неба. С уступов плоскогорья, спускающихся из Боготы к великой реке, она видна только рано утром. После девяти часов в верхних долинах появляются облачки, постепенно сгущающиеся и расползающиеся, и вскоре громадная Руиса, усеченный конус Толимы и промежуточные пики исчезают под окутывающими их со всех сторон облаками2 Adolf Hettner, „Reise in den Columbianischen Anden“. .

Первые высоты северной оконечности, поднимающиеся в форме холмов и длинных хребтов среди болотистых пространств, имеют вид гор только благодаря своему контрасту с окружающими аллювиальными равнинами. Они постепенно повышаются в южном направлении, затем соединяют свои ветви в массивы и вскоре образуют широкое плато, разрезанное на второстепенные стволы рекой Нечи и её притоками. Первая вершина, Серро-Гранде, стоящая на боковой отрасли, близ реки Магдалены, достигает 1.935 метров (по Урибе Анхелю; 1.500 метров, по Вергара-и-Веласко), тогда как в центральной части кордильеры, под той же широтой, Ярумаль вздымает свои главы—одну на 2.276, другую на 2.404 метров. В этой области гористые земли очень широки и спускаются к Магдалене сравнительно пологими скатами; на западе, напротив, они круто обрываются, но с этой стороны горы почти не представляют перерыва, так как на другой покатости глубокой долины реки Каука вздымаются кручи Западной кордильеры или цепи Чоко. Главный массив, среди всего этого хаоса вершин, принадлежащих к горной стране Антиокиа, есть группа Санта-Роза-де-лос-Осос, «Медвежья гора», один пик которой, Сан-Хосе, достигает 2.379 метров высоты. Различные отрасли соединяются к югу от Медельина и долины реки Порсе, чтобы образовать поперечный кряж, горный вал Сан-Мигуэль, высотой 2.750 метров.

Альто-Перейра, восточный межевой столб этого вала, составляет в то же время краеугольный камень единственной цепи, орьентированной в южном направлении и повышающейся по мере сужения хребта. На пьедестале из кристаллических пород, обложенном с двух сторон меловыми пластами, стоят высокие пирамиды из вулканических обломков, горы, нагроможденные одна на другую, словно завоеватель, несомый побежденными. Могучая масса Меса-де-Эрвео есть первый очаг извержения в этой цепи вулканов: рядом с верхним столом (mesa), достигающим 5.590 метров, открывается бывший кратер, лежащий на тысячу метров ниже. Огромные предгорья, образующие ряд террас, придают совокупности массива всю ширину кордильеры, заключающейся между течениями Магдалены и Кауки. На севере, Меса-де-Эрвео ограничен брешью, где находится лагуна, выпускающая из себя два потока к этим двум параллельным рекам3 Vergara-y-Velasco, цитированное сочинение. . Севернее, один порог цепи, Агуакаталь (3.400 метров), между Марикитой на востоке и Саламиной на западе, обыкновенно обозначается названием «Парамо», но совершенно ошибочно, ибо эта впадина Центральной кордильеры находится ещё в поясе древесной растительности, и, по словам Гетнера, там можно увидеть кое-где даже пальмы, вероятно, восковые (ceroxylon); наоборот, frailejon, характеристическое растение высоких вершин, там не встречается. Кристаллические породы, из которых состоит масса кордильеры, разлагаются на темно-красную землю, которую дожди увлекают к основанию гор, и которая покрывается там лесной растительностью. Эти формации, занимающие широкую полосу, тянутся в виде пологих волнообразных возвышений и понижений почвы, составляющих резкий контраст с крутыми склонами соседних вершин1 Adolf Hettner, цитированное сочинение .

К югу от Меса-де-Эрвео следуют одна за другой две горы, Руис (5.300 метров) и Санта-Исабель (5.110 метров), покрытые снегом. Вулканическая деятельность первой из них, кажется, ещё не угасала. В 1839 г., путешественник Дегенгардт видел столбы дыма, поднимавшиеся из одной вершины этого массива; за двенадцать лет перед тем, сильное землетрясение колебало всю эту горную страну, и снега вершины, вдруг растаявшие от действия паров воды, смешанных с сернистым водородом, хлынули страшными лавинами на нижние скаты, увлекая огромными массами грязь из обломков разложившагося гранита; тогда видели льдины, плававшие на водах Магдалены2 Vergara-y-Velasco, цитированное сочинение. . На западных склонах, недалеко от вершины, бьют горячие ключи, Термалес (64°,8), выделяющие в час три кубических метра кислот серной и хлористоводородной (соляной). Колоссальные откосы из пемзы покрывают скаты горы; обугленные стволы папоротников и другие растительные остатки вкраплены в массах трахита3 Hermann Karsten, цитированное сочинение. .

Высокий Толима, гигант Колумбийских Андов, вздымает на 5.616 метров свой притупленный конус из андезита, возвышающийся на 1.300 метров над пьедесталом из аспида и слюдяного сланца. Скаты горы, лежащей немного вне общей оси цепи, на восточной покатости, усажены многочисленными вулканами-паразитами. Пик Толима, один из наиболее удаленных от моря известных нам вулканов, сохранил ещё остаток деятельности. В 1595 году снег, покрывавший этот вулкан и соседния вершины, растаял так быстро, что два ручья, вдруг превратившиеся в большие реки и катившие громадное количество обломков, причинили обширные наводнения ниже Ибаге; выступившие из берегов воды этих потоков были до такой степени насыщены кислотами, что рыба подохла4 Pedro Simon, „Historia de la conquista de Nueva Granada“ 1623, цитируемая Руленом. . В 1826 г. Толима выбрасывал высокие столбы пара, что повторилось три года спустя. На соседних парамосах и в горном проходе Киндио, к юго-западу от вулкана, появились сольфатары. Может-быть, также находятся в связи с внутренней вулканической деятельностью источники пете или асфальтовые, сочащиеся в некоторых местах у подошвы кордильеры; один из этих потоков горной смолы изливался так обильно, что его зажгли, чтобы освободить от него дорогу. Брешь или boque­ron Киндио, через которую происходит сообщение противоположных покатостей, между городами Ибаге и Картаго, довольно глубоко врезалась в толщу гор, чтобы не заслуживать названия парамо: путник идет там под тенью восковых пальм, затем под тенью других боль­ших деревьев почти до самой вершины (3.485 метров). До недавнего времени восхождение на этот перевал, наиболее посещаемый из всех проходов вулканической сиерры, было очень трудно; теперь проложена тропинка с равномерным скатом на обоих склонах Киндио5 Fr. I. Vergara у Velasco, рукописн. заметки. .

К югу от Толимы, вершины кордильеры и самая цепь значительно понижаются до пика Санта-Каталина, поднимающагося (5.930 метров) до нижнего предела постоянных снегов. Затем следует мощная масса вулканической горы Уила, с тремя округленными вершинами, имеющей, по Вергара, 5.500 метров высоты, так что, следовательно, гора эта только на сотню метров ниже своего соперника Толимы. Уила, проявляющий слабую деятельность, представляет ещё несколько расщелин, откуда выделяются серные пары, окрашивающие в желтый цвет и растопляющие окружающий снег. Ледяные языки высовываются из фирновых полей в овраги горы; широкая трещина на одном из этих ледников помешала исследователям Рейсу и Штюбелю, во время их восхождения, подняться выше 4.800 метров. Хребты, ответвляющиеся от горной массы Уила и соседних гор, направляются к востоку и северо-востоку, отделенные от предгорий Восточной кордильеры только узкими ущельями, где проходит течение Магдалены. К югу от Уила, широкая брешь, которою следовал Белальказар во время своей первой завоевательной экспедиции в Новую Гранаду, соединяет две верхния долины рек Магдалены и Каука: это горный проход Гуанакас, несколько превосходящий по высоте проход Киндио и ещё не снабженный удобной дорогой.

На юге Колумбии, Центральная кордильера сближает свои вулканические конусы, и подземные очаги проявляют большую деятельность. В 1849 году вулкан Пурасе, оканчивавшийся тогда куполом правильной формы, вдруг раскололся, выбрасывая пепел и растопляя свои снега, которые хлынули огромным потоком воды, смешанной с грязью; соседния деревни исчезли под слоем грязи, и даже городу Попайян, удаленному от вулкана на 27 километров к западу, грозила опасность наводнения. С той эпохи вершина горы имеет вид усеченного конуса, и, по словам туземцев, нижний предел снегов повысился, вследствие увеличения теплоты в почве; теперь можно легко подняться, не слезая с лошади, до высоты 4.400 метров, и почти ежедневно индейцы ходят за снегом к кратеру. Если измерения высоты, сделанные Кальдасом, точны, гора эта понизилась; однако, Гумбольдт, посетивший Пурасе почти за полвека до извержения 1849 года, нашел для конечной точки высоту равную или даже меньшую средней различных измерений.

Высота вулкана Пурасе, по измерениям различных исследователей:

Кальдас— 5.184 метров, Гумбольдт—4.703; Буссенго—5.193; Кодацци—4.908; Москера—5.000; Рейс и Штюбель—4.700; Штюбель (другое измерение)—4.600; Вергара—4.800 метров.

В 1869 году новое извержение наполнило грязью и пемзой русло Кауки, затем совершенно загромоздило реку на некоторое время1 Alfons Stubel, „Globus“, 1869. . Большой кратер извергает клубы пара, тогда как ниже отверстие в два метра в поперечнике выбрасывает шипящую струю газа с такой силой, что нельзя близко подойти к этому жерлу. На расстоянии десятка метров жара невыносима: столб пара, смешанного с кислотами угольной и хлористоводородной; имеет температуру свыше 316 градусов2 Ed. Andre, „Amerique Equinoxiale“, Tour du Monde, 1879, livraison 893. , в которой улетучивается сера. Сольфатары, серные источники, йодоносные салины дополняют эти «кузницы Вулкана». Один из ручьев, изливающихся из боков придаточного вулкана, Азуфраль-дель-Бокерон, ниспадает великолепным каскадом с высоты 80 метров: это знаменитый Пасамбио или рио-Винагре, который был изучаем Буссенго. Ученый физик констатировал, что эта «Уксусная река» выделяет в течение года 17.000 тонн серной и 15.000 тонн соляной кислоты3 „Comptes Rendus de l’Academie des Sciences“, 1874. . Нельзя пробыть нескольких мгновений вблизи каскада без того, чтобы не почувствовать болезненного колотья в веках, причиняемого пылью брызгов. Воды рио-Винагре отравляют реку Каука до расстояния 60 километров к низовью, гораздо ниже города Попайяна. От пользования верхними пастбищами или pajonales, на Пурасе пришлось отказаться, так как ядовитый пепел убивал там скот.

Вулкан этот завершает собою на северо-западе снеговую цепь пятиглавого Коконукос, к югу от которой простираются бугристое плоскогорье Буэй и целая система хребтов и парамосов; им дали название «массива Коломбия», как главному гидрографическому центру Колумбии, где берут начало четыре большие реки: Патиа, Каука, Магдалена и Какета, составляющая один из главных истоков Амазонки. На северной оконечности горного кряжа, разделяющего верхния воды рек Патиа и Каука, высится вулкан Сотара (4.417 метров), имеющий величественный вид, благодаря своей изолированности и темному цвету своих скал, составляющих резкий контраст с другими горами, покрытыми лесом. Вулкан этот пребывает в покое; однако, туземцы говорят, что форма его изменилась в конце прошлого столетия: вместо остроконечной вершины, он представляет теперь притупленный и растреснутый конус.

На юге от массива Коломбия, совокупность гор, ось которых направлена к юго-западу, образует «узел» Пасто, где соединяются три колумбийские кордильеры. Три вулкана высятся в соседстве средней линии: Бордонсильо, или Патаской, и Кампанеро (3.800 метров), у подошвы которых залегает большое «Озеро» или Коча, приток Амазонки через Путумайо,—и Пасто, получивший это имя от необозримых пастбищ той местности. Этот последний вулкан, высотой 4.264 метра, является иногда посыпанным снегом на краях своего обширного кратера, но снег этот скоро обращается в пары, от которых гора получила прозвище «Галера», потому что клубы пара всего чаще принимают форму носа галеры; со склона горы течет кислый ручей, втрое более обильный, чем рио-Винагре. Извержения вулкана Пасто часты, и во время взрывов нередко бывают видны раскаленные камни, взлетающие на большую высоту. Но землетрясения редки в Пасто: как говорил один индеец Буссенго, «рот у вулкана широко раскрыт, и он дышит свободно». Другие конусы извержения, стоящие к юго-западу от Пасто, на границе Экуадора, Азуфраль (4.070 метров; по Андре—4.200 метр.), Кумбаль (4.790 метр.) и Чилес (4.780 метр.), как и Пасто, не особенно пугают туземцев, которые живут у основания их покрытых снегом скатов. Вулканы эти находятся уже в оси Западной кордильеры или Чоко, третьей большой Андской цепи Колумбии. Глубокое озеро изумрудного цвета наполняет теперь кратер Азуфраля, а с западных склонов Кумбаля бегут ручьи, из которых один гораздо кислее Уксусной реки1 Hermann Karsten, „Geologie de l’ancienne Colombie bolivarienne”. . На вершине этого вулкана горящие серные пары бьют фонтаном из ледяного круга: «трудно представить себе что-либо более странное,—говорит Буссенго,—чем это синеватое пламя, взвивающееся над снегами».

Западная кордильера не имеет вулканических очагов во всей части своего протяжения, от равнин атлантического побережья до берегов рио-Патиа: подобно другим колумбийским кордильерам, она состоит из центрального остова, на котором залегают меловые пласты. От неё можно, по примеру исследователя Вергара, отделить, как особую цепь, горы Мариа, лежащие в северной «Месопотамии», между реками Сан-Хорхе и Сину, между нижней Магдаленой и океаном. Эти горы и холмы распадаются на несколько групп, и впадина, в которой, проходит dique, канал из Картагены в Магдалену, делит их на две обособленные системы. Главная вершина всей этой области—Манко, вздымающаяся, недалеко от Кармена, на 1.365 метров; другие горы, Тетас-де-Толу, в соседстве моря, имеют 600 метров высоты. К северу от упомянутого канала, на острове, образуемом рукавами реки, несколько вершин крутых, безводных, почти лишенных всякой растительности, выдвигаются в виде мысов и береговых кряжей на побережьи; одна из соседних с Саванильей вершин достигает 800 метров высоты. Горы Мариа вообще мало посещаются, а между тем они заслуживали бы серьезного исследования, как места акклиматизации для переселенцев из Европы2 Vergara-y-Velasco. .

Собственно цепь западных гор начинается на окружности бассейна реки Сину: на востоке группируются горы Муррукуку, продолжающиеся цепью Сан-Херонимо; на западе простираются изрезанные плоскогорья Кинамари, от которых отделяется ряд высот, оканчивающийся на северо-западе мысом Агила, господствующим над заливом Ураба; один из пиков, Чигуррадо, достигает высоты 2.000 метров. Различные отрасли, образующие веер на оконечности кордильеры, соединяются в один хребет Парамильо, гору в 3.390 метров, стоящую между рекой Каука и верхней долиной реки Леон; на западе, около этой реки, другие горы, образующие род стены, Сасафираль, Серро-Леон,—не менее высоки. Орьентированная прямо на юг кордильера выстроила свои острые, оголенные пики между эспланадами пастбищ. Некоторые вершины переходят за 2.900 метров: таковы Парамо-де-Фронтино-Ситара (3.400 метр.), Сан-Хозе (3.005 метр.), Серро-Платеадо, или «Серебряная Гора» (2.980 метр.); но далее открывается широкая расселина, Киебра, на высоте 2.000 метров, между слиянием Кауки и верхнего Атрато; затем хребет снова повышается, образуя вершины Фаральонес-де-Си­тара (3.300 метров), за которыми следует массив Караманта (3.100 метр.); одна из отраслей кордильеры выделяется на запад и остается отделенной от береговой цепи Баудо горным проходом Сан-Пабло (110 метр.), порогом сообщения между бассейном Атрато и бассейном Сан-Хуана. На востоке цепь так близко придвигается к долине Кауки, что река течет как бы по дну глубокого рва. На западе цепи высится одиноко Серро-Торра, в 43 километр. по прямой линии от Новиты. Это—массив из сланцевых пород, залегающих на ядре из сиенита и содержащих жилы золотоносного кварца: его гребень развертывается в виде полукруга, замыкая на западной отлогости обширный амфитеатр, перерезанный при основании цирком, тоже полукруглым, исполосованным на всей окружности серебристыми нитями каскадов, которые ниспадают с высоты 900 метров и, соединяясь у подошвы горы, образуют реку Сураму. Роберт Уайт, всходивший на Серро-Торра в 1878 году, определяет его высоту в 3.840 метров1 Robert Blake White, „ Proceedings of the R. Geographical Society”, may 1883. .

На юге от Караманты, цепь, идущая параллельно морскому берегу, поворачивает немно­го к западу, следуя по извилистой линии. Одна вершина, Татама, достигает 3.000 метров высоты; но самые замечательные пики в этой средней части цепи, Фаральонес-де-Кали, не превышают 2.800 метров: дорога из Буенавентура в Кали, на севере вершин Фаральонес, переходит цепь на высоте 1.535 метров. Гора Мунчике (2.970 метр.), доминирующая над верхней долиной реки Каука, выделяет отрог, примыкающий к вулкану Сотара и массиву Коломбия, на юге Центральной кордильеры. За этим узлом западная цепь, где высится конус Каканегро (2.780 метр.), круто обрывается, перерезываемая ущельем Минама (512 метр.), на дне которого река Патиа катит свои тихие, чуть движущиеся воды; затем цепь снова поднимается, чтобы смешаться с хаосом гор, который часто называют «плоскогорьем» Тукеррес, по имени одного из его конусов, возвышающагося на 4.070 метров; но конус этот, хотя имя его перешло на всю эту высокую выпуклость Южной Колумбии, превзойден по высоте другими вершинами, например, Гуалкалой (4.200 метр.), и два вулкана Чилес и Кумбаль, которые, вместе с другими конусами извержения, венчают западное плато, отделенное от возвышенностей Пасто глубоким ущельем Гваитара,—составляют свиту вулкана Пасто.

Такова в общих чертах орография Колумбии, ибо горы перешейка принадлежат к другой системе, так же, как береговая цепь Баудо, впрочем, невысокая в целом и представляющая лишь две выдающиеся группы; самый горделивый пик, называемый Буэй или Баудо, как и вся цепь, достигает 1.816 метров. Что касается «гор Какета», которые занимают большую часть колумбийских льяносов, между Восточной кордильерой и Ориноко, то это—просто отрезки плоскогорья, «столь» или mesa, как высоты венецуэльских льяносов, но поверхность этого стола превышает сто тысяч квадратных километров. На этом пьедестале стоят ряды скал, называемые «горами»; один из них, идущий по направлению с юго-запада на северо-восток, параллельно кордильере Сума-Пас, и находящиеся в нём вершины, Майне-Анари, на правом берегу реки Гуавиаре, Монуар—на левом берегу, достигают от 700 до 900 метров высоты над уровнем моря. Благодаря рекам, разделившим плато и вырывшим глубокия ущелья между пластами песчаника, горы, опоясанные при основании лесами, принимают там и сям почти альпийский вид; но внутри земель, уже поднимающихся на 300 и более метров, море деревьев скрывает вид холмов, и путешественнику, проезжающему по этой стране, кажется, что он находится среди беспредельной равнины2 Vergara-y-Velasco, „Geografia de Colombia“. . В некоторых местах на окраинах льяносов, как в Северной Венецуэле, горы оканчиваются известковыми утесами, пещеры которых наполнены гуано. Без сомнения, морские птицы некогда кружились мириадами над этими скалами бывшего побережья3 W. Sievers, „Venezuela“. . По исчислению Вергары, совокупность гористых земель Колумбии составляет около восьмидесяти миллионов гектаров.

На побережьи Колумбии, особенно на берегах Караибского моря, были наблюдаемы различные явления, свидетельствующие о частых колебаниях уровня почвы. Во многих местах, особенно на востоке сиерры Невада-де-Санта-Марта, над нынешним песчаным берегом видны прежние пляжи, усеянные раковинами, сходными с ныне живущими в соседнем море. В других местах заметили даже крутые перемены, повидимому, вулканического порядка, но которые объясняют самовозгоранием водородных газов, выходящих из сальз. Один из этих грязевых вулканов, высотой всего только в 23 метра, Галера-Замба, стоит на берегу близ Картагены, у основания очень длинной земли, далеко выдвинутой в море, которая, смотря по поднятию или опусканию почвы, бывает то островом, то полуостровом. В 1840 году, эта коса соединялась с материком, и суда, отправлявшиеся из Картагены к устьям реки Магдалены, должны были делать длинный обход вокруг полуострова. Около 1840 года, вследствие взрыва горки, сопровождавшагося огненными снопами, ножка перешейка опустилась, и между островом и твердой землей открылся канал, глубиной от 8 до 10 метров. В 1848 году, после продолжительной засухи, однажды ночью послышался глухой подземный гул, постепенно усилившийся в гром, и пламя, выходившее из земли, осветило всё побережье до расстояния 150 километров. Пролив снова изгладился, затем спустя несколько недель опять исчез вместе с большой частью острова1 I. Acesta, „Comptes Rendns de l’Academie des Sciences“, 1859. . По мнению Карстена, это воспламенение газа, сопровождающееся извержением грязи и комков земли, происходит от электрической напряженности углеводородных газов, которые обыкновенно выходят из почвы вместе с солеными водами, просачивающимися из соседних лагун. Жидкость, выливающаяся из отверстий кратера, есть, без сомнения, продукт поверхностного просачивания, так как температура её не превышает температуры окружающего воздуха.

Другие газовые и грязевые источники, подобные вулкану Галера-Замба, находятся в соседстве картагенского берега, и все они выбрасывают очень соленую воду и отлагают вокруг своего отверстия горки глинистого ила. Таковы знаменитые volcanes или volcancitos Турбако, находящиеся к востоку от Картагены, на высоте слишком 300 метров, но сами образующие лишь незначительные пузыри из глины. В период дождей эти источники изливают большое количество воды, и на землистой коре образуются глубокия рытвины, которые во время засух опять заполняются; кипение выделяющагося газа, вероятно, и подало повод назвать «вулканами» эти ключи холодной воды, в которых иногда находят остатки рыб, живущих в соседних морях.

Вне своей материковой массы Колумбия почти не имеет островов: большинство, как Замба и островки Картагена, и, у берегов Тихого океана, Панамский архипелаг, остров Тумако и острова в устьях рек Патиа и Мира, составляют географическую принадлежность твердой земли. На севере, группа Сан-Андрес и Виеха-Провиденсиа принадлежат к Центральной Америке, а не к южному континенту, и считаются колумбийскими только с политической точки зрения. Наконец, в Тихом океане, далеко от берега, находятся две океанские земли, причисляемые к Колумбии,—Мальпело и Кокос. Первая, лежащая в 500 километрах в открытом море, к западу от бухты Буэнавентура, есть не более, как скала, с почти отвесными стенами в некоторых местах, вздымающаяся на 258 метров и стоящая на подводном плато, отделенном от материка глубинами в 2.810 метров. Кокосовый остров, названный так по обилию на нём кокосовых пальм и покрытый богатой растительностью, тоже представляет выступ рельефа морского дна, так как между ним и Мальпело нашли пучины в 3.444 метра: его следует рассматривать скорее как землю, принадлежащую к подводной возвышенности, на которой находятся экуадорские острова Галапагос2 Alexander Agassiz, „Bulletin of the Museum of Comparative Zoology“, vol. ХХIII, 1892. .

III

Река Магдалена, главная артерия Колумбии, четвертая река Южной Америки по обилию своих вод, принадлежит всецело к андской системе; две главные ветви её зарождаются и развиваются между двумя кордильерами, и все свои притоки она получает из области Андов, если рассматривать сиерру Невада-де-Санта-Марта как придаточный массив главного горного остова; разветвление её ограничено закраинами треугольника гор, обитаемого колумбийскими населениями, тогда как три другие большие реки континента связаны с Андами только верхними своими притоками, в низовьях же бегут по обширным равнинам. С политической точки зрения рио-Магдалена также представляет характер единства, которого недостает восточным рекам, Ориноко, Амазонке, Паране, так как она течет всё время, от истока до устья, в Колумбийской территории. В общем движение её вод совершается с юга на север, по направлению продольной оси Андов. Главный канал её идет почти по прямой линии от соседних с Экуадором плоскогорий до Антильского моря, через девять градусов широты.

Главный исток рио-Магдалены берет начало в массиве Коломбиа, пересекаемом 2-м градусом северной широты, между двух более высоких групп вулканов—Пурасе, на севере, и Лас-Анимас, на юге. Этот горный узел есть замечательный центр разветвления вод: в то время как ручейки верхней Магдалены убегают на северо-восток, ручейки реки-близнеца, Кауки, спускаются к северу, другие горные потоки изливаются на восток, к реке Патиа, притоку Тихого океана, а на юго-восточной покатости текут другие горные ручьи, усиливающие Какету, одну из ветвей великого потока Амазонок. Эту часть плоскогорья, называемую Парамо-дель-Буэй, занимают небольшие лужи, превращающиеся в зимнее время в одно озеро, составляющее как бы дополнение к водным площадям Магдалены и Какеты. Два из этих озерок служат верхними резервуарами истокам, которые вскоре соединяются в обширном цирке, чтобы образовать рио-Магдалену. Пробираясь в узкой расселине горного прохода, между Пенья-Гранде и Пенья-Чикита, нарождающаяся река вдруг падает с высоты сотни метров и затем спускается из бассейна в бассейн рядом каскадов. Каждая долина посылает ей приток, и когда, по выходе из сердца гор, она встречается с рекой Суазой, которая, по орьентировке своей долины, имела бы право считаться главной рекой, она катит более 300 кубич. метров воды в секунду1 F. I. Vergara-y-Velasco, цитированное сочинение. . Почти удвоенная в объеме Суазой, Магдалена, имеющая от 2 до 3 метров глубины, местами прерываемая порогами, представляет уже кое-где судоходные плесы, хотя лежащие на высоте слишком 1.900 метров. У Неивы, где её русло находится уже на высоте только 550 метров и где течение достигает в некоторых местах 200 метров ширины, даже в сухое время года, может начинаться правильная навигация для пароходов; однако, последние останавливаются обыкновенно у впадения реки Сальданья, которая спускается с гор Центральной кордильеры, увеличивая на целую треть средний расход соединенных вод.

У крутого изгиба при городе Харирдот, река ударяется о стены плоскогорья, на котором стоит город Богота, и делает поворот к западу, прежде чем снова принять северное направление. Здесь оканчивается, с точки зрения торговой, чисто колумбийское течение реки, и начинается Магдалена, известная путешественникам. Выше Харирдота, к главному потоку присоединяются две реки, пользующиеся большей известностью, чем иные более многоводные реки, благодаря соседству главного колумбийского города,—Фусагасуса, или Сума-Пас, и Богота, замечательные грандиозными видами своих долин. Сума-Пас, зарождающаяся в обширном цирке, образуемом полукругом снеговых гор, перерезывает последовательно нес­колько второстепенных цепей: в геологический период, относительно недавний, она ещё не имела непрерывного русла. На высоте 3.500 метров, в цирке Сума-Пас, находилось первое озеро, откуда вытекал верхний ручей. На высоте 2.000 метров второе озеро, выделявшее из себя ветви во все боковые долины, наполняло бассейн, где ныне соединяются несколько рек; наконец, третье озеро, на высоте 1.000 метров, было отделено от долины Магдалены узким валом гор. Другие озера, от которых остались ещё лужи в верхних долинах, были рассеяны по всей области. Глубокия бреши, вырытые водами рио Сума-Пас, постепенно опорожнили озера, но некоторые ущелья ещё не вполне сформировавшейся реки до сих пор имеют вид простых трещин. Одно из этих ущелий, Панди, или Икононзо, замечательно естественным мостом, образуемым песчаниковой скалой, расположенной между краями пропасти, над аркой из сланца; дно ущелья, где кружатся птицы гуапако (steatornis), лежит на сто слишком метров ниже краев пропасти, а глубина, занимаемая водой в этом вертикальном пространстве,—от 15 до 18 метров, в среднем2 Ed. Andre, „Tour de Monde“, 1878, 1-er semestre, livraison 898. . Ниже второго озерного бассейна, boqueron, или «узкий проход», образует ещё более оригинальное ущелье: наверху обе стены смыкаются, а книзу они расходятся, чтобы дать проход потоку. Наконец, последняя брешь, ущелье Воладор, позволяет водам реки Сума-Пас достигнуть течения Магдалены.

Река Богота, подобно предыдущей, пробегает бассейн, бывший некогда озерным, «саванну», одну из оконечностей которой занимает столица государства. Дойдя до этой высокой террасы, поток, более известный под именем Фунза, лениво катит свои желтые воды по мало наклонной почве, изливаясь, во время половодья, в прибрежные болота, которые, впрочем, легко было бы осушить посредством сточных канав, проведенных к нижней долине. Не доходя закраины плато Текендама, река, имеющая около 50 метр. ширины, низвергается в узкую извилистую расселину. Она находится всего только на высоте 2.210 метров, на 435 метров ниже города Боготы, когда достигает края плоскогорья, и падает с высоты 145 метров в пропасть долины, откуда пары, сгущающиеся в облака после девяти часов утра, поднимаются непрерывно густыми клубами, в которых лучи солнца играют цветами радуги. С естественных «балкончиков», balconcitos, представляемых боковыми скалами, зритель старается разглядеть, сквозь туман, низвергающуюся массу воды, которая падает сначала на карниз, в восьми метрах под верхнею гранью, затем льется, в виде одной параболической скатерти, на дно пропасти. Ветвистые деревья стоят плотным шпалером по краям ущелья, над водопадом, великолепные цветы пышно распускаются в этой туманной атмосфере, а в глубине, на дне пропасти, глаз различает древовидные папоротники и другие тропические растения1 Ed. Andre, „Bulletin de la Societe de Geographie“, 1879. , что и подало повод к преувеличенным рассказам, будто рио-Богота ниспадает из умеренного пояса в жаркий; миссионер Гумилья говорит, что не знает, как велика высота водопада, но предполагает её в «два лье, более или менее»2 „Orinoco ilustrado“. . Картина исполинского водопада, увлекающего 120 кубич. метров воды в секунду, в виде одного столба, втрое выше Ниагары, представляет дивное зрелище, и понятно, почему древние муиски приходили сюда поклоняться силам природы; бог Бочика, гласит легенда, открыл этот выход водам, покрывавшим прежде Боготскую равнину, дав таким образом своим поклонникам земли для культуры, жатвы—для сбора. Ниже водопада, река, всё ещё сохраняющая дикий характер, спускается к Магдалене рядом неудобных для судоходства быстрин и порогов; но на этом коротком участке длиной около сотни километров, наклон русла превышает 1.780 метров.

Тотчас после слияния с Боготой, рио-Магдалена вступает в ущелье, шириной около 130 метров, через которое перекинут железный мост, последний, построенный до сих пор на главной колумбийской реке. От Хирардота до Онды речной уровень понижается довольно правильно с 280 до 200 метров; но близ Онды, в Пескадериас, пороги сразу уменьшают его рядом водопадов и водоворотов, очень опасных для судоходства; даже ниже водопадов, пароходы лишь с большим трудом могут плыть против течения по причине его стремительности и крутых поворотов; происходящий, вследствие этого, перерыв судоходного пути составляет около 25 километров, и для облегчения сообщений между долиной верхней Магдалены и долиной средней части её течения, следовало бы построить железную дорогу на западном берегу. Общее падение реки в Ондских ущельях составляет 35 метров вертикальной высоты.

Ниже порогов, воды представляют ещё характер горного потока до устья реки Наре и до Карарской теснины (Ангостура-де-Караре), ущелья в 2 километра длины, где река, сдавленная между двух каменных стен, имеет всего только 125 метров от берега до берега, в самом узком проходе; но зато в зимнее время года, когда 5.000 кубич. метров протекает в секунду по узкому каналу, водная масса имеет не менее 30 метров в глубину. Прежде поток разлива выделял часть своих вод в старое русло, Мадре-Виеха. Карарский дефилей указывает перемену речного режима: с этого места Магдалена расширяется и разветвляется, окружая своими рукавами лесистые острова: вдоль берегов появляются болота, и лагуны, бывшие рукава главной реки, описывают свои правильные полукруги среди лесов, по ту или другую сторону живого потока. При каждом разливе, дно и фарватеры изменяются; часто пароходы бывают останавливаемы или замедляемы в своем движении. Там и сям образуются заторы из плавучего леса, подобные тем, что загромождали недавно Миссисипи и Красную реку, а от­дельные деревья, увязшие в тине дна, грозят судам своими ветвями, заостренными течением. Эта часть реки доставила ей имя «Мадера» (лес), данное испанскими завоевателями. Во многих местах ширина её достигает 2 километров. Здесь главные притоки, получаемые Магдаленой,—Караре, Опон и могучий Согамосо. Караре, носящий то же имя, как и соседнее ущелье, где проходит рио-Магдалена, берет начало на северной стороне плоскогорья Кундинамарка, и, под названием Минеро, спускается в область девственных лесов страшными ущельями, из которых особенно замечательно ущелье Фура-Тена, или «Мужчина-Женщина», названное так от двух горделивых сланцевых скал, с беловатыми отвесными стенами: это бывшие божества муисков.

Согамосо, после Кауки,—самый большой приток Магдалены и обязан своим важным значением области, по которой протекает, одной из самых населенных, наиболее промышленных и, вместе с плато Кундинамарка, самой замечательной в историческом отношении. Он образуется из двух главных ветвей, Чикамочи и Саравиты, из которых первая длиннее, а вторая многоводнее; на берегах Чикамочи, которую считают главной рекой, находится город Согамосо, сообщивший свое имя всей этой речной системе. Зарождаясь в высокой долине Восточной кордильеры, близ закраины, покатой на восток, к льяносам, Чикамоча течет параллельно, этой внешней цепи Андов; затем, дойдя до основания высокого массива Кокуи, поворачивает на северо-запад, чтобы перерезать последовательно различные андские цепи глубокими ущельями, врезывающимися на сотни метров в толщу скал. Одна из этих клюз, Субе, имеет не менее 830 метров глубины, и река, катящая 180 кубич. метров воды, сужена там до 20 метров ширины. Саравита или Суарес, берущая начало на половине расстояния между Восточной кордильерой и рио—Магдаленой, имеет гораздо более дикий характер, чем Чикамоча, ибо должна спускаться с той же высоты течением вдвое более коротким. Пройдя на плоскогорьях через болота и обширное озеро Фукене, похожее на постоянное наводнение, Саравита ниспадает с высоты 20 метров, затем, на пространстве 5 километров, спускается с 700 метров на дно узкого ущелья и, наконец, даже исчезает в глубинах скалы, чтобы снова выйти на поверхность, в 200 метрах ниже. Далее следуют новые клюзы, новые каскады, и каждый боковой поток, врезывающийся в толщу плоскогорья, имеет свои теснины, свои каньоны и катаракты, провалы и выходы на поверхность. Ниже соединения двух главных ветвей, вид грозной реки, текущей на 1.700 метров ниже соседних высот, почти не меняется; вода бежит меж каменных стен так стремительно, что лодки могут подниматься только на небольшой части нижнего течения. На 125 километрах речного протяжения, ниже слияния, суда свободно плавают только на пространстве 50 километров. «Фатальный дар,—говорит Вергара-и-Валаско, эти бесполезные движущиеся пути, мешающие построить настоящие дороги!»

Река, не вполне сформировавшаяся, Согамосо ещё не успел урегулировать свое русло, но он по крайней мере почти совершенно опорожнил бывшие озерные резервуары плоскогорий. Озеро Фукене, откуда вытекает Саравита, было гораздо больше в эпоху завоевания: летописец Пьедраита, посетивший его в половине семнадцатого столетия, давал ему десять «лье» длины и три лье ширины, тогда как Рулен после точных измерений, нашел для всего бассейна только семь с половиной километров длины на пять ширины. Это объясняется тем, что озеро Фукене, уровень которого касается ныне его берегов на высоте 2.562 метров, было, в эпоху завоевания, гораздо выше и обнимало даже другой бассейн, озеро Убате. Все промежуточные равнины были покрыты водой, и на боках гор можно проследить взором прежние контуры внутреннего моря. Мало-по-малу воды его уменьшились, открыв острова, полуост­рова, перешейки; обширные поля, сначала болотистые, затем с окрепшей почвой, выступили наружу, и в 1780 г. разделение озера на два самостоятельных бассейна стало совершившимся фактом. Деревня Фукене, построенная на берегу озера, теперь удалена от него на 5 километров. Какая была причина этой быстрой убыли вод? Буссенго приписывает обезлесению склонов, прежде покрытых дубами и восковыми лаврами (murica), которые были вырублены, как строевой лес и особенно как топливо для салин Немокон и Тауса1 „Viages Cientificos a los Andes Eсuatoriales“. . В настоящее время озеро имеет всего только от 6 до 8 метров средней глубины; тем не менее, им широко пользуются для торговли местными произведениями.

Река Лебриха, хотя гораздо меньшая сравнительно с Согамосо, представляет, однако, могучий приток. Она также зарождается в восточных горах, и притоки её текут параллельно Согомасо; но, дойдя до равнины, она изливается с юга на север, в том же направлении, как и Магдалена, как будто она есть остаток того же потока: здесь течение её, хотя часто загромождаемое плавучим лесом, часто разветвляющееся на боковые рукава (байю), может служить для целей, судоходства. Затем Лебриха соединяется с Магдаленой, но не нормальным слиянием: в этом месте река уже разветвляется во внутреннюю дельту, и её изменчивые русла странствуют по равнине. Некогда она текла прямо на север, тогда как в наши дни главное Магдаленское течение, отброшенное вправо, присоединяется к Лебрихе, заимствуя долину: таким образом эта Магдалена впадает в свой приток; но многочисленные байю и второстепенные рукава приводят и уводят воду, то в том, то в другом направлении, смотря по состоянию речного уровня и переменам русла. На западе, река Симити, её озера и болота ещё более увеличивают этот лабиринт переплетающихся водяных жил и жилок. На севере Лебрихи и большого острова Моралес, образуемого двумя главными рукавами Магдалены, следует ряд других островов, также обязанных своим происхождением перемещениям реки.

Около середины внутренней дельты, главный рукав Магдалены поворачивает к северо-западу, но водные площади, следующие одна за другой по оси длины, указывают прежнее течение реки: здесь проходила Магдалена, когда она изливалась в море, на востоке сиерры Невада-де-Санта-Марта через долину, занимаемую ныне рекой Ранчериа. Во время разливов вод и даже в периоды среднего уровня Магдалена изливает свой излишек на север, в долину, покинутую главным руслом, и так образуется обширная лагуна, Запатоса, покрывающая, в среднем, пространство в 1.000 квадр. километров, но площадь которой иногда удваивается в зимнее время года. Окружающая равнина, совершенно горизонтальная, представляет собой в сезон засухи песчаное пространство, затем, с наступлением периода дождей, покрывается жидким слоем, сквозь который пробиваются стебли травы. Сама лагуна имеет от 6 до 8 метров глубины, и по ней плавают даже баржи, иногда подвергающиеся опасности, вследствие сильных ветров, налетающих с Сиерры-Невады; часто также навигация совершенно прерывается тапонами, скоплениями плавучей травы, наносимой разливом Магдалены и загромождающей фарватеры. Поддерживаемые, с одной стороны, отливом главной реки, Запатоса, и соседния лагуны получают, с другой стороны, воду, приносимую рекой Сезар, которая образуется из соединения нескольких десятков ручьев, бегущих с гор Сиерра-Невада и Сиерра-Негра. В благоприятные сезоны можно подниматься на пирогах или маленьких паровых ланчах до Салгеро, близ Валле-де-Упар, главного города долины, и недавно предпринято регулирование этого водного пути посредством гидравлических работ. Рио-Сезар, прежде Сезари, обязана своим названием не имени португальского завоевателя Антильских плоскогорий, как можно бы было подумать, а индейскому слову, означающему «Тихая Вода». Прежде её называли также Пампатар.

Ниже лабиринта болот, соединяющих рио-Магдалену с лагуной Запатоса, происходит новая бифуркация. Прежде главный рукав, направляясь прямо на северо-запад, следовал вдоль основания террас, образующих пьедестал Сиерры-Невады; но в 1801 году река снова открыла на левом берегу извилистый проток, каньо Лоба, через который часть вод уходила в Кауку. Затем последующие разливы постепенно расширили и углубили этот исток; после различных колебаний уровня двух потоков, западный сделался, наконец, главным рукавом в 1868 году, тогда как восточный рукав, представляющий многие выгоды, особенно прямолинейность течения, мелеет день-ото-дня. В настоящее время этот последний рукав представляет, в сухое время года, лишь узкий канал, имеющий менее 50 сантиметров глубины на порогах, а местами даже превратился в площади стоячей воды. Рукав Лоба, соединяющийся теперь с Каукой, затем с другой значительной рекой, Сан-Хорхе (св. Георгия), катит, напротив, почти все соединенные воды бассейна. Порядок судоходства, вследствие этого, изменился. Города восточного рукава мало-по-малу приходят в упадок и теряют жителей и торгов­лю, тогда как деревни на запасном рукаве, обратившиеся в торговые пристани, подвергаются опасности потонуть под ростущим потоком.

Каука, происхождение имени которой неизвестно, была названа испанцами сначала рио-де-Санта-Марта1 Acosta, „Compendio historico del Descubrimiento de la Nueva-Granada“. . Эта «Западная Магдалена», берущая начало в тех же горах, течет в долине параллельной, соответственными уступами. Пробираясь диким ущельем между двух вулканов, Пурасе и Сотара, она спускается с 2.500 метров вертикальной высоты, по длине течения около 100 километров, и достигает ложа бывшего озера, которое тянулось с юга на север, между двумя кордильерами, Западной и Центральной. Эта, некогда озерная, лощина носит специальное имя Балла-де-Каука (долина Кауки): река, текущая медленно, судоходна, даже вверх по течению, для пароходов, но не имеет большого значения как торговый путь, потому что она, так сказать, висит над нижними равнинами, от которых её отделяет длинная наклонная плоскость быстрин и водоворотов. В этой части своего верхнего течения, Каука принимает в себя несколько притоков, но почти все они простые ручьи, льющиеся каскадами с соседних гор.

Ниже города Картого, почти под той же широтой, под которой рио-Магдалена прерывается порогами Онда, Каука, встретив на пути горы Белальказар, резко изменяет характер своего течения, перед тем спокойного, совершающагося в русле с правильным и умеренным наклоном. Сделав крутой поворот, она бежит по скату с очень сильным падением, не образуя, однако, водопада, хотя эта стремнина и называется salto Виргиния. С этого места начинается несудоходное течение, которое, до выхода из гор, на пространстве 625 километров, так сказать, разрезывает реку надвое. Общая покатость этой наклонной плоскости равна 812 метрам, т.е. гораздо больше метра на километр, и на всём этом длинном пробеге нет ни одного каскада, но много водоворотов, кипеней, дефилеев и подводных камней. В некоторых местах поток заключен между двух стен осадочных пород, отстоящих одна от другой всего только на 30 метров, и, применяя старинный индейский способ постройки, через эти теснины перекидывали мосты из лиан; один из этих мостов, Сопетранский, на дороге из Медельина в Антиокию, имел не менее 230 метров от берега до берега. Некогда туземцы пускались на барках вниз по течению Кауки; теперь отваживаются переправляться через неё только в стоячих частях между стремнинами, и во многих местах нет даже тропинки по берегу, у подошвы нависших скал или откосов из скользких камней.

Пройдя последние горы, Каука принимает в себя значительный приток, Нечи, берущий начало в самом сердце Центральной кордильеры и текущий почти прямолинейно с юго-запада на северо-восток, по направлению хорды, дугу которой образует Каука. Главная ветвь Нечи носит другое имя—Порсе или Медельин; она длиннее, многоводнее и сохраняет направление главной оси долины, тогда как собственно Нечи течет в боковой долине. Вытекая с высоких гор, круто обрывающихся к равнине, Нечи и Порсе, также как поток, в котором соединяются их воды, спускаются как бы по лестнице, подобно Согамосо, на который они походят своими каскадами и стремнинами, своими клюзами, прерываемыми через известные промежутки поперечными ущельями. Каскад одного притока реки Порсе, называемый Сальто-дель-Гвадалупе, падает с высоты 250 метров, скользя сначала вдоль скалы, затем изливаясь в отверстия другой скалы, откуда он низвергается в пропасть двумя отдельными полосами; в большие разливы он отскакивает на утес и распускается в виде огромного веера; часть вод пропадает в пещере на дне пропасти2 Fr. von Schenk, „Petermann’s Mittheilungen“, 1883, Heft III. .

По слиянии Кауки и Нечи, река, имея около 600 метров ширины, течет по гладкой равнине, развертывая свои правильные излучины между низкими берегами, окаймленными болотами. У Гуамала, при слиянии с Магдаленой, Каука, катящая 2.200 кубич. метров воды, кажется почти равной главному магдаленскому потоку. Но остается ещё принять несколько боковых байю, затем реку Сан-Хорхе и рукав Момпос, прежде чем рио-Магдалена соединит в одном русле все воды своего бассейна. Выше соединения потоков, Сан-Хорхе пересекает совершенно горизонтальную равнину, где воды разливаются в виде постоянных наводнений, получая отлив Магдалены и Кауки во время половодья, постепенно возвращая его им в период засухи. Всю эту местность называют Anegalizo, что значит «легко затопляемая». Водная площадь простирается до самого края горизонта, представляя баркам сеть глубоких фарватеров. Рассеянные среди этой залитой равнины растения своими отпрысками составляли с течением времени правильные горки, высотой от 3 до 4 метр., верхушка которых всегда торчит из воды, даже во время больших разливов; на многих горках видны кости быков или других животных, искавших тут спасения во время внезапных наводнений и издохших от голода после нескольких дней плена1 F. I. Vergara-y-Velasco, цитиров. сочинение. . В сухое время года, вода на этих обширных затопляемых пастбищах не исчезает совершенно, так как растительные губки, zampumas, растущие там и сям, составляют своего рода естественные фонтаны: стоит пожать их, чтобы получить воду в изобилии. Когда каналы, выходящие из болот этой области, текут обратно к Магдалене, зеленоватый поток увлекает плавучие острова травы, следующие один за другим длинными вереницами и иногда скопляющиеся в виде запруд, вынуждая верховые воды искать себе другой выход.

Ствол Магдалены, между её последним большим притоком, Каука-Сан-Хорхе, и первой ветвью своей морской дельты, Дике-де-Каламар, довольно короток сравнительно с общей длиной речного течения, всего только около сотни километров. Но при разветвлении почти вся жидкая масса остается в главном русле: Дике представляет собою лишь узкий канал в 60—90 метров ширины, имеющий не более 20 сантиметров глубины в некоторых местах; в период разлива, когда вода наполняет канал слоем в 5 метров толщины, Дике принимает временно вид настоящей реки; но он давно был бы завален травой и затерялся бы в лабиринте болот, занимающих эту область провинции Боливар, называемую Тиерра-Адентро, если бы негоцианты Картагены не имели интереса поддерживать этот водный путь открытым для их торговли с местностями по реке Магдалене: самое имя канала, Дике («Плотина») напоминает произведенные работы по сооружению плотин на его берегах; неоднократно расчищали мелкие места русла землечерпальными машинами, и построили шлюзы для регулирования течения; успехи промышленности рано или поздно преобразуют в правильный канал этот старый рукав Магдалены.

Вправо изливаются различные байю—каньо Сан-Антонио, каньо Ремолино и другие, которые пробегают, соединяясь с площадями стоячей воды, весь болотистый пояс между рекой и внутренним заливом Сиенага, лежащим у западного основания сиерры Невады-де-Санта-Марта. Но эти неглубокие и почти не имеющие течения каналы уносят лишь весьма незначительное количество воды, и собственно река сохраняет почти весь свой объем до треугольного острова Гомес, где она делится на два больших рукава: здесь и начинается настоящая дельта. Восточный рукав, или рио-Виехо («Старая река»), шириной от 500 до 800 метров, имеет не более полутора метра глубины, и служит только для прохода барок. Главный рукав теперь—западный, Бока-Сениза, куда пароходы впервые решились войти в 1857 году. Его проход, с каменистым дном, иногда имел значительную глубину; 7 с половиной, даже 10 метров; в 1875 г. он представлял правильный фарватер в 7 метров глубины2 Sallat des Noyers, „Мег des Antilles et Golfe du Mexique“. ; но он часто засоряется, и недостаточность вех и буйков, особенно недостаток правильных и систематических наблюдений были причиной частых бедствий с судами. Морской прилив, амплитуда которого здесь всего только от 20 до 50 сантиметров, едва повышает уровень воды на баре, где почти всегда бывает волнение и толчея, вследствие чего большие суда не рискуют переходить его; иначе им легко было бы подняться вверх по реке до Такалоа, до соединения трех потоков—Магдалены, Кауки и Сан-Хорхе: на этом плесе, длиной около 300 километров, глубина русла везде не менее 8 метров, а местами даже вдвое больше.

Морская пристань должна была основаться на западе, вне реки, в рейде Саванилья, с изменчивыми контурами, сообщающемся с рекой посредством байю, по которым ходят транспортные барки. Железная дорога сокращает расстояние между морским портом и речной пристанью Баранкилья, построенной на левом берегу Магдалены, недалеко от бифуркации, но на боковом рукаве; город этот, как многие другие верховые города, был оставлен на западе главным потоком, который постепенно перемещается к востоку, хотя именно восточное его устье было засорено илом. Что касается отдаленных разветвлений дельты, теряющихся на востоке в Сиенага-де-Санта-Марта, то ими могут пользоваться только мелкие гребные суда, bonguitos, которые пробираются сквозь траву болот и даже по простым рвам, выкопанным рукой человека от канала до канала. Лабиринт стоячих вод, образующих эту ложную дельту между живыми устьями и мертвой лагуной, скрыт со стороны моря длинной песчаной косой, lido, как лидо Венеции: это береговой кордон Саламанка, развертывающий, под ударом волн, свою замечательно правильную вогнутую кривую; ветры нагромоздили на нём ряд дюн, некогда перекатывавшихся, но теперь закрепленных лианами вьюнков и задерживаемых тесно стоящими стволами больших деревьев. В случае перемещения устьев Магдалены, эта береговая коса, продолжившись на запад, замаскирует прежние входы, превратившиеся в болотистые потоки, подобные каналам Сиенаги. Совокупность судоходной сети в бассейне Магдалены оказалась бы втрое больше, если бы к ней прибавить все эти изменчивые русла бокового разветвления, утилизируемые в зимнее время года. Но почти всё движение сосредоточилось на стволе реки, между порогами Онда и портом Баранкилья; на пароходах средняя продолжительность пути—от пяти до шести дней при спуске, от десяти до пятнадцати—при подъеме; прежде не паровые суда, bongos и champanes, плывя вверх по Магдалене, употребляли часто от двух до трех месяцев. Подобное путешествие представляло для пассажиров заметную часть существования!

Статистика рио-Магдалены: площадь бассейна, по Вергара-и-Веласко,—248.340 кв. километр.; длина течения—1.700 километр, длина судоходного течения—1.200 километр.; длина речного разветвления—2.400 километр. Средний расход воды—7.460 куб. метр. в секунду.

Между магдаленской дельтой и заливом Ураба только одна судоходная река изливается в море—рио-Сину. В сравнении с двумя другими реками, ограничивающими его бассейн, Магдаленой и Атрато, Сину имеет небольшую длину и узкий пояс истечения; но горный массив, с которого он получает воды, очень важен по своему центральному положению между судоходной частью Кауки и двумя покатостями—Атлантического и Тихого океанов; кроме того, ни одна область Колумбии не превосходит его долин по плодородию. Зарождаясь в горах Парамильо, неподалеку от рио-Сан-Хорхе и различных притоков Кауки и Атрато, Сину в начале есть не более, как горный ручей, бегущий по уступам скал: один из главных истоков, называемый Ангостура («Теснина»), вырывается через расселину горы, между двух стен, высотой от трехсот до пяти сот метров. Гораздо ниже, другая «ангостура», с горизонтальными слоями, представляет оригинальное зрелище своими утесами, попеременно белыми и черными. В нижней части своего течения рио-Сину, подобно Магдалене, разветвляется на множество рукавов, которые, в свою очередь, подразделяются на второстепенные рукава, образуя обширный архипелаг изменчивых островов и островков: прежде здесь, очевидно, расстилалось озеро, которое постепенно было наполовину заполнено речными наносами, но которое вновь образуется при каждом наводнении. Эта внутренняя дельта оканчивается, как и на Магдалене, одним речным стволом, и Сину, обойдя длинной излучиной последние холмы побережья, приближается к морю: песчаная коса, продолженная в восточном направлении действием встречного берегового течения, заставляет реку уклониться в сторону и идти в залив Мороскильо. По исчислению Вергара-и-Веласко, Сину катит 320 кубич. метров воды в секунду, т.е. почти столько же, сколько несет Тибр. Пароходы могут большую часть года подниматься по Сину до расстояния 180 километров от устья, а барки проникают ещё далее, километров на шестьдесят; но опасность прохода в некоторых местах и через морской бар, предшествуемый мелями в заливе, делает навигацию очень ненадежной. Река эта утилизируется главным образом для сплава леса, и самое процветание этого промысла, совпадающее с истреблением лесов, соответствует постепенному ухудшению речного режима, проявляющемуся более резкими разливами, более сильным и более продолжительным оскудением в сухое время года.

Длина реки Сину, по Вергара-и-Веласко,—460 километров; площадь бассейна—16.200 кв. километров.

Расход воды: 200 кубич. метров в секунду в меженное время, 320 кубич. метр. при среднем уровне, 900 метр. в период разлива.

Река, составляющая естественную границу южно-американского континента, на северо-западной его оконечности, Атрато, называемая также Дариен и Чоко, гораздо больше, чем Сину и Магдалена, имеет характер озера и болота по своему режиму: это скорее движущееся болото, чем река в собственном смысле. Благодаря чрезвычайному обилию дождей, выпадающих в его бассейне, Атрато из всех речных потоков земного шара несет в море наибольшую массу воды, сравнительно с поверхностью истечения: если дождя выпадает больше в некоторых других частях земли, как, например, в некоторых боковых долинах Брамапутры, зато там многие области покатости скудно орошаются, и средняя атмосферных осадков сводится к цифре меньшей, нежели количество их, получаемое бассейном этой южно-американской реки. Зарождаясь вне Андов, на пороге впадины, параллельной Западной кордильере и соединяющей залив Ураба с бухтой Чоко, Атрато является диким ручьем только в той части своего течения, где он ещё не бежит с юга на север, по общей оси долины. Но по вступлении в эту впадину, бывшую некогда морским заливом, он становится судоходным для барок, а в зимнее время даже для пароходов. Усиливаемый сотнями притоков, приходящих справа и слева с береговой цепи и с Андской кордильеры, затем, соединяясь с величественной рио-Сусио, или «Грязной рекой», он извивается длинными излучинами, шириной от 300 до 600 метров, там и сям значительно увеличиваемый ещё болотами и кольцеобразными лагунами, оставленными его наводнениями в обширной равнине. Между впадающими в него реками многие сплошь покрыты водяными чечевицами, так что воды совсем не видно под волнующимся ковром, в котором вязнут весла. Но сам Атрато остается свободным от этих площадей из нитчаток; его живые потоки, очень быстрые, переплетаются в обширную сеть по всей ширине речного ложа, разделенные камышами, скрывающими от взоров берега. Несколько острововидных горок рассеяны среди болотистых вод прилегающей равнины; плывя по этому необозримому водному пространству, невольно задаешь себе вопрос, что это—река или внутреннее море? Подойдя к заливу Ураба, Атрато сначала течет в некотором расстоянии вдоль его западного берега, затем, повернув на восток, изливается в море дельтой, с многочисленными устьями, образуя своими наносами большой выступ за нормальную линию берега. Не считая менее важных рукавов, на окружности этих аллювиальных земель открывается пятнадцать устьев, из которых два доступны для гоэлет, а восемь—для лодок, но устья эти ежегодно меняют место, размеры и даже свое число, в зависимости от объема жидкой массы, приносимой рекою, и её твердых наносов—травы, деревьев и грязи. Растущий полуостров выдвигается всё далее за черту западного берега и современем, без сомнения, замкнет Кулату или «Мешок» залива, оставив лишь узкий проход для истечения рек, впадающих в эту морскую бухту, постепенно превращающуюся в озеро: уже в 1793 г., во время исследования, произведенного Фидальго, Кулата была окаймлена по всей окружности ризофорами и частию покрыта gamalotales, т.е. плавучими лугами; но фарватер имел тогда ещё от 55 до 65 метров глубины, тогда как новейшие промеры дна показывают там только от 20 до 50 метров. На южной оконечности залива изливается судоходная для лодок река Леон или Куакуба; реку эту, также как и рио-Сурикилья, можно рассматривать как принадлежащую к бассейну Атрато, с которым она, впрочем, соединена боковыми потоками.

На барах в устьях слой воды не достигает даже 2 метров толщины, в среднем, тогда как внутри этих порогов речное течение везде имеет глубину, достаточную для больших морских судов; в некоторых местах лот падает на 20 метров. Единственное затруднение для плавания на этой реке и её судоходных притоках составляют слишком крутые и внезапные повороты в некоторых местах и заторы из свалившихся деревьев, образующих целые плоты поперек русла. На Атрато часто указывали как на один из будущих водных путей между Атлантическим и Тихим океанами. Уже в 1793 г. Фидальго1 „Colleccion de documentos ineditos sobre la Geografia у la Historia de Colombia“, par Antonio B. Cuervo y Fr. I. Vergara. упоминал об arrastradero, «волоке» Сан-Пабло, где, по его мнению, прореза земли на пространстве «немного более мили» было бы достаточно для установления сообщения между двумя судоходными реками, Атрато и Сан-Жуан. Позднее, Гумбольдт указывал на легкость, которую представляло бы прорытие в этом месте низкого порога, в овраге Распадура, а около половины настоящего столетия многие исследователи Атрато, Тротуайн, Портер, Мичлер, Сельфридж, Лулль, Коллинс, предлагали прорытие туннелей и рвов через береговую цепь, между Тихим океаном и притоками Атрато, Труандо или Напипи. Все эти проекты были оставлены после того, как решено было прорытие Панамского перешейка, и неудача этого грандиозного предприятия не вызвала их снова к жизни. Река Атрато, которая могла бы иметь весьма важное значение, как торговый путь, едва утилизируется; иногда пароходы посещают её, и барки поднимаются по ней с помощью шеста, употребляя от 36 до 42 дней для того, чтобы добраться до Кибдо, в соседстве области истоков. Нездоровый климат страны и почти совершенное отсутствие цивилизованного населения на берегах Атрато—вот причины, почему эта река находится в таком забросе. В прошлом столетии правительство метрополии, понимая экономическую ценность этого пути, но не умея само утилизировать его, воспретило морякам, под страхом смертной казни, вход в реку; однако, запрет этот был снят в 1790 г., под строгими ограничениями, в пользу коммерсантов Картагены, которые, впрочем, почти не воспользовались дарованной им льготой1 Fidalgo, цитиров. сочинение. .

Площадь бассейна Атрато—29.450 кв. километр.; длина речного течения—665 километров. Длина судоходного течения на Атрато и его притоках—1.100 километров; средний расход воды, по Вергара-и-Веласко—4.800 кубич. метров в секунду.

На тихоокеанской покатости, к югу от Панамского перешейка, большинство береговых рек слишком коротки, чтобы катить большое количество воды; но многие из них, вместо того, чтобы течь прямо к морю, бегут в продольной долине, параллельно главной кордильере и океану, проходя таким образом довольно длинный путь. Таков Самбу, который течет с юго-востока на северо-запад и изливается в бухту Гарачине, близ залива Сан-Мигуэль; таков же Баудо, идущий вдоль побережья, в некотором расстоянии от моря, как дуга круга, вписанная в большую дугу, образуемую течением Атрато и течением Сан-Жуана, которые, переплетаясь истоками, спускаются в противоположные стороны. Сан-Жуан, хотя длина его течения не велика, всего около 300 километров, есть одна из колумбийских рек, представляющих прекрасную систему судоходных путей: пароходы, барки, лодки могут подниматься по этой реке и её притокам на развернутом протяжении около 500 километров; к сожалению, Сан-Жуан, как и Атрато, продолжение которого он составляет на тихоокеанской покатости, оканчивается выступающей за нормальную линию береговой дельтой, имеющей не более полутора или двух метров глубины на барах при устьях своих различных рукавов. Вергара-и-Веласко определяет его средний расход в 1.300 куб. метров в секунду: это самая многоводная река всей Южной Америки на берегу Тихого океана.

Южнее следуют одна за другой несколько речек, быстрых и порожистых; из них замечательна Дагуа, не по объему воды, а как составляющая часть торгового пути между портом Буэнавентура и городом Кали на р. Каука; путешественники, которым пришлось плыть по этому потоку, усеянному большими камнями, перерезанному порогами, хорошо помнят этот трудный день пути. Микаи, Искуанде, спускающиеся также с Западной кордильеры, значительнее Дагуи; затем идет большая река Патиа, вторая река поморья по массе своих вод. Она зарождается за первым валом Андов, среди Центральной кордильеры, в массиве Коломбия, рядом с Каукой, Магдаленой, Какетой. Главная её ветвь, Сонара, берет начало на вулкане того же имени, и усиливаемая многочисленными горными ручьями, спускается в долину между кордильерами, чтобы течь в юго-западном направлении. Рио-Майо, Жуанамб бегут к ней с восточных гор по диким ущельям, через которые главная дорога долины проходит по живописным мостам. Вулкан Пасто, плато Тукеррес посылают ей притоки через реку Гуайтара, описывающую обширный полукруг в глубокой борозде, которую можно рассматривать как южное продолжение долин Кауки и Патия: эта впадина указывает в плато раздел возвышенностей на две гряды, которые продолжают Центральную и Западную кордильеры и примыкают, в Экуадоре, к двум краевым цепям вулканов. Мало найдется долин более узких и глубоких, чем долина Гуайтары: она врезывается на 900 метров между известковых утесов, с совершенно равным верхним уровнем и опирающихся на трахитовое ядро позднейшего образования; когда они выдвинулись из недр почвы, море ещё покрывало плоскогорье и отлагало эти слои известняка, размываемые теперь проточными водами1 Hermann Karsten, цитированное сочинение;—Edouard Andre, „Tour du Monde”, 1879, 2-e sem., livr. 986. . Главная ветвь Гуайтары, рио-Карчи, питаемая в большой части снегами Кумбаля, служит границей между двумя республиками, Колумбией и Экуадором; при слиянии с рио-Бланко, она проходит под естественной аркой, образуемой глыбой кремнистого известняка, ущемленной между двух гранитных стен: это Румичака, известная прежде под именем «Моста Инки», хотя она ничем не обязана труду человека. Дорога из Попайяна в Квито проходит по арке Румичака. Подле этой скалы бьет железистый ключ.

По соединении почти всех притоков, Патиа, уже большая река, вступает в дефилеи Западной кордильеры, проходит в расселине Минама, шириной не более 40 метров, затем, по выходе из ущелий, спускается в нижнюю равнину стремительным потоком. Соединившись с могучим Телемби, приходящим с границ Экуадора, она величаво извивается длинными излучинами по аллювиальным землям, усеянным болотами и старицами. Дельта её, подобно дельте Сан-Жуана, далеко выдвинулась в море, открывая, в своих протоках, доступ только мелким гребным судам. Судоходство могло бы производиться с пользой только от дельты до входа в Кордильеры; но край этот, почти пустынный, пока не имеет большой нужды в сообщении с остальным миром. Когда берега океана будут заселены, можно будет воспользоваться также бесчисленными каналами береговых архипелагов и речных дельт; линия прибрежного судоходства имела бы тогда около 300 километров протяжения, от бухты Буэнавентура до Анконской бухты, в Экуадоре.

Мира, собирающая свои первые воды в Экуадорских горах, есть последний колумбийский приток Тихого океана: река эта, ещё менее утилизируемая, чем Патиа, течет во всей своей нижней части через девственный лес; но начальная её долина, где проходит рио-Чота, имеет вид рва между голых каменных стен. Она разом падает на 1.500 или 1.800 метров ниже гребней Центральной кордильеры, чтобы перерезать западные горы, прежде чем соединиться с Мирой: ледяной туман заволакивает верх ущелья; на дне разведены сахарные плантации; пейзаж этот поражает своим грандиозном, почти страшным видом1 Ed. Andre, „Tour du Monde”, 1883, livr. 1.170. .

Общее количество воды, приносимое всеми реками Колумбии, со включением Панамы, в Тихий океан, Вергара определяет в 9.000 кубических метров в секунду. Покатость Караибского моря получает менее значительную долю, сравнительно с её протяжением: общий расход рек этой покатости около 13.000 кубических метров. Наконец, избыток дождей, убегающий в восточные равнины, либо к Ориноко, либо к Амазонке, достигает, по исчислению упомянутого ученого, громадной цифры 23.000 кубических метров в секунду, превышая таким образом жидкую массу, стекающую по двум другим покатостям, взятым вместе. Так как количество воды, выпадающее на всю территорию, составляет слой высотой в 1,825 метра, соответствующий 70.000 кубическим метрам в секунду, то, следовательно, треть этого количества теряется путем испарения или поглощается корнями растений2 F. I Vergara-y-Velasco, цитир. сочинение. .

Хорошо канализируемая своими реками, Колумбия не имеет более озер, если не считать таковыми Запатосу и другие постоянные наводнения, образуемые разливами Магдалены, Сан-Хорхе, Атрато. Внутренние моря опорожнены уже в незапамятные времена, но оставленные ими на плоскогорьях следы доказывают, что они были обширных размеров. Не подлежит сомнению, что высокая Боготская равнина была некогда покрыта ледниковыми водами, спускавшимися с гор Сума-Пас, и что она постепенно обсохла, вследствие понижения порога, который прорыла выходная река, Фунза или Богота. Индейцам чибча не безъизвестен был этот геологический факт, уход вод через образовавшуюся на окружности бассейна брешь, так как они рассказывали, что бог Бочика расколол гору своим золотым жезлом, чтобы дать выход водам озера через водопад Текендама. Европейцы, также под влиянием идей о внезапных переворотах, возобновили это предание в другой форме, воображая, что внутреннее море вдруг вылилось, вследствие вулканического потрясения, и Гумбольдт высказал гипотезу, что петроглифы, наблюдаемые на песчаниковых стенах гор, напоминают этот катаклизм. Чибчинское предание, впрочем, очень неправдоподобное, гласит, что боль­шое озеро, будто бы, существовало ещё за два века до эпохи завоевания: исчезновение этих вод предшествовало-де только несколькими поколениями 1470 году, с которого начались летописи туземных государей (зипа)1 Manuel Ancizar, „Peregrinacion de Alpha”. . Как бы то ни было, на Боготской равнине существовала тогда города, она была густо заселена, и возделанные поля, гораздо более обширные, чем ныне, покрывали как самую равнину, так и нижние скаты гор. Самое позднее истечение плато произошло, повидимому, на северо-западе, через долину Рио-Негро, где озерные раковины, оставленные на террасах, сохранили ещё всю свою свежесть.

Несколько озерок, рассеянных по плоскогорью, напоминают пребывание древнего внутреннего моря. Таковы озера—Гуатавита и Гуаска или Сиеча, окруженные обвалами, почти без всякой растительности. Некогда это были священные воды, и кацики, жрецы, сопровождаемые толпой поклонников, совершали там торжественные плавания на плотах, чтобы почтить духов и принести им дары. По словам легенды, дно этих озерных бассейнов вымощено золотом и драгоценными каменьями: верховный вождь страны, в сопровождении своих вельмож, погружался в воды озера, сплошь покрытый золотым песком, которым было посыпано его тело, намазанное липким соком растения; обмывая его, волна принимала это драгоценное приношение. На берегу толпились верующие, также бросавшие в озеро свои подарки; и теперь ещё видны следы лестницы, по которой индейцы спускались к священной воде. Кацик чибчей и был тот «Золотой человек», Эль-Дорадо, которого испанцы, даже после того, как нашли его на плато Кундинамарка, тщетно искали во многих других местностях Нового Света. Хроника сообщает, что после потери своей свободы индейцы побросали в озеро Гуатавита все свои богатства, чтобы они не достались завоевателям. С того времени не раз находили в иле дна дорогие вещи, между прочим, нашли модель церемониального плота, сделанную из чистого золота. В надежде собрать все поглощенные озером сокровища, разные авантюристы, даже инженеры неоднократно пытались осушить этот бассейн. Реес­тры монетного двора в Санта-Фе упоминают о пятине в 292 золотых песо, уплаченной одним кладоискателем, который понизил уровень озера и извлек со дна его много золотых фигурок; в котловине оставался слой жидкости не более 4 метров толщиной, когда свод водосточного туннеля обрушился, завалив выход канала. В 1750 и 1818 годах, попытки эти возобновлялись; ещё недавно спуском воды понизили на 15 метров уровень озерной площади2 Ternaux Compans, „Essai sur l’ancien Cundinamarca”;—Alfred Hettren, цитир. сочинение. .

Озеро Фукене, откуда вытекает река Суарес или Саравита, и поверхность которого прежде равнялась 400 квадратных километров, тоже находится на пути к исчезновению, как это случилось некогда с озером Кундинамарка: теперь оно уже не более, как площадь наводнения. Средняя толщина его слоя воды колеблется между 2 и 3 метрами; впрочем, в одном месте глубина достигает 14 метров; два из его островов возделываются3 Manuel Ancizar, цитир. сочинение. . Пробовали, но безуспешно, опорожнить его частию, подобно тому, как это было сделано с озером Гуавита, чтобы произвести раскопки в иле и приобрести плодородные земли; по крайней мере удалось ассенировать многочисленные прибрежные болота посредством водосточных канав и насаждения ивняка. Колумбия имеет теперь настоящие озера, соразмерной с площадью глубины, только в высоких долинах гор, либо на дне естественных котловин, либо выше ледниковых морен, расположенных, в виде плотины, поперек русла. Самый обширный из этих резервуаров—Коча или «Озеро» по преимуществу, которое наполняет высокую котловину на плоскогорье Пасто, и из которого выходит Гуамоэс, приток Амазонки через Путумайо; высота его положения, вероятно, переходит за 2.500 метров. Открыватели дали ему, в шестнадцатом столетии, название Mar Dulce (пресноводное море), или «Большое Озеро Мокоасов», по имени живших на его берегах индейцев. Старинные описания приписывали этому бассейну поверхность гораздо большую действительной: оно имеет около 20 километров в длину, при средней ширине от трех до четырех тысяч метров. Вблизи истока, или desague, промеры дна показали 30 метров и более, небольшие глубины, до 70 метров, находятся севернее, у основания вулкана Бордонсильо. Судоходное на всём своем протяжении, озеро Коча не дает, однако, доступа к Путумайо, так как исток его прерывается каскадами, засорен растениями, злаками, попоротниками, ожиной с острыми листьями. Рыба в нём не водится, без сомнения, по причине бьющих со дна ключей, которые поднимаются к поверхности беловатыми струйками и содержат сернистый водород1 Ed. Andre, „Bulletin de la Societe de Geographie“, 1879;—„Tour du Monde”, 1879, livr. 985. .

Озеро Тота, лежащее, как и Коча, на восточном склоне Колумбийских Андов, принадлежит к бассейну Ориноко через его притоки Упию и Мету. Высота его положения значительнее: оно занимает, на высоте 2.980 метров, один цирк гор Согамосо, где уже не видать древесной растительности. Индейская легенда говорила об этом студеном озере, что по временам на поверхности его вод появляется морское чудовище и вздымает огромные волны; бурные ветры дуют там с страшной силой, и барометрические колебания (изменения атмосферного давления) проявляются временным повышением уровня,—явление, подобное тому, которое наблюдается на Женевском озере, где оно известно под именем «Seiches»2 Boussingault, цитир. сочинение. . Из боязни чудовища никто не дерзал проникнуть на остров, очень живописного вида, отделяющий главный бассейн от восточной бухты; в первый раз, около 1840 года, чары были разрушены одним иностранным путешественником, не испугавшимся морского чудовища. Поверхность озера—59 квадратных километров, а наибольшая глубина 56 метров; по Мигуэлю Триана, общая вместимость его около 3.600 миллионов кубических метров3 „Colombia Ilustrada”, 1890. . Буссенго высказал мнение, что уровень Тоты не изменился с 1652 года, потому что береговая тропа всегда шла вдоль подошвы крутых утесов, и при малейшем ветре покрывается водой; но это замечание основывается, вероятно, на каком-нибудь смешении текста, ибо достоверные документы доказывают, что бассейн этот, уровень которого в половине прошлого столетия был на 20 метров выше нынешнего, доходил до площади одной деревни, лежащей теперь в 1.800 метрах от озера. Вытекающий из последнего ручей катит в секунду, смотря по времени года, от 1 до 3 кубических метров воды, которая была бы очень полезна для культивируемых земель долины Согамосо; оттого не раз уже предлагали запрудить нынешний выходной поток и отбросить исток к бассейну Магдалены посредством канала, длиной всего в один километр, и прорытие которого не представило бы никаких затруднений. Прибрежные жители требуют большего: им хотелось бы, чтобы озеро совсем опорожнили, для того, чтобы открыть сокровища, которые, как они воображают, были брошены на дно вод поклонниками старых богов.

IV

Если трудно говорить о венецуэльском климате, то тем более должно употреблять слова «колумбийский климат» лишь в совершенно специальном смысле: Колумбия, страна с таким разнообразным рельефом, представляющая своими горными цепями и массивами, своими террасами и плато столь резкие контрасты по высоте над уровнем моря и по положению относительно стран света,—обладает целым рядом климатов, разнообразно пересекающих свои кривые от дня к ночи и от одного времени года к другому. Каждая долина, каждый скат имеет свои особые метеорологические условия относительно тепла, ветров, дождей и влажности воздуха. Поэтому можно указать лишь в общих чертах главные климатические факты, не принимая в рассчет бесчисленных местных различий. Различия эти ясно обозначены на боках гор ярусами растительности и противоположностью голых круч и лесистых склонов.

Теоретически, термический экватор идет вдоль атлантического побережья, в низменностях, омываемых морем; но умеряющее действие бриз понижает температуру морских берегов, и колумбийские «пекла» находятся внутри страны. Тогда как на берегах средняя температура колеблется около 27°,5, она поднимается до 32, даже до 33 градусов в льяносах по рекам Мета, Касанаре, Араука; на всех гладких равнинах, расстилающихся у восточного подножия Андов, она переходит за 31 градус, кроме южных областей, через которые течет река Какета, и где начинаются амазонские сельвасы. В собственно Колумбии, между различными кордильерами, разветвляющимися из узла Пасто к Антильскому морю, жары тем сильнее, что горные валы задерживают на проходе пассатные ветры. Так, нижняя часть долины Упар, под экраном Снеговой сиерры, превратилась в песчаную и болотистую пустыню, где средняя температура достигает 31 градуса, т.е. на 3 или 4 градуса больше, чем на соседних морских берегах. В Пуэрто-Насиональ, пристани города Оканья на берегу Магдалены, термометр часто показывает 40 градусов в тени1 Tomas de Mosquera, „Memoria sobre la Geografia de la Nueva Granada“. . Под ветром Западной кордильеры, различные участки берегов Чоко также имеют вид бесплодных пустынь, составляя резкий контраст с соседними густыми лесами; такова, например, часть долины реки Дагуа, близ Буэнавентуры. В среднем, температура на берегах Южного моря менее высока, чем на берегах Атлантического океана: так, Тумато, лежащий в соседстве равноденственной линии, находится под изотермой 26 градусов, тогда как на берегах полуострова Гоахира, почти на 1.000 километров севернее, термометр обыкновенно показывает 29 градусов: из этого видно, что влияние холодного Гумбольдтового течения ощущается ещё на западном колумбийском побережье. Но внутри страны, глубокия долины, рек Патиа, Мира и их притоков, врезывающиеся, как ущелья, в толщину плоскогорья, представляют настоящие тропические земли: при подъеме на возвышенности, из жаркого пояса прямо, почти без перехода, вступаешь в холодные области2 Vergara-y-Velasco, цитированное сочинение. .

Таким образом колумбийские климаты гораздо более зависят от условий рельефа, положения местностей относительно стран света и направления ветров, чем от географической широты: параллели, проведенные на поверхности земного шара, не имеют большого значения в стране, всецело лежащей между тропиками и дважды в год представляющей все части своей поверхности вертикальным лучам солнца. Что касается высоты, первой причины расположения климатов ярусами или поясами на скатах гор и на верхних террасах, то влияние её разнообразно видоизменяется всеми явлениями планетной жизни. От тропических жаров нижней долины до полярных холодов снежной вершины, все климаты следуют один за другим, но не в прямом отношении с разреженностью атмосферы: кривые уровня и кривые изотермических градусов нигде не идут в виде параллельных линий; напротив, они везде переплетаются в нераспутываемый моток. Таким образом, обычное деление гористых стран на земли теплые, умеренные и холодные, которые можно бы было, для большей точности, подразделить на земли жаркия, теплые, умеренные, холодные и полярные, нельзя бы было применять по однообразным мерам: пределы изменяются от одной горы до другой и от одного из её склонов до другого, противоположного. В целом, умеренный пояс, заключающийся между 24 и 15 градусами термометрической скалы, обнимает, вне льяносов, наиболее значительную часть колумбийской поверхности; это—пояс, где, холодные ветры, спускающиеся с высот, и жаркие ветры, поднимающиеся с равнины, находятся в состоянии неустойчивого равновесия.

Гористый характер Колумбии не позволяет пассатам дуть свободно на всей территории: они правильно господствуют только на берегах Антильского моря, где обыкновенно дуют с большой силой; сила их увеличивается тягой воздуха, притекающего к очагам высокой температуры, расположенным вдоль побережья. Хотя ураганы в собственном смысле никогда не обрушиваются на эти берега, ветры восточные и северо-восточные часто приходят в виде бури, и тогда бушующее море огромными валами набегает на открытые пляжи. Северные ветры дуют по временам, но никогда не достигают силы, подобной силе сиверок, nortes, в Мексиканском заливе. Часто в период с июля до ноября, когда солнце находится в северном полушарии, вдоль морского берега движутся западные ветры, называемые vendavales, т.е. «низовыми», и помогают судам в их обратном плавании; но в открытом море их возвратный ток не пересиливает пассата. Морское течение, идущее с запада, иногда с скоростью более 7 километров в час, движется вдоль берега всё время, пока продолжается низовой ветер в высших слоях атмосферы. Из внутренних областей самые жаркия,—как, например, долина, по которой бежит рио-Сезар, и прибрежные равнины на среднем течении Магдалены,—суть те, где атмосфера наименее обновляется: воздух там часто бывает совершенно неподвижен. Что касается берегов Тихого океана, тянущихся с севера на юг в промежуточном поясе между пассатами двух полушарий, то они выметаются северными ветрами, дующими с большой правильностью в сухое время года; но обыкновенно, на всём берегу Чоко, море подвержено действию двух главных, сталкивающихся между собою, ветров; полоса неправильных бриз и штилей, очень неприятных для мелких парусных судов, разделяет две половины воздушного мира; морские течения, дополняемые приливом, который достигает 12 метров в заливе Сан-Жуан, также очень изменчивы в этих водах. К югу, между островами Галапагос и Тумако, ветры дуют с юга и с запада. Сильные порывистые ветры, или шквалы, называемые cordonazos, «удары веревкой» св. Франциска, потому что они бывают обыкновенно около 4 октября, праздника этого святого, ощущаются иногда на берегах Колумбии, также как в Центральной Америке1 Vergara-y-Velasco, цитированное сочинение. .

Времена года в Колумбии, как и в других экваториальных странах, определяются дождями, которые, в свою очередь, подчиняются движению солнца. Когда это светило в зените,—идет дождь; напротив, в эпоху солнцестояний, когда солнце находится над тем или другим тропиком, ясно. Таким образом, два раза в году пояс дождевых облаков проходит над Колумбией, и каждая провинция имеет последовательно периоды дождей и засух, сезоны летние и зимние, veranos и inviernos. Самые сильные дожди выпадают на скатах гор, обращенных к морю. С низменных берегов полуострова Гоахира почти всегда видна впереди сиерры Невада-де-Санта-Марта, выступающая в море, словно громадный мыс, полоса густого тумана, который ежедневно разрешается ливнями, падающими на склоны гор. Среднее количество дождей, получаемое почвой Колумбии, далеко превосходит количества, получаемые умеренными странами Европы: на плоскогорье Богота, слой атмосферных осадков превышает один метр; он равен 2 с половиной метрам на берегах Атлантического океана, и ещё гораздо больше на берегах Тихого океана и в двух долинах Атрато и Сан-Жуан, этой на половину морской впадине, составляющей истинную раздельную борозду между двумя континентами Северной и Южной Америки. Эти низменности, лежащие в поясе экваториальных штилей, окружены влажной атмосферой, которую пассаты, задерживаемые тройным валом Андов, никогда не рассеевают. Истечение Атрато, не считая потери жидкости, происходящей от испарения и поглощения растениями, представляет годовое падение в 5,14 метров. Эти сырые области, с вечно затопленной почвой, очень нездоровы для белого человека, для индейского метиса и даже для негра; они не только остаются почти необитаемыми, но ещё останавливают исследователей и замедляют заселение плодородных, хорошо проветриваемых террас, отделяемых ими от моря.

Сравнительная метеорология некоторых колумбийских городов:

Высота над уровнем моря	Атмосферное давление	Средняя температура	Среднее количество дождей
Онда	208 метр.	744 миллим.	27°,7 Ц	?
Ибагэ	1.323 „	658 „	21°,8	?
Медельин (7 лет)	1.508 „	639 „	20°,5	1.377 метра
Богота (10 лет)	2.645 „	562 „	14°,2	1.105 „
Тукеррес	3.107 „	529 „	13°	?

V

Колумбийская флора соперничает с флорой Бразилии разнообразием растений, блеском листьев, пышностью цветков. Все тропические виды венецуэльской и бразильской области встречаются там с андскими и средне-американскими формами, пришедшими с юга через долины Кордильер, или с севера, через Панамский перешеек. Кроме того, средние склоны и верхния плато изобилуют растениями, сходными с растениями умеренной Европы или даже полярных стран. Свидетельство путешественников, посетивших различные страны Нового Света, и сравнение гербариев доказывают, что Колумбия не уступает богатейшим лесным округам Мексики ни обилием растительности, ни разнообразием типов2 Ed. Andre, „Note а lа „Vegetation du Globe“, par Grisebach“. . Многочисленные ботаники, в том числе знаменитости обошли северные Анды по следам Метиса и Кальдаса, двух ученых, которые уже с конца прошлого столетия начали научное исследование страны; но если уже перечислили почти все растения этой территории, то ещё далеко не могут рассказать точно об их истории, свойствах и продуктах.

Пальмы, эти «вечно юные деревья», по выражению Марциуса, населяют все части Колумбии, но почти всегда уединенными группами, или разбросанными по одиночке особями. Даже там, где их всего больше, на скатах кордильеры Сума-Пас, обращенных к амазонским льяносам, они не образуют сплошных лесов и растут в перемежку с другими деревьями, но во время своей трехдневной экскурсии ботаник Андрэ видел до 25 их различных пород. После кокосовых пальм архипелага Сан-Блас, превративших все эти острова в очаровательные сады, деревья этого семейства, всего охотнее растущие обществами, суть curuas долины Упар1 W. Sievers, „Reise in der Sierra Nevada de Santa-Marta“. и восковая пальма (ceroxylon andicola) Центральной кордильеры; их встречают в Андах Киндио до высоты слишком 3.000 метров, почти на 2.000 метров выше, чем большинство других деревьев, и только на 800 метров ниже предела постоянных снегов. Пояс, где эта порода обыкновенна, обнимает только высокую область, заключающуюся между Эрвео и Киндио, в Центральной кордильере. Иная восковая пальма, прямая и стройная, как тростник, достигает 60 метров в вышину. Варвары эксплоататоры срубают эту пальму, чтобы собрать её экссудад; но обыкновенно его соскребают, карабкаясь на дерево. Каждый ствол, похожий на колонну из слоновой кости, может дать от 8 до 12 килограммов белого или желтоватого воска, стоющих от 20 до 30 франков на рынке Ибагэ, где воск этот покупают для фабрикации восковых спичек. Другой вид восковой пальмы, ferrugineum, пониже предыдущей и более распространенный, растет на меньших высотах, преимущественно на западе кордильеры Чоко и далее до самого Экуадора2 Ed. Andre, „Tour du Monde“, 1879,1-er semestre, livr. 945. . Другая порода пальм, oreodoxa frigida, встречается также на больших высотах, на горах, поднимаясь до 2.400 метров и даже выше. На склонах сиерры Невада-де-Санта-Марта пальмы не переходят за тысячу метров; впрочем, и вообще древесная растительность останавливается на этом массиве на относительно очень низкой черте 1,525 метров3 A. A. Simons, „Proceedings of the R. Geographical Society“, Dec. 1881. , тогда как в Меридских горах она достигает 3.075 метров4 W. Sievers, „ Venezuela“. , и поднимается ещё выше в колумбийских кордильерах. Пальма мауриция, характеристическое дерево венецуэльских льяносов, не проникает в территорию Колумбии далее равнин Сан-Мартин и Казанаре5 Carlos Guervo, в „Geographia de Colombia“, Vergara-y-Velasco. .

Между пальмами Восточной кордильеры на покатости льяносов, одна из самых замечательных—корнето (deckeria), кольчатое дерево, как восковая пальма, и с таким же тонким и стройным стволом; ствол не выходит прямо из земли, но опирается на пирамиду воздушных корней, имеющих форму ружей, поставленных в козла, и высоту около двух метров; плоды,—ягоды, величиной и видом похожия на сливы,—расположены ветками, весящими от 50 до 80 килограммов. Тагуа (phytelephas macrocarpa), дерево, тоже принадлежащее к семейству пальм, видом походит на молодую кокосовую пальму и растет в изобилии на берегах рек Магдалены, Атрато, Патиа. Плод его, имеющий форму дыни и называемый «головой негра», содержит во множестве семена, дотого твердые, что ни пекари, ни обезьяны не могут разгрызть их: это «растительная слоновая кость», утилизируемая в промышленности для фабрикации тысячи мелких галантерейных вещиц. Наконец, многие другие пальмы доставляют торговле свои волокна и листья; пальмовидный кустарник carludovica palmata, обозначаемый у туземцев разными именами, дает «солому», т.е. нервы своих веерообразных листьев, служащие материалом для плетения шляп, называемых «панама»; fiques и другие растения из рода fourcroya, аналогичные мексиканскому магею, составляют своего рода живые мастерские, где жители берут нити и снурочки для своих веревок, холстин, сандалий и гамаков.

Маканы (macanas), или древовидные папоротники, не менее многочисленны, чем пальмы, в колумбийских лесах. Линдиг насчитал их тридцать два вида в части Андов, лежащей к северу от экватора. Пояс произрастания этих «папоротников» гораздо обширнее, чем думал Гумбольдт. Их находят далеко за чертой высот 400 и 1.600 метров, указанных, как крайние пределы, великим путешественником: они встречаются на высоте 200 метров, и около границ древесной растительности, на высоте 3.500 метров1 Ed. Andre, дополнение к сочинению Гризебаха:. „La Vegetation du Globe“. . Близ Фусагасуги, где сырой климат благоприятствует произрастанию папоротников, которых там насчитывается до пятнадцати различных видов, стволы их употребляют для устройства настилок и гатей на грязных дорогах, на которых путешественник рискует увязнуть: это дороги empalisados. Бамбук (bambusa guadua), растение, казалось бы, существенно тропическое, и настоящий пояс которого лежит между 1.000 и 1.800 метров высоты2 Carlos Cuervo, цитированное сочинение. , поднимается по склонам гор выше пальм и папоротников: рощицы его встречаются на высоте слишком 4.500 метров3 Grisebach, цитированное сочинение. , рядом с frailejon (espeletia), пальмовидным растением, с терпентинным соком и с большими мохнатыми листьями, напоминающими сукно монашеских ряс: отсюда и название, данное этому характеристическому растению высоких вершин, но которое встречается в некоторых местах ниже 3.000, даже на 2.660 метрах4 Manuel Ancizar, цитиров. сочинение. : кактус знойных равнин и фрайлехон снеговых плоскогорий сходятся почти на полдороге, так как Ансизар находил «варварийские смоковницы», очень крепкия, до высоты 2.634 метров. Бефарии, или «альпийские розы» Америки, походят на рододендроны Европы, но растут на более значительной высоте, от 2.800 до 3.100 метров. Достигая в вышину роста человека, они опираются на гибкий помост многочисленных корней, и покрыты густым пухом, защищающим их от холода. Эти различные виды, несмотря на большую высоту места их произрастания, имеют ещё тропическую физиономию; но в соседстве снегов, за линией 4.000 метров, почти половина растений напоминает флору высоких Альп Европы: во многих местах путешественнику кажется, что он странствует в верхних долинах Энгадина5 Ricardo S. Pereira, „Les Etats-Unis de Colombie”. .

Колумбия обладает многими пищевыми растениями, ещё не акклиматизированными в других странах,—таково, например, растение арракача6 Moritz Wagner, „Petermann’s Mittheilungen”, 1867. , или андский сельдерей; но между тропическими областями, вообще столь богатыми вкусными плодами, эта страна особенно выделяется большим разнообразием лекарственных видов. Хинное дерево, доставлявшее до недавнего времени самый ценный продукт колумбийских лесов, есть по преимуществу растение андское, произрастающее главным образом в поясе от 2.400 до 3.000 метров, рядом с величественным красным кедром, отличающимся душистой смолой7 Pakara, по Уэдделю („Voyage dans le nord de la Bolivie“). . Это в Новой Гранаде сделан был первый систематический этюд о хинном дереве; наука обязана им ботанику Мутису, составившему его в 1793 году. С того времени были открыты многие другие деревья, принадлежащие к тому же семейству, но кора которых не обладает никакими противолихорадочными свойствами. Зато в Колумбии существует много других растений, которые можно бы было употреблять для той же цели, как хину: таков, например, цедрон (senabra cedron), хвалимый в крае, как тоническое средство; Саффрэ говорит, что цедрон гораздо действительнее хины против перемежающихся нервных лихорадок, этого «бича жарких областей» Колумбии; после излечения, он не оставляет никакого расстройства в организме8 Carlos Cuervo, цитированное сочинение. . Цедрон, кроме того, считается туземцами антитоксическим средством, также как aristolochia ringens, гуако, или mikania, и дюжина других видов. Уже в 1788 г. один из учеников Мутиса дал себя ужалить змее, чтобы констатировать действие гуако, как противоядия1 Saffray, „Tour du Monde”, 1873, 2-e semestre, livr. 606. , и с того времени многочисленные опыты доказали, что если эти сильные тонические средства не безусловно противоядны, то по крайней мере их необходимо употреблять, как вспомогательное средство, при лечении от ужаления. Индейцы сиерры Невады-де-Санта-Марта и Андов знают также перувианскую косу, называемую в Колумбии hayo, а город Толу, близ залива Мороскильо, дал свое имя бальзамоносному растению (myroxylon toluifera), которое растет в его лесах, рядом с сассапарелью, копайским бальзамником и другими лекарственными видами.

А сколько ещё растений, которые могли бы служить в промышленности своей древесиной, волокнами или соком! Индейцы имеют растения, дающие им прочные, неизменяющиеся цвета для окраски тканей или других предметов, но за исключением орлеана (bija orellana), «красного» и «желтого» дерева того же вида, как «бразильское, никарагуасское, кампешское дерево», Колумбия не вывозит никаких красильных веществ, ни даже индиго, хотя производящее его растение встречается там в диком состоянии. Всего более вывозится семян дивидиви (caesalpinia), которые утилизируют в Европе для дубления кож, и которые производит дерево с тощей листвой, растущее в наименее плодородных местностях побережья, на полуострове Гоахира и на песчаных землях в окрестностях города Рио-Ача. Что касается строевого леса, как-то дуба и многих других пород, свойственных тропическому поясу или соответствующих породам умеренного пояса, то их едва утилизируют на месте: методическое истребление видов, производящих каучук или противолихорадочную кору, ничто в сравнении с вырубкой леса для получения пахатных земель, которыми, впрочем, пользуются только отчасти и на время; так образуются pajonales, поросшие злаками саванны, покрывающие обширные пространства на высоких склонах гор.

Даже некоторым цветочным видам, не имеющим ничего, кроме своей красоты, грозит опасность истребления. Колумбия недавно была, да, может-быть, и теперь ещё есть, в редких округах, обитаемых дикими индейцами, необычайно богата некоторыми роскошными формами орхидей, пышно распускающимися даже в самой густой чаще лесов, куда едва проникает дневной свет, или на крутых скалах, на которые можно взобраться только с помощью веревок, зацепляемых за выступы камня; но охотники-ботаники, систематически обходящие край за счет садовников и купцов-миллионеров Великобритании, континентальной Европы и Соединенных Штатов Северной Америки, до такой степени опустошили страну, что некоторые виды цветов, и при том самые роскошные, совершенно исчезли из колумбийских лесов. Один из этих «охотников на орхидей», имеющий, однако, дерзость вопиять против систематического истребления, совершаемого его конкуррентами, с гордостью рассказывает, как он, впродолжении двухмесячной кампании, срубил, с помощью рабочих, четыре тысячи дерев, чтобы собрать около двух тысяч зубоязычек (odontoglossum), меняя становище в лесу, по мере расхищения его цветочного наряда, для наполнения этой добычей своих ящиков2 Albert Millican, „Travels and Adventures of an Orchid Hunter“. . Около мест, прежде слывших богатейшими, теперь надо бродить целые дни, прежде чем встретишь какой-нибудь образчик злосчастного растения, не удостоенного вниманием индейскими охотниками, промышляющими для английских садоводов.

И какой ничтожный процент сорванных растений достигает места назначения! Большая часть сгнивает в первую же неделю перевозки на спине мулов или в барках по лагунам или каньосам; другие, иссушенные насыщенным солью воздухом и зноем тропиков, выбрасываются в море, а те, которых воспитывают в теплицах Европы, где отныне должна продолжаться их порода, никогда не будут иметь того блеска красок и оригинальности форм, которыми они отличались в родимых лесах. По крайней мере простенькие цветки останутся, те цветки, которых не покупают ценой золота, для украшения пышных садов Европы, какова, например, тибодия (thybaudia), или quere me (люби меня!), которая растет только в долине Саладо, близ города Кали, и которою парни и молодые девушки обмениваются в знак любви.

Колумбийская фауна, не менее богатая, чем флора, отличается изумительным разнообразием мелких животных, птиц, рыб и насекомых. Колумбия также имела, как и Северная Америка, своих исполинских млекопитающих, остатки которых находят во множестве, между прочим, на «Поле Гигантов» (Campo de Gigantes), в степи около города Богота. Крутые берега долины Зулия, близ Кукуты, также изобилуют «костями гигантов», мегатериев, глиптодонов, таксофонов и ископаемых лошадей. По мнению некоторых натуралистов, мастодонты жили на плоскогорьях даже в недавний период, так как недалеко от Конкордии, к западу от реки Каука, открыли цельный скелет одного из этих животных в искусственной салине, устроенной индейцами; мастодонт, лежавший на дне этого резервуара, очевидно, был увлечен туда обвалом1 R. В. White, „Journal of the Anthropological Institute of Great Britain“, February 1884. . Ныне живущие млекопитающие этой страны, обезьяны, летучия мыши и вампиры, ягуары, пумы и другие представители кошачьего рода, медведи, ленивцы и муравьееды, тапиры, пекари, двуутробки, принадлежат к тем же видам, как и соответствующие животные Венецуэлы и Центральной Америки. Точно также, большинство венецуэльских и водящихся на перешейке птиц встречаются в Колумбии; однако, некоторые породы их имеют очень ограниченную область обитания, связанную с присутствием какого-либо определенного дерева или цветка, вследствие чего существованию их грозит большая опасность: в случае, если пожар, распашка нови, размывы или обвалы изменят флору, то и фауна тотчас же изменится. Сиерра Невада-де-Санта-Марта, горная цепь, вероятно, весьма древнего происхождения, имеет свою специальную маленькую флору и фауну: коллекция птиц, собранная в этих горах Симонсом, содержит пять особых видов колибри2 Sclater, „Proceedings of the R. Geographical Society“, December 1881. .

Разнообразие, пышная окраска, причудливые формы колумбийских насекомых представляют в глазах естествоиспытателя поразительную аналогию с богатством, красотой и странными формами орхидей. Колумбия—это настоящий рай для энтомологов. Некоторые округа её приобрели известность своими мириадами великолепных чешуекрылых: в этом отношении особенно замечательна долина Мусо, к северо-западу от Боготы, в верхней долине Минеро, и народное суеверие пыталось даже угадать таинственную связь между минеральными изумрудами, спящими в скалах этой долины, и «живыми изумрудами», порхающими в воздухе3 A. Hettner, „Reisen in den Columbianischen Anden“. . Что касается многочисленности этих насекомых, то о ней трудно даже составить себе понятие; считают, что некоторые тучи бабочек, как, например, те, которыми порою бывает окутана сиерра Невада-де-Санта-Марта со стороны моря, должны заключать в себе трильоны особей. Обилию жизни в атмосфере соответствует тогда обилие её на море, которое иногда принимает совершенно желтый цвет от присутствия маленьких медуз на пространстве многих тысяч квадратных километров. В Атрато, берега которого мало заселены, рыба поднимается в известные периоды года вверх по реке такими густыми стаями, что вода над ними покрывается рябью, как над каменистым дном4 R. Blake White, „Proceedings of the R. Geographical Society“, 1883. .

Животные виды, имеющие возможность распространяться на громадные расстояния в равнинах и долинах, занимают в общем обширные площади вокруг гор и на противоположных покатостях цепей, но пояса их обитания расположены ярусами на склонах, как и пояса растительных видов. Так, обезьяны тропических лесов не проникают в холодные области; выше 1.800 метров не встречаются ядовитые змеи, и многие насекомые-паразиты, блохи и клопы, не переходят за некоторую определенную высоту. Птицы и бабочки также останавливаются на определенных высотах, различных для каждого вида, разве только вихрь занесет их выше из нормального атмосферного пояса. Даже на парамосах встречается один вид колибри, steganura underwoodii, с маленькими лапками, покрытыми густым белым пушком5 Albert Millican, цитированное сочинение. . В недосягаемых высях воздушного пространства, над вершинами самых высоких гор, парит кондор, или королевский коршун, sarcoramphus papa, величественная и в то же время отвратительная птица, окрашенная в яркие цвета, которая летит стрелой из глубины небес, когда увидит свежую падаль, величаво усаживается на труп, пожирая отборные куски, окруженная почтительной толпой других хищников, орлов, ягнятников, стервятников. Некоторые исключительные поясы обитания не могут быть объяснены ни высотой, ни какими-нибудь особенными условиями почвы, или явлениями климата. Так, например, около Виллануэва и других деревень долины Упар, где нет недостатка в болотистых водах, область москитов имеет резкия границы. Выйдя из деревни, видишь целые тучи кружащихся насекомых, но только до известного дерева: за этим деревом путник уже может считать себя в совершенной безопасности от москитов. Хотя Колумбия, страна больших дождей и обширных лесов, казалось бы, не представляет благоприятной почвы для развития саранчи, однако, армии этих странствующих насекомых часто опустошают некоторые её области. В 1825 году была опустошена таким образом долина реки Каука: саранча не оставила там ни былинки, и коровы, овцы, козы, лишенные своих пастбищ, не имели другой пищи, кроме молодых акрид и личинок. Свиньи и куры также питались ими, и молоко, мясо, яйца имели противный мускусный вкус и запах саранчи1 Roulin, „Histoire naturelle, Souvenirs de Voyage”. .

VI

Нынешние колумбийцы происходят в огромном большинстве от индейского населения, которое нашли здесь европейские завоеватели в половине шестнадцатого столетия. Известно, как эти пришельцы вели себя в отношении туземцев. Избиения и непосильная работа, эпидемии и особенно отвращение к жизни истребляли жителей сотнями тысяч; губернатор (adelantado) Хименес-де-Кесада, тот самый, который завоевал плато, свидетельствовал, тридцать девять лет спустя, что там, где он нашел два миллиона жителей, обитают только кое-какие остатки несчастных племен. Но из этих скромных обломков, смешанных в слабой степени с европейским элементом, возникла колумбийская раса, как отпрыск из пня поваленного дерева. Все нации, населявшие некогда эту территорию, участвовали в образовании испано-колумбийцев; однако, эти последние считают своими главными предками муисков, обитателей плоскогорий, лежащих между Магдаленой и кордильерой Сума-Пас. Вполне естественно, что сыновняя мысль переносится прежде всего на тех из предков, которые имели уже очень высокую цивилизацию и оставили свое имя в истории. Впрочем, Кундинамарка, страна муисков, обнимала в эпоху завоевания не только территорию, обозначаемую теперь этим именем, но также и всю горную область, простирающуюся на восток от реки Магдалены до Сиерра-Невада-де-Мерида, в нынешней Венецуэле2 Piedrahita, „Historia general del Nuevo Reino de Granada”. .

Муиски, т.е. «Люди» (му-иска, «тело-пять», тело с пятью конечностями)3 Bollaert, „Antiquarian Ethnological and other Researsches”;—Boussingault, „Bulletin de la Societe de Geographie“, aout 1847. , назывались также именем чибча от их языка, в котором было очень много шипящих звуков. По их легендам, они находились ещё в варварском состоянии, не умея даже возделывать почву, ни ткать материй, когда явился молодой человек с лицом более белым, чем у них, чтобы объяснить им искусства, ремесла, природу; ибо муиски, как все другие народы, не будучи в состоянии уразуметь долгую работу веков, воображали, что их прогресс совершился внезапно, по откровению свыше, или через посланников неба. Просветитель муисков, часто смешиваемый с богом Бочика, дал им окончательный политический строй и, умирая, назначил двух своих сыновей—или двух сыновей своей сестры—властителями нации, одного в качестве духовного главы, первого по рангу, другого—в качестве светского государя, первого по власти.

Жители плато Кундинамарка поклонялись звездам. Все небесные тела были олицетворяемы, также как и силы природы: им воздвигали алтари под открытым небом и приносили, в священных зданиях, дары, золото, ткани, драгоценные камни; им даже приносились в жертву живые существа. Часто муиску, когда он проходил мимо горы, скалы или дерева, казалось, что он видит их сотрясающимися: он в ту же минуту падал ниц, чтобы преклониться перед таинственною жизнью, проявляющейся таким образом, и с тех пор новое божество прибавлялось к бесчисленному сонму богов. Однако, муиски признавали верховного властителя между всеми этими существами, господствующими над человеком. Бочика, всемирный бог, вверил охрану всей земли, и в особенности земли чибчей или муисков, Чибчакуму, т.е. «Палке чибчей». Второй Атлас, Чибчакум нёс землю на своих плечах, и по временам, когда он уставал, менял позу под своей громадной ношей. Так объяснялись землетрясения. Особенное почитание, которое долго оказывали обращенные индейцы св. Христофору (Сан-Кристобаль), происходило оттого, что он напоминал им Чибчакума, несущего ребенка, символ чибчанского народа1 I. Acosta, „Compendio Historico del descubrimiento de la Nueva Granada“. . Он считался специальным покровителем земледельцев.

В эпоху завоевания страна муисков была разделена на множество отдельных государств, и собственно Кундинамарка, т.е. область, заключенная между реками Фосагасуга и Согамосо, состояла из двух царств, южного и северного, с главными городами Муекета (Фунза) и Унса, из которых последний известен теперь под именем Тунха; кроме того, особая территория, Ирака, принадлежала великому жрецу. Южный король, зипа, «могущественный государь», вел войну с северным, заке, когда испанцы явились в страну, и вскоре после того Унса попала в руки первого, располагавшего более привычной к войне армией. Тот и другой повелитель были вооружены по отношению к своим подданным неограниченной властью, но получали её не исключительно по наследственному праву. Будущий наследник престола избирался среди сыновей сестры царствующего государя и с раннего детства воспитывался в храме, где наставники наблюдали за его поведением, не давая ему отступать от правил, малейшее нарушение которых повлекло бы за собою потерю его прав: ему не позволяли видеть солнце, не позволяли употреблять в пищу соль. Затем он получал звание вассального князя до смерти зипы, которому он наследовал по принесении клятвы управлять справедливо. У него была только одна «законная жена», хотя он всегда имел более двух тысяч наложниц в своей резиденции, и царица могла, умирая, требовать обещания, чтобы он оставался ей верным впродолжении пяти лет вдовства. Когда зипа выходил из своего дворца, чтобы отправиться в храм, «отстоявший на три выстрела из пищали», он шествовал с такой помпой и величием, что требовалось три дня для совершения этого путешествия. Почтение, которое оказывали зипе, принимало формы, подобные приниженному положению восточных подданных: никто не смел лицезреть его, с ним говорили не иначе, как повернувшись к нему спиной, а приносивший дары приближался ползком к его стопам. Высшим наказанием для виновного было стояние перед лицом государя, который пронзал его лучами своих августейших очей; с этой минуты с претерпевшим такую кару никто уже не разговаривал, и он прозябал до конца своих дней, покинутый всеми. По смерти зипы все муиски облекались в траур, вымазываясь красной охрой. Тело усопшего, набальзамировав его предварительно особого рода смолой, помещали в пальмовую колоду, украшенную золотыми бляхами, и труп убирали золотом и изумрудами; несколько рабов и преданные жены следовали за своим господином в могилу2 Ternaux Compans, „Essai sur l’ancien Cundinamarca“. .

Усаки, или второстепенные царьки, князья, пользовались также громадной властью над своими подданными, и почести, которые им воздавали, сопровождались подобным же церемониалом. Достоинство их тоже передавалось от племянника к племяннику, по женской линии, и получению княжеской власти также должен был предшествовать искус. Во время празднования его восшествия на престол, князя обвешивали золотыми пластинками, голову его украшали перьями и давали ему в правую руку бакаутовую палку. Что касается мелких кациков, то они получали свое звание, стоя в текучей воде: акт инвеституры их состоял в окроплении. Древние матриархальные обычаи разрешали супругам князей наказывать своего мужа, неприкосновенного для всех других; однако, это супружеское сечение плетью не должно было превышать восьми ударов, хотя бы даже усак совершил преступление, за которое подданного предали бы смертной казни.

Великий жрец Ираки, или Согундомуско, «тот, кто делается невидимым», имел пребывание близ Суамоса, нынешнего Согамосо, в таинственном месте, к которому не могли близко подходить смертные. Власть его не была наследственною, как власть других князей: он получал её путем избрания, хотя обычай требовал выбирать его попеременно из двух княжеских фамилий. Но обыкновенные жрецы или xeques муисков пользовались наследственно своим званием, передававшимся по тому же порядку преемственности, как и королевское достоинство. Когда будущий ксек приходил в возраст, его посылали в семинарию, под начало старого жреца, которому было поручено его образование. Он оставался в этой куке двенадцать лет, в течение которых ему давали пищу только в таком количестве, какое необходимо, чтобы не умереть с голоду. По окончании искуса, его с большим торжеством приводили в дом зипы, и этот последний давал инвеституру, вручая ему пучек коки, священного растения, которым новый ксек кадил предварительно перед идолами, и которое затем он должен был жевать в продолжение большей части ночи. Ему не дозволялось жениться, и вся жизнь его проходила в глубоком уединении. В важных национальных обстоятельствах ксеки отправлялись перед рассветом на вершину высокой горы, сопровождаемые процессией народа, и, обратившись лицом к востоку, приносили в жертву Солнцу младенца, захваченного у неприятеля. Они закалывали жертву заостренным камышем; кровь, собранная в тыкву, служила им для разрисовки скал, на которые падали первые солнечные лучи, затем они оставляли труп на вершине, для того чтобы зной дня пожрал его1 Н. Ternaux-Compans, цитированное сочинение. . Подобно мексиканским жрецам, муисканские ксеки открывали человеческим жертвоприношением каждое новое пятнадцатилетие. Избранной жертвой, называвшейся guesa, т.е. «бродяга», «безприютный», должен был быть молодой человек родом из какой-нибудь деревни в тех равнинах востока, откуда пришел Бочика, при первом его появлении; сам избранный тоже изображал бога и должен был, в торжественной процессии, следовать по пути, которым шел Бочика во время визита в Кундинамарку. В день приношения жрецы, переодетые божествами, демонами и животными, привязывали очистительную жертву к вершине мачты и пронзали её стрелами; затем, перед её последним предсмертным хрипением, вырывали у ней сердце и внутренности, которые выставляли к Солнцу, как бы для того, чтобы показать ему его сына.

Когда муиски увидели свое царство исчезнувшим под ударами испанцев, они находились уже в полном упадке, так как всякая личная инициатива была подавлена господством суровых законов и строгим делением народа на касты, с непереступаемыми пределами. Первую касту составляли жрецы и в одно и то же время колдуны, знахари, судьи и палачи. Затем следовали воины, на которых в мирное время были возложены полицейская служба и сбор податей. Торговцы, ремесленники, наконец, земледельцы образовали третью и четвертую касты; в военное время их также вербовали в войска, но они служили в качестве простых солдат и не могли никогда возвыситься до ранга начальника. Пятый класс состоял из номадов, принадлежавших большею частью к покоренным народцам, отличавшимся от муисков нравами и языком. Право частной собственности было прочно установлено. Неисправного должника приговаривали к уплате двойной суммы долга, и если кредитор был важная особа, он посылал к двери должника ручного медведя или ягуара, которого тот должен был кормить, также как и вожака его, до полной расплаты; в противном случае гайдуки жреца или начальника гасили очаг, заливая его водой: должник попадал в рабство. Что касается воров, то их подвергали ослеплению, выжигая им глаза раскаленным металлическим прутом, или выкалывая их иглами колючего растения, в случае особенно значительной кражи. Кары, налагаемые на простолюдинов, всегда рассчитанные на обогащение господина, отличались от наказаний, применяемых к лицам высших каст. Этих последних, считавшихся людьми чести, более чувствительными к позору, чем к мукам, просто подвергали унижениям: им давали имена, присвоенные обыкновенно париям, обрезывали волосы, или раздирали на них одеяния; иногда их приговаривали к сечению руками их жен.

Хотя промышленность у муисков была довольно развита, эти индейцы не знали железа и делали свои земледельческие орудия из дерева или из камня: они могли взрывать почву только в очень дождливые годы, продолжительные же засухи имели неизбежным следствием голодовку населения. На плоскогорьях культивировали только кукурузу, картофель и гусью лапку перуанскую (chenopodium quinoa) ниже, в умеренном поясе, получали также маниок и арракачу. Благодаря своим обильным салинам и золотым розсыпям, муиски обладали предметами торговли, позволявшими им вести обмен с населением равнины до большого расстояния от их плато и доставать себе необходимые продукты и товары; главная ярмарка происходила в верхней долине Магдалены, в земле поинкосов или япорогов, близ того места, где теперь стоит город Нейва. Именно от муисканских торговцев предводители испанских дружин узнали о существовании цивилизованной нации, обитавшей у подножия гор Сума-Пас: поднимаясь с трудом по рио-Опону, в области болот и громадных лесов, отряд войска Кесады встретил индейскую барку, нагруженную очищенной солью и пестрыми бумажными материями; вид этих предметов вернул мужество отчаивавшимся испанцам, которые уже потеряли многих из своих рядов. В торговых сношениях муиски употребляли, в качестве менового знака, золото, в виде литых кружков: это почти единственный пример существования монеты в собственном смысле этого слова среди аборигенов Нового Света1 Bollaert;—I. Acosta, цитированные сочинения. .

Муисканские мастера были довольно искусны в обработке золота, металла, который так жадно розыскивали завоеватели; они выделывали из него фигурки людей, лягушек и других животных странной формы, которые вывозились в отдаленные места, и которые теперь ещё можно видеть целыми тысячами в музеях Европы и Америки, несмотря на безчисленные ауто-де-фе, которым миссионеры шестнадцатого и семнадцатого столетия предавали все эти изделия, «посвященные культу дьявола»2 Manuel Ancizar, цитированное сочинение. . Они вырезывали также рельефные рисунки на твердых камнях, и различные коллекции содержат четыреугольные и пятиугольные пластинки базальта, с символическими изображениями, в которых предполагают календарные знаки. Несмотря на богатство их страны рудами всякого рода, муиски не умели добывать и обработывать других металлов, кроме золота. Одною из наиболее развитых отраслей их промышленности было ткачество: они приготовляли очень прочные бумажные материи, которые их художники расписывали яркими узорами. Дома, построенные из дерева и глины и покрытые конической кровлей, заключали в себе только самую простую мебель, но внутренняя обстановка в храмах богов и во дворцах царей и жрецов состояла из предметов, тщательно отделанных. Кажется даже, что там возводились и каменные здания: постройки на холмах Леива, к востоку от Саравиты, поддерживались колоннами из песчаника3 Valez (истинное имя Velez Barrientos), „Bulletin de la Societe de Geographie“, aout 1847. ; обломки, которые показались Велесу остатками большого каменного города, были употреблены на сооружение церкви и нескольких домов в Моникира. Подобно народам Старого Света с кровавыми религиями, муиски пытались привлечь благосклонность богов на возводимое здание, окропляя его стены человеческой кровью; они надеялись, что постройка простоит целую вечность, если вбить каждую сваю в тело красивой молодой девушки или храброго врага4 Fray Pedro Simon, „Noticias historiales“;—Piedrahita, „Historia del Nuevo Reino de Granada“. . Они строили также мощеные плитой дороги: города, крепости, места богомолья были соединены путями, искусно проложенными через препятствия, болота, скалы и пропасти. Говорят, что большая дорога, выходившая из Согамосо, тянулась на «сто лье» по направлению к восточной стране, откуда пришел бог Бочика; следы её существовали ещё в семнадцатом столетии.

Время у муисков разделялось на «луны», которые в свою очередь подразделялись на десять групп, по три дня каждая, или на три группы, по десяти дней: первая треть месяца посвящалась, по словам Овиедо, исполнению религиозных обязанностей и «упражнению в добродетелях», вторая треть—работе, а остальная часть луны—отдыху и удовольствиям. Главным эпохам земледельческого быта, посеву и жатве, предшествовали «публичные моления», во время которых индейцы наряжались дикими зверями, на которых они, быть-может, смотрели как на покровителей полей. Главный праздник, как известно, был посвящен солнцу и справлялся каждые пятнадцать лет. Луне также воздавались почести с большим торжеством, и жрецы снаряжали тогда к ней посольство из освященных предварительно попугаев, которых выучивали повторять слова послания.

Браки у чибчей, как и у многих других наций, совершались посредством выкупа: жених посылал отцу молодой девушки женскую мантию, стоимость которой соответствовала его состоянию. Бракосочетание сопровождалось некоторыми обрядами: жрец провозглашал брак заключенным только после следующих вопросов, обращенных к невесте: «будешь ли ты любить Бочику больше, чем твоего мужа, мужа—больше, чем детей, и детей—больше самой себя?» Но Бочика, бог жестокий, требовал часто человеческих жертв. Старшим из детей должен был быть мальчик; девочки, родившиеся прежде него, предавались смерти. Из двух близнецов только один мог оставаться в живых. Несчастный, у которого жена умирала в родах, считался виновным в этом, и тесть отбирал половину его имущества. Женщины удалялись рожать в какое-нибудь уединенное место, на берегу проточной воды, где они тотчас же обмывались, вместе с младенцем. Чибчи заботливо ухаживали за своими больными и оказывали большое почтение трупам. Они воображали, что страна Теней находится в центре земли, и что души умерших отправляются туда, переезжая широкую реку в челне, сотканном из нитей паука, который считался священным животным1 Piedro Simon;—I. Acosta, цитированное сочинение. . Погребальные церемонии, очень продолжительные и требовавшие больших расходов, разнились, смотря по кастам и областям: в некоторых местностях тела вскрывали и, вынув внутренности, наполняли драгоценными предметами; в других местах их выставляли на помостах около храмов, или высушивали на солнце. Священные гроты заключают в себе сотни трупов в сидячем положении и со сложенными руками. Умерших от укушения змеи зарывали в землю и ставили крест на их могильном кургане. Отдельные гробницы, huacas, подобные встречающимся в Чирики и в Перу, принимали в себя останки знатных особ, и испанцы находили там изображения домашних богов и очень ценные золотые украшения. Набальзамированные тела храбрейших военачальников сохраняли и носили их впереди войска, чтобы обеспечить победу; дух их командовал ещё, как дух Аякса, сына Пелея, кости которого имели свое место в фаланге локрийцев, как дух Тезея, который в Марафонской битве, идя во главе афинян, решил победу1 Elie Reclus, „les Cafres, Revue d’Anthropologie“. .

В наши дни, муиски, затерянные в испано-колумбийской расе, совершенно исчезли, как отдельная нация: уже более столетия ни один старик не говорит их языком, сохраненным, однако, в большей его части, грамматиками, как сохранились мумии, находимые в уакасах2 E. Uricoechea, „Gramatica у vocabulario de la lengua chibcha“ . Точно так же нецивилизованные муиски, токаима, аналоима, анопоима, койаима, натагаима и другие, которых называли общим именем «панчи», и которые жили главным образом в долинах, лежащих на юг от Боготы до узла плоскогорий, упоминаются только историей, уже отдаленной. Эти туземцы ходили совершенно голыми и, по рассказам первых завоевателей, они ещё в ту эпоху ели человеческое мясо. У них ещё строже, чем у муисков, соблюдался обычай, по которому девочки, явившиеся на свет прежде, чем мать их дала жизнь сыну, были обречены на смерть. Панчи никогда не женились на девушке из своей деревни: такой союз считался бы кровосмесительным; но они не задумались бы взять в жены родную сестру, родившуюся в другой деревне; это дозволялось законом эгзогамии. Колимасы или «жестокие», обитавшие в долине Рио-Негро, к северо-западу от Боготы, и мусосы, другие соседи муисков, жившие в верхней долине р. Минеро, не имели никаких законов, кроме закона возмездия, и не знали над собой ни начальников, ни судей. Легенда говорит, что они лишают себя жизни при малейшей неудаче; как бы там ни было, большинство их предпочли умереть, бросившись вниз со скал, чем подчиниться воле испанцев.

Второй центр цивилизации в территории, обнимаемой нынешней Колумбией, был связан с квичуанским миром, главным наследием которого, с этнической точки зрения, являются Экуадор и Перу. Обитатели плоскогорий Пасто и Тукеррес, верхней долины реки Каука, окрестностей Попайяна, подвергались влиянию образованной нации, жившей южнее, на Андских возвышенностях. Эти племена, очень кроткого нрава, жили в больших деревнях, из которых иные состояли из домов, имевших до ста метров длины и дававших кров целой сотне семей. Но эти индейцы, самые робкие между туземцами Колумбии, не сопротивлялись завоевателям с той же энергией, как муиски. Говорят даже, что они вешались сотнями или предавали себя голодной смерти, узнав о скором прибытии испанцев; поэтому не было ничего легче, как узнать дорогу в Попайян: она была усеяна трупами самоубийц. В наречии одичавших племен долины реки Каука, именно в наречии коконуков, живущих в окрестностях Попайяна, встречается много слов квичуанского происхождения—доказательство, что влияние народов перувианского плоскогорья распространялось, посредством торговли и промышленности, на многие сотни километров севернее их политических владений. Но далее, около реки Атрато и в суженной части перешейка, рассеянные племена различных языков оставались по своему образу жизни вне просветительного действия нации квичуа; в то же время они были настолько удалены от групп ацтеков и майя, что и с этой стороны не могли получить толчка в своем умственном и нравственном развитии. Последняя анклава мексиканского мира на юге оканчивалась на берегу залива Чирики племенем гуайми. Таким образом, с этнической точки зрения, как и по рельефу страны, два континента, северный и южный, оставались совершенно разделенными поясом Атрато. Дикари куна врезались клином между цивилизованными индейцами севера и юга, между гуайми и чоко.

Нация чоко, разделенная на многочисленные племена, баудо, ситаре, ноанама, тадо, занимает всю западную часть Колумбии, долинах рек Атрато и Сан-Хуана и южнее, вплоть до самого Экуадора; она защищает также на северных предгорьях Кордильеры, со стороны Атлантического океана, подступы к Антиокийским плато, и даже представлена маленькими группами на перешейке Центральной Америки1 Alphonse Pinart, „Revue d’Ethnographie“, 1887. . Различные народцы катиосов, между реками Атрато и Каука, принадлежат к этому этническому корню; между дикими племенами Колумбии они, повидимому, занимали последнее место по степени социального развития, и говорят даже, что в болотах нынешнего Атрато эти индейцы жили на ветвях деревьев, подобно древним гуараунам. Прежде они ходили совершенно голыми, или носили только узкий передник из коры; своих пленников они съедали, откормив их предварительно2 Manuel Uribe Angel, „Geografia de Antioquia“. . Низведенные теперь к нескольким жалким остаткам, они убегают перед испанцами; однако, наречие их принимает в себя всё больше и больше кастильских слов, и, вероятно, недалек тот день, когда и они, подобно квичуа в Попайяне и муискам на Кундинамарке, будут говорить на языке победителей. Все говоры чоко весьма сходны между собою.

Племена нутабе и тагами, занимавшие, первыя—территорию между реками Каука и Порсе, вторыя—горную область между Порсе и Магдаленою, походили на муисков своими обычаями и общественным строем: они также занимались земледелием в первобытной форме, выделывали глиняную посуду, ткали и красили бумажные материи, обработывали золото и мастерили из него фигурки людей и животных. Хотя они не оставили по себе в истории, подобно муискам, славы цивилизованной нации, но знаниям их, повидимому, не уступали знания их за-магдаленских соседей; забвение, которому их предали, происходит, без сомнения, от того, что они не повиновались могущественным царям и не составляли воинственной империи. Будучи сами подданными императора, стремившагося к всемирному господству, испанцы измеряли цивилизацию народов по пространству территории, которою владели их государи, и по богатствам их казны, Впрочем, так как области Антиокии были богаче Кундинамарки золотоносными месторождениями, могилы нутабе и тагами в конце концов дали кладоискателям гораздо большее количество золота, чем муисканские, но могилы эти более разбросаны и не группируются массами вокруг святынь, привлекавших сотни тысяч пилигримов, с их посильными приношениями. Уакеросы Антиокии, т.е. раскапыватели уакасов, очень искусно отгадывают среди всех неровностей почвы те именно, которые заключают в себе тела и украшения. В 1833 году из одной только могилы извлекли на 90.000 франков, драгоценностей.

В болотистых долинах, спускающихся на востоке Антиокии к реке Магдалене, обитают кое-какие остатки пантагоров, некогда наводивших страх на испанских колонистов. Между различными племенами, бродившими в густых лесах на этой покатости Центральной кордильеры, самым варварским было племя пихаосов или паэсов (паэзесов), которые выбирали невинные жертвы для приношения их своим божествам. Убитый враг мог быть лишь приношением безразличным для богов; но женщина, ребенок, безобидный чужеземец, существа чистые, представляли настоящие жертвы и, как таковые, хорошо принимались кровожадными духами. Однако, божественное благоволение приобреталось лишь на известное число лун, по прошествии которых нужно было совершить новое убийство, или же оставаться без бога3 Piedrahita;—Ternaux Compans, „Essai sur l’ancien Cundinamarca“. .

Менее богатые золотом, чем муиски и тагами, цивилизованные гуаны, населявшие возвышенности, перерезанные глубокими ущельями нижнего Согамосо, наверно не уступали им в гражданственности и, повидимому, были более замечательны нравственными качествами, мужеством, терпением и справедливостью; вместе с ситарерами, агатами и лачами, у которых существовал странный обычай воспитывать как девочку каждого пятого мальчика, родившагося от супружеской четы, гауны были предками нынешних сокорранцев и памплонцев, но они оставили также несколько потомков, впавших снова в дикое состояние. В долине реки Караре живут ещё непокоренные индейцы, защищаемые от белых нездоровым климатом этой глубокой долины и густыми лесами; между возвышенностями Антиокии и Сокорро тянется с юга на север полоса более чем в 100 километров ширины, на которой почти нет колонистов европейского происхождения, кроме населения редких пристаней по реке Магдалене. Эти индейские народцы долины Караре, происходящие от древних гуанов, как и индейцы-метисы соседних плоскогорий, известны под многими именами: называют арипи, потомков мусосов и отстаивающих ещё свою независимость; впрочем, они ведут себя, как почтительные союзники колумбийцев, и если не идут ещё работать, в качестве наемников на плантации и в рудники, то по крайней мере соглашаются строить из древесных стволов и лиан висячие мосты, перекинутые через верхний Караре или Минеро1 Manuel Ancizar, цитированное сочинение. . Ниже, в той же долине, живут яригуи, враги белых, тщательно избегающие всякого соприкосновения с ними. Другой народец, аруаки, носит то же имя, как и индейцы Сиерры-Невада-де-Санта-Марта, но эта одноименность не означает, вероятно, одинакового происхождения, так как название «араваки», или «аруаки», придавалось испанцами весьма различным племенам. По словам Камачо Рольдана, общее число туземцев Караре, живущих совершенно особняком от людей испанского языка, не превышает тысячи душ.

На севере плоскогорий, долины Восточной кордильеры оставлены белыми различным народцам, мало известным и оттого тем более внушающим страх; однако, некоторые путешественники посетили их убежища и были ими хорошо приняты. Обвиняют в людоедстве чимиласов, обитателей сиерры Перихаа, но без всяких доказательств. Соседи их в той же цепи гор, тупесы, сдавливают череп новорожденным. Мотилоны, туземцы караибской расы, занимают, в числе немного более трех тысяч человек, пограничную горную области, лежащую к востоку от рио-Сезара. Им была отведена особая территория с тремя деревнями между судоходным течением рио-Сезара и хребтом Сиерры, но, кажется, колонизацию не сумели сделать особенно привлекательной, так как часто происходили кровавые столкновения между мотилонами и испанскими метисами. Для вербования колонистов были организованы настоящие облавы на людей, но упрямые мотилоны мстили за себя, блокируя деревни равнины: никто не мог выйти из селения, не рискуя жизнью; даже для того, чтобы нарубить дров или достать воды, жители вынуждены были отправляться партиями. Опасности путешествия заставили покинуть ущелье, пересекающее горы между Сан-Хуан-де-Сезар, в Колумбийской долине Улар, и Перихаа, в Венецуэльском округе Маракайбо.

Что касается туземцев, рассеянных в нескольких селениях Сиерры-Невада-де-Санта-Марта, аруаков (аурауаков), то они с давнего времени живут в мире со своими соседями испанского языка, и смешение рас уже началось. Большинство этих индейцев понимают язык завоевателей, а дети их даже говорят и пишут на нём2 F. A. A. Simons, „Proceedings of the R. Geographical Society“, Dec. 1881. ; но природные наречия сохраняются: кеггаба—на северной покатости Сиерры, бинтукуа—около южной оконечности массива, и гуанака—на востоке и юго-востоке. Какого происхождения эти аруаки, имя которых совпадает с именем большой семьи туземных народов в Гвианах, в Венецуэле и в Бразилии? Принадлежат ли они к той же расе и происходят ли от беглецов, прогнанных с равнин испанскими завоевателями, как это думает Симонс? Или они—выходцы другого происхождения, получившие это родовое имя аруаков, данное им наугад победителями, подобно многим другим индейским названиям? Факт тот, что сами аруаки не называют себя так и даже отвергают это имя, как оскорбительное. Они именуют себя кеггба, т.е. «люди»3 Rafael Celedon, „Gramatica de la lengna Koggaba“. . Как ни мало их число, всего каких-нибудь три тысячи душ, они некогда воображали себя, как все народы, главными представителями человечества; по мнению Сиверса4 W. Sievers, „Zeitschrift der Gesellschaft fur Erdkunde zu Berlin“, 1886. , они, быть может, родственны муискам, другой нации, гордившейся тем, что она составляет совокупность «людей». У арауаков нет легенд, относящихся к их прибытию в страну; они называют себя происшедшими из земли и показывают ещё скалы, из которых, будто бы, вышли их предки; все их мифические рассказы связаны с окружающими горами. Пришедшие из других земель, они, вероятно, принесли с собой свои легенды и применили их к новым местам. В самом деле, их нельзя признать потомками тайронов, которых покорил Фернандес-де-Луго, и которые до сих пор ещё славятся как народ чародеев, обладавших искусством лепить разные фигуры из золота, разминая его между пальцами. Арауаки не унаследовали их цивилизации; они не умеют более обработывать металлов, ни даже поддерживать мощеные дороги, существующие кое-где в горах; однако, они очень искусные строители мостов: в несколько дней они перебрасывают с берега на берег дрожащие помосты, поддерживаемые подпорами и переплетенными лианами. Отличаясь от тайронов культурою, арауаки ещё более разнятся от них характером; очень робкие, они не оказывают никакого сопротивления белому человеку, избегают его и храбры с ним на словах только под влиянием чичи.

Оффициально обращенные в католицизм, арауаки не дают себе труда скрывать свои языческие суеверия. После крещения по христианскому обряду, родители несут младенца к реке, чтобы обмыть его в чистой воде; бракосочетания, совершенного священником, для них недостаточно: они совершают ещё свадебную церемонию по древним обрядам; их пляски, из которых одна носит странное название «восхождение на небо», сопровождаются криками и свистками, подражающими голосам животных. У них имеются жрецы, манка, которые обращаются со своими воззваниями к звездам и горам и умеют, будто бы, изменять судьбу посредством магических слов; они излечивают болезни, но туземцы думают, что они умеют и производить их, вводя в тело пауков, скорпионов, ящериц; им приписывают также знание сокровищ, и это, будто бы, их вина, что груды золота и драгоценных камней, оставленные тайронами и спрятанные в горах, и до сих пор ещё не открыты колумбийцами. Этих жрецов в одно и то же время почитают и боятся; на могилы их кладут глыбы гранита, подобные бретонским друическим памятникам, так называемым долменам. Арауаки справляют свои празднества в священных местах, куда не допускаются посторонние посетители, белые или черные торговцы. Один из их обычаев приобрел силу религиозного правила: мужчина никогда не живет в одной хижине со своей женой и детьми; каждая семья имеет два различных жилища; когда муж захочет обедать, он садится перед камнем между двумя шалашами, и жена приносит ему туда пищу, какая бы ни была погода.

Арауаки возделывают землю: вокруг каждой хижины, которая, благодаря своей соломенной конической крыше, издали походит на гигантский улей, женщины садят лук, картофель, арракачу, а по близости находится огороженное место, где разведены бананы, сахарный тростник и некоторые другие пищевые растения; у них есть также и скот, но они не дают себе труда сопровождать его на пастбища, и животные дичают, если только колумбийские торговцы, временно проживающие в крае, в конце концов не присвоят их себе. Произведения местной промышленности, выделываемые арауакскими женщинами, мешки, веревки из волокон растения магей, принадлежат заранее купцам, которые, следуя своему общему обычаю, приобретают будущий труд своих рабочих, поддерживая посредством искусно рассчитанных кредитов никогда не погашаемый долг. Но арауаки утешают себя в своем рабстве, жуя лист коки (айо), смешанный с гашеной известью и намазанный на попоро, или тыкву, которую они носят в руках. В общем, эта нация не имеет вида, свидетельствующего о крепком здоровье. Грудные болезни очень распространены между арауаками.

Гоахиросы,—гуаиросы старинных писателей,—составляют противоположность арауакам по наружному виду, характеру, образу жизни и нравам. Обитатели равнин, простирающихся на востоке от Ранчериа, между Рио-Ача и Маракайбо, гоахиросы находятся в среде, совершенно отличной от гор, где живут арауаки, разделенные на отдельные группы трудно переходимыми парамосами. Физически они выше ростом, сильнее, гибче и особенно отличаются гораздо более светлым цветом кожи, что, быть-может, нужно приписать их пище, почти исключительно животной; в то время, как арауаки, на деле вегетарианцы, едят мясо быка или свиньи только в праздничные дни, гоахиросы, обладающие большими стадами, искусные ловцы черепах и лишенные всех земледельческих продуктов, вследствие бесплодия их земель, прибавляют к своей пище зерно и овощи только в малом количестве. До преклонного возраста гоахиросы, мужчины и женщины, сохраняют крепость и красоту форм; однако, начальники их нарочно стараются толстеть, думая приобрести таким образом более величавый вид. Обыкновенно эти индейцы ходят почти голыми; но, когда они посещают белых в пограничных торговых местечках, они облекаются в мантию, род пеплума из бумажной материи: белой—на покасти Венецуэлы, синей—в округах, соседних с Колумбией; женщины этой области носят прическу, украшенную перьями или гирляндой из вьющихся растений, и раскрашивают себе лицо орлеаном.

Возможно, что испанское имя гоахиро происходит от слова «гуайу», как называют сами себя эти туземцы. У них, повидимому, нет исторических легенд относительно их происхождения; предания их имеют мифический характер, между прочим, предание о том, что они пришли с луны; но их наружный вид, смелый и гордый нрав, также, как и язык, доказывают их принадлежность к караибскому племени. Их благозвучное наречие, в котором преобладают гласные, имеет те же грамматические правила, как караибский и талибский диалекты Востока, и походит на них также словарем, хотя в меньшей степени1 E. Uricoechea;—R. Celedon, „Grammatica de lа lengua Goajira“. . Теперь они находятся, также, как и их соплеменники мотилоны, очень далеко от ядра своей расы, народцы которой занимают главным образом восточные и центральные области континента; но некоторые признаки позволяют думать, что племена эти некогда жили восточнее. Гоахиросы,—говорит один путешественник первых годов нынешнего столетия2 I. I. Dauxion-Lavaysse, „Voyage aux iles de Trinidad, de Tabagoetau Venezuela“. ,—которые в наши дни гордо держатся особняком от венецуэльцев и гренадцев, были прежде друзьями испанцев; различные племена их, населявшие полуостров и окружность озера Маракайбо до гор Мериды и Трухильо, были обращены миссионерами и называли себя «христианами». Более смышленые, более трудолюбивые, чем большинство других индейцев, они могли бы быть полезными сотрудниками испанского населения; но алчность и особенно сладострастие «просветителей» довели их до возмущения. Вследствие похищения гоахирских женщин, племена поднялись, опустошая поля и разрушая жилища белых; индейцы вошли даже в город Трухильо и перебили там множество жителей. Это случилось в конце шестнадцатого столетия, и с той поры гоахиросы, торжественно отвергнув религию врагов, жили на свободе в своих обширных саваннах и долинах гор.

Хотя окруженный водой и обладающий прекрасными гаванями на Антильском море, полуостров Гоахире представлял благоприятное убежище для караибской нации. Пастухи-номады могут там легко перекочевывать со своими стадами и исчезать в лабиринте холмов, занимающих восточную часть полуострова; в то время, как завоеватели блуждали по равнине, тщетно отыскивая источники, гоахиросы, зная места нахождения воды, могли без труда находить себе продовольствие и устраивать засады. Гоахиросы оставались независимыми во всё продолжение колониального режима; однако, карты, изданные в конце восемнадцатого столетия, доказывают, что внутренняя часть полуострова была хорошо известна торговцам, и что они основали там многочисленные селения. Период войн и революций к Америке, соответствовавший национальной и междоусобной борьбе в Испании, был отмечен также частыми столкновениями между колумбийцами и гоахиросами; последние изгнали всех иностранцев и назначили своей территории пределы, непереступаемые для белых и негров: со стороны Новой Гранады,—рио-Ранчериа, непосредственно к востоку от Рио-Ача, составляла границу, и одни только гоахиросы переходили её в базарные дни.

Давно уже сказано, что «цивилизация измеряется уважением, которое мужчина питает к женщине». В таком случае гоахиросы—одна из самых передовых наций: они относятся с величайшим уважением к своим женам, советуются с ними во всех делах и никогда не заключают торга без их согласия. Во время драки женщина может разнять противников, вырвать у них оружие, сломать его и далеко отбросить обломки. Путешественник, проходящий страну под охраною женщины, будет всеми встречен дружелюбно, и никто не откажет ему в гостеприимстве3 A. A. Simons, „Proceedings of the Geographical Society“, 1885, VII. . Однако, брак представляет своего рода куплю: после периода уединения, которому подвергаются все девушки в эпоху возмужалости, отец назначает цену невесте, в виде известного числа голов скота, который он потом разделяет между своей семьей и семьей своей жены. Муж должен заплатить второй раз, если жена его умирает в родах. Но в случае смерти мужа жена по наследству остается в семье купившего её, переходя к его брату, родному или двоюродному. Ещё недавно брак был всегда эгзогамическим, но старые обычаи выводятся, и теперь мужчина может брать себе жену в своем собственном племени1 A. Ernst, „Boletin del ministerio de Obras Publicas“, 30 de avril 1892. . В случае измены, муж отсылает от себя виновную и требует возврата издержек купли, если только он не платит той же монетой соблазнителю, похищая его жену, согласно закону возмездия, высшему закону в этих странах. Нанесение ран, причинение смерти должны быть оплачены или кровью, или выкупом: никакой суд старейшин не может воспрепятствовать расправе, основанной на возмездии. Гоахиросы, живущие в соседстве с озером Маракайбо, сохранили, как говорят, во всей его строгости, обычай «возмездия за кровь и слезы»; они, будто-бы, простирают педантичность в этом отношении так далеко, что требуют вознаграждения с человека, нечаянно поранившего себя; он обязан уплатить известную сумму материнской семье, как «цену крови», другую сумму—отцовской семье, как «цену слез», ибо с матерью сын имеет кровную связь, с отцом же его соединяет только привязанность. Даже присутствующие при несчастии участвуют в уплате убытков. Тот, кто ссужает или продает лошадь с пороком или какой-либо предмет, бывший причиною несчастного случая, считается подлежащим ответственности: гоахирское право не допускает давности в делах возмездия1 Plumacher, „The American Anthropologist“, January, 1888. .

Как все другие не испанизированные индейские народцы, гоахиросы имеют своих пиачей, т.е. жрецов—знахарей и чародеев, поклоняющихся солнцу, луне или лягушке, символу дождя и земных переворотов, которую, быть-может, кроме того, почитают, как прародительницу человека. Прежде гоахиросы делились на племена, имевшие каждое свой отем, подобно краснокожим Северной Америки, и считали себя потомками какого-нибудь священного животного, например, обезьяны, курицы или куропатки. Очень церемонный, очень гостеприимный, но не бескорыстный, гоахирос всего больше уважает богатство: начальники, мужчины или женщины, командуют не по праву рождения или завоевания, но благодаря многочисленности своих стад. Только для них одних погребальные обряды совершаются по старинным обычаям. Их погребают дважды. Первый раз переносят тело в место рождения умершего, как бы это ни было далеко, и в течение месяцев, даже в течение года или двух, женщины поддерживают священный огонь у могилы целую ночь, от заката до восхода солнца. Когда таким образом сожжено огромное количество леса, кости переносят в какое-ни­будь уединенное место последнего упокоения, где их прикрывают камнями. Эта церемония сопровождается большими жертвоприношениями тельцов и телок и обильными возлияниями чичи.

Гоахиросы, общее число которых определяют в тридцать тысяч,—не единственные обитатели занимаемой ими территории. Несколько тысяч людей, обозначаемых собирательным именем кокинасов, или «грабителей», составляют, быть-может, часть гоахирской расы и, как таковые, были некогда также землевладельцами; покоренные по большей части, за исключением нескольких бродячих банд, они сделались почти рабами, к которым остальное население относится с большим презрением: на их обязанности лежит пасти стада своих господ, строить ranchos, приготовлять яд для стрел, добывать из скал сердолик, или tumas, для приготовления ожерелий, возделывать овощи в плодородных долинах восточных гор; но культура айо, или коки, растения высоко ценимого, как у арауаков, предоставлена специальным садовникам. Главное богатство гоахиросов состоит в рогатом скоте и в лошадях; последние высоко ценятся, если не за красоту форм, то, по крайней мере, за верность шага и выносливость. Гоахиро ведет большую торговлю скотом на рынках Рио-Ача, Синаманка, Маракайбо; но своего верхового коня он не продаст ни за что, разве только в случае полного разорения. Однако, можно опасаться, что гоахиро, подобно своему соседу, арзако, скоро сделается неоплатным должником торговцев. Многие стада полуострова Гоахире принадлежат уже купцам Рио-Ачи, а дивидиви, волокна магея, гамаки и ткани, вырабатываемые женщинами, по большей части идут в уплату прежнего долга. Мало-по-малу торговля мирно покоряет неукротимых гоахиросов, некогда так гордившихся своей независимостью. Многие кацики уже построили себе дома на европейский лад2 A. A. Simons, цитированное сочинение;—A. Goiticoa, „La Goajira i los Puertos de Occidente”. . Часто, вопреки законам, дети туземцев, мальчики и девочки, покупаются торговцами в качестве прислуги1 W. Sievers, „Reisen in der Sierra Nevada de Santa Marta“. .

Половина Колумбийской территории, заключающаяся между Андами и линией рек, Ориноко, Кассикиаре, Рио-Негро, занята многочисленными народцами, ещё более независимыми, чем гоахиросы, благодаря громадности пространства, по которому они могут свободно передвигаться. Многие племена этих льяносов, как например, тунебосы, или таммы, обитавшие прежде на плоскогорьях, удалились в равнины, чтобы сохранить свою свободу; к востоку от сиерры Кокуи, одно племя тунебосов укрылось даже за естественным валом, образуемым отвесными скалами, повидимому, совершенно неприступными. Однако, они взбираются на эти утесы по сделанным в камне вырубкам: нельзя без ужаса смотреть, как они всходят и спускаются по вертикальной почти стене, подобно прежним Cliff-Dwellers, или «обитателям скал», в Аризоне. Они сохраняют свою независимость, только скрываясь в какой-нибудь глухой лесной прогалине, или ведя жизнь бродяг, ибо всякий очаг культуры сделался бы административным центром. Приметив издали белого, они убегают с криком: «кум, брат, не делай мне зла!»2 Henrique Arboleda, „Una Excursion al Sarare“. . Оттого этот хаос бродячих населений не имеет во всей совокупности колумбийской нации никакого политического значения. Даже и с точки зрения численности, он представляет ничтожную часть жителей, всего около пятидесяти тысяч душ, по обыкновенным исчислениям. Из этого следует, что эти обширные области ещё почти совершенно пустынны. Не подвергаясь прямому завоеванию или угнетению, эти индейцы постепенно вымирали, так как болезни, привезенные европейцами и спустившиеся с плоскогорий вместе с купцами, уничтожали целые племена; корь и оспа исполняли свое смертоносное дело ещё вернее, чем пули.

Называют десятками имена этих почти исчезнувших народцев, из которых каждый содержит лишь несколько сот или, самое большее, несколько тысяч душ. Одна из главных групп, саливасы, родственные бетойесам и вичадам, обработывают там и сям земли, по берегам рек Мета, Касанаре и их притоков; некогда у них существовал обряд обрезания3 Gumilla, „Orinoco Ilustrado“ ; на востоке их территория граничит с землями кивасов, удалившихся, будто-бы, с колумбийских плато, чтобы избежать соприкосновения с белыми. Саливасы, рассказывает Кодацци4 „Geografia statistica di Venezuela“. , очень любят музыку и изобрели даже род трубы из обожженной земли, длинною в полтора метра, разные звучащие полости которой сообщаются отверстиями, очень искусно расположенными; они извлекают из этих инструментов заунывные звуки, разносящиеся на далекое расстояние. Митуасы, живущие на берегах реки Гуавиаре, значительное племя льяносов, пребывают на последней ступени цивилизации по своему социальному быту и развитию промышленности: единственная материя, которую выделывают их женщины, это—войлок, похожий по виду на трут и слишком грубый для того, чтобы ниспадать складками вокруг тела5 Crevaux, „Tour du Monde“, annee 1882, livraison 1112. . На нижнем Гуавиаре прибрежные жители принадлежат к племени папиоков, или «туканов»; это одно из многочисленных племен, у которых встречается обычай «кувады». Мокоасы на верховьях реки Какета, к востоку от Пасто, живут в лесных прогалинах и считаются цивилизованными, ибо говорят чичуанским наречием, к которому примешано несколько испанских слов, и являются перед жителями городов всегда одетыми в ткани фиолетового цвета6 Ed. Andre, „Tour du Monde“, 1879, 2-e semestre, liv. 986. . Но ниже, вдоль рек Япура и Путумайо, которые в этом месте текут в сближенных долинах, обитают многочисленные народцы, сохранившие ещё первобытную наготу и говорящие на своих собственных диалектах. Все эти группы мирных индейцев различаются между собою украшениями, формой шевелюры, или даже изуродованиями, которые, по их понятиям, придают им более красивый вид. Матакахи, или пиахи, выщипывающие ресницы и брови и прокалывающие перегородку носа, орехоны, или «вислоухие», разрезывающие на ремешки нижнюю мочку ушей, и энкамбельадосы, взбивающие себе волосы в виде огромного шишака, принадлежат к числу племен, живущих в этой территории, составляющей предмет спора между Колумбией, Экуадором, Перу и Бразилией.

Какого происхождения эти различные нации, бродячия или оседлые,—по большей части очень мало известно. По мнению Эренрейха, папиаросы, так же, как и бамиасы, яруросы и большинство других народцев на среднем Ориноко, составляют часть майпурской группы1 Paul Ehrenreich, „Petermann’s Mittheilungen”, 1891, Heft IV. . Напротив, каризоны на верхней Япуре, по словам Крево,—чистые караибы, очень похожие на тех, которых он видел ранее в Гвианах. Точно также различные племена уитото, рассеянные по обширной территории в бассейнах Япуры и Путумайо принадлежат, будто-бы, к караибскому корню. Что касается мираносов, другого народца на среднем Путумайо, то они составляют совершенно особую по языку группу.

Цивилизованное население плоскогорий и высоких долин, в котором этнические элементы европейского и американского происхождения тесно перемешаны, представляет несколько контрастов, происходящих от различия среды и преобладания того или другого рода предков. Так, жители Кундинамарки, потомки древних муисков и андалузских завоевателей, отличаются ясностью взгляда, быстротою решений, отсутствием настойчивости; обитатели Пасто, немножко потомки квичуа, имеют, подобно своим южным братьям, характер спокойный, терпеливый, благоразумный, но упрямый и злопамятный; большие поклонники старины, очень привязанные к обычаям, они всегда представляли в республике элемент по преимуществу консервативный. Жители берегов Кауки, обитающие в самой здоровой и живописной области Колумбии, гостеприимны, великодушны, преданны, мягкосердечны и сострадательны к слабым; край их прозвали «кротким»2 Ed. Andre, „Tour du Monde”, 1879, 1-r semestre, livr. 947. ; но, имея в жилах большую примесь негритянской крови, они очень вспыльчивы и прибегают к оружию по самому ничтожному поводу. Жителям Антиокии приписывается отчасти семитическое происхождение3 Vergara-y-Velasco, „Historia de la Literatura in Nueva Granada”. : говорят, что в эпоху заселения большое число обращенных евреев, чтобы избегнуть преследований, направились в эту часть Нового Света, и многие утверждают, что узнают в антиокийцах черты и характер чистокровного Сына Израиля. Однако, сами антиокийцы не охотно говорят о том участии, которое, будто бы, семитические предки, евреи и мавры, принимали в образовании их национальности, без сомнения, по причине немилости, которая между колумбийцами-католиками тяготеет ещё над именем judios (жиды), но они настаивают на эвскарийских элементах в их народности. Антиокеньосы составляют этническую группу, замечательную здоровьем и силой, умом и практической сметкой. Ни одна часть колумбийской нации не возрастала так быстро: в конце прошлого столетия цивилизованных жителей в этой провинции не насчитывалось и ста тысяч; к 1872 году число их более, чем удесятерилось, не считая тех, которые живут вне административных пределов своей территории, так как антиокийцы, более предприимчивые, чем их соседи, эмигрируют массами: молодые люди рано женятся и отправляются распахивать какой-нибудь отдаленный лесной участок4 Е. I. Vergara-y-Velasco, цитир. сочинение. ; нет города в республике, в котором не было бы лавочников антиокийцев5 A. Hettner, „Reisen in den Columbianischen Anden”. . На юге они проникли в долину реки Каука до богатого рудами округа Риосукио, а на восточном берегу этой реки, у основании могучего массива Руис, они основали цветущий город Манизалес; на другом склоне Центральной кордильеры они перешли за города Онда и Марикита для разработки серебряных руд в округах Фриаса. Даже на противоположной покатости, за рекой Магдаленой, они захватывают плато Кундинамарка у самых ворот Боготы, и кофейные плантации Чимбе, расположенные на дороге, ведущей от порогов реки к столице, все принадлежат антиокеньосам1 Salvador Camacho Roldan, „Notas de Viaje”. . В 1885 году один антиокийский писатель Анхель определял только в 25.000 число своих земляков, эмигрировавших в Толиму и Кауку, тогда как в 1890 году Камачо Рольдан давал уже 60.000, как вероятную цифру антиокеньосов, живущих на склонах массива Киндио, в этих двух штатах. Если численный рост антиокийской расы продолжится в той же пропорции, она будет составлять в середине двадцатого века главный элемент во всей Колумбии.

Тип сокорранцев, обитателей гор Сантандер, представляет большое сходство с Каталон­ским типом. Это—люди неутомимые в работе, очень экономные, обыкновенно молчаливые, очень искусные в обработке самых бесплодных земель, в нахождении себе заработка в мелкой промышленности. Гораздо менее спекулянты, чем антиокийцы, они не пускаются в крупные предприятия, но тем усерднее отдаются своему маленькому делу. Почти все они—мелкие собственники, живущие своим трудом, и у них сильно развито чувство равенства; это они были те комунеросы Новой Гранады, из среды которых в 1871 году раздался первый голос, требовавший независимости. Они эмигрируют, как и антиокийцы, но не для того, чтобы открыть лавочку; они переселяются в качестве земледельцев в другие штаты, спускаясь на запад, к низменным равнинам Магдалены, на восток—к предгорьям и льяносам; наконец, тридцать тысяч колумбийцев, работающих на кофейных плантациях Кукуты, все уроженцы плоскогорий Сантандер.

В области побережья на Атлантическом и Тихом океанах африканский элемент играет значительную роль, и в жизненной борьбе удержался и даже вырос на счет других рас; некоторые ремесла, как, например; грузильщиков, лодочников, черно-рабочих, составляют исключительную принадлежность самбосов—общее имя, под которым понимают всех метисов с преобладанием негритянской крови. Нет ни одной семьи, даже среди «правящих классов», которая не представляла бы, по чертам лица и цвету кожи, явной смеси рас, и можно задать себе вопрос,—в этом жарком климате и влажной, расслабляющей атмосфере, эта доля африканской крови не сообщает ли жителям, вместе с природным добродушием, той беззаботной веселости, той беспредельной любезности, той страсти к пустой болтовне, которые так обыкновенны во всех странах, но здесь, быть-может, больше, чем где бы то ни было?

VII

Так как рио-Магдалена составляет главную артерию республики, её главный торговый путь, также как естественное связующее звено между провинциями и главную основу национального единства, то всего естественнее описывать города Колумбии в порядке, указываемом течением этой реки и её притоков. Впрочем, и невозможно было бы приступить логически к специальному описанию, так как колумбийская нация не имеет экономического центра. Богота, главный политический и административный пункт колумбийских провинций, не служит притягательным фокусом для внешних частей страны, ни даже для внутренних городов, каковы Медельин и Букараманга.

Верхний бассейн Магдалены имеет довольно редкое население: далеко ещё не достигнув того числа жителей, в эпоху завоевания, он представляет более развалин, чем цветущих селений; даже большинство его городов и деревень пришлось вновь отстроить после ожесточенных войн, которые окончились истреблением индейцев, андаки, ялконов, пихаосов. Самое высокое местечко долины, Сан-Агустин, лежащее на высоте 1.634 метров, занимает лишь уголок обширной священной территории, где собирались некогда андаки для совершения своих религиозных церемоний. Остатки храма, превращенного искателями сокровищ в бесформенную груду обломков, показывают, что он состоял из базальтовой плиты, поддерживаемой столбами, и имел подземное помещение. Грубые изваяния, представляющие фигуру человека и животных, между прочим, лягушки, одного из самых обыкновенных идолов в области северных Андов, расставлены через известные промежутки, образуя как бы станции, перед которыми должны были останавливаться пилигримы в эпоху, вероятно, предшествовавшую эпохе муисканской цивилизации. К востоку от Сан-Агустина, в стороне противоположной храму и дороге идолов, находится, в десяти километрах, «поле Убийства», el llano de lа Matanza, где испанцы произвели массовое избиение андаки, для того, чтобы свободно можно было разграбить их святыни и расхитить золотые статуэтки.

На северо-востоке от Сан-Агустина, город Тимана, лежащий уже гораздо ниже, так как он находится всего на высоте 1.066 метров, окружен плантациями: это была первая колония испанцев в крае, но они не могли её сохранить, и основатель её попал в рабство к одной индейской царице, которая держала его в своей свите. Другой город, Ла-Плата, названный так от серебряных рудников, которые так долго разрабатывались с успехом, также был разрушен пихаосами, после чего его отстроили на другом месте, не найдя следов прежних рудников. Ещё недавно более трех тысяч семейств Тиманы, Наранхаля и соседних округов, в области верхней Магдалены, существовали очень прибыльным промыслом—плетением соломенных шляп из накумы, высоко ценившихся на Антильских островах и в Бразилии; но мода переменилась, и другие ткани заменили частью произведения этой области Толимы.

Неива, столица департамента, бывшего штата Толима, лежит на высоте 468 метров (556 метров, по Крево и Лежанну), на правом берегу Магдалены, в том месте, где река становится судоходной для барок и даже, в исключительных случаях, для пароходов. Основанный в 1550 году, при впадении реки Неива, которая дала ему свое имя, город этот был разрушен, подобно Тимане и Ла-Плате, пихаосами, и испанцы отстроили его в 25 километрах ниже, в удачно выбранном месте, которое он занимает теперь, в виду трех блистающих куполов горы Уила.

Одна из самых бойких дорог Колумбии выходит из Неивы, чтобы обогнуть на юге массив Уила и спуститься в Попайян через перевал Гуанакас. Торговый центр, Неива, производящая какао высокого достоинства, окружена плантациями, и леса на первых скатах восточных гор были выжжены, чтобы дать место пашням и особенно искусственным лугам гвинейской травы (panicum maximum). Прежде леса соседней кордильеры доставляли кинеросам, т.е. искателям хины, большие количества хинной коры: колония Коломбия, в сотне километров от Неивы, даже была основана именно для этого промысла, пришедшего теперь в упадок; впрочем, недавно разведены насаждения хинного дерева, взамен истребленных деревьев этой породы.

Города Аипе и Натагаима, названные так от обитавших там прежде индейских племен, затем Пурификасион и Гуамо, следуют один за другим на левом берегу рио Магдалены. Между двумя последними, которые оба обогатились скотоводством, к главной реке присоединяется многоводный приток Сальданья, бегущий по местностям, не менее плодородным и населенным, чем главная долина; Ортега и Чапарраль, важнейшие рынки на этом притоке, лежат в боковых долинках. Ниже слияния, недалеко от левого берега Магдалены, стоит город Эспиналь, километрах в двадцати кверху от изгиба Фландес или Хирардот, этого ясно обозначенного барьера в совокупности магдаленской долины. Русло рио Сальданья, русло рио Боготы и соединяющая их часть течения главной реки образуют, поперек оси Магдалены, линию пересечения, начертанную с замечательной точностью.

Выше города Богота, к долине главного притока присоединяется другая долина—долина реки Фусагасуга. Город, получивший свое имя от этой реки, занимает горный цирк, почти на высоте 1.800 метров, у выхода перевала на кордильере Сума-Пас1 По Вергара-и-Веласко, это имя „Сума-Пас“—индейского происхождения, несмотря на его испанскую форму, так что, следовательно, правильнее было бы писать его „Сумапас“. , ведущего в льяносы через долину р. Умадеи: это та дорога, которою следовал, в обратном направлении, Фредеман, когда он проник, в 1537 г., на плато Кундинамарка, и по которой с той поры никогда не ездил ни один всадник. Фусагасуга, дачное место для богатых боготанцев и центр больших кофейных плантаций, часто посещается искателями орхидей, натуралистами и археологами: огромные эрратические глыбы песчаника, в Чинаута и Анакута, испещрены надписями (петроглифами), смысл которых неизвестен. В тридцати километрах к юго-западу находится деревня Панди, приобревшая известность естественным мостом Икононзо и своими писаными камнями; ручей Куха, проходящий в цирке Фусагасуга, соединяется, ниже Панди, с потоком Сума-Пас, спускающимся с гор того же имени, и становится судоходным у Мельгара: в этом пункте сосредоточивается вся торговля этой долины.

«Саванна», т.е. бывший озерный бассейн, по дну которого ныне бежит Фунза, или верхняя Богота, напоминает всеми своими именами мест до-колумбийскую историю. В северо-западном углу находится Чоконта, бывшая крепость зипы. Южнее, близ бокового притока, два города, Гуатавита и Гуаска, были священными местами, лагуны которых приняли в себя множество драгоценных вещей, в виде приношений от верующих. Немокон, один из главных рынков чибчей, вывозил в северные области продукты своих салин, разработываемых и теперь в пользу колумбийской казны (добыча соли в Немоконе в 1889 г.: 6.165 тонн, ценностью 320.000 франков). Зипакира (Сипакира), т.е. «Жилище зипы», бывшая, как показывает самое имя её, «Версалью» муисканских государей, теперь не более, как провинциальный город, но она приобретает важное значение, как место мануфактурного производства. Зипакира становится самым деятельным промышленным центром плоскогорья Кундинамарка и всей Колумбии, благодаря своим минеральным богатствам— залежам соли, пластам каменного угля и жилам железной руды, находимым в окружающих горах. Соляная скала, у восточного основания которой и расположен этот город, заключает в себе сотни миллионов кубических метров каменной соли. Ниже лежащий слой состоит из шиферного песчаника, на котором собираются воды, образующие соляные источники, продукты которых представляют две трети всего количества соли, потребляемого в республике (добыча соли в Зипакире в 1888 г.: 20.542 тонны, ценностью около 2.000.000 франков). К сожалению, соль эта не содержит йода, как соль из большинства соляных ключей Антиокии, и в некоторых округах, где употребляли преимущественно зипакирскую соль, среди населения появился и быстро распространился зоб.

Фунза, бывшая столица южных муисков в эпоху завоевания, имела тогда, вероятно, не менее ста тысяч жителей, так как Хименес-де-Кесада насчитал там около 20.000 хижин. Теперь это—бедная деревня, хотя она одно время была главным городом штата Кундинамарка. До постройки железного пути, на котором она сделалась промежуточной станцией между городами Богота и Факататива, Фунза даже оставалась в стороне от большой дороги, и путешественники останавливались на соседнем постоялом дворе Куатро-Эспинас. Муисканская столица была расположена среди открытой равнины, между рио Фунза и её притоком Серрезуэла; в 1538 г. Кесада выбрал другое местоположение, в 20 километрах к юго-востоку, по другую сторону рио Фунза, у подошвы гор Восточной Кордильеры, там, где находилось индейское поселение Теусакильо; круглые, в форме башни, загородные дома доставили этому месту, у индийцев, название Сиудад-де-лос-Альказарес, «Город Дворцов». Но имя Муэкета (или Баката), которым называлась иначе Фунза, перешло, при испанском правлении, к новому городу, основанному 6-го августа 1538 г. и наименованному Санта-Фе его основателем Кесадой; оффициально и в народной речи он известен теперь под именем Богота, которое на языке чибча означает «Конец Поля». Из всех южноамериканских государств ни одно не выбрало себе в столицы города, занимающаго столь отдаленное от побережья положение и, следовательно, в такой степени предоставленного собственным рессурсам, без возможности прибегнуть, в случае надобности, за помощью к метрополии. История Новой Гранады обязана этому выбору значительной долей своей оригинальности.

Лежащая в «холодном» поясе, на высоте 2.645 метров над уровнем моря, в равнине, где из деревьев ростут только ивы и яблони, столица Колумбии раскинулась по нижним скатам, облесенным с большим трудом, двух гор: на юге—Гвадалупе (3.255 метр.), на севере—Монсеррате (3.132 метра); горы эти вздымаются почти на такую же высоту, как и соседняя кордильера. Два ручья, притоки Фунзы, часто изменяемые ливнями в грозные потоки, делят город на несколько кварталов, и, как все речки больших городов, мало-по-малу превращаются в сточные канавы под широкими арками мостов. Одна из площадей, украшенная статуей «Освободителя» (Боливара), составляет центр города; по сторонам её помещаются главные здания, и от неё расходятся торговые улицы, продолжающиеся большими дорогами за городской чертой. Один из памятников Боготы, «Колонна Мучеников», напоминает смерть сотни колумбийцев, расстрелянных, в 1816 году, испанскими солдатами. Боготский университет, основанный в 1867 году, есть, на севере от Чили, лучшее из высших учебных заведений в андских республиках; столица Колумбии имеет также драгоценную библиотеку, содержащую слишком 50.000 томов, обсерваторию, основанную Мутисом, и в которой учился Кальдас, академию художеств, картинную галлерею, заключающую в себе произведения кисти гранадского живописца Васкеза, прекрасные коллекции, между прочим, гербарий другого знаменитого колумбийца, Хосе Триана. По горным склонам, над городом, тянутся бульвары, с великолепными цветниками, и с высоты холмов, увенчанных часовнями, к которым стекаются богомольцы, можно любоваться чудным видом, который представляют шахматная доска домов, перерезанная серебристыми лентами ручьев, затем вдали беспредельная равнина, и с другой стороны—стена Восточной кордильеры. Город постепенно разростается, особенно на западе, к Фонтибону, и на севере, по направлению к Чапинеро, куда по праздникам устремляется толпа любителей загородных прогулок.

Как торгово-промышленный центр, Богота имеет только фабрики и заводы, необходимые для удовлетворения потребностей своего стотысячного населения, и местную торговлю своих ежедневных рынков, где собраны произведения трех поясов, жаркого, умеренного и холодного, где тропические фрукты разложены рядом с европейскими яблоками и персиками. Чего недостает Боготе для свободного развития—это удобного сообщения со всей колумбийской территорией и с заграницей. Ещё в 1836 году требовалось целых три дня для прохода трудной тропы, пересеченной болотами и пропастями, которая соединяет Боготу с местечком Вильета, а оттуда остается ещё взойти на два перевала и дважды спуститься в долину, прежде чем достигнешь рио-Магдалены, напротив Онды; иногда, зимой, употребляли три дня, чтобы добраться до западной грани степного плато, в Факатативе. Дорога, которою обыкновенно следовали с незапамятных времен туземцы, а затем испанцы, была не что иное, как ряд крутых подъемов и спусков, и впродолжении более чем двух с половиной столетий не было сделано никаких поправок в первоначальном направлении пути. В 1825 году попытались, однако, проложить более прямую дорогу к нижнему течению Магдалены, оставляя в стороне город Онда и избегая восхождения на Альто-дель Сархенто, чтобы спуститься в Гуарумо долиной Рио-Негро; но кончилось, тем, что новая тропа исчезла под зарослями травы и кустарника.

В 1847 году приступили, под руководством инженера Понсе, к постройке настоящей дороги, которая должна была следовать нормальному направлению к северо-западу, так чтобы достигнуть непрерывной долины, которая, от Субачоке, спускается довольно равномерным, но извилистым скатом к месту слияния Рио-Негро и главной реки, в 200 километрах от Боготы: при этом направлении был бы избегнут подъем на промежуточные кордильеры, а также были бы обойдены пороги близ Онды, столь опасные для судоходства; но опустошения, произведенные болотными лихорадками между рабочими, затем гражданские войны положили конец этому предприятию, которое казалось наиболее целесообразным, и осуществление которого, впрочем, возобновлено в это последнее время. Обескураженные этой неудачей, боготанцы задумали пробраться к Магдалене кратчайшим путем: дойдя до Альто-дель-Робле, вершины «Дуба», образующего, на высоте 2.755 метров, край плоскогорья, они хотели спуститься прямо в долину зигзагами по бокам гор. Это—дорога, называемая Камбаонской, по имени порта, лежащего на полпути между городами Амбалема и Онда, из которых в последнем она и оканчивается, по проекту. Узкая тропинка—вот единственный путь, открытый до сих пор в этом направлении. После продолжительных ливней дороги становятся положительно непроходимыми. Ещё в 1889 г. перевозка вьюка мула, т.е. груза, весом в 112 килограммов, стоящая обыкновенно 25 франков от Онды до Боготы, обходилась до 75 франков, а продолжительность употреблявшагося на перевозку времени составляла от десяти до сорока и даже шестидесяти суток. Понятно, в каком состоянии могут прибывать товары после такого странствования по дорогам без всякого прикрытия1 Т. H. Wheeler, „Foreign Office, Diplomatic and Consular Reports“, № 804. .

Проекты железных путей одержали верх в общественном мнении над планами обыкновенных колесных дорог, и теперь подумывают в особенности о сооружении трех рельсовых путей, чтобы поставить, наконец, Боготскую «саванну» в быстрое сообщение с остальным миром. Один из этих путей, северный, предположено вести на Зипакиру, Чиринкиру и Велес к среднему течению Магдалены, именно к устью Согамосо; другой, северо-западный, пойдет к устью Рио-Негро по тому же направлению, которое было принято для дороги Понсе; третий, напротив, направится в сторону, противоположную от цели, следуя вдоль реки Фунза или Богота, чтобы подойти к Магдалене у Хирардота и примкнуть к различным дорогам верхней Магдалены, Кауки и в Европу по течению главной реки. В настоящее время работают над сооружением северной линии; на других проектированных линиях Богота имеет пока только короткий железный путь до Факатативы, общий ствол двух будущих дорог. От столицы до этого города, лежащего на окраине плоскогорья, спуск составляет всего только около пятидесяти метров; но за мысом Лос-Манзанос, где останавливаются рельсы, начинаются трудности. Факататива—бывшая крепость муисков, и некоторые скалы её окрестностей носят на себе глифы, сходные по форме с разными надписями в Панди. До постройки колесной дороги и железной линии Факататива была бедной деревушкой; теперь она растет и богатеет, как передовое предместье столицы на главном пути в Европу (движение на железной дороге Богота—Факататива в 1891 г.: 298.227 пассажиров).

Но Богота современем будет иметь другие выходы к новейшему миру, ибо она отделена от покатости льяносов лишь горным валом, высота которого на перевале Парамо Чоачи (3.170 метров) всего только на 535 метров превосходит её собственную. Подъем к этому перевалу, отстоящему на 8 километров от столицы по прямой линии, не труден, а по другую сторону начинается спуск, хотя крутой, но равномерный, к равнинам Ориноко. Террасы и верхние долины, от 3.000 до 1.500 метров, имеют ещё население, почти равное по плотности населению противоположной покатости, и городские поселения там ещё довольно многочисленны. Города Чипаке, Какеза, Убаке, Чоачи, Фомеке, Кетама расположены один над другим в боковых долинах реки Умадеа, а севернее—Хунин, Гачета, Убала и другие большие аггломерации рассеяны в верхнем бассейне реки Упиа. Но число жителей уменьшается по мере приближения к льяносам, и центры колонизации, основавшиеся при выходе из гор, на окраине льяносов, Сан-Мартин, Вильявисенцио, Медина, представляют из себя ещё незначительные местечки, где откармливают степной скот, прежде чем гнать его в гору к Боготе. Господствующая в льяносах лихорадка, и особенно затруднительность перевозки грузов,—ибо почти все продукты отправляются ещё по трудным и опасным горным дорогам,—мешали до сих пор колонистам утилизировать на больших пространствах эти баснословно плодородные земли. В некоторых отношениях произошел даже заметный упадок в этих странах за последние сто лет. Индейское население, бродившее в этих равнинах, было по малой мере втрое многочисленнее, чем ныне, и целые племена, как, например, ачагуа, зеона, исчезли1 Vergara-y-Velasco, „Historia de lа Literatura en Nueva Granada“. ; точно также стада, принадлежавшие миссиям, далеко превосходили численностью стада, которыми владеют теперь колумбийские скотоводы; развалины старинного города Сан-Хуан-де-лос-Льянос совершенно заросли, так что теперь невозможно определить даже место, где стоял этот город.

Однако, в последнее время замечается стремление к новому заселению края и введению земледельческой культуры: недавнее решение испанских арбитров, присудившее Колумбии всю область равнин до реки Ориноко, налагает на республику обязанность открыть новые пути к этим отдаленным областям. Теперь уже начинают эксплоатировать салины оринокской покатости, особенно в Мамбите; кофейные и какаовые плантации занимают место лесов и кустарников, и в 1857 г. на реке Умадеа, близ слиянии её с Упией, основался маленький порт Кабуяро, откуда пароходы, плавающие по реке Мета, могли бы подниматься, в благоприятное время года, на 260 километров, до Боготы. Но обыкновенно редкия суда, поднимающиеся вверх по Мете, останавливаются гораздо ниже; до недавнего времени местом их остановки был остров Орокуэ, лежащий в 300 километрах ниже Кабуяро. В 1889 году орокуанская таможня была переведена директором гораздо ниже по реке Мете, к устью Касанаре, в видах пресечения контрабанды, производившейся по различным притокам главной реки; новая деревня, Сан-Рафаэль, должна основаться в месте, назначенном для новой таможни «на Мете». Речной порт был посещен в том году всего только 13 судами, в том числе 4 пароходами, и вообще движение торгового обмена представляло, по ценности, около 117.000 пиастров, т.е. немного более 300.000 франков.

На дороге из Боготы к верхней Магдалене и к Экуадору первым этапом является город Меса, или «Стол», названный так от занимаемой им конгломератовой террасы (1.281 метр), господствующей над глубоким ущельем, по дну которого бежит рио-Богота, ниже её водопада. Этот город умеренного пояса, окруженный плантациями какаового и кофейного деревьев, служит главным посредником в торговле между Боготой и жаркими долинами: рынки его—самые оживленные во всей провинции, кроме столичного. У основания его террасы, к юго-западу, деревня Анапоима, близ которой бьют серные ключи, занимает бесплодное дно бывшего озера; на западе, в ущелье, течет река Апуло, спускающаяся с высот Анолаима, города, который до завоевания страны испанцами, принадлежал ещё индейцам племени панче. Железная дорога, которая из Херардота должна взойти на плоскогорья, останавливается в 5 километрах от слиянии реки Апуло, и ближайшим её усилием будет подняться на террасу Меса, при помощи рампы с кремальером, вроде той, по которой совершается подъем на Риги.

Токаима, станция железной дороги, была недавно одним из городов, привлекавших множество посетителей, благодаря своим горячим серным водам; но эпидемии желтой лихорадки сильно уменьшили прилив иногородных гостей. Самый знаменитый источник в окрест­ностях Токаимы, Agua de Dios («Божья вода»),—имя аналогичное французским Divonnes,—предоставлен прокаженным, для которых провинция Кундинамарка основала земледельческую колонию и лазарет, содержимый на средства, доставляемые специальным налогом с имуществ, переходящих по наследству. Деревня Агуа-де-Диос, где живет также много служащих и колонистов, была обитаема в 1890 г. 520 прокаженными, из которых каждый имел свой отдельный сад в один гектар и возделывал его сам или отдавал в аренду. Говорят, что проказа, не прилипчивая в климате Токаимы, почти всегда перестает там развиваться. Сильная смертность между больными, интернированными в деревне Агуа-де-Диос, объясняется ослаблением их организма, но они умирают не от проказы1 Edward Hicks;—Т. Н. Wheeler, „Foreign Office, Diplomatic and Consular Reports“, № 804. . Токаимские виноградники производят отличные плоды, из которых, однако, нельзя приготовлять вина, так как температура слишком высока в этих лощинах, лежащих немногим выше 500 метров над уровнем океана.

Хирардот, конечная станция железной дороги на Магдалене, у подножия скал, обращенных на полдень, и где растут несколько кокосовых пальм,—деревья, редко ветречающиеся вдали от моря,—находится непосредственно ниже впадения двух притоков, рек Фусагасуги и Боготы. Это—город новый, вдруг приобревший экономическую важность, как место перехода; железный мост, длиной в 130 метров, построенный против Хирардота через ущелье Пасо-де-Фландес, обслуживает большую часть торговли между Боготой и департаментом Толима, особенно по перевозке соли; этим же путем производится торговый обмен, впрочем, незначительный, даже с долиной реки Кауки, через Ибаге и перевал Киндио. Ибаге, второй город департамента, занимает на высоте 1.300 метров, прекрасную и плодородную равнину, с «вечной весной», окруженную предгорьями вулкана Толима и пробегаемую Комбеимой, одним из притоков главной реки через Коэльо; на востоке, составляя резкий контраст с его цветущими садами, расстилаются бесплодные равнины из лавы, отделенные от Магдалены вулканическим гребнем Гуаландай, вздымающимся настоящей стеной. В окрестностях бьют из земли горячие ключи, нагреваемые, может-быть, подземным очагом лав. Ибаге не эксплоатирует своих жил серебряной руды и залежей серы, но, как складочный пункт для произведений долин двух важных рек, Кауки и Магдалены, он ведет очень деятельную торговлю. Пристанью на этой последней реке ему служит деревня Гуатакисито, лежащая против Гуатаки, печального местечка жаркой земли, откуда дорога поднимается к Токаиме и Месе. Исторически Гуатаки замечателен тем, что три завоевателя, Кесада, Белальказар и Фредеман, после своей встречи, сели здесь на суда, чтобы отправиться в Испанию.

Амбалема, один из уездных городов департамента Толима, возник сравнительно недавно. Основанный в 1786 г., на левом берегу Магдалены и при устье её притока Ресио, спускающагося с снежных полей вулкана Толима, он достиг цветущего состояния, несмотря на нездоровый климат, жаркий и сырой; табак его плантаций считался лучшим в Новой Гранаде. Отмена казенной монополии вызвала усиленное производство; ежегодно отправляли, преимущественно на Бременский рынок, кипы табаку миллионами килограммов, и выручаемые за этот продукт суммы, распределявшиеся в крае, простирались до 10-ти или 15-ти миллионов франков, а в один исключительно благоприятный год даже до 25 миллионов. Но появившаяся на табачном листе болезнь уменьшила количество и ухудшила качество продукта, так что толимские плантации не могли уже выдерживать конкурренции с другими производящими табак странами, особенно с Явой и Суматрой; кроме того, создалась новая монополия на место прежней: казну сменил могущественный торговый дом, принадлежащий иностранным капиталистам и представленный в Колумбии их неответственными служащими; неизбежным следствием было разорение. Впрочем, табачная промышленность несколько оправилась с тех пор, как болезнь растения ослабела. К северу от Амбалемы, город Гуайябаль, лежащий далеко от Магдалены, на притоке Сабандиха, богатом золотоносными песками,—тоже земледельческий центр.

В сотне километров вниз от Амбалемы, на том же берегу Магдалены, стоит город Онда1 Honda по-испански значит „глубокая“; подразумевается la ciudad honda—„глубокий город“.	Примеч. перев. , названный так по причине большой глубины речной воды выше порогов, и один из исторических городов Колумбии. При колониальном режиме, все товары, ввозившиеся из Картагены по реке, складывались в магазинах Онды, откуда их направляли частию в Боготу, частию в Попайян, Постос и Квито. Горный ручей Гуали, впадающий в Магдалену выше порогов, и через который перекинуто несколько мостов (из них один—старинной испанской постройки), делит город на две части: правая сторона, основанная конкистадорами, была разрушена землетрясением в 1805 г., и развалины домов занимают там такое же пространство, как и стоящие ещё здания; новый колумбийский город расположен вдоль левого берега Гуали. Насчитывавшая прежде до двадцати тысяч жителей, Онда имеет теперь вчетверо меньшее население, и едва-ли ей суждено опять сделаться значительным городом, так как постройка железной дороги, называемой Дорадской, проведенной в обход порогов, имела следствием перемещение складочных пунктов. Этот рельсовый путь, длиной в 20 километров, принимает, в Лас-Иегуас, своем низовом, очень неудобном порте, товары, привозимые на пароходах, и доставляет их на верховую конечную станцию Арранка-Плюмас, напротив Пескадериас, в ожидании, пока будут проложены другие пути прямо на Боготское плоскогорье. Дорадская дорога также должна быть продолжена на север, до порта Кунехо, гораздо легче доступного, чем порт Лас-Иегуас.

Город Марикита, лежащий, как и Онда, в долине Гуали, и основанный в 1550 году, представляет почти одни развалины; золотые и серебряные прииски, благодаря которым он сделался метрополией края, давно заброшены; остатки пышных испанских домов виднеются среди зелени, рядом с хижинами, обитаемыми самбосами и метисами, среди которых распространен зоб. Марикита—город исторический: завоеватель Кесада умер в этом городе, может-быть, от проказы; знаменитый ботаник Мутис составил здесь свои коллекции и насадил рощицы редких экзотических деревьев, между прочим, коричного дерева, от которых уцелело несколько экземпляров. Землетрясение 1805 года стоило жизни слишком десяти тысячам человек в двух городах Онда и Марикита.

Рио-Негро, впадающий в Магдалену ниже порогов и железной дороги, заключает в своем бассейне несколько важных городов, между прочим, Вильету и Гуадуас, хорошо известные путешественникам, как этапы между Боготой и Ондой. Гуадуас, названный так от guaduas или бамбуков, растущих по берегам ручья, притока Черной реки, был ещё недавно вторым городским поселением Кундинамарки по числу жителей: как этапный пункт между столицей и рекой, он сделался богатым складочным местом товаров. Постройка новых дорог лишила Гуадуас его прежнего важного значения, но он по-прежнему остается одним из очаровательнейших городов Колумбии по богатству растительности, мягкости климата и красоте амфитеатра окружающих гор. Многие из колумбийских фамилий, прославившихся в области наук и в литературе, происходят из Гуадуаса. Город Пачо, лежащий, близ истоков Рио-Негро, на склоне гор, доминирующих над Зипакирой, принадлежит к промышленной группе, составляя центр её, и его железные рудники доставили ему первенствующее значение в металлургической промышленности Колумбии; он также хорошо известен искателям орхидей. Ниже простираются обширные кофейные плантации Пальмы, уже в поясе «жарких земель».

Последняя деревня департамента Толима, на левом берегу Магдалены, носит вполне заслуженное имя Буэна-Виста («Хороший вид»); к северу оттуда течет река Миель, отделяющая этот департамент от провинции Антиокия, и устье которой находится в небольшом расстоянии от устья впадающей ниже Рио-Негро. До введения на Магдалене пароходства, почти совершенно вытеснившего гребные и парусные суда, чампаны и бонго, которые прежде обслуживали всю речную торговлю, Буэна-Виста, окруженная великолепными строевыми лесами, занималась судостроением; теперь единственный её промысел—земледелие и скотоводство.

Значительнейшие и исторические города департамента Толима, с цифрой населения их округа, по Перейре:

Неива—15.000 жит.; Ибаге—13.000; Гуамо—12.000; Пурификасион—11.000; Эспиналь—10.000; Ортега—10.000; Чапарраль—9.000; Гуайябал—9.000; Натагаима—9.000; Амбалема—8.000; Мельгар—6.000; Онда—5.000; Тимана—5.000; Ла-Плата—4.000; Марикита—3.000; Сан-Агустин—1.000 жит.

Поселок Наре, показывающийся далее, за Буэна-Вистой, на том же левом берегу Магдалены, переходит в область воспоминаний. Прежде это был единственный порт штата или провинции Антиокия на великой реке, служивший складочным местом для всех произведений плоскогорья. Расположенный выше «Теснины» или Ангостуры, он был естественным этапом для судовщиков, плавающих по Магдалене. Река Наре, соединяющая в своем русле воды нескольких долин, судоходна до Ислитас при впадении притока Нус; но окрестные болота представляют очень нездоровую местность, и когда течение подточило террасу, на которой стоял Наре, жители не дали себе труда отстроить селение; выбор новой торговой станции ниже по реке ускорил упадок этой пристани. Даже города, находящиеся в верхней долине реки Наре, почти оставили этот торговый путь, и все они тяготеют теперь к Медельину, сделавшемуся главным экспортным рынком в центре провинции Антиокии. Самый населенный из этих главных городов—Рио-Негро, на ручье того же имени. Рио-Негро, находящийся на высоте 2.150 метров, и его сосед Маринилья, лежащий выше, принадлежит к тем антиохийским городам, которые, во время войны за независимость, послали наибольшее число своих сынов на поля битвы. Оба эти города находятся если не в упадке, то по крайней мере в периоде приостановки развития; жители Маринильи, Marinillos, которые принадлежат к лагерю «синих», Godos или «консерваторов», и которые служат мишенью для всевозможных насмешек, имеют ожесточенных врагов в обителях Рио-Негро, Rionegreros, «красных» или «либералах», и часто местная вражда переходила в открытую войну1 F. von Schnenck, „Petermann’s Mittheilungen”, 1883, Heft III. .

Новая станция Пуэрто-Беррио, построенная, как и Наре, на левом берегу Магдалены, существует всего только с 1875 г., и конечно, никогда не была бы выбрана как место обитания, ибо почва там сырая и воздух нездоровый, если бы она не представляла удобного исходного пункта для железной дороги, которая должна подняться от главной реки к Медельину и оттуда разветвиться по всему Антиокийскому плато. Первые работы при проложении дороги через болота береговой равнины были очень смертоносны; но эта низменная область уже пройдена, и путь, длиной в 50 километров, проникает, на высоте 800 метров, в изобилующую рудами долину рио-Нус, притока реки Наре, откуда рельсы будут продолжены на северо-запад, через перевал Киебра (2.000 метров), чтобы войти в долину реки Посре и подняться на юг к Медельину. На открытом участке этой железной дороги происходит уже значительное торговое движение, которое должно сильно возрасти, когда перевозка товаров от Магдалены до Медельина не будет стоить, как теперь, 400 франков за тонну. Вьючные индейцы, носящие тяжелые грузы на ремне, завязанном на лбу, до сих пор ещё употребляются для транспортирования товаров. Между несчастными, обретенными на это оскотинивающее ремесло, называют в особенности туземцев селения Сеха-де-Гуатапе, лежащего у подошвы крутой «Собачьей горы», Альто-дель-Перро (2.200 метров), близ города Маринилья.

Река св. Варфоломея (Сан-Бартоломе), соединяющаяся с Магдаленой в 25 километрах ниже Пуэрто-Веррио, едва утилизируется для судоходства и не имеет значительных местечек в своем бассейне, хотя первые истоки её зарождаются в золотоносных землях. Ниже, на восточном берегу Магдалены, впадает другой приток, Караре, проходящий также по местностям почти пустынным; на господствующем над слиянием холме приютилась деревня, носящая то же имя, как и река, и тщетно ожидающая постройки дороги, которая соединила бы её с городами плоскогорья: дорога, которая, при спуске с этого плато, воспользовалась бы долиной Караре, была бы кратчайшим из всех путей, проектированных для приведения столицы Колумбии в сообщение с городом Барранкилья и с Атлантическим океаном. Но значительность расстояния, пропасти в высоких областях и болота в нижних долинах, наконец, в известной мере опасение, что придется вести борьбу с независимыми ещё индейцами, не позволяли до сих пор дать ход этому проекту инженеров. А между тем, долина реки Караре, называемой Минеро в верхней части её течения, проходит через богатые горнопромышленные местности, между прочим, через местность Мусо, производящую лучшие в свете изумруды. Скромная деревня Мусо была прежде обширным и богатым городом, куда рудокопы стекались толпой, после двадцатилетней борьбы против индейцев мусосов, которые разрушили первую испанскую колонию, Туделу, и которых, в конце концов, истребили, напустив на них собак, приученных к охоте на человека. Поверхностная разработка, где ищут изумруды, с различным успехом, с 1558 г., находится на берегу ручья, в 6 километрах к западу от деревни; там видны ещё остатки галлерей, эксплоатировавшейся во времена испанцев, затем оставленной после обвала: это «подземелье мертвецов». Правительство, собственник рудника, сдает его в аренду за плату 70.000 франков в год; что касается деятельности эксплоатации и барышей предпринимателей, то они меняются в зависимости от прихотей моды.

Река Опон, впадающая в Магдалену, в 40 километрах ниже Караре, остается неизвестной колонистам, а между тем её долина была входными воротами, через которые, в 1536 г., Хименес де-Кесада совершил восхождение на возвышенности, обитаемые муисками. До завоевания страны испанцами, индейцы плоскогорий отправляли по этой реке свои бумажные ткани и соль из своих копей. В наши дни всякое торговое движение по воде прекратилось, а сухопутная торговля, которую пытались привлечь постройкой дороги между внутренним городом Запатока и постом Барранка-Бермеха («Красный овраг»), на Магдалене, не могла удержаться: дорога, проложенная по глинистой, скользящей почве, была смыта дождями. После того, старались найти лучший исходный пункт для соединения внутренних больших городов и богатых плантаций с торговой артерией Колумбии, и выбор остановился на Пуэрто-Вельчес, посте, лежащем на правом берегу Магдалены, в лесной прогалине, в десяти километрах к северу от устья Согамосо: там выгрузили рельсы и паровозы для будущей железной дороги, которая поднимается по склону гор к городу Букараманга.

Древняя Унса, бывшая резиденция заке, повелителя северных муисков, сделавшаяся теперь испанским городом Тунха, лежит в области истоков Согамосо, на высоте 2.793 метров, уже холодной для обитателей плато. Однако, некогда Тунха была цветущим городом, и в ней сохранилось много зданий, особенно храмов, свидетельствующих о её прошлом богатстве; на холме, доминирующем над ней, два огромных камня, в форме жерновов, называемые coji­nes, или «подушки», напоминают о церемониях древних чибчей, которые останавливались в этом месте, чтобы помолиться, обратившись лицом на восток. Пришедшая ныне в упадок, хотя и считающаяся столицей Бойяки, она уступает многим другим городам этой провинции по числу жителей и по торговой деятельности. Один из её соседей, город Рамирики, также носящий имя, прославившееся в истории чибчей, населен очень трудолюбивыми индейцами, которые ткут шерстяные и бумажные ткани и занимаются скотоводством; заки ходили с большой церемонией купаться в Рамирики, близ «церкви индейцев», от которой теперь ос­тались лишь бесформенные руины. На юго-востоке Бойяка, лежащая среди холмов с правильными, куполообразными вершинами, составляющих эту часть Восточной кордильеры, занимает приобревшее историческую известность место, где в 1819 году Боливар выиграл сражение, которое решило вопрос о независимости Колумбии и доставило его нынешнее имя департаменту Бойяка; скромный мост, который враждующие стороны оспаривали друг у друга с таким ожесточением, существует ещё, и в соседстве с ним видно несколько исписанных скал1 Alfred Hettner, цитированное сочинение. . Через Кордильеру ведут удобопроходимые перевалы, спускающиеся к городам оринокской покатости, занимающим первые возделанные террасы гор,—к Турмеке. Усибита, Гуатеке, Гуайята, Мирафлорес. Гурты скота переходят горы к югу от городов Тунха, Бойяка, Песка, Хенезано, направляясь к рынкам возвышенностей.

Ниже Тунхи, извилистый Согамосо протекает у подошвы террас, где стоят города Паипа и Дуитама, из которых последний некогда был населен племенем того же имени, говорившим особым наречием языка чибча и оказавшим испанцам мужественное сопротивление, под предводительством могущественного кацика, Тундама. На том же плоскогорье, Санта-Роза-де-Витербо, прежняя столица штата, получила известность в истории науки, благодаря аэролиту в 700 килограммов весом, открытому в 1810 году, на соседнем холме и перенесенному на площадь этого города, где он и лежит среди группы деревьев; внеземное происхождение, приписываемое ему Буссенго и Риверо, кажется, нельзя считать вполне доказанным, так как, говорят, в соседних скалах находили подобные же железистые глыбы, заключенные в массе горной породы2 A. Hettner, цитированное сочинение. . Город Согамосо (Суамос), лежащий на берегу реки того же имени, был, подобно Тунхе, одним из исторических городов муисканской империи: в двух километрах к юго-востоку показывают местоположение Ираки, где имел пребывание soga­muxi, великий жрец этой нации, и где находился самый богатый в стране храм, обширное деревянное здание, покрытое золотыми пластинами; во время разграбления его солдаты по неосторожности заронили огонь, и пожар продолжался несколько дней, «пять лет», по словам легенд. Согамосо теперь уже—не святое место, куда, бывало, пилигримы приносили со всех концов золото и драгоценные каменья; тем не менее, он разбогател, как центр торговли скотом, и превосходит столицу по числу жителей; окружающие равнины, часто затопляемые, негодны для земледелия, но они прокармливают большое количество скота, пригоняемого из Касанарских льяносов; согамосская порода лошадей высоко ценится. Город Соата, лежащий в сотне километров севернее, на хорошо возделанной террасе (2.044 метра), гос­подствующей с западной стороны над глубоким ущельем Согамосо, также сделался крупным центром земледельческой культуры и торговли. Окрестные поля, усеянные купами ив, про­изводят в изобилии сахар, пшеницу и другие продукты двух поясов; финиковая пальма, вообще редко встречающаяся в Колумбии, дает здесь плоды3 Joaquim Esguerra, „Diccionario geografico de los Estados Unidos de Colombia“. . Прилежные земледельцы Соаты распахивают даже крутые, спускающиеся к реке склоны, которые, залегая на недостаточно солидном аспидном грунте, часто сползают на дно ущелья, вместе со своими полями и посевами4 Manuel Ancizar, „Pereginacion de Alpha“. .

К северу от Согамосо находим несколько городов в долинах Восточной Кордильеры; важнейшие из них—Чита и Кокуи,—по имени которых называется высокая снеговая цепь, вздымающаяся на тысячу метров выше окружающих гор. Расположенные, первый на юге, второй на севере этой цепи, они находятся, в холодном поясе, соответственно на высотах 2.976 и 2.757 метров, и ветры, спускающиеся с ледяных парамосов, приносят им дыхание зимы. Чита имеет на восточном склоне гор, в бассейне реки Касанаре, на высоте 1.600 метров, термальные ключи (50°), с большим содержанием солей, которые эксплоатируются правительством, и которыми пользуются тунебосы, собирая для лечения различных болезней разноцветные сгустки, отлагаемые горячими водами. В Кокуи нет другой промышленности, кроме кустарного ткачества, доставляющего очень прочные материи; но когда будут открыты удобные пути сообщения через горы, город этот будет иметь в своем распоряжении минеральные богатства восточного склона—соль, каменный уголь, железо, медь, серебро, свинцовые руды, киноварь. Он сделается также одним из главных входов в Касанарские льяносы, ныне почти пустынные. Населенные места этих степей, Лабранза-Гранде, Морона, не более, как простые группы соломенных шалашей.

На западе от Кокуи, Согамосо поворачивает в сторону и проходит последовательно, глубокими ущельями, ряд горных валов, параллельных Кордильере, не имея на своих берегах других поселений, кроме редких деревушек и хижин перевозчиков. Города должны были выстроиться в отдалении, на высоких террасах или в верхних долинах. Таковы Онзага и Моготес в южной боковой долине; в расстоянии около одного лье от Моготес, на северо-западе, находится знаменитый естественный колодезь, Ноуо de los Pajaros, или «Птичья Яма», пропасть в 184 метра глубины и только в 45 метров по окружности, где обитают «чертенята», те же грузные, жирные птицы, которые встречаются в пещерах Карипе и в пропасти Икононзо. Промышленная Малага также стоит вдали от реки, близ хребта, на котором берут начало воды реки Сараре, спускающиеся к Ориноко. Город Сан-Андрес, славящийся своими школами, прячется в горной долине, на высоте более 2.000 метров, близ озера Ортисес, окруженного хлопчатником. Пьедекуеста, или «Подошва Берега», названная так по причине её положения у основания гор Хуан-Родригес, через которые лежит путь в Памплону, занимает, на высоте тысячи метров, террасу, хорошо орошаемую и очень плодородную, с равномерной температурой и превосходным здоровым климатом; Пьедекуеста, бывшая простой деревушкой в 1670 году, а теперь спутница богатой и цветущей Букараманги, занимающей северную покатость реки Лебриха, есть один из городов, где рождаемость значительно превосходит смертность, и в то же время—один из наиболее деятельных центров: женщины его приготовляют шляпы, сигары, варенья, а мужчины—почти все землевладельцы, обработывают окрестные сады и поля. Южнее лежит долина Суареса, или Саравиты, западной ветви Согамосо, представляющей более благоприятные условия, чем восточная ветвь, для того, чтобы служить главным торговым путем между Боготой и побережьем Атлантического океана; но область слияния—одна из самых диких в Колумбии: ущелья Согамосо своими террасами, карнизами, крутыми обрывами напоминают каньоны Колорадо. На дне ущелья приютилась деревня Субе, одно из «пекл» страны, по причине своей высокой температуры; однако, самая эта жара, так же, как отсутствие ветра, сделали это селение санаторией, очень ценимой жителями высоких плоскогорий1 Albert Millican, цитированное сочинение. . Первый висячий железный мост, построенный в Колумбии, переброшен через Согамосо между Субе и Лос-Сантос.

Значительные и исторические города провинции Кундинамарка, с приблизительной цифрой населения их округа, по Перейра и другим источникам:

Богота—110.000 жителей; Ла-Меса—14.000; Зипакира—12.000; Гуадуас—11.000; Аналаима—10.500; Ла-Пальма—10.000; Чоконта—10.000; Фомеке—9.000; Хунин (Чинасаке)—9.000; Фусагасуга—8.000; Казета—8.000; Убате—8.000; Факататива—7.500; Гуатавита—7.000; Токаима—7.000; Пачо—7.000; Гачета—6.500; Вильета—6.000; Гуаска—5.000; Немокон—5.000; Фунза—3.000; Панди—2.500; Фонтибон—2.500; Хирардот—2.000; Фукене—1.500; Вильявисенцио—1.000 жит.

Областью истоков река Согамосо принадлежит ещё к Кундинамарке. Озеро Фукене и окружающие города, между которыми первое место занимает Убате, бывшая муисканская крепость, находятся в пределах этой центральной провинции. К северу от озера и на северной оконечности равнины озерного происхождения, древняя Чикинкира, «город Туманов», носит чибчинское имя, хотя она основана испанцем, спутником Хименеса-де-Кесада. Город этот является также наследием муисков, как место богомолья; метисы, потомки индейцев, собиравшихся к прибрежной святыне озера Фукене, направляются к церкви в Чикинкире для поклонения «Чудотворной Деве». Говорят, в некоторые годы, до шестидесяти тысяч пилигримов перебывали в обширном храме, где находится чудотворная икона. Благодаря этому беспрестанному приливу посетителей, Чикинкира разбогатела; дорогами, проложенными богомольцами, воспользовались для целей торговли; священный город мало-по-малу прев­ратился в торговый центр и занимает теперь первое место в провинции по числу жителей, хотя по климату и плодородию окружающей местности он значительно уступает другим городам Бойяки. Так как он находится ещё в холодном поясе, на высоте 2.614 метров над уровнем моря, то главный промысел его населения составляет скотоводство. Окрестности Чикинкиры изобилуют интересными местами. На юге, господствуя над равниной, высится гора Кальдас, названная так в честь великого ботаника. В десяти километрах к северу, близ деревни Сабойя, находится «писанный камень», самый замечательный в Колумбии, скала, разрисованная знаками, большая часть которых, к сожалению, скрыта под лишаями. Туземцы видят в этих неразобранных письменах указание, относящееся к спрятанным сокровищам, и стараются разгадать его смысл, чтобы сразу разбогатеть; Ансизар и другие ученые, признавая в этих фигурах изображение лягушки, символа «обильных вод», пришли к тому заключению, что надпись в Сабойе содержит рассказ о потопе, произведенном потоком, хлынувшим из озера Фукене в глубокое ущелье. Эта скала служит как бы парой писанным камням в Панди, на другой оконечности земли муисков.

К востоку от Чикинкиры, город Леива (1.982 метра), в соседстве с древним муисканским городом, имеет рудники, медные и серебряные, а также серные копи, и становится центром культуры винограда и оливкового дерева. Моникира, лежащая на северо-западе от Леивы,—также центр разработки медных руд, первый по важности во всей Колумбии. Непосредственно ниже впадения реки Моникира, левый берег Суареса принадлежит уже к штату Сантандер.

Значительные и исторические города провинции Бойяка, с приблизительной цифрой населения их округа, по Перейра.

Чикинкира—18.000 жит.; Соата—17.500; Согамосо—14.000; Моникира—13.000; Песка—12.500; Дуитама—12.000; Мирафлорес—12.000; Паипа—12.000; Турмеке—11.000; Чита—11.000; Хенезано—10.000; Санта-Роза-де-Витербо—9.000; Кокуи—9.000; Гуатеке—9.000; Сабойя—9.000; Гуайята—8.500; Рамирики—8.500; Тунха—8.000; Кальдас—7.000; Лабранза-Гранде—7.000; Бойяка—7.000; Мусо—5.000; Леива—4.500 жит.

Пуэнте-Насиональ (Национальный Мост),—прежде Пуэнте-Реаль (Королевский Мост),—переброшен через реку Суарес выше устья Моникиры и сообщил свое имя многолюдной общине, расположенной на месте ярмарочного поля, где встречались индейцы, чибча, гуаны, агаты. Отсюда можно подняться на запад по живописной долине к хорошенькому городку Иезус-Мария, или же взойти по северным склонам к городу Велес, построенному на высоте 2.190 метров, на покатости горы, пересеченной оврагами и оканчивающейся известковыми уступами, в которых находят ископаемых аммонитов. Основатель Велеса, в 1539 году, выбрал этот пост, окруженный пропастями, по причине его стратегических выгод, близ водораздела между верхним Согамосо и долинами рек Караре и Опон. Несмотря на неудобство сообщения, по опасным тропинкам, с бассейнами, над которыми он командует, город этот достиг цветущего состояния: по значению он не уступает теперь столице провинции. Округ Велеса славится своими естественными достопримечательностями: в двадцати километрах к северу, близ Ла-Паса, находится котловина в 118 метров глубины и около одного километра в окружности, Ноуо del Aire, или «Воздушная Яма», которая, повидимому, образовалась вследствие провала поверхностных слоев, упавших в подземные пропасти.

Главный город провинции Сантандер, богатый Сокорро, лежит по другую сторону ущелий, на высоте 1.256 метров, на наклонной террасе, круто обрывающейся над Суаресом, который течет в 610 метрах ниже. Прежний Сокорро, или Гуаме, был построен на месте индейского города, но в 1861 г. его перенесли в занимаемую им ныне местность, к сожалению, нездоровую; большие колебания температуры производят резкия столкновения между знойным воздухом глубокого оврага, где течет Суарес, и холодными ветрами, дующими с соседних гор. Сокорро, один из важнейших городов республики, положил начало движению, нап­равленному к достижению независимости Колумбии: в 1781 г. одна жительница этого города, Мария-Антония Варгас, сломала королевский герб, разорвала эдикт о налогах, и по её призыву образовалась первая банда комунеросов, забытых предшественников Боливаров, Сукре и Сантандеров.

На юго-западе от Сокорро, на менее высокой террасе, приметной с другой стороны ущелья Суареса, стоит город Симакота, долго славившийся своим «вулканом», который оказался просто горением угля и колчедана, сопровождающимся дымом, столб котораго постоянно поднимается над лощиной. Южнее находим города Оиба и Суаита, построенные на террасах, окруженных пропастями; на юго-востоке, в долине реки Санхиль, впадающей в Суарес ниже Сокорро, ютится промышленный центр Чарала, окруженный плодородными землями, на которых возделывают сахарный тростник. Ниже, на узкой береговой полосе, идущей вдоль той же реки, теснятся дома Санхиля (Сан-Хиль), города, где выделывают, как и в Чарале, грубые ткани, гамаки, плащи, земледельческие орудия, и который производит также большое количество сахара и водки для местного потребления. Почти на 800 метров выше Санхиля, среди остроконечных скал, отделяющих его от ущелий Согамосо, показывается город Аратока, тогда как на северо-западе, другой город, Баричара, занимает террасу из радужных мергелей, между двумя ложбинами, по которым текут Суарес и Согамосо. Этот последний город появился на свете в 1751 г., благодаря бесформенному камню, в котором один пастух, как ему показалось, увидел образ Пресвятой Девы; на месте этой находки была воздвигнута церковь, и Баричара сделалась святым местом, посещаемым богомольцами. Запатока, лежащая севернее, на западной стороне долины, где текут соединенные воды Суареса и Согамосо, лепится, на высоте 1.723 метров на эспланаде такого же образования, как эспланада Баричары, но на 1.257 метр. выше висячего моста, перекинутого через бегущую внизу реку; между городом и нижним берегом средняя разность температур достигает 11 градусов, именно от 19 до 30 градусов стоградусного термометра, и вид растительности совершенно изменяется между этими пунктами. Запатока и деревни её округа составляют последние населенные места в долине Согамосо. Ниже начинаются обширные леса, где только изредка попадается какой-нибудь жалкий ранчо дровосека или лодочника. За угрюмой и грандиозной пустыней нижнего Согамосо следует ещё более торжественная пустыня рио-Магдалены, обрамленной озерами, болотами, ложными, наполовину заросшими, речками.

Километрах в пятидесяти ниже слияния, на правом берегу, расположилась деревня Патуриа, основанная в 1867 году и ожидающая только осуществления проектов инженеров, чтобы сделаться оживленной торговой пристанью. В этом месте каньо или байу соединяет Магдалену с рио-Лебриха и внутренними лагунами:—это водный путь, позволяющий судам подниматься до Пуэрто-Ботихас, или Эстасион-Сантандер, где находятся товарные склады, принадлежащие купцам Букараманги и соседних городов; но пока ещё не существует колесных дорог между рекой и господствующими над ней возделанными высотами. Старейшая колония этой области, Хирон, лежащая на высоте 563 метров (770 метров по Геттнеру), в долине рио-Оро, притока реки Лебриха, имеет золотоносные месторождения и довольно деятельную промышленность; однако, её превзошел по значению и числу жителей город Букараманга, помещающийся выше (925 метров) в горах и труднее доступный, но за то пользующийся более здоровым климатом. Жители этого города выделяются между сокорранцами своим духом предприимчивости, и магазины его, из которых многие принадлежат немцам, не менее снабжены заграничными товарами, чем магазины Боготы. Однако, Букараманга, так же, как соседние города, Хирон и Пьедекуеста, потеряла многие из элементов своего богатства: она не разрабатывает более золотых руд и не вывозит ни табаку, ни какао; собиратели хинной коры не находят уже нужного продукта в окрестных лесах, а древесная порода, которую они эксплоатировали, теперь уже не ценится так высоко; наконец, шляпы, которые ткут тамошния женщины из волокон растения накума, не требуются, как прежде, для экспорта.

Букараманга находится ещё в гидрографическом бассейне Магдалены, но уже близ покатостей Ориноко и озера Маракайбо. В небольшом расстоянии к востоку берут начало воды, спускающиеся к Сараре, одной из главных ветвей реки Апуре, проходя через глубокую брешь, открывающуюся между отрогами цепи Невада-де-Чита и Парамо-Тама. В этом обширном амфитеатре долин, образующих брешь в системе Восточной Кордильеры, рассеяны среди пастбищ несколько больших местечек, но только одно из них возвысилось на степень города: это—Консепсион, близ которого бьют горячие ключи. Вся эта часть Колумбийской территории находится, несмотря на наклон почвы и направление текучих вод, в поясе притяжения Магдалены: движение торгового обмена, происходящее на востоке в льяносах, через таможенный пост Араука, на реке того же имени, совершенно незначительно.

Цепь гор, называемая Меса-Хуан-Родригес, отделяет верхний бассейн реки Лебриха и город Букараманга от долин, где зарождаются притоки венецуэльских рек Зулии и Кататумбо. Памплона, самый высокий город на этой покатости, занимает, на высоте 2.300 метров, бывший озерный бассейн, где берет начало река Памплонита, и куда северо-восточные ветры часто нагоняют туманы и дожди. Старинный миссионерский город, основанный в 1549 году наварцем Педро де-Урсуа, Памплона, хотя и менее оживленная, чем другие города Сантандера, имеет некоторые специальные отрасли промышленности, каковы фабрикация спичек и пивоваренное производство. По выходе из Памплоны, дорога тянется вдоль горного потока, спускаясь постепенно по одной из наиболее живописных долин Андов, и проходит под деревней Чинакота, где нашел смерть жестокий Альфингер, «Мизер Амброзио» испанских солдат.

Сан-Хосе-де-Кукута, или просто Кукута, расположенная на левом берегу Памплониты, находится уже в «жаркой земле», на высоте 294 метров. За исключением высоких берегов этого потока, вся долина представляет бесплодное пространство, доминируемое холмами, открывающими взору только свой каменистый остов. Кофейные плантации, создавшие благосостояние Кукуты, как складочного пункта их произведений, находятся выше, на склонах гор; кукутский какао считается одним из лучших в свете. В 1875 году этот пограничный колумбийский город подвергся сильному подземному удару, в одно и то же время вертикальному и вращательному, который не оставил на месте ни одного дома: все стены, имевшие более 50 сантиметров высоты, были опрокинуты, и по самому скромному рассчету, более двух тысяч человек были раздавлены под обломками. Два соседние города, Росарио и Сан-Антонио, также пали, и волнообразные колебания почвы распространились около этого центра, постепенно ослабевая, до городов Памплона, Мерида и Оканья. По Сиверсу, сотрясение произошло только под осадочными формациями, кристаллические же породы Кордильеры едва дрогнули от него.

С следующего же года принялись отстраивать город на том же месте, но с более широкими улицами, более обширными площадями, более низкими и прочными домами. Кукута снова достигла цветущего состояния. Принимая во внимание число жителей и величину занимаемого ими пространства, можно сказать, что долины Кукуты составляют наиболее промышленную и важнейшую область республики. Там не насчитывается даже 80.000 душ, а между тем ценность производства, дающего, по Рольдану, около 50.000 тонн кофе, представляет сумму свыше 6 миллионов франков. Это благодаря своей железной дороге, ведущей к подверженному лихорадкам местечку Пуэрто-Вильямизар (Сан-Буэнавентура, или Сан-Буэно), на судоходном течении Зулии, Кукута могла так быстро оправиться после постигшего её бедствия; но вся её внешняя торговля направляется к Венецуэле, и обмен приносит выгоду главным образом порту Маракайбо. Поэтому колумбийские инженеры часто предлагали постройку обыкновенных или железных дорог через Восточную кордильеру, которые связали бы округ Кукуты и её богатые плантации с берегами Магдалены. Торговое движение в Кукуте в 1889 году: ввоз—1.205.389 пезо (3.000.000 франк.); вывози—3.462.380 пезо (8.650.000 франк.). Вывоз кофе: колумбийскаго—5.569 тонн; венецуэльскаго—4.937 тонн; всего—10.506 тонн.

С другой стороны, все венецуэльские города западной сиерры Мерида тяготеют к Сан-Хосе-де-Кукута, также, как и три города, тоже носящие имя Кукута: Пуэбло, Росарио, Сан-Антонио. Росарио, лежащий на юго-востоке от Сан-Хосе, близ реки Тачира, некогда имел первенствующее значение: здесь в 1821 году собирался, в одной церкви, генеральный Конгресс, на котором была выработана конституция трех соединенных республик Великой Колумбии: Венецуэлы, Новой Гранады, Экуадора; в окрестностях города бьют горячие ключи, посещаемые больными. Салазар-де-лас-Пальмас, построенный на высоте 852 метров, на песчаной террасе, господствующей над притоком Зулии, входит своими обширными кофейными плантациями в круг притяжения Сан-Хосе. На одной из окрестных скал начертаны индейские надписи.

Оканья, лежащая на высоте 1.165 метров, в прелестной местности умеренного пояса, перерезываемой верхним Кататумбо,—старинный город, основанный в 1572 году на земле индейского племени каратов; оканьянские женщины, маленького роста и с матовым цветом кожи,—происхождения, очевидно, смешанного,—славятся своей красотой. Некогда главный город штата, Оканья, которую часто предлагали сделать столицей восстановленной Великой Колумбии, представляет первостепенные выгоды: плодородие почвы, срединное положение между жаркими землями побережья и холодными областями плоскогорий, удобство сообщений,—с одной стороны, с озером Маракайбо и всей Венецуэлой, по реке Кататумбо, с другой—с покатостью Магдалены, через горный проход, открывающийся на высоте 1.860 метров. Пуэрто-Насиональ и Ла-Глориа, на правом берегу Магдалены, служат пристанями Оканьи на этой большой реке: здесь выгружают скот из Тиерра-Адентро, отправляемый затем сухим путем к Оканье и дальше, в Западную Венецуэлу, через Кукуту. На полдороге от Магдалены животные отдыхают на богатых пастбищах Кордильеры, около города Кармен, земледельческого центра, обогащаемого, подобно Оканье, плантациями кофе, какао и сахарного тростника. Но западный скат речной долины обезлюднел: Симити, некогда богатый и могущественный город, не разработывает более свои золотые прииски.

Значительные или исторические города провинции Сантандер, с приблизительной цифрой населения их округа, по Перейра и другим:

Сокорро—20.000 жит.; Иезус-Мария—18.000; Букараманга—17.000; Пуэрто Насиональ—16.000; Велес—15.000; Санхиль—14.000; Кукута (Сан-Хосе)—13.000; Хирон—12.500; Сан-Андрес—12.000; Пьедекуеста—12.000; Баричара—11.000; Чарала—11.000; Памплона—11.000; Онзага—11.000; Суаита—10.000; Моготес—9.000; Оканья—8.000; Запатока—8.000; Салазар—7.500; Малага—7.500; Росарио—6.000; Консепсион—6.000; Чинакота—3.000 жит.

Речные пристани, следующие за Ла-Глорией, имеют вид скромных деревень, несмотря на важность их географического положения. Тамаламеке, при изгибе реки и близ впадения рио-Сазара, у раздвоения двух главных долин, нижней Магдалены и Упара, представляет группу соломенных хижин, где ютится около тысячи жителей, ряды которых часто опустошаются лихорадками: об этом селении упоминают впервые в 1530 году,—эпоха, когда Альфингер предал его разграблению. Эль-Банко, или «Высокий Берег», рыбачья деревня, лежащая ниже, также на правом берегу Магдалены, занимает, между этой рекой и озером Запатоса, место, имеющее ещё более важное, чем Тамаламеке, торговое и стратегическое значение, ибо здесь начинается внутренняя дельта Магдалены, вследствие разделения её на два рукава, Момпос и Лоба: всякая вооруженная сила, поставленная в этом пункте и опирающаяся на военную флотилию, командует в одно и то же время дорогами к Валье-де-Упар и к полуострову Гоахира, дорогами верхней и нижней Магдалены и выходами долины реки Каука; оттого во время внутренних революций воюющие стороны первым делом стараются овладеть позицией Банко.

Узкую долину реки Каука, западной ветви Магдалены, сторожит, около её истоков, знаменитый город Попайян, «ученый город», «благородный город» и, вероятно, в самом деле город, который имеет, пропорционально числу жителей, больше всего людей образованных и желающих учиться, больше всего семейств, приобревших имя через некоторых из своих представителей в области наук, литературы и политической истории Колумбии; ученый Кальдас, расстрелянный, как республиканец, в Боготе, был попайянский уроженец. Этот город, столица провинции Каука,—один из тех, которые издали представляют очаровательную и даже грандиозную картину. Постройки, там и сям увенчанные куполами и башнями, расположены среда полей, слегка отлогих, покрытых различными посевами и усеянных ивами; обильный ручей спускается маленькими каскадами к реке Каука, которая течет в пяти километрах от города, прячась под деревьями; к северу открывается равнина между двумя кордильерами, тогда как на западе и на юге развертывается амфитеатр гор и вырисовываются на юго-востоке две величественные конусообразные вершины, Сотаро и Пурасе, последняя со своим белым столбом дыма, поднимающимся к синему небу. На скатах этих высот живет ещё несколько индейцев из племени коконуко, всё ещё поющих свои жалобные песни на языке предков1 Т. Mosquera, „Geografia de los Estados Unidos de Colombia“. 1883. .

Растительность этой долины имеет характер флоры умеренного пояса, так как высоту Попайяна над уровнем моря определяют различно, от 1.750 до 1.800 метров, а средняя температура его—от 17 до 18 градусов Цельсия. Деревня, которой управлял кацик Пайян, занимала часть того места, где товарищи Белальказара построили в 1536 году испанский город, за два года до основания Боготы. При колониальном правлении город этот процветал, благодаря своим золотым приискам и различным привилегиям; но со времени политической эмансипации Колумбии ему приходилось страдать от междоусобных войн больше, чем какому-либо другому городу республики, так как аристократическая роль его знатных фамилий делала из него всегда точку опоры консервативной партии. Землетрясения, особенно бывшее в 1827 году, также были помехой преуспеяния Попайяна; его монетный двор не чеканит больше золотых монет, и его промышленность сводится к выделке шерстяных тканей для местного потребления. Город этот имеет то большое преимущество, что он лежит на естественном пути из Квито в Боготу; но этот путь, указанный самим рельефом страны, нисколько не был улучшен работою человека, и его не пересекают ещё поперечные линии. Чего недостает Попайяну, так это удобной дороги, которая спускалась бы к Тихому океану, либо через Патиа или Искуанде, либо, ещё лучше, по направлению к Микаи, так чтобы она пересекала Кордильеры к югу от горы Мунчике; следовало бы также улучшить трудно-проходимую дорогу, проникающую в верхнюю долину реки Магдалены через перевал Гуанакас. К северо-востоку от Попайяна, горы Питайо прежде изобиловали хинными деревьями, которые эксплоатировались quineros’ами (собирателями хинной коры) из Сильвии и окрестных деревень. Воздух этой местности заключает в себе, по Штюбелю и Блэк-Уайту, необыкновенно большую пропорцию озона2 „Proceedings of the R. Geographical Society“, 1883. .

Живописный город Сантандер, прежде Киличао, называвшийся так по имени индейцев, живших в верхней долине Кауки, лежит между этой рекою и кордильерой Киндио, в сотне километрах ниже Попайяна, и служит этапом на полпути до Кали. Этот последний, главный город провинции, уже давно превзошел столицу, имея более удобное сообщение с Тихим океаном, берега которого по прямой линии находятся от него на расстоянии всего 80 километров. Построенный к западу от реки Каука, на первых покатостях Западной кордильеры, на высоте около 1.040 метров над уровнем моря, Кали обильно орошается ручьями, спускающимися с гор, и при каждом его доме есть сад или группа деревьев; вокруг города расстилаются великолепно обработанные поля и плантации тропических растений. Основанный в 1536 г., т.е. в том же году, как и Попайян, Кали имеет много старинных зданий, украшенных скульптурою, резьбою по дереву, редкою мебелью3 Ed. Andre, „Tour du Monde“, annee 1879, 1-er semestre, livr. 947. . Город этот служит складочным местом для торговли долины Каука с Тихим океаном, благодаря дороге, идущей через Кордильеру к порту Буэнавентура, которую давно уже инженеры предлагают заменить рельсовым путем.

Пальмира, второй город провинции по торговле и населению, находится неподалеку от Кали: с её террас, полого спускающихся к правому берегу реки Каука, видны величавые фаральоны, господствующие над окрестностями Кали, метрополии. В 1794 г. Пальмира ещё не существовала: она развилась почти вдруг, благодаря скотоводству и культуре табака, который она отправляет в Амбалему и Кармен; но изготовляемые здесь сигары находят сбыт только в самой Колумбии. Другой центр земледелия и скотоводства, город Буга, лежащий ниже Пальмиры, на правом берегу той же реки, и самый близкий к порту Буэнавентура из всех городов долины, мог бы конкуррировать с Кали, как складочное место товаров; числом жителей он далеко превзошел двух своих северных соседей, Тулуа и Большую Бугу (Buga-la-Grande), самое имя которой указывает на её прежнее важное значение. Жители городов равнины часто отправляются на дачи в городок Рольданильо, лежащий к западу от реки Каука, на первых скатах Западной кордильеры. Во время гражданских войн многие семейства департамента Каука ищут убежища в этом прелестном и здоровом месте.

Картаго, лежащий выше водопадов, есть северная метрополия долины Каука. Так же живописно расположенный, как и его соседи, в этом «земном раю» Колумбии, столь же богатый земледельческими продуктами двух поясов, тропического и умеренного, он имеет ещё ту выгоду, что стоит в пункте встречи двух торговых путей: из Картаго идет дорога к Киндио, по которой проходит почти всё торговое движение между провинциями Каука, северная Толима и Кундинамарка. Болезнь зоба, столь распространенная в долине реки Каука, не свирепствует в этом городе, и даже страдающие этим недугом исцеляются здесь; это приписывается свойствам воды реки Вьеха, которая течет по пластам иодистой соли, в кордильере Киндио и проходит через Картаго перед своим впадением в реку Каука. Во время его основания, в 1540 г., этот город был расположен в 25-ти километрах севернее, на реке Отун, тоже восточном притоке главной реки; теперь колонисты из Антиокии вновь заселяют Старый Картаго (Картаго-Вьеха), переименованный в Перейя. Почти все города, основанные завоевателями, также переместились, например, Ансерма, или «Соляной Город». Старый Ансерма (Ансерма Вьехо) стоит на плоскогории, у истоков соляного ручья, на 850 метров выше ущелий, в которых исчезает река Каука; Новый же Ансерма (Ансерма-Нуэво) приблизился к Картаго и к долине.

К востоку от реки Каука, на террасе кордильеры Киндио, город Манизалес, или «Каменистый ручей», один из важнейших в республике, вырос быстрее всех: ещё в 1848 г. мыс, на котором возвышаются теперь городские строения, был скрыт в девственном лесу. Несколько авантюристов из Антиокии сделали здесь первые распашки, а два года спустя Манизалес был уже главным городом округа. Он, однако, не обладает минеральными богатствами, как город противоположного склона Центральной кордильеры, и плантации его не отличаются превосходством своих продуктов. Но он имеет прекрасные пастбища, где откармливается скот, который скотоводы отправляют из верхней долины реки Каука к многолюдному центру Антиокийской долины. Кроме того, он представляет ту выгоду, что стоит в месте соединения двух дорог, пересекающих главный хребет, и нужно пройти слишком 50 километров к югу, прежде чем встретишь другую тропинку, ведущую через кордильеру Киндио, между городами Ибаге и Картаго. Благодаря этим преимуществам, Манизалес сделался торговым центром южной части Антиокии и не переставал расти даже после землетрясений 1875 и 1878 года, разрушивших множество зданий и заставивших большинство каменных построек заменить деревянными; он вывозит главным образом какао из верхней долины реки Каука в Антиокию (вывоз какао из Манизалеса в 1880 г.: 460.000 килограммов, ценностию около 300.000 пезо1 V. Schenck, „Petermann’s Mittheilungen”, 1883, Heft VI. ). Манизалес, стратегический пункт страны, был во всех междоусобных войнах главною целью стремлений воюющих сторон. Так как этот город лежит всего только на высоте 2.130 метров, то средняя температура в нём выше, чем в Боготе; однако, жители жалуются на холодные ветры, проходящие над длинными снежными скатами вулкана Руис. На склонах этой горы, на высоте 3.500 метров, основано купальное заведение, и теплые воды, посредством труб, проведены оттуда, в самый город Манизалес.

На севере несколько городов следуют один за другим на половине высоты на скатах кордильеры, как-то: Неира, обитатели которого в большей части эмигрировали в Манизалес; Араазазу и Филадельфия, недавно основанные и окружающие себя полями, которые год-от-году захватывают всё большую полосу лесов; Саламина, обладающая залежами соли, и откуда ведет дорога в бассейн Магдалены, через парамо Эрвео. Напротив, на западной покатости долины, находятся г. Супия и горные заводы города Мармато, господствующего над очень наклонною сиенитовою стеною, на высоте 680 метров над уровнем реки Каука. Многочисленные рудники золота, серебра и других металлов, перерезывающие скалу в виде горизонтальных галлерей, известны уже с давних пор. Индейцы работали в них ещё до завоевания страны испанцами, как о том свидетельствуют орудия, найденные в глубоких галлереях. Мармато, где имел пребывание Буссенго, представлял в 1826 г. лишь группу хижин, доминируемых стеною отвесных скал и окруженную бесконечными лесами. Несколько лет спустя это был уже горнозаводский центр и многолюдный город, расчистивший обширное пространство в море окружающих деревьев, но страдающий также от большой неправильности и даже от уменьшения количества проточных вод1 Boussingault, «Viajes cientificos a los Andes ecuatoriales». . Во всех оврагах, спускающихся от рудников, поселились золотопромыватели, которым достаточно для дневного пропитания найти несколько крупинок золота. В окрестностях основываются новые деревни, населенные преимущественно скотоводами. У подножия Мармато, через Кауку переброшен висячий мост.

Противоположная покатость, у основания Эрвео и вплоть до гор Альто-Сан-Мигуэль, также очень богата рудными месторождениями. К северу от Саламины, Пакора напоминает, по крайней мере именем, индейцев племени паукуэра, истребленных испанцами; Арма, один из старинных городов Колумбии, так как Белальказар основал его в 1540 г., был крещен кровью Робледо, открывшего и завоевавшего возвышенности Антиокии; Агуадас обогащался до недавнего времени продажей своих шляп, теперь менее ценимых. Сонсон, почти столь же многолюдный и торговый город, как Манизалес, возникший, как и этот последний, со времени войны за независимость, стоит на высоте 2.525 метров над уровнем моря, среди обширных пастбищ, прокармливающих множество скота, и подобно своему сопернику, имеет дорогу, соединяющую его с городом Онда в долине реки Магдалены; река Сонсон образует красивый водопад Аурес, ниспадающий с громадной высоты тремя последовательными каскадами, шуму которого, повторяемому беспрерывным эхом, соседний город и обязан своим странным названием. Ниже показываются города Абехорраль и Санта-Барбара, лежащая на высоте 1.820 метров на склоне крутых гор, заставляющих реку Кауку повернуть к западу, и господствующая над обширным горизонтом долин и гор; она была основана в 1827 г. годосами (godos), или консерваторами, бежавшими от своих победителей «либералов». На южном склоне, другой новый город, Херико, выстроился среди лугов.

Ниже, долина суживается, но города и многолюдные деревни следуют непрерывным рядом, благодаря богатству разработываемых рудников. Фредония, Сабанетас, Титириби, Амага, обладают даже жилами каменного угля, утилизируемого для обработки железа, но пути сообщения здесь очень затруднительны и даже опасны: между Амага и Титириби, при спуске, рискуешь провалиться в «Вулкан»,—размытый глинистый скат, соскальзывающий при малейшем толчке. Восточная покатость долины, ближайшая к Медельину, столице департамента, гораздо гуще населена. Однако, самый город, от которого весь этот край получил свое название Антиокия, стоит по другую сторону Кауки, на высоте 572 метров, на террасе, у подножия которой течет река Тонуско. Подобно многим другим городам, Антиокия находится теперь не на том самом месте, которое было выбрано её основателями: первоначально она была построена, в 1541 г., в долине реки Фронтино, впадающей в Атрато, на западном склоне Кордильеры; перенесенная ближе к реке Каука, она, тем не менее, осталась почти вне горнопромышленной области, где население постоянно возрастает. Несколько городов и больших местечек следуют друг за другом на восточной покатости долины, между Антиокией и Медельином: Сопетран, Сан-Херонимо, Эвехико, Эликония. Производство шляп, называемых «панама», имеет некоторое значение в округе Сопетран. Железный висячий мост заменил качели из лиан, которые прежде были перекинуты в этом месте через Кауку. В 1891 г. через эту реку было уже построено пять мостов. Ниже Антиокии, берега Кауки становятся почти пустынными: чересчур жаркий климат, нездоровый воздух в низинах, мало проветриваемых, извилины и препятствия речного русла помешали заселению страны; даже группы жилищ, занимающих очень выгодное местоположение,—как, например, Касерес, лежащий при начале судоходства по нижней Кауке,—остались скромными деревушками. Жизнь устремляется далее к востоку, в бассейны рек Порсе и Нечи, верхния долины которых, трудно доступные, по причине недостатка удобных дорог, по крайней мере обеспечивают человеку чистый воздух.

Город Медельин, носящий имя, заимствованное в испанской Эстремадуре, похитил у Антиокии значение первого города провинции, и теперь он уже второй город республики. Живописная долина Аборра или Медельинская,—ошибочно называемая «каньоном»,—воды которой текут в Кауку через её притоки Порсе и Нечи, была открыта в 1541 г.; но испанцы основали там первое поселение, называвшееся Villa de lа Candelaria, только в 1674 г., и во всё продолжение колониального режима и даже после войны за независимость поселение это представляло из себя только группу дачных построек и ферм, принадлежавших антиокийским землевладельцам. С того времени развитие его пошло быстрыми шагами. Находясь в «умеренном поясе», на высоте 1.479 метров над уровнем моря, город Медельин пользуется климатом, который поддерживает во всей его энергии предприимчивый характер антиокийцев: здесь подготовляются работы по эксплоатации рудников, доставляющие провинции её ежегодную добычу золота, идущего на покупки европейских машин и товаров. В 1890 г. определяли в 60 миллионов франков капитал, затрачиваемый жителями Медельина в горнопромышленные предприятия. Город этот имеет монетный двор, на котором в период двадцати двух лет, с 1867—1888 г., было вычеканено монеты на сумму 5.409.246 пезо; золотые прииски, очень деятельно разработываемые, находятся на востоке,—вдоль неоконченной ещё железной дороги, спускающейся к Магдалене, на севере—в бассейнах рек Нечи и Порсе, на западе—на обеих покатостях долины р. Кауки. Каждый месяц отправляется к Магдалене обоз слитков золота и серебра, посылаемых в Англию, где имеют пребывание крупные акционеры антиокийских рудников. Главная промышленность состоит в выделке разного рода украшений из золота и других металлов. Обыкновенные рынки привлекают два раза в неделю значительные толпы народа, приходящие из всех многолюдных окрестных долин. Образование в большой чести в Медельине: кроме университета, в этом городе существует ещё школа искусств и ремёсл, и многие из его богатых негоциантов имеют драгоценные коллекции.

Вокруг города рассеяны виллы и дачи в живописных местностях. Окрестная страна представляет вид, напоминающий сельские пейзажи Европы, в соседстве больших городов,—явление исключительное в Колумбии; здесь имеются настоящие колесные дороги, расходящиеся радиусами в разных направлениях: на север и на юг—в долину Порсе, на северо-запад—к деревне Ана, по направлению к Антиокии. Несколько больших сел, которые в другом месте назывались бы городами, следуют одно за другим к югу от Медельина до начала долины, в Альто-де-Сан-Мигуэль: Энвигадо, Итагуи занимают первое место между этими природными группами населения; но так как слишком узкая полоса годной для обработки земли не позволяет аггломерациям разростаться, то эмиграция уносит из них ежегодно значительный избыток населения. В Энвигадо ежегодный естественный прирост населения представляет явление исключительное даже для Колумбии: семьи, имеющие до 20 и даже до 25 детей, там не редкость, и один из основателей этой деревни, умерший в 1870 г. на 93-м году от роду, оставил после себя в стране семьсот потомков по прямой линии1 Manuel U. Angel, цитир. сочинение. .

На севере, на постепенно понижающихся горных скатах, Копакабана, Хирардота, Барбоса, будущие железнодорожные станции, являются главными земледельческими центрами. Но крутые скалы, высящиеся по обе стороны долины Порсе, образуют террасы, почти пустынные, за исключением тех мест, где золотоискатели нашли золотые россыпи. Расположенная на высоте 2.540 метров, Санта-Роза-де-лос-Осос (св. Роза «Медведей»), одна из тех колоний, которые вызваны к жизни изобилием золота, и местоположение которых, казалось, навсегда должно было оставаться во владении «медведей», исчезнувших теперь,—со всех сторон окружена долинами и глубокими оврагами. Ничего не растет на этом плоскогорье, открытом всем ветрам, и с очень холодной для Колумбии температурой (14°,3), но с замечательно здоровым климатом: «никто не умирает здесь иначе,—как от старости или от собственной руки», утверждает местная поговорка; в 1880 году ещё ни одному врачу не приходило в голову поселиться в этом городе с десятью тысячами жителей. Золотые прииски—вот богатство, которым живет всё это население1 Fr. von Schenck, „Petermann’s Mittheilungen”, 1883, Heft III. . Благодаря несовершенству способов, употребляемых на больших заводах, принадлежащих золотопромышленным компаниям, число золотоискателей, разработывающих на свой риск и страх, посредством простого промывания, пески ручьев, по меньшей мере вчетверо превосходит число рабочих, занятых в рудниках, но труд их дает ничтожный результат, едва достигающий четверти металла, получаемого в шахтах, вырытых в самой скале. Кроме своих сорока приисков, округ Санта-Роза заключает в себе также богатые йодоносные салины, и в гравии его ручьев попадаются кристаллы граната, рубины и алмазы.

К северу от Санта-Роза население быстро уменьшается, по мере увеличения высоты местности над уровнем моря. Города и деревни находятся на высотах в рудниковых областях; антиокийцы, привыкшие к чистому воздуху своих гор, избегают низменностей и сырых долин. Каролина, возле которой Гвадалупо ниспадает великолепным каскадом, Ангостура, Ярумаль, Анори, Амальфи,—все значительные города и местечки построены на высоте, превышающей 1.450 метров, тогда как Ремедиос, в верхнем бассейне реки Ите, маленького притока Магдалены, быстро пришел в упадок со времени истощения его золотых рудников, а Сарагосса-«де-лас-Пальмас», административный центр всей низменной области, ниже слияния рек Порсе и Нечи, остался бедным городком, несмотря на обширные размеры своего округа и выгоду положения при судоходной реке, на которой уже производится правильное пароходное сообщение. Нечи и Санта-Люсия, при слиянии, рек Каука и Нечи, ещё менее населены; одни только лодочники и рыболовы живут там в хижинах, сделанных из пальмовых ветвей и листьев. Здесь начинается область болот, переплетающихся байю, потоков, движущихся попеременно то в одну, то в другую сторону, которые составляют внутреннюю дельту рек Магдалены, Кауки, св. Георгия и рио-Сезар.

До недавнего времени метрополией этой, на половину затопленной, области был Момпос, лежащий на левом берегу Магдалены, на острове того же имени, и один из древнейших городов Колумбии, так как он основан Алонсо-де-Эредиа в 1539 году. Но перемещение русла реки Магдалены быстро привело его к упадку, и недавно ему угрожала даже опасность совершенного запустения; в 1762 г. он был разрушен разливом реки; с 1868 г., эпохи, когда главная масса вод направилась на запад в рукав Лоба, обмеление фарватера заставляло опасаться, что скоро судам будет закрыт всякий доступ. В прежнее время Момпос был главной пристанью на Магдалене, между городом Онда и устьем: большие чампаны, приходившие из Картагены, Саванильи или Санта-Марты, останавливались в Момпосе, где привозимые ими товары перегружались на другие, более мелкие суда, управляемые вторым экипажем. Ежегодно, в феврале месяце, в этой пристани бывала ярмарка для обмена различных продуктов между торговцами—горных областей и приморских местностей: ценность торгового оборота часто простиралась до четырех или пяти миллионов франков. В надежде вернуть Момпосу его прежнее цветущее состояние, проектируют прорыть канал и поддерживать его открытым для судоходства посредством плотин и эстакад.

Перемещение речного русла дало некоторое значение Гуамалю, местечку, лежащему при слиянии рукава Лоба с Каукою; но особенно оно принесло пользу городу Маганге, построенному на левом берегу соединившихся рек, близ устья св. Георгия. Здесь помещается ныне главная пристань между областью устьев и областью средней Магдалены, и ярмарки в Маганге сделались очень оживленным сборным местом, посещаемым большим числом торговцев; но во время половодья этому городу грозит большая опасность, подобно тому, как это было в Момпосе, и встречные течения образуют здесь страшные водовороты.

Деревня Токалоа, где соединяются Момпосский рукав, теперь почти бесполезный, и река Магдалена-Каука, не имеет никакого экономического значения; но обширная равнина, простирающаяся на запад к заливу Мороскильо, центром которой служит город Корозаль, способствует в широкой мере материальному благосостоянию Колумбии. В окружающих саваннах насчитывают свыше пяти сот тысяч голов скота,—стада, достаточные для продовольствия северных колумбийских провинций и питающие довольно деятельную торговлю по вывозу на Панамский перешеек, на Антильские острова и в Западную Венецуэлу. Доходы скотопромышленников Корозаля и его соседа Синселехо определяются приблизительно в восемь или десять миллионов франков в год. Земледелие также достигло большого развития в этих плодородных землях: табаки Кармена, другого города равнины, лежащего к северу от Корозаля, соперничают в достоинстве с амбалемскими, но и их также постигла немилость фабрикантов. На юге, невдалеке от порога, разделяющего два речных бассейна, св. Георгия и Сину, находится город Чину (Сину), лежащий довольно далеко от реки того же имени, но причастный некогда к её славе, как место, изобилующее золотом: конкистадор Педро-де-Эредиа открыл там могилы, наполненные драгоценными украшениями и доставившие самую богатую добычу, когда-либо найденную в Новом Свете: каждый из ста пятидесяти солдат, говорят, получил на свою долю шесть тысяч червонцев, но поиски рудника, откуда вышли эти баснословные сокровища, не увенчались успехом.

Ниже Токалоа, по берегам Магдалены, следуют одна за другой несколько деревень: Тенерифе на правом берегу; затем Каламар на левом, в том месте, где канал Дике отделяется от реки, направляясь, через ряд прудов, к смежной с Картагеною бухте. Далее, и уже близко к устью, направо стоит город Ремолино, затем на левом берегу находятся Сабена-Гранде, Соледад, с их обширными пастбищами, и на боковом потоке Магдалены—Барранкилья, главный порт и один из значительных городов Колумбии. Он тянется на пространстве в несколько километров по берегу этого естественного канала, выдвигая свои грязные предместья в малоплодородную равнину. Под слоем аллювиальной почвы, нанесенной течением, под песками, которые ветер кружит по улицам, находят во многих местах коралловые рифы, образовавшиеся в морских водах и поднявшиеся в недавнюю геологическую эпоху1 Adolf Hettner, цитированное сочинение. . Город, с его правильными, пересекающимися под прямым углом, улицами, состоящий из низеньких выбеленных известкой домов с решетчатыми окнами, не заключает в себе ничего живописного, но он очень деятелен, и его магазины обильно снабжены европейскими товарами. Основанная в 1629 г., Барранкилья оставалась бедною группою хижин до введения пароходного сообщения по реке Магдалене, около половины XIX столетия: всё дальнейшее её развитие совпадает с успехами речного судоходства. Барранкилья имеет свои верфи для постройки судов и доки для их починки; целая флотилия пароходов, окруженная чампанами и бонго, вытянулась вдоль города; но морские суда, удерживаемые опасностью прохода через бар, отсутствуют в этом сборном пункте магдаленской торговли: они бросают якорь километрах в двадцати к северо-западу, в Саванильской бухте, соединяющейся с речным городом посредством железной дороги и неглубоких байю, которые в скором времени должны быть заменены морским каналов2 Diario oficial, 27 de diciembre, 1890. . Барранкилья, «город в овраге», получившая свое имя от какого-нибудь существовавшего прежде естественного рва, вырытого водами, служит складочным местом для всех товаров, выгружаемых в соседнем порте; посредством байю, разветвляющагося на восток к Сиенаге, она господствует также над торговым движением, направляющимся из Санта-Марты к Магдалене и ко всем внутренним городам. Две трети всей колумбийской торговли сосредоточиваются в этом порте.

Движение внешнего торгового обмена в Барранкилье в 1889 году: ввоз—7.378.364 песо (20.000.000 фр.); вывоз—9.862.003 песо (25.000.000 фр.). Движение судоходства: в порте Барранкилья в 1895 г.: прибыло—261 судно, вместимостью—392.573 тонны; вышло—258 судов, вместим.—391.668 тонны.

Вследствие перемещения проходов и фарватеров, обмеления бухт, размывания волнами островов и полуостровов, место якорной стоянки судов так часто менялось, что название Саванилья, которое носит морской порт нижней Магдалены, применяется к значительному пространству, обнимающему вход, собственно якорную стоянку и места выгрузки товаров. Первоначальное поселение, спрятавшееся между деревьями, на берегу глубокой бухты, принимает только барки. Железная дорога направляется от этой деревни к основанию крутых и голых береговых холмов, проходит через первый порт, Сальгар, затем достигает пляжа гавани Пуэрто-Коломбия. На севере бухты тянется цепь островков и отмелей, где надеялись найти более удобное пристанище для судов; железная дорога была уже построена до крайнего мыса этих едва выступивших из-под воды земель, до Пуэрто-Белильо; но в 1887 году страшная буря унесла защитный остров, называвшийся «Зеленым» (Исла-Верде).

Санта-Марта (Сантамарта) тоже может быть рассматриваема, как принадлежащая к области магдаленской дельты: уже задолго до того времени, когда возникло поселение Саванилья, на илистых берегах западных лиманов, она обслуживала торговое движение этого речного пути. Расположенная на берегу полукруглой бухты, у северо-западной оконечности Снеговой сиерры, получившей её имя, Санта-Марта есть первый по времени из колумбийских городов. Она была основана Родриго-Бастидасом в 1525 году, а несколько лет спустя, Хименес-де-Кесада организовал здесь свою экспедицию, которая привела его к открытию и завоеванию страны муисков. Сообщаясь с рекой Магдаленой посредством большой «Лагуны», или Сиенага, и посредством различных каналов (каньосов), отделенных от моря Саламанкской косой, Санта-Марта играла даже в настоящем столетии первенствующую роль между колумбийскими портами на Антильском море; ей фактически принадлежала монополия экспорта драгоценных металлов; но со времени постройки Саванильской железной дороги, Samarios, как называются жители Санта-Марты, потеряли почти всю свою торговлю.

Движение внешнего торгового обмена в Санта-Марте в 1889 году: около 200.000 фр. Движение судоходства в порте: в приходе и отходе—176 судов, вместимостью—104.500 тонн.

Жители Санта-Марты надеются вернуть своему городу прежнее торговое значение, построив железную дорогу, которая соединит Магдалену с Серро-Сан-Антонио, почти против канала Каламар, или даже гораздо выше по течению, с городом Банко, при впадении рио-Сезара. Но этот рельсовый путь, вдоль которого разводятся богатые банановые плантации, был доведен в 1892 году ещё только до рио-Фрио, притока реки Сиенага. По крайней мере, Санта-Марта сохранила свои красоты пейзажа: свою зеленеющую лощину, свою реку Манзанарес, катящую прохладные воды, свой чудный амфитеатр гор, то сплошь покрытых лесом, то совершенно голых, и оканчивающихся в море двумя остроконечными мысами, на каждом из которых стоит разрушенный форт; у оконечности крючкообразного выступа, загибающагося на северо-востоке бухты, конусообразная гора Морро, затем небольшая уединенная скала, дополняют окружность обширного цирка. Однако, этот очаровательный город имеет не совсем здоровый климат, и его средняя температура (28,6 град.) превосходит среднюю температуру Ла-Гвайры. Деревня Маматоко, на верхнем Манзанаресе, служит ему санаторией, так же, как и некоторые другие плантации, между прочим, Сан-Педро, где умер Боливар в 1830 году; но склоны окружающих гор ещё по большей части—terra incognita, хотя на них находят остатки древних мощеных плитой дорог, построенных индейцами-тайронами. Окрестные деревни, Таганга, Масинга, Бонда, Гаира, населены индейцами и метисами: жители Бонды снабжают глиняными изделиями весь департамент Магдалены. Одно большое местечко туземцев отняло у аристократической Санта-Марты первенствующее значение в провинции по численности населения и торговой деятельности: это—Сан-Хуан-де-Кордоба, более известный под именем Сиенага, от лагуны, у входа в которую, глубиною только в 2 метра, расположены этот городок и его предместье, Пуэбло-Виехо, обитаемое рыбаками и лодочниками. Многие плантации вдоль берегов реки Кордоба принадлежат плантаторам Санта-Марты.

На юге дорога, направляющаяся к долине рио-Сезара, следуя вдоль основания гор, быстро заселяется, и у переходов через реки нарождаются новые деревни. Рио-Фрио, первые хижины которого были построены в 1876 г., вырос, так сказать, среди пустынь, и его произведения уже участвуют в значительной доле в продовольствии Барранкильи; его плантации доставляют торговле особый сорт табаку, терпкого на вкус, но ценимого местными потребителями. Следующая за Рио-Фрио колония Фундасион, на реке того же имени, притоке реки Сиенага через Аракатаку, была населена золотоискателями, и до сих пор ещё промысел золотопромывальщика очень прибылен в некоторых долинах, у выхода высоких ущелий Сиерры; но культура жизненных припасов, маниока, кукурузы, бананов, какао, в особенности культура табаку, служит главной причиной процветания этого магдаленского Пьемонта. Даже некоторые плантаторы, пришедшие из Боготы, поселились в самом сердце сиерры Невады, в индейской деревне Сан-Себастиан-де-Рабого, на высоте 2.000 метров, чтобы возделывать здесь пшеницу. Тщетно розыскивали в густых лесах местонахождение города Посиуека, древней столицы индейцев племени тайрона, в надежде найти там зарытые сокровища1 F. A. A. Simons, „Proceedings of the R. Geographical Society”, Dec. 1881. .

К востоку от Санта-Марты, скалистый берег без всякой дороги, кроме пляжа, остается совершенно необитаемым: первая деревня, Дибулья, лежащая в сотне километров по прямой линии, представляет лишь группу хижин, в которых живут прокаженные и самбосы, с лицом, испещренным пятнами от крапивной лихорадки карате; но прежде это была значительная колония, известная под именем Сан-Себастиан-де-ла-Рамада. Бывший пост, где завоеватели организовали свои экспедиции против тайронов Сиерры, она и теперь ещё является станцией, через которую редкие путешественпики и торговцы проникают внутрь массива, чтобы посетить северные селения арауаков, Сан-Антонио, Сан-Мигуэль, Макотама.

У Дибульи берег Караибского моря поворачивает к северо-востоку, по направлению к Рио-Ача (Риоача), последнему колумбийскому городу на побережье; далее начинаются бесплодные равнины, где бродят индейцы гоахиросы. Покровители города, так как он находится в их власти, они не позволяют себе здесь ни малейшего беспорядка; даже в 1867 году, во время пожара, происшедшего вследствие политических смут, они дали убежище женщинам в своих ранчо и оказывали радушное гостеприимство всем беглецам2 Goiticoa, „La Goajira у los Puertos del Occidente”. . Основанный в 1545 году Фредеманом на левом берегу и при устье реки «Топора» (Hacha), названной так от подарка, сделанного индейскому проводнику3 Antonio Guervo, „Colleccion de documentos ineditos sobre la Geografia у Historia de Colombia”. , город Рио-Ача не представлял для завоевателей других выгод, кроме мелей жемчужных раковин, прежде очень деятельно разработывавшихся, но ныне заброшенных. Песчаная равнина, на которой преобладает растительность из кактусов и мимоз, окружает город и простирается до гор Сан-Пабло, составляющих восточное продолжение Невады; на востоке река «Топора», более известная под именем Ранчериа в своем верхнем течении, и Каланкала близ устья, огибает горную цепь и служит границей гоахирской территории. Прежде она омывала стены города, но она часто меняет русло, и недавно ещё переместилась на 4 километра к востоку от Рио-Ача; жители этого города, не имея ещё водопровода, должны ежедневно покупать нужный запас воды у гоахирских водоносов. Рио-Ача ведет очень деятельную торговлю с заречными индейцами, которые предпочитают колумбийский рынок маракаибскому. Он торгует также с за-границей, хотя и не представляет собою морского порта.

Движение судоходства в Рио-Ача в 1889 году—239 судов, вместимостью 19.959 тонн. Ценность торгового обмена: ввоз 124.609 песо, вывоз 276.490 песо.

Суда, прибывающие большею частью из голландских складов Курасао, бросают якорь далеко в открытом море, и деревянный мол, постоянно качаемый волной, которая мало-по-малу подтачивает берег, утилизируется только для причаливания лодок. Семена дивидиви, которых на Гоахирском полуострове собирают до 5.000 тонн, воловьи шкуры, небольшое количество кофе—таковы предметы вывоза из Рио-Ача, служащего портом для всей долины Ранчериа и её естественного продолжения, Валье-де-Упар. Прибрежные салины, на востоке и на западе, достаточные для продовольствования солью миллионов людей, едва разработываются.

Что касается двух портов, открывающихся на побережье у оконечности Гоахирскаго полуострова, Портете, доступного для гоэлет, и Байя-Онда, где могли бы поместиться целые флоты больших кораблей, то они ещё почти бесполезны, по причине нахождения их на индейской земле, однако, торговцы вывозят из них на Антильские острова лошадей, красильное дерево и местный рогатый скот, слывущий самым смирным и самым сильным из всех колумбийских пород. Торговля в Байя-Онда была довольно значительна до тех пор, пока пограничная стража не водворилась в этом порте, чтобы собирать пошлины. Боливару приписывают указание на Байя-Онда, как на самое благоприятное место для основания столицы всей испанской Америки, считая в том числе и остров Кубу. Центр этапов на полуострове, Гуинкуа, принял уже вид деревни1 Simons;—Goiticoa, цитир. мемуары. .

Легко было бы построить железную дорогу между Рио-Ача и течением Магдалены, через низкий порог, разделяющий две покатости и, как кажется, служивший некогда руслом главной реке. Эта дорога прошла бы через Сольдадо, который колумбийское правительство назначило главным городом гоахирской территории, но который администраторы неоднократно должны были очищать под угрозами индейцев. Далее, в длинной аллее гор, где протекает рио-Сезар, этот путь прошел бы через несколько городов, теперь очень скромных; однако, столица долины, основанная в половине шестнадцатого столетия и считавшая среди своих первых обитателей знаменитого Кастельяноса, поэта завоевания Колумбии, имела свой период процветания: в ней насчитывали от десяти до двенадцати тысяч жителей, и через свой порт, Сальгеро, лежащий немного ниже на реке Сезар, она вела большую торговлю с городом Момпос на Магдалене. Называемая специально именем Валье-де-Упар (Вальедупар), а ранее известная под именем «Трех Упарских Королей», она сократилась теперь почти вдесятеро против прежнего времени, однако, многие из её жителей обладают ещё, говорят, боль­шими скрытыми сокровищами, наследием былых времен, так как у них страсть копить деньги и прятать их в каком-нибудь тайнике2 F. A. A. Simons, цитиров. сочинение. . Другой пришедший в упадок город, Бадильо, на ручье того же имени, у подножия сиерры Невады, не торгует более, как прежде, «желтым» и «красным» деревом, но выше, в той же долине, города Вильянуэва и Сан-Хуан-де-Сезар развиваются, благодаря кофейным плантациям, покрывающим первые склоны сиерры Негра. Обширные саванны этой долины прокармливают большое количество скота, который отправляют в Рио-Ача, откуда он вывозится главным образом на остров Кубу. В Колумбии немного найдется местностей более богатых и с более здоровым климатом, чем верхняя долина реки Сезар, и которые бы представляли более благоприятные условия для того, чтобы сделаться территорией иммиграции; одна из деревень, Урумита, выбрана жителями Рио-Ача, как санатория, и в соседстве с ней колумбийцы внутренних областей основали колонию Мутис.

Ограниченная на севере бывшей «территорией» арауаков, с главным городом Атанкес, и на юге—землей мотилонов, с главным городом Эспириту-Санто, или Кодацци, нижняя часть долины Сезара также заселяется, благодаря скотоводству и плантациям какао, кофе, табаку; южные отроги сиерры Невады, над которыми господствует массив Альто-де-лас-Минас, изобилуют рудными месторождениями и залежами ископаемого топлива.

Значительные или исторические города департамента Магдалена, с оффициальной цифрой их населения в 1892 году:

Сиенага, или Сан-Хуан-де-Кордоба—7.200 жит. (14.500 вместе с округом); Санта-Марта—5.000 жит. (7.000 вместе с округом); Рио-Ача—4.000 жит. (6.300 вместе с округом); Вильянуэва—2.400 жит. (4.500 вместе с округом); Банко—1.700 жит. (4.500 вместе с округом); Валье-де-Упар—1.400 жит. (6.500 вместе с округом); Тамаламеке—1.000 жит. (2.000 вместе с округом).

Гордая Картагена Индии, Cartagena de las Indias, стоящая в расстоянии слишком 100 километров от речной дельты,—один из древнейших городов Колумбии: Педро-де-Эредиа основал её в 1553 году, под именем Каламар, перешедшим позднее к каналу, который соединяет её с рио-Магдаленой, и к станции, находящейся при начале этого канала. Великолепно расположенная на островах, обращенных, с одной стороны, к открытому морю, с другой—к группе внутренних лагун, образующих порт, окруженная поясом кокосовых пальм, Картагена и её предместье Хихимани (Гефсимания) стоят под сенью Попа, круто обрывающагося холма, господствующего над небольшим проливом. Колокольни и церкви, между которыми особенно замечательна церковь бывшего дворца Инквизиции, высоко поднимаются над линией валов, задрапированных чужеядными растениями. Эта городская стена, имеющая в окружности несколько километров, прославилась громадностью сумм, которых она стоила. Испания израсходовала около трехсот миллионов франков на этот оплот своего могущества в Новом Свете, оплот, который, впрочем, подобно всем укрепленным городам, подвергался частным осадам. В 1741 году английский адмирал Верпон тщетно пытался овладеть этой крепостью и в отчаянных атаках потерял семь тысяч человек и часть своего флота, состоявшего из 36 военных кораблей, 4 брандеров и 130 транспортных судов. Во время войны за независимость, в 1815 году, Картагена, «Героический Город», четыре месяца сопротивлялась более чем восьми тысячам испанцев, и когда, наконец, неприятель проник внутрь её стен, он нашел город почти покинутым жителями, а улицы—усеянными трупами. Но Картагена не вернула себе того цветущего состояния, которого она некогда достигла, благодаря монополии. После утраты этой монополии, она уступила первенство речному порту Барранкилья, и население её, цифра которого после осады уменьшилась почти на девять десятых, теперь на целую треть меньше числа её жителей в прошлом столетии, в ту эпоху, когда Картагена обладала исключительной привилегией торговли. Многие материальные причины способствовали её упадку: узкий остров не имеет ни одного ключа, и жители должны довольствоваться дождевой водой, которую они собирают в цистерны, но самое важное неудобство—это отсутствие легких сообщений, сухим путем или по каналам, с рио-Магдаленой. Говорят также и о нравственных причинах, повредивших Картагене: гордые своим происхождением, обитатели этого города, «царицы морей», Cartagena, de los mares reina, навлекли на себя обвинение в аристократической спеси, неразлучной спутницы лености.

Картагена обладает целой системой обширных и безопасных гаваней. Прибрежная гряда, продолжающая остров на юго-западе, направляется к возвышенности Тиерра-Бомба, отделенной в свою очередь от мыса длинного острова Бару узким проходом. Этот замкнутый морской залив имеет площадь не менее 40 квадратных километров, при средней глубине от 20 до 30 метров. В нём могли бы помещаться большие флоты, но входы довольно трудны. Южный вход, между озером Бару и материком, представляет пролив, переходимый в брод, откуда произошло и имя его «Паса-Кабальос». Юго-западный проход, Бока-Чика, или «Малый Вход»,—очень узок, так что в нём может пройти только одно судно; что касается входа Бока-Гранде, лежащего гораздо ближе к порту, то его заперли, с большими издержками, плотиной из насыпанного камня, чтобы защитить город против вторжений моря1 Salvador Camacho Roldan „Notas de Viaje“. ; но затем его снова открыли, после бесплодной атаки англичан, и завалили канал Бока-Чика, которым неприятелю удалось на минуту овладеть2 Juan et Ulloa, „Voyage historique de l’Amerique meridionale“. . Впоследствии употребили более семи миллионов франков и тринадцать лет работы, от 1775 до 1788 года, чтобы совершенно загородить плотиной Бока-Гранде3 Ant. Cuervo, цитированное сочинение. , и суда пользуются теперь только Бока-Чикой, хотя она и лежит километрах в пятнадцати южнее Картагены. На южной стороне рейда впадает также канал Каламар, соединяющий порт с рио-Магдаленой. Канал этот неоднократно исправляли, чтобы приспособить его для плавания мелких паровых судов, но он никогда не имел торгового значения, и ещё не нашли достаточных капиталов, чтобы сделать из него канал для большого судоходства; средняя глубина его 2м,40. А между тем, Картагена имеет уже в своем собственном округе, с его плантациями и степями, усеянными стадами скота, элементы местной торговли, которая в будущем может превысить выгоды заграничного обмена, почти всецело сосредоточенного в руках англичан. От самой Картагены зависит снова вернуть себе то благосостояние, которым она некогда пользовалась, и которого её лишил город Барранкилья, порт на соседней большой реке. Когда крупным судам можно будет причаливать к её набережным, и начатая железная дорога, при отсутствии достаточной глубины в канале Каламар, будет доставлять товары прямо к Магдалене, торговля Картагены, несомненно, снова достигнет значительного развития.

Торговое движение Картагены в 1889 году: в приходе и отходе 470 судов, вместимостью—603.346 тонн; ценность торгового обмена: ввоз—2.037.451 песо (6.000.000 франков); вывоз—1.836.759 песо (5.000.000 франков).

Навигация по каналу Каламар в 1891 году: 177 судов, перевезших 2.389 пассажиров и 4.563 тонны товаров.

Между центрами земледельческой промышленности, тяготеющими к Картагене, в Тиерра-Аденгира, или «Внутренней Земле», один из наиболее известных—город Турбако, прежний Юрбако, где индейцы нанесли поражение отряду Охеды в 1510 году, Знаменитый кормчий, Хуан-де-ля-Коса, пал в этой битве.

Залив Мороскильо и его юго-западная бухта, Пуэрто-Сиспата, приобретают в последнее время всё возрастающее торговое значение. Сюда впадает рио-Сину, этот Пактол Колумбии, протекающий по местностям, более богатым своими плантациями, чем минеральными сокровищами почвы. Толу, лежащий на берегу этого залива,—один из старинных городов Колумбии, возникший прежде Боготы, так как он был основан в 1535 году, Алонсо-де-Эредиа; Толу-Виехо (Старый Толу), построенный годом раньше во внутренней области, устоял, подобно новому Толу, против нападений индейцев и набегов пиратов, и ведет теперь торговлю колониальными товарами, между прочим, бальзамом, который называется по имени этого города. Но иммиграция направляется преимущественно к долине рио-Сину и к её главному городу, Лорика1 Paul Durand, „Bulletin de la Societe de Geographie commerciale de Paris“, 1892 № 2. , лежащему ниже лабиринта байю, сообщающихся с этой рекой, доступной для пароходов. Область нижнего Сину быстро заселяется и обещает сделаться одной из наиболее торговых, не только по вывозу строевого и дорогого столярного леса, но также по вывозу земледельческих продуктов, бобов, какао, растительных волокон и ипекакуаны: действительно, эта лиана, прежде собираемая единственно в диком состоянии в лесах, теперь культивируется на плантациях Монтериа, принадлежащих одной французской ком­пании.

Значительные и исторические города департамента Боливар, с оффициальной цифрой населения (в скобках показано общее число жителей города и его округа):

Барранкилья—15.000 (17.000) жит.; Картагена—12.000 (19.000); Сабаналарга—10.000 (15.100); Синселехо—9.000 (11.800); Кармен—7.500 (9.200); Монпос—6.000 (11.200); Маганге—4.000 (21.200); Синсе—4.000 (8.600); Чину—3.600 (9.400); Корозаль—3.600 (7.600); Лорика—3.000 (10.600); Турбако—(5.100); Толу-Виехо—(4.500); Толу—(4.200); Каламар—(2.000) жит.

Группа островов Сан-Андрес, Провиденсиа и Санта-Каталина, лежащая в Антильском море, против Москитии, принадлежит к департаменту Боливар, а не к департаменту Панама, к которому она гораздо ближе. На западе, бассейн рек Леон и Атрато, сжатый между Западной кордильерой и горной цепью перешейка, составляет часть департамента Каука, территориального деления странной формы, которое соприкасается с Атлантическим океаном и заливом Ураба, затем обнимает всё побережье Тихого океана до границ Экуадора и, обойдя на юге департамент Толима, расширяется, чтобы достигнуть пределов Бразилии, захватив всё пространство между реками Гуавиаре и Напо. В этой территории обширные площади остаются ещё пустынными или очень слабо заселенными; такова, например, область по течению Атрато, которая, вероятно, представляет землю самую богатую необычайно плодородной наносной почвой, но вместе с тем одну из самых нездоровых для белого человека; общая цифра её населения была определена Уайтом в 1883 году приблизительно в сорок тысяч человек, из которых три четверти смешанной черной расы, и четверть белых, занимающихся скупкой и перепродажей золота, а также семян, корней, каучуковой смолы и лекарственной коры, собираемых в лесах. В конце прошлого столетия во всей этой речной области не насчитывали и пятнадцати тысяч душ2 Fidalgo;—см. Cuervo, „Documentos ineditos sobre Colombia“. .

Главный город этого бассейна, Кибдо, лежащий в 400 километрах от устья на правом берегу Атрато ниже его слияния с притоком Куиа, замечателен как главный рынок, где производится обмен золотого песку с жителями лесов всего верхнего Атрато; окрестные холмы содержат в себе залежи каменного угля и жилы меди. Хотя этот город находится почти на границе между равнинами и холмами на юге бассейна, недалеко от раздельного порога, через который можно бы было прорыть канал между Атрато и Сан-Хуаном, однако, пароходы без труда подходят к нему. Река Атрато представляет, в среднем, глубину в три метра, которая сильно увеличивается во время половодья. В иные годы рыба поднимается громадными стаями, чтобы метать икру в боковых горных потоках, и жители ловят её прямо из домов, построенных на сваях; рыбные отбросы загромождают улицы, к большому вреду общественного здоровья.

Очень плохая дорога, переходящая Западную кордильеру на высоте 2.088 метров, соединяет город Кибдо с деревней Боливар, в долине реки Каука, но колонисты, занимающие верхния долины бассейна и вносящие в них земледельческую культуру, приходят из Антиокии; постоянный поток английской эмиграции, направляющийся в соседния страны, обеспечивает заселение верхних скатов Кордильеры. Несколько деревень основались уже на этих склонах. Уррао стоит у истоков Мурри, одного из больших притоков Атрато; Фронтино, Коньясгордас и другие группы жилищ рассеянны в высоких долинах рио-Сусио, присоединяющейся к Атрато в области его дельты. Это—передовые посты департамента Антиокия, построенные в той же долине, как и первая испанская колония Санта-Фе-д’Антиокия, и близ знаменитой местности Дабеиба (Дабеибе), имя которой руководило завоевателей в поисках золота.

Значительные и исторические города департамента Антиокия, с цифрой населения их округа, по переписи 1884 г., и по приблизительному исчислению, сделанному Анхелем в 1892 году (в скобках показано число жителей в 1892 г.):

Медельин—37.237 (50.000); Манизалес—14.603 (20.000); Сонсон—13.935 (15.000); Рионегро (Рио-Негро)—11.809 (12.000); Херико—11.593 (12.000); Агуадас—11.294 (13.000); Фредониа—10.376 (11.000); Санта-Роза-де-лос-Осос—10.059 (10.000); Ярумаль—10.005 (10.000); Титириби—9.214 (10.000); Саламина— 9.116 (10.000); Антиокия—8.780 (10.000); Абехорраль— 8.136 (10.000); Неира—8.060 (10.000); Сопетран—7.861 (10.000); Амальфи—6.613 (9.000); Энвигадо—6.527 (8.000); Итагуи—6.448 (8.000); Ремедиос—6.444 (6.500); Амага—6.433 (9.000); Маринилья—5.641 (7.000); Сарагоса—2.147 (2.500) жит.

Река Сан-Хуан (Сан-Жуан) есть второй Атрато по течению её в той же впадине между Западной кордильерой и береговой горной цепью, по обилию её вод и плодородию берегов, по глубине её фарватера, доступного для пароходов на протяжении более ста километров, по пустынности её обширных лесов и по богатству её золотоносных песков; весьма значительная часть платины, добываемой во всём свете, получается из верхней долины этой реки1 R. Blake White, „Proceedings of the R. Geographical Society“, may 1883. . Лежащий на притоке Сан-Хуана, в 3-х километрах от того места, которое он занимал до освобождения невольников, город Новита, построенный, как и Кибдо, на сваях, также служит центральным рынком для золотопромышленников. Что касается океанских портов, рассеянных вдоль гористого берега, который тянется с севера на юг параллельно рекам Атрато и Сан-Хуану, то они не известны морякам; лишь несколько барок проникают в единственную гавань Баудо, расположенную на берегу речки, уровень которой сильно повышается во время прилива.

Город Буэнавентура, помещающийся у восточной оконечности глубокой выемки берега, на островке и при устье реки Дагуа, сосредоточивает в своем порте три четверти торгового обмена провинции Каука с заграницей. Эта глубокая и хорошо защищенная бухта была открыта уже в 1539 году Паскуалем-де-Андагойя, который поднялся по реке Дагуа и перешел Кордильеру; но только несколько рыбачьих хижин стояли на берегу, когда в 1721 году последовало оффициальное основание города; материковое предместье его, Пуэбло-Нуэво, расположено севернее, на берегу неглубокого лимана. Хотя и самый деятельный из колумбийских портов на берегу Тихого океана, Буэнавентура ведет лишь небольшую торговлю в сравнении с Барранкильей; но ожидают значительного развития этой торговли, когда строющаяся железная дорога перейдет Кордильеру. Путешественники часто рассказывали о трудностях нынешней дороги, по которой приходится сначала плыть в лодке от волока до волока, вверх по течению реки Дагуа, затем взбираться по тропинкам на крутые склоны горы, среди густых лесов. Эти разсказы скоро будут относиться уже к области прошлого.

Движение судоходства в порте Буэнавентура в 1889 году: 151 судно, с 72.689 тонн товаров. Ценность торгового обмена: ввоз—639.798 песо (1.650.000 франков); вывоз—501.177 песо (1.250.000 франков).

К югу от Буэнавентуры, вдоль морского берега, окаймленного болотистыми островками, следуют одна за другой несколько небольших речных гаваней: Микаи, Тимбики,—родина поэта Арболеда,—Искуанде, отделенная от моря широкой аллеей корнепусков. Напротив лежит остров Горгона, с семью пиками, и с островком Горгонита, у его южной оконечности. Большая долина реки Патиа, открывающаяся на юге, более населена, чем бассейны всех других рек Колумбии, спускающихся к Тихому океану, ибо, вместо того, чтобы начинаться на покатости Западной кордильеры, эта река зарождается гораздо далее, в массиве Коломбия, на юге от разветвления главных цепей, и её истоки переплетаются с истоками Кауки, Магдалены, Какеты. Естественный путь из Куско в Квито и в Медельин проходит по этой области плоскогорий: долина реки Патиа продолжает, в своей верхней части, долину Кауки. Альмагер, Боливар, города и селения, построенные на высоких склонах, хорошо проветриваемых, хотя относительно холодных, пользуются очень здоровым климатом, тогда как горцы избегают, как мест смерти, поселений, лежащих ниже, в глубоких ущельях, где воздух трудно обновляется, и где царствует удушливая температура; одни только негры и цветные люди могут выдерживать расслабляющее влияние этого климата и извлекать выгоды из баснословного плодородия почвы. Все здешние земледельческие продукты, между прочим табак, имеют исключительную ценность, особенно близ Эль-Кастиго (Росарио), лежащего выше того места, где Патиа, вырвавшись из своей продольной долины, описывает обширный круг в цирке шиферных скал, затем пробирается в трещине неизвестной глубины, между обрывами Западной кордильеры. Какаовые плантации, разведенные в начале текущего столетия одним богатым испанцем, покрывают площадь около 40 гектаров, и некоторые деревья этого леса достигают 40 метров в вышину, при чём плоды их нисколько не выродились, как в других покинутых плантациях; обезьяны, очень лакомые до этих плодов, разносят семена их по всей стране, и путешественники находят бобы какао в громадном количестве. Близ ущелий один скат холмов покрыт деревьями, переплетенными лианами ванили, сильный аромат которой, разносимый ветром, распространяется на многие версты1 Robert Blake White, цитированной мемуар. . Пароходы могут подниматься по реке Патиа до Сальто, в 145 километрах от устья.

Стражами плоскогорья, на экуадорской границе, являются два города, Тукеррес и Пасто, лежащие рядом с одноименными вулканами, один на западе, другой на востоке глубокой долины Гуатаиры, южного притока реки Патиа. Один из «холодных» городов Колумбии, Тукеррес, названный так по имени обитавшего в этом месте и теперь уже вымершего индейского племени, построен на высоте 3.057 метр., т.е. на тридцать метров выше венецуэльского города Мукучиес; с его покатой террасы открывается чудный вид на вулканы, на плоскогорья, служащие им пьедесталом, и на перерезывающие их долины. Пасто, лежащий пониже, находится, однако, почти на той же высоте, как Богота, и пользуется подобным же климатом. Город оригинального вида, служащий складочным местом на полдороге между Квито и Попайяном, Пасто («Пастбище») сменил в 1539 г. город Эль-Мадрагил, основанный, за два года перед тем, Белальказаром. Зависевшие прежде от квитской епархии и близко подходящие к южным квичуа нравами и цивилизацией своих смешавшихся с пришлым элементом предков, жители Пасто, Pastusos, составляют в республике особую расу, резко отличающуюся от других колумбийцев. Город их, прозванный «Львом Андов», оставался верным государям Испании более десяти лет после провозглашения независимости в других городах, и сдался Боливару только после кровопролитной битвы, происходившей в Бомбоне, на склонах вулкана Пасто, и окончившейся в пользу «Освободителя». У пастуанцев есть свои специальные промыслы: они занижаются в особенности фабрикацией ruanas или пончо, шерстяных и бумажных, и других тканей, очень крепких, славящихся прочностью окраски, материалы для которой им доставляют индейцы мокоа из территории Какета и которую они закрепляют при помощи золы, сока диких лимонов и серной кислоты, добываемой из серы с соседних вулканов. Они известны также производством различных мелких кустарных изделий и приготовляют очень прочный лак из смолы мопамона (elaeagia utilis), приносимой тоже с восточной покатости Андов индейцами племени мокоа.

На нижнем течении Патии нет городов: метрополия страны, Барбакоас, стоит на боковом притоке, Телемби, доступном для пароходов, как и главная река. Окружающие долины заключают в себе золотоносные пески, ещё разрабатываемые; однако, продукты сбора в лесах и произведения земледельческой культуры представляют более значительную ценность. Из Барбакоаса в Тукеррес, ближайший город плоскогорья, подъем, по крутым тропинкам, по краям пропастей и оврагов, превышает 3.000 метров, и в некоторых проходах, слишком трудных для вьючных животных, люди, cargueres или estriberos, названные так от ремня, повязываемого ими вокруг головы, переносят на спине товары и даже пассажиров, как это практиковалось прежде на Киндио и других перевалах. Морским аванпортом Барбакоаса служит порт Тумако, лежащий на острове, в небольшом расстоянии к северо-востоку от устья рио-Миры. Торговля Тумако сильно сократилась с тех пор, как тагуа, или растительная слоновая кость, составлявшая прежде главный предмет вывоза, упала в цене на рынках Германии. Другие островки этого побережья совершенно необитаемы.

Торговые обороты в Тумако: в 1888 г.—387.172 песо (1.000.000 франков); в 1889 г.—219.447 песо. (550.000 франков).

Движение судоходства в порте в 1889 г.: 234 судна, вместимостью 77.739 тонн.

На юге Колумбии, на экуадорской границе, сухопутная таможня Ипиалес соответствует Тумако, морской таможне. Лежащий на такой же высоте, как Туккерес, или даже на нес­колько метров выше, именно, на высоте 3.081 метра, Ипиалес имеет такой же климат, те же промыслы и подобное же население. Хотя город этот составляет единственные торговые ворота между Колумбией и Экуадором, он имеет, однако лишь весьма маловажное значение по размерам торгового обмена: в 1879 году общее количество товаров, прошедших через границу, представляло, по записям таможенных учреждений, ценность не многим более 117.000 пиастров, или около 300.000 франков. Без сомнения, значительная часть пограничного торгового движения совершается без ведома оффициальных досмотрщиков.

Обширная область льяносов, заключающаяся между реками Гуавиаре, Напо и Амазонкой, гораздо менее известна, чем северо-колумбийские льяносы, принадлежащие к департаментам Кундинамарка и Бойака. Деревни на спускающейся к льяносам покатости меньше и менее населены, а далее, в бесконечной равнине, только линии пройденных путей образуют своим пересечением редкую, с большими пробелами, сеть. Можно даже сказать, что утилизирование естественных богатств этой обширной области сделало шаг назад с половины шестнадцатого столетия, так как в ту эпоху Шпейер и другие завоеватели, проведшие целые годы в странствовании по льяносам, находили там многочисленные селения. Впрочем, боль­шие реки были обследованы в лодке до самого впадения их в Амазонку, и даже купцы города Пасто пытались установить правильное пароходное сообщение по реке Иса или Путумайо. Можно подняться вверх по течению до пристани Гуамуэс, лежащей при слиянии реки того же имени, в 135 километрах от Пасто.

Важнейшие и исторические города департамента Каука, с приблизительной цифрой населения их округа, в 1892 году:

Кали—16.000 жит..; Пальмира—15.000; Пасто—13.000; Ипиалес—13.000; Буга—12.500; Попайян—10.000; Картаго—9.500; Тукеррес—8.500; Новита—8.000; Баудо—8.000; Кибдо—7.000; Кумбаль—6.500; Альмагер—5.500; Барбакоас—6.000; Буэнавентура—5.000; Искунде—5.000; Тумако—2.500 жит.

VIII

Народонаселение Колумбии правильно возростает из года в год, из десятилетия в десятилетие. Несмотря на кровопролитные войны, несмотря на нездоровый климат низменностей, жарких и влажных долин, не освежаемых ветрами, период удвоения числа жителей, со времени провозглашения независимости, можно считать приблизительно в пятьдесят лет. Прирост населения в Колумбии, гораздо более медленный, чем в других странах Нового Света, Соединенных Штатах, Чили, Аргентине, Уругвае, идет значительно быстрее, нежели в Боливии и Перу, если взять для сравнения только другие андские республики: в департаменте Каука число жителей увеличилось в восемь раз с 1778 года, а в департаменте Антиокия—в двенадцать раз. Колонизация внутри страны, исходя главным образом из центра Антиокии, совершается постоянно, и каждый город представляет маленький фокус рассеяния для окружающих местностей. Столетие тому назад, антиокийцы составляли лишь семнадцатую часть колумбийского населения; в 1892 году число их равнялось уже одной пятой общего числа жителей1 Vergara-y-Velasco„ Geografia de Columbia“. . Департамент Каука также питает деятельную эмиграцию внутрь страны, но часть колонистов направляется за границу, в Экуадор. Из всех колумбийских департаментов одна только Панама получила, в эпоху работ по прорытию канала, иммигрантов в значительном числе, негров острова Ямайки, китайцев, европейцев; но со времени прекращения этих работ произошел исход в обратном направлении. Всего на всего насчитывается не более 10.000 иностранцев, живучих разбросанно между четырьмя миллионами колумбийцев. В Боготе, перепись 1883 года, показавшая 95.813 жителей, насчитала только 455 иностранцев, в том числе 130 итальянцев, 104 испанца и 79 французов.

Сравнительно с европейскими странами, Колумбия очень мало населена. Более половины территории кажется безлюдной, да и относительно населенные части её прерываются обширными пустынями. Большие пространства, обитаемые только бродячими индейцами, даже пустеют всё более и более: по Вергаре, ежегодная убыль, причиняемая оспой среди туземного населения, доходит до одной двадцатой. У собственно колумбийцев численное отношение полов дает большой перевес в пользу женского пола, составляющий разницу около ста тысяч, именно 2.150.000 женщин против 2.050.000 мужчин. Пока ещё не имеется общего исследования о движении народонаселения в Колумбии, происходящем от рождаемости и смертности. По Вергаре, вероятные цифры для первой 190.000 до 220.000, для второй 110.000 до 135.000, так что, следовательно, остается ежегодный избыток в 80.000 до 85.000 человеческих существований. Но в Боготе смертность почти регулярно каждый месяц перевешивает рождаемость: на этой большой высоте над уровнем моря иммигранты, преимущественно антиокийцы, массами падают жертвой трудностей акклиматизации и тифа, порождаемого, без сомнения, загрязненностью воды.

Некоторые эпидемические болезни часто повторяются, особенно в болотистых местностях поморья; болотные лихорадки, нередко принимающие злокачественный характер, уносят десятого из прибрежных жителей Антильского моря; желтая лихорадка или, по крайней мере, болезнь, представляющая почти аналогичные с этой лихорадкой симптомы, иногда опустошала низменные области Колумбии; временами она проникала даже далеко внутрь страны, и город Токаима, лежащий, однако, на высоте 408 метров над уровнем моря, в боковой долине верхней Магдалены, много страдал от этой эпидемии. Дисентерия не менее опасна. Болезни кожи составляют очень обыкновенное явление, между прочим, болезнь overos, называемая также carate: темная кожа негров, самбосов и метисов обесцвечивается местами и становится либо розовой, либо багровой, либо совершенно белой, так что на фоне, сохранившем свой нормальный цвет, образуются причудливые узоры, в виде островов и архипелагов; открытые действию света части тела являются пестрыми, но и под одеждой кожа также покрывается пятнами, и даже белые иностранцы не застрахованы от этой болезни; на эпидерме у них появляются большие пятна цветом немного темнее, чем остальное тело; однако, даже испятнанные, как пантеры, люди, постигнутые карате, нисколько не страдают в своем общем здоровьи. Какая причина этой болезни, аналогичной с накожным недугом, которому подвержены пинтосы Мексики и Центральной Америки? Полагают, что она развивается только в местностях с жарким и сырым климатом; по мнению Саффрэ, её можно излечить умеренным употреблением ртути1 „Tour du Monde“, 1873, 1-er semestre, livraison 632. .

Элефантиазис и аналогичные болезни свирепствуют в льяносах, но в последние годы распространяется в тревожных размерах гораздо более опасная болезнь—проказа. Бич этот не туземный, однако предание гласит, что конкистадор Хименес-де-Кесада умер от проказы; но, предполагая достоверность факта, думают, что Кесада принес из Испании зародыш болезни. Первый строго наблюдавшийся случай восходит к 1646 году; до этой эпохи не указывают ни индейца, ни негра Новой Гранады, который был бы поражен проказой. В настоящее время каждая провинция, каждый округ имеет своих прокаженных, особенно в двух департаментах Сантандер и Бойяка. Всего более восприимчивы к заразе белые чистой расы; затем идут метисы, несмешанные индейцы; что касается негров, то эта болезнь редко трогает их. Быстрое распространение проказы нельзя объяснить родом пищи, так как жители возвышенностей, между 2.000 и 3.000 метров высоты над уровнем моря, представляющие наибольший процент больных, вовсе не едят рыбы, как прокаженные Норвегии; однако, питание их очень неудовлетворительно, и мясо свиньи, которая и сама очень плохо кормится, входит на добрую долю в их обычное продовольствие. Браки часто заключаются между зараженными и людьми чистой крови, и хотя болезнь не сообщается от одного к другому супругу, но дети почти неизменно бывают поражены проказой с раннего возраста. Некоторые медицинские статистики, очевидно преувеличенные, определяют в сотню тысяч цифру прокаженных в Колумбии; но, несомненно, их более двадцати тысяч2 Т. Н. Wheeler. Foreign Office, „Diplomatic and Consular Reports on Trade and Finance“ № 804, 1890. . Страдающие зобом ещё многочисленнее. Их можно встретить во всех долинах, лишенных солнечного света большую часть дня, особенно в верхних бассейнах рек Магдалены и Кауки.

Так как сельское население составляет ещё огромное большинство колумбийцев, то Колумбия не знакома с промышленным пауперизмом; хотя страна эта также имеет своих бедных, но в ней нет пролетариев: когда посевы не уничтожены наводнением или саранчей, все жители имеют обезпеченный хлеб. Невольничество отменена уже более полвека тому назад, но можно сказать, что крепостное состояние существует ещё на практике, ибо порядок мелкой земельной собственности далеко ещё не сделался общераспространенным, и так как большинство провинций поделены между обширными имениями, то безземельные бедняки вынуждены работать, в качестве батраков, peones, вечно задолженных, у крупных землевладельцев. Но Колумбия обладает ещё громадным запасом невозделанных земель, вполне и даже более чем достаточным для удовлетворения потребностей земледельческого населения, в двадцать раз более многочисленного. Колумбийское правительство располагало ещё 16 июня 1890 года площадью незанятых земель в 100.771.789 гектаров, т.е. вдвое превосходящею пространство Франции, и за два предшествовавшие года, 1888 и 1889, государственные земельные имущества уменьшились всего только на 53.892 гектара. Под распашку обыкновенно выбирают земли, покрытые растительностью: срубив деревья, их оставляют сохнуть несколько месяцев, затем пускают огонь, с риском не иметь возможности впродолжении нескольких месяцев приблизиться к месту пожарища, где бесчисленные сгоревшие змеи и другие гады распространяют заражающее воздух зловоние. Севооборот обыкновенно начинают кукурузой, которая в первый год дает баснословный урожай. Но часто такая распаханная новина после двух или трех жатв забрасывается, и лес снова завладевает почвой.

Питательные по преимуществу растения разнятся, смотря по высоте положения местностей над уровнем моря и по провинциям. В жарких землях едят в особенности хлеб из юкки или маниока—«кассаве» на Антильских островах,—приготовляемый из хорошо промытой, выжатой и высушенной мязги ядовитого растения; к этому хлебу прибавляют драгоценный банан, которого, как гласит местная поговорка, известно «столько же разных видов, сколько дней в году». Наиболее ценимая разновидность—крупный platano, который пекут в золе, и к которому обыкновенно прибавляют кирпичик сахара, называемый на атлантическом побережья panela. В умеренных областях пекут из кукурузной муки лепешки или arepas, заменяющие маниоковый хлеб, а на плоскогорьях в холодных землях, в Боготе, например, сеют пшеницу, картофель, papas или turmas, как в Европе. Наконец, ещё выше, на плато Пасто, на высоте 3.000 метров и более, возделывают оку (oxalis tuberosa), растение с листьями дятлины и с неправильной формы клубнями, очень нежного вкуса. Некоторые виды пасленовых (solanum geleatum) дают плоды золотисто-желтого цвета, которые туземцы предпочитают апельсинам1 Ed. Andre, „Tour du Monde“, annee 1879, livr. 965. . В некоторых провинциях жадный земледелец пашет почву в соседстве вечных снегов: крестьяне Сокорро имеют поля картофеля, овса, бобов до высоты 3.669 метров2 Manuel Ancizar, цитированное сочинение. . История вспоминает имя первого испанца, посеявшего пшеничное зерно в 1541 году близ Тунхи, и имя первой женщины, испекшей хлеб3 I. Acosta цитированное сочинение. . Болезнь картофеля, вторгшаяся в страну в 1865 году, не коснулась возвышенных земель. Некоторые другие болезни произвели большие опустошения, особенно болезнь табака, и в окрестностях Толимы болезнь шоколадного дерева.

За исключением холодной области, где суровость климата и скупость почвы вынуждают хлебопашца к упорному труду, культура, производимая только на отборных землях, дает баснословные урожаи, более чем достаточные для покрытия потребностей продовольствия: во многих сельских местностях долины Кауки кукуруза родится до сам-триста. Это необычайное плодородие почвы позволяет земледельцам отдыхать большую часть года; они заботятся только о добывании пищи и питья: кукуруза доставляет им чичу (спиртуозный напиток), а сок сахарного тростника превращается для них в гаурапо (приятный напиток); как в Мексике, они приготовляют род водки из сока фуркройи. Волокна последней служат материалом для выделки материй, веревок и мешков, волокна людовиции (carludovica) и других растений употребляются для тканья шляп, а лесные и степные травы, листья и корни доставляют красильные вещества для окраски их грубых тканей. Большинство обычных растений умеренного пояса были привезены довольно поздно в Колумбию. Персиковое дерево—один из старейших колонистов между фруктовыми деревьями; оно никогда не сбрасывает совершенно своей листвы, тогда как груша, пришедшая позднее, теряла её периодически ещё в начале этого столетия4 F. Roulin, „Histoire naturelle“, „Souvenirs de voyage“. . Эвкалипт тоже недавно введен в стране.

Колумбия, более замкнутая в самой себе, чем Венецуэла, Перу, Чили, страны, прилегающие к морю своими наиболее населенными областями, занимается земледельческой культурой главным образом для покрытия потребностей собственного населения; в мировую торговлю она вносит сравнительно мало. Однако, она вывозит кофе из Сантандера и Кукуты, табак из Кармена, Амбалемы, Кауки; другие экспортные товары, за исключением кож, по большей части естественные произведения, как-то: растительная слоновая кость (из phytele­phas), кора хинного дерева, и в особенности, золото из Антиокии. Скотоводство имеет в некоторых округах, особенно в Боготской «саванне», более важное значение, чем земледелие в собственном смысле: в этом отношении цивилизация сделала шаг назад со времен чибчей. В своих необозримых льяносах Колумбия могла бы иметь столько же скота, как и её соседка Венецуэла; но от колумбийского плоскогорья до равнин океанского происхождения условия рельефа и климата изменяются столь резко, что перемещения населения затруднительны, даже опасны, и эксплоатация низменных земель сделалась очень трудной. В восточном государстве, напротив, легко можно переходить из северных равнин, прилегающих к Караибскому морю, в южные, на реке Ориноко; невысокие долины гор открываются широко на льяносы, куда можно попасть без труда, с одной стороны через побережье, с другой—по движущемуся морю Ориноко. По приблизительному рассчету5 I. Diaz Escabar, „Bosquejto estadistico de la Region Oriental de Colombia“. , колумбийские льяносы прокармливают в пятьдесят раз меньше скота, чем почти равное пространство в венецуэльских льяносах. Прежде они были гораздо богаче скотом, пока белые люди не похитили стада туземцев. И теперь ещё индейцы часто издали кричат проходящим колумбийцам: «разбойники, вы забрали наших быков и наших коров!»6 H. Arboleda, „Considerationes acerca del invierno у del verano en la ciudad de Bogota“. . До недавнего времени Колумбия представляла несколько округов, где домашние животные одичали. Когда высокая долина, где ныне стоит город Неива, была опустошена индейцами, прогнавшими испанцев, крупный скот, оставшийся без хозяев, размножился в несметные стада, и путешественники везде, где останавливались на ночлег, легко находили отборную жертву для ужина1 Bernabe Cobo, „Historia del Nuevo Mundo“. .

Свиньи, привезенные в Новую Гранаду солдатами Белальказара, во время первой его экспедиции, в 1539 году, расплодились так же быстро, как в Европе, но слегка видоизменившись под влиянием климата и образа жизни; большинство имеет вид кабана, торчащие уши, широкую голову, постоянный, почти совершенно черный цвет шерсти. В очень жарких долинах свинья стала рыжей, как молодой пекари; наконец, на парамосах, на высоте, переходящей за 2.500 метров, выродившееся животное покрывается очень густой шерстью, часто немного курчавой, и у некоторых особей даже с более нежным подшерстком2 F. Roulin, цитированное сочинение. . У овец совершилась подобная же перемена: в знойном климате, ягненок покрывается шерстью, как и в умеренном поясе; но если пропустить благоприятное для стрижки время, руно становится гуще, кошмится и, наконец, разделяется на космы, под которыми ростет короткий и лоснящийся волос, подобный волосу козы. Это последнее животное помельчало, но сделалось более грациозным, более стройным и более проворным, чем даже сицилийская коза. Туземцы приручили некоторых животных Колумбии, которых легко было бы удержать между слугами и друзьями человека. Таковы сайны, особый вид пекари, столь же верные и не менее смышленые, как собака. В первые же годы после завоевания страны, индейские племена, даже непокоренные, находили способы доставать, посредством мены, кур, которых они воспитывали с большой заботливостью3 J. Acosta, „Compendion historico del Descubrimiento у Colonisacion de la Nueva Granada“. . Жители Тулуа, в долине реки Каука, приручают гуачараку, птицу видом похожую на индюшку, а величиной с цыпленка, породу которой легко скрещивать с расой андалузской куры; они держат также в своих птичниках игуасу (chena­lopex jubata), похожую на утку4 Ed. Andre, „Tour du Monde“, 1-er semestre, livr. 946. . Гуси были введены на Боготском плоскогорья только в начале девятнадцатого столетия.

Минеральные богатства Колумбии, эксплоатируемые 40.000 рудокопов, очень велики, как о том свидетельствуют рассказы завоевателей и исследования геологов. Нездоровый Чоко есть, по всей вероятности, одна из стран, потоки которой катят наибольшее количество золотоносных песков; но разведка и разработка производительных рудников могла производиться только в областях умеренного пояса, где иностранные горные инженеры находят климат, сходный с климатом Западной Европы. В три с половиной столетия Колумбия дала миру три с половиной миллиарда, в виде золота и серебра, следовательно, в среднем давала 10 миллионов в год, от 27.000 до 28.000 франков в день5 Vergara-y-Velasco, „Geografia de Colombia“. . Провинция Антиокия, доставляющая ныне около двух третей золота, собираемого в Колумбии, заключает в себе сотни известных месторождений этого металла, эксплоатация которых разнится, смотря по условиям рынка, величине заработной платы, удобству сообщений. Большинство рудников, где нужно ломать породу, чтобы добраться до жил металла, принадлежат иностранным компаниям, преимущественно английским, и добываемая в них руда вывозится за границу, тогда как пляжи речек, менее доходные, но требующие гораздо менее дорогих снарядов, предоставляются мелкой местной промышленности. В силу старинного закона, горнопромышленники могут пользоваться течением реки или ручья не иначе, как обеспечив снабжение питьевой водой городских поселений, лежащих на берегу утилизированных ими потоков. Само собой разумеется, концессионеры смотрят на это условие как на посягательство на свободу промышленности.

Серебряные рудники, деятельно эксплоатировавшиеся во времена испанского господ­ства, особенно в верхней долине Магдалены, заброшены по большей части, и разработка их вряд-ли могла бы быть возобновлена с успехом при теперешнем обесценении этого металла. Медь, свинец, железо—Колумбия имеет все металлы, но главную горную промышленность, после золотых приисков, составляют соляные копи, которые могли бы производить гораздо больше, чем они дают ныне; но казна, удерживающая за собой монополию соляного производства, ограничивается удовлетворением местного требования. Государству принадлежат также и смарагдовые рудники в Мусо, продукты которых гранятся в Париже. Что касается ловли жемчуга, предоставленной частной промышленности, в Рио-Ача и в Панамском заливе, то она представляет лишь весьма незначительную ценность.

Колумбийская промышленность ещё более, чем земледелие, ограничивается производ­ством изделий, потребляемых в самой стране,—гамаков, одеял, пончо, шляп, мешков и т.п. Можно сказать, что она просто продолжает промышленность, существовавшую до завоевания: в тех же местностях, в тех же городах и деревнях, продолжаются те же работы; если промышленность исчезла во многих местах, то это потому, что население их было прогнано или истреблено, унеся с собой свои способы производства1 Vergara-y-Vergara, „Historia de Ia Literatura en Nueva Granada“. . То, что осталось, достаточно показывает, как велика ловкость руки у туземцев, как живо их творчество цветов и форм. В какой-нибудь хижине Пастусо нет ни одного глиняного сосуда, ни одной ткани, ни одного предмета, которые не были бы оригинальны по рисунку, форме, колориту.

Внешняя торговля Колумбии, однако, вдвое более населенной, чем Венецуэла, не сравнялась ещё, по степени важности, с торговлей соседней республики. Это не значит, что совокупность торгового обмена меньше в целой территории. Географическое положение и рельеф этих двух стран объясняют большую зависимость Венецуэлы в отношении заморского континента и проистекающую отсюда учащенность торговых сношений. Эта последняя страна, более близкая, чем Колумбия, к Соединенным Штатам и к Европе, притягивает, так сказать, ввоз оттуда «обратно пропорционально квадратам расстояний»; кроме того, её наиболее деятельная и самая цивилизованная полоса находится на окружности территории. Её столица Каракас и второй город страны, Валенсия, отделены от моря только цепью гор; а широкий путь Ориноко открывает легкий доступ к Сиудад-Боливару, важнейшему из внутренних городов. В совершенно ином положении находятся большие города Колумбии. Экономическая жизнь развивается там в особенности в большом расстоянии от поморья, на высоких плоскогорьях Кундинамарка, Бойяка, Сантандер, Антиокия. К руководящим городам доступ возможен только по изменчивым и опасным дорогам: в среднем, цена товаров между европейскими рынками и этими центрами деятельности более чем удвоивается. Следствием этого является тот факт, что Колумбия должна производить у себя дома предметы, которые Венецуэла ввозит из-за границы: расквартированные в своих высоких андских твердынях, колумбийцы распределяют между собой труды земледелия и промышленности таким образом, чтобы довлеть себе внутренним обменом. Прекращение всякой заморской торговли между Колумбией и Европой не имело бы больших неудобств с точки зрения чисто материальной: граждане обходились бы без роскошной мебели и довольствовались бы более грубой одеждой2 Ricardo S. Pereira, „Les Etats Unis de Colombie“. . Важность их внутренней торговли дает прочный фундамент для постепенно увеличивающихся торговых сношений с заграницей. Подобным же образом колумбийцы должны были рассчитывать исключительно на собственные силы во время войны за независимость: они не имели, как их соседи венецуэльцы, батальонов со всех концов света в своих армиях. Можно ли сказать, что они от этого менее успешно отвоевали свою автономию? Они только приобрели себе этим больше уважения, и колумбийская «освободительная» армия даже принимала участие с 1823 по 1826 год, в кампаниях в Перу, доходя в Боливии до Потоси и Чукисака.

По валовой ведомости таможен, обороты внешней торговли Колумбии составляли около 28 миллионов пиастров, не считая торгового движения в городах порто-франко на Панамском перешейке, именно: ценность ввоза в 1889 г.—11.811.997 песо; ценность вывоза—16.241.148 песо. Но оффициальные цифры легко могут ввести в заблуждение, вследствие различия валют и колебаний курса, ибо привозные товары оцениваются по отправочной цене в фунтах стерлингов, долларах и франках, тогда как экспортные цены считаются в местных пиастрах1 Колумбийский пиастр или песо золотой равен 5 франкам, а бумажный—приблизительно 3 фр. 50 сантимам.	Примеч. перев. : таким образом один и тот же термин, пиастр, доллар или песо, может означать в общих счетах ценности, разнящиеся до двойной величины. По оффициальным ведомостям, вывоз Колумбии на много превышает ввоз, тогда как в действительности наоборот—ценность покупок сильно перевешивает ценность продаж2 Felipe E. Paul, „Informe presentado al Congreso“. 1890. . Приходится, следовательно, ограничиться общими оценками, допуская для совокупности сделок по заграничному обмену на континентальных берегах цифру от 110 до 120 миллионов франков; но к этому следует прибавить торговое движение в портах перешейка, открытых свободно всем судам, и контрабандный провоз товаров на берегах полуострова Гоахира и через сухопутные границы: может-быть, общая ценность внешней торговли простирается до 150 миллионов франков. Почти весь международный обмен Колумбии происходит с четырьмя государствами: Великобританией, Соединенными Штатами, Францией и Германией.

Движение заграничной торговли Колумбии в 1898 году: привоз—11.083.028; вывоз—19.157.788 золот. песо.

Вывоз по главным странам отправления в 1898 г.: Великобритания—816.354 песо золотом; Соединенные Штаты—5.305.879; Франция—3.371.760; Германия—3.079.885 песо золотом.

Что касается движения торгового мореходства, то оно возрастает год-от-году, оставаясь, однако, значительно меньше движения судоходства в каком-нибудь второстепенном европейском порте, каковы, например, Дюнкерк и Плимут.

Движение судоходства в портах Колумбии. В Барранкилье и Сабанилье в 1898 г.: пришедших—266 судов, вместимостью— 441.673 тонн; отшедших—263 судна, вместимостью—442.777 тонн. В Панаме, Колоне, Санта-Марте и Картагене в 1897 г.: в приходе—923 судна в 1.213.110 тонн; в отходе—919 судов в 1.210.629 тонн.

Правительство учредило девять таможенных контор: четыре на Атлантическом океане, в городах Рио-Ача, Санта-Марта, Барранкилья и Картагена, две—на Тихом океане, две—на притоках Ориноко, реках Арауке и Мете, одну—на экуадорской границе, в Ипиалес.

Золотая монета, которую перестали чеканить на монетных дворах Боготы и Медельина, почти совершенно исчезла из страны, и население знает этот драгоценный металл только как предмет торговли. Даже серебро стало редко: обращающееся количество его уже недостаточно для торговых сделок, и недостаток этот восполняется бумажными деньгами, выпуск которых законом 1887 года ограничен 12-тью миллионами пиастров.

Перевозочные средства Колумбии для внутренних сообщений получили некоторое развитие только в области судоходства. В 1825 году, т.е. задолго до того времени, когда большие порты Европы все были посещены пароходами, один промышленник завел «пироскафы» (огненные суда) на Магдалене; но предприятие это не имело успеха, и нужно было ждать двадцать два года, прежде чем установилось правильное паровое сообщение на средней водной артерии Колумбии. В 1890 году 25 пароходов совершали правильные рейсы для перевозки пассажиров и товаров между Барранкильей и порогами, употребляя, в среднем, восемь дней на подъем и от трех до четырех дней на спуск по реке; кроме того, пар проник в область верхнего течения главной реки, а также на Кауну, выше и ниже опасной части течения, при проходе этой реки через Антиохийский край. Атрато, Сан-Хуан, Патиа и многочисленные притоки этих рек и Магдалены также бороздятся килем колесных или винтовых судов. Наконец, после обсуждения различных, появлявшихся каждый год, проектов, имевших целью поставить жителей плоскогорья в прямое сообщение с венецуэльцами равнин, в 1890 году был подписан договор с компанией судоходства, которая пускает два парохода среднего тоннажа по реке Мета, поднимающиеся до Орокуэ, в 600 километрах от слияния в меженное время, и до Кабуяро, у подошвы гор, в сезон половодья. Предприниматель, которому правительство концессионировало участки береговой земли, обязан основать там три колонии, по десяти семей каждая.

Торговое движение на Магдалене, по Камачо-Рольдану, в 1887 году: 30.000.000 песо, или около 80.000.000 франков. Перевезено товаров: 43.750 тонн; пассажиров: 7.832,

Колумбия не принадлежит ещё к числу южно-американских стран, относительно которых можно говорить о существовании железнодорожной сети; она имеет только короткия линии, восполняющие перерывы или трудности судоходного сообщения, и участки будущих рельсовых путей, останавливающиеся у подошвы гор, в болотистых областях. Из трех портов, которые можно рассматривать как принадлежащие к магдаленской дельте, либо, их живыми потоками, либо мертвыми рукавами каньосов, только один, Саванилья, соединен с главной рекой, тогда как два другие, Санта-Марта и Картагена, остаются в стороне, не окончив ещё или едва начав свой подъездной путь. Рио-Каука, менее счастливая в этом отношении, чем Магдалена, не имеет ещё железной линии, связывающей её с океаном. Дорога из Буэнавентуры останавливается ещё в лесах рио-Дагуи, и ни один из больших внутренних городов, Богота, Букараманга, Антиокия, не соединяется непосредственно с нижними долинами: всякий тюк товара, отправленный из-за моря, подвергается, по крайней мере, три раза перегрузке, прежде чем попадает в какой-нибудь склад на возвышенностях. Общая длина железных дорог Колумбии в 1897 году равнялась 644 километрам. По крайней мере все большие города соединены между собой телеграфной сетью. Линии внутреннего телеграфа связаны в приморских городах Колон, Панама, Буэнавентура с кабелями всемирной сети.

Почтовое движение быстро возрастает год-от-году, с развитием торговли и успехами народного просвещения. Принцип обязательного обучения, много раз признанный с 1870 года, не допускается нынешним правительством. Огромное большинство колумбийцев всё ещё не знакомо с начатками науки, и даже в департаменте Магдалена, самом отсталом во всей республике департаменте, где выходит только одна газета, оффициальный листок1 W. Sievers, „Reise in der Sierra Nevada de Santa-Marta“. , шесть из школ, называемых высшими, были закрыты в 1891 году по недостатку учащагося персонала; впрочем, много частных школок ускользают от статистики.

Оффициальная статистика учебных заведений в Колумбии в 1897 году: 2.026 коллежей и начальных школ с 143.076 учащихся; высших учебных заведений—6, с 1.600 студентами.

Можно считать приблизительно в полтораста тысяч число детей, посещающих школы; но пропорция грамотных на много превышает пропорцию людей, прошедших чрез публичные учебныя заведения. В 1883 году, более трети жителей Боготы, 34.504 на 95.813, умели читать и писать. Боготанцы, или боготеньосы, между не-испанцами имеют лучший акцент и отличаются наибольшим знанием, даже грамматическим, языка; они прибавили драгоценные документы к истории кастильской речи2 Martin Ferreira;—Zerolo, рукописные заметки. . Первая типография Новой Гранады была основана в 1738 г. в Боготе, и первая газета появилась в 1785 году. Профессор, дерзнувший, в 1763 году, поучать с кафедры, что земля движется вокруг солнца, был испанец Мутис, и это геройское утверждение произвело большой скандал, как посягающее якобы на догматы церкви3 Vergara-y-Velasco, „Historia de la Literatura en la Nueva Granada“. . И теперь ещё народное образование «организуется и направляется в согласии с католической религией», и должно «противодействовать утилитаризму, материализму и нечестию». Точно также пресса, «свободная в мирное время», должна воздерживаться от нападок на католическую церковь, «в какой бы то ни было форме».

IX

Быв долгое время федеральной республикой, устроенной по образцу Соединенных Штатов Северной Америки, Колумбия, снова завоеванная партией «консерваторов», опять приняла, ещё более централизуя власть, унитарную форму правления, которую она имела в предшествовавшую эпоху, и которая новой революцией наверно опять будет отменена, ибо страна эта, разделенная на две партии почти равной силы, находится в состоянии неустойчивого равновесия. Со времени политической реакции 1885 г., ратификованной в 1886 г. Конгрессом, девять бывших штатов низошли на степень простых департаментов или губерний, зависящих от державного собрания, заседающего в Боготе, столице государства и резиденции исполнительной власти, назначаемой двумя законодательными палатами. Избирательное право не всеобще. Правом подачи голоса на выборах пользуются только лица мужского пола, достигшие 21 года от роду, грамотные, занимающиеся какой-либо профессией или ремеслом, исполняющие какую-либо общественную должность, имеющие недвижимую собственность ценностью не менее 1.500 песо, или получающие годовой доход не менее 500 песо. Все граждане, удовлетворяющие этим условиям, избирают непосредственно муниципальных советников и департаментских делегатов, но эти выборщики первой степени не выбирают прямо ни депутатов (членов нижней палаты), ни сенаторов; они собираются в «хунту» в назначенном месте для выбора уполномоченных или собственно «избирателей», которые и выбирают членов законодательного собрания.

Палата депутатов состоит из стольких членов, сколько раз республика заключает в себе 50.000 жителей. Кандидаты на депутатство должны иметь не менее 25 лет от роду и не обязаны доказывать свои средства существования; их назначают на четыре года. Кандидатами в верхнюю палату могут быть только граждане, достигшие тридцатилетнего возраста и имеющие годового дохода по крайней мере 1.200 пиастров. Они избираются на шесть лет, в числе трех на департамент, какова бы ни была цифра населения этих территориальных делений; но к двадцати семи членам, назначаемым не прямым народным голосованием, президент прибавляет шесть сенаторов по своему выбору. Конгресс, собирающийся раз в два года, выбирает президента и вице-президента на шестилетний период, и каждые два года назначает «заместителя» для замены президента в случае, если президентский пост сделается вакантным. По конституции, верхняя палата пользуется фиктивным правом судить министров, но может произнести обвинительный приговор не иначе, как большинством двух третей голосов. Двенадцати преданных президенту сенаторов достаточно, чтобы оправдать обвиняемых. Государственный совет состоит из шести членов, из которых два назначаются президентом, два—сенатом и два—палатой депутатов.

Президент, считающийся неответственным и могущий быть вновь избранным, не может быть ни смещен, ни судим: ему недостает только титула, чтобы быть королем. Он выбирает своих министров: внутренних дел, финансов, военного, иностранных дел, государственного казначейства, прогресса (fomento), народного просвещения, юстиции. Он назначает также губернаторов (начальников департамента), посланников, членов государственного совета (двух), военных начальников и большую часть высших чиновников, и может выбирать их между членами Конгресса, так как совместительство не запрещено. Верховный суд, состоящий из семи членов, назначаемых пожизненно, и трибуналы тоже зависят от центрального правительства, так же, как национальный банк; милиция, которую прежде содержали штаты, упразднена. Собрания бывших штатов созываются раз в два года, как и самый Конгресс, и могут совещаться только о делах чисто административного характера. Власть, сидящая в Боготе, следовательно, очень сильно централизована, гораздо больше, чем во многих парламентарных монархиях. Смертная казнь восстановлена, исключая политические преступления. Гражданский кодекс почти целиком воспроизводит чилийское гражданское уложение, которое штат Кундинамарка принял в 1857 году, и которое затем было введено и в других штатах. Католицизм, «культ нации, который общественные власти обязаны защищать и заставлять уважать как существенный элемент социального порядка», сохраняет полную независимость в отношении государства; во главе управления делами церкви стоят архиепископ и семь епископов-суфраганов. Монастырские общины оффициально были упразднены в 1863 году; тем не менее, в стране насчитывают несколько сотен монахинь. Не-католические вероисповедания терпимы, «по скольку они не противны христианской нравственности и законам».

Каждый департамент управляется административным собранием, состоящим из выборных представителей, по одному на каждые двенадцать тысяч жителей, созываемым в два года раз, как и Конгресс, и располагающим лишь весьма слабой инициативой в виду губернатора, назначаемого центральной властью. Каждая провинция управляется префектом, назначаемым губернатором на двухлетний период. Муниципальные округа имеют, в свою очередь, во главе управления алькальда, определяемого префектом на один год; но муниципальный совет—выборный, и состоит из пяти до тринадцати членов, смотря по численности населения. Покоренные, но ещё живущие племенами, индейцы не управляются теми же законами, как другие колумбийцы: гражданское правительство, «в согласии с духовными властями», признает только кацика и кабильдо, или совет племени, назначаемый согласно обычаям, и возлагает на них администрацию и низшую юстицию; главари должны наблюдать, чтобы каждая семья получила свой надел в случае раздела resguardo, коллективной собственности народца, и не отчуждала этой неотъемлемой части, общего владения1 Diario Oficial, 8 de Deciembre de 1890. .

Бюджет Колумбии кажется незначительным в сравнении с бюджетом большинства других стран. Хотя народонаселение по меньшей мере учетверилось со времени провозглашения национальной независимости, а народное богатство более чем удесятерилось, совокупность налогов далеко не увеличилась в той же пропорции. При испанском режиме подушная подать с индейцев, продажа должностей, патенты, различные монополии, двойная десятина с рудников и торговые сборы давали, в сложности, годовую сумму около 15 миллионов франков2 Ricardo S. Pereira, „Les Etats-Unis de Colombie“. . Большинство этих налогов были отменены: однако, соляная монополия всё ещё существует, хотя в смягченной форме, так как выработка соли дозволена частным лицам под некоторыми условиями. Таможенные пошлины составляют главный источник доходов правительства: они взимаются почти со всех привозных товаров, за исключением земледельческих машин, научных приборов, книг и других полезных для просвещения предметов. Двухгодичный бюджет на 1899 и 1900 годы, по сметам, исчислен в следующих суммах: доходы—около 24 миллионов, расходы—около 30 миллионов кредитн. песо.

Специальные бюджеты 9 департаментов (провинций) представляют за два означенные года, следующие цифры: доходы—около 16.988.000, расходы—около 17.346.000 кредитных песо.

Внутренний долг составлял 30-го июня 1899 г. 5.725.357 пиастров или песо, к которым надо прибавить консолидированный долг в 5.633.716 пиастров, представляющий главным образом определенные пособия, отпускаемые семинариям, гимназиям, церквам и братствам. Внешний долг, простиравшийся в 1896 г., вместе с недоимками по платежу процентов—до 3.514.422 фунт. стерл., в 1897 г. был конвертирован выпуском новых облигаций на сумму 2.700.000 фунт. стерл.

В мирное время, вооруженная сила, годовой бюджет которой 3.300.000 пиастров, заключает, средним числом, около 6.000 человек: в каждую сессию специальный закон Конгресса определяет наличный состав войска.

Колумбия состоит из девяти департаментов, но закон может декретировать образование других делений этого рода, если только четыре-пятых муниципальных советов заинтересованного края выскажутся в пользу этого вновь учреждаемого деления, если, кроме того, будущий департамент имеет не менее 250.000 жителей, и если, наконец, декрет об этом будет одобрен законодательным собранием в две последовательные очередные сессии. Нижеследующая таблица указывает департаменты, с их подразделением на провинции, число их муниципальных округов, пространство их по Лемосу, приблизительную цифру их населения и названия их столиц и главных городов провийций. Централизаторская реакция сильно сократила число провинций и муниципальных округов. Для двух департаментов, Магдалена и Боливар, таблица дает состояние административных делений в 1892 г.; данные же для остальных департаментов относятся к 1885 году.

Департаменты	Провинции	Число муницип. округов	Главные города провинций	Пространство в квадратн. километрах	Население	Километрич. плотность	Столицы
Магдалена	Банко или Сур	7	Пуэрто-Насиональ	69.800	125.000	1,8	Санта-Марта
Сиенага или Санта-Марта	10	Санта-Марта
Падилья	4	Рио-Ача
Валье-де-Упар	3	Валье-де-Упар
Боливар	Барранкилья	12	Барранкилья	70.000	350.000	5	Картагена
Картагена	14	Картагена
Корозаль	15	Корозаль
Лорика	8	Лорика
Момпос	11	Момпос
Сан-Андрес-и-Провиденс	2	Сан-Андрес
Панама	Асуеро (лос-Сантос)	13	Песе	82.600	315.000	3,8	Панама
Чирики	11	Давид
Кокле	7	Пенономе
Колон	7	Колон
Панама	11	Панама
Верагуас	12	Сант-Яго
Бальбоа	4	Сан-Мигуэль
Бокас-дель-Торо	10	Бокас-дель-Торо
Дариен	8	Явиса
Сантандер	Чарала	7	Чарала	42.200	600.000	14,2	Сокорро
Кукута	10	Сан-Хосе-Кукута
Гарсиа-Ровира	14	Консепсион
Гуанента	12	Баричара
Оканья	13	Оканья
Памплона	8	Памплона
Сокорро	14	Сокорро
Сото	12	Букараманга
Велес	11	Велес
Боливар	4	Ландасури
Бойяка	Норте	11	Соата	86.300	645.000	7,5	Тунха
Норд-Эсте	10	Лабранза-Гранде
Гутиерес	11	Кокуи
Сентро	23	Тунха
Ориенте	12	Гуатеке
Оксиденте	22	Моникира
Тундама	23	Санта-Роса
Касанаре	14	Тама

Департаменты	Провинции или муципии	Округа или общины	Главные города провинций	Прост­ранство	Население в 1892 году (Вергара)	Плотность	Столицы
Кундинамарка	Ориенте	8	Фомене	206.400	595.000	2,9	Богота
Убате	16	Убате
Зипакира	19	Зипакира
Богота	16	Богота
Факататива	22	Факататива
Текендама	14	Ла-Меса
Ла-Пальма	6	Ла-Пальма
Сан-Мартин (территория)	9	Вильявисенсио
Толима	Норте	16	Амбалема	47.750	353.000	7,4	Неива
Сентро	20	Гуамо
Сур	30	Неива
Антиокия	Норте	11	Санта-Роса-де-лос-Осос	59.000	560.000	9,2	Медельин
Норд-Эсте	4	Амальфи
Оксиденте	8	Антиокия
Каука	5	Титириби
Сентро	9	Медельин
Ориенте	18	Рионегро
Суд-Оэсте	6	Херико
Сур	7	Манизалес
Сопетран	7	Сопетран
Каука	Атрато	7	Кибдо	666.800	700.000	1	Попайян
Барбакоас	9	Барбакоас
Буэнавентура	8	Буэнавентура
Буга	4	Буга
Кальдас	15	Альмагер
Кали	7	Кали
Обандо	9	Ипиалес
Пальмира	4	Пальмира
Пасто	14	Пасто
Попайян	20	Попайян
Киндио	10	Картаго
Сантандер	7	Киличао (Сантандер)
Сан-Хуан	7	Новита
Торо	9	Ансерма-Нуево
Тулуа	9	Тулуа
Тукеррес	12	Тукеррес
Какета	9	Мокоа

Глава V Эквадор

I

Из всех андских республик, Экуадор наименее населенная и самая малая по пространству. По обе стороны экватора, от которого страна и получила свое имя, она занимает извилистую полосу берегов, заключающую в себе всего только пять градусов широты по прямой линии (длина развернутого побережья Экуадора, по карте в масштабе 1:7.500.000, равняется 950 километрам), а по направлению с запада на восток ширина населенной территории ещё гораздо меньше. Из трех естественных делений, составляющих Экуадор, Анте-андина, или Цис-андина, Интер-андина и Транс-андина, только два первых образуют истинную территорию этой республики; за-андские же пространства, связанные с остальной страной колониями, занимают лишь незначительную площадь, и население их почти не возрастает. Некоторые местности этой покатости ещё совершенно неизвестны, а на востоке область, не закрепленная окончательно за Экуадором, оспаривается у него могущественными соседями. За населенными провинциями Экуадора, в равнинах, наклоненных к Амазонке, пересекаются границы, на которые претендуют Колумбия и Перу, и если спор не будет отдан на решение третейского суда, право, всегда принадлежащее сильному, обеспечит торжество того или другого из этих двух государств над самой слабой из политических общин андской группы. До недавних конвенций Экуадор оффициально занимал площадь в 714.860 квадр. километров, почти в полтора раза больше Франции; действительное его пространство можно считать приблизительно в два раза меньше. (Вероятное пространство и народонаселение Экуадора: 400.000 квадр. кил.; 1.400.000 жит.; 3 с половиной жит. на 1 квад. кил.). Он занимает только плоскую возвышенность, без Транс-андины, и Колумбия грозит отнять у него ещё часть этого остатка. Даже на покатости, обращенной к Тихому океану, существует конфликт по вопросу о границах: Колумбия, забравшая оба берега Миры до байю реки Матахе, требует ещё и левый берег этой реки. На юге, Перу и Экуадор спорят также из-за части долины реки Ачира.

Хотя и более удаленный от Европы, чем Колумбия, Экуадор сделался частью испанских завоеваний несколькими годами раньше, чем континентальное тело Новой Гранады. Привлекаемый сокровищами инков, Пизарро совершил свой опустошительный поход через Перу уже за пять лет до того времени, когда испанцы, пришедшие с трех сторон, встретились на плато Кундинамарка, а Белальказар пытался проникнуть, через северную часть Перуанской империи, в королевство Квито, сделавшееся теперь республикой Экуадор. В 1533 году, отряд в триста человек, в том числе восемьдесят кавалеристов, двинулся на север и, вербуя по дороге индейских союзников, направился к Квито, следуя по естественному пути плоскогорий, между двумя линиями вулканов. Повелитель Квито, Руминья-гуи, который сам был узурпатором, мужественно сопротивлялся и, может-быть, даже, говорит хроника, отбросил бы Белальказара к югу, если бы Котопахи не гремел страшно ночью, накануне предстоявшего боя, и не метал целые облака пепла на поле сражения. Индейцы, испуганные этим предзнаменованием, разбежались, и испанцы без сопротивления вступили в город Риобамба. Завоевание было окончено; оставалось только перебить туземцев и разграбить храмы и гробницы.

«Царство» Квито, которое принадлежало то к вице-королевству Перу, то к вице-королевству Новой Гранады, и которое оффициально именовалось audiencia и presidencia, не имело политической истории во времена испанского господства; но зато оно было театром великого события в истории наук—измерения дуги меридиана Бугером, Годеном, Ла-Кондамином и братьями Уллоа. Этот капитальный труд позволил Ла-Кондамину заменить карту Самуэля Фритца более точным картографическим памятником, который копировали до самого последнего времени; он обратил в особенности внимание на плоскогорья и вулканы этой страны, которые тогда считались самыми высокими вершинами на земном шаре. Точно также, ещё в эпоху испанского владычества, Гумбольдт и Бонплан изучали орографию, вулканологию и флору Экуадора и совершили свои знаменитые восхождения на Чимборасо и Пичинчу, подавшие повод к обсуждению многих проблем физиографии, относительно распределения этажами климатов и растений. Война за независимость и последовавшая за тем перемена политического режима прервали путешествия с целями научного исследования; но со времени восстановления нормального порядка вещей, Экуадор часто был посещаем учеными исследователями, как Спрус, Виссе, Рейсс, Штюбель, и форма его рельефа становится всё лучше и лучше известной. Однако, интерес, связанный с вулканическими явлениями, сосредоточил изыскания на местностях, сделавшихся уже классическими по предъидущим работам. Даже недавнее путешествие Эдварда Уимпера, столь важное по его монографии о Чимборасо и по оценке сравнительных барометрических высот, коснулось лишь незначительной части Экуадора. По крайней мере геодезические измерения позволяют исправить прежния карты в их существенных деталях. Благодаря наблюдениям моряков на различных пунктах берега и наблюдениям инженеров, производивших изыскания для постройки обыкновенных и железных дорог, теперь установлено, что вся андская система должна быть перенесена на 20—40 километров восточнее, чем её показывали до сих пор все картографы, вслед за Гумбольдтом1 Th. Wolf, „Verhandlungen der Gessellschaft fur Erdkunde zu Berlin“, 1891, n° 9 und 10. . Капитальный труд относительно Экуадора составляет сочинение геолога Вольфа, изданное им к 1892 году, после двадцатилетних путешествий и изучений2 Teodoro Wolf, „Geografia у Geologia der Ecuador“. .

Экуадор, несомненно, прогрессирует в населении, и самые осторожные статистики считают теперешнее число его жителей вдвое большим против того, каким оно было во время объявления независимости: период удвоения народонаселения составляет, следовательно, около полустолетия. Почти всем своим прогрессом экуадорская нация обязана самой себе, так как иммиграция, в собственном смысле этого слова, за исключением выходцев из колумбийской провинции Пасто, была здесь совершенно ничтожна. Кроме побережья, где проезжие путешественники охотно останавливаются с тем, чтобы так же легко снова сесть на корабль, авантюристы и искатели счастья не знают дороги в Экуадор: их не привлекает страна, где в наиболее населенных областях царствует суровый климат, а земли мало плодородны, где пылают вулканы, где почва почти постоянно дрожит под плугом земледельца, где путешествия приходится совершать по страшным горным проходам, открытым леденящим ветрам и снежным буранам. Быть-может, и врожденная меланхолия квичуа, печальный нрав людей, в соединении с унылым видом природы, также способствовали отклонению притока иммигрантов. Однако, сооружение дорог, уже начатое, несомненно, откроет колонизации очень благоприятные области на обоих андских склонах, к Тихому океану и к Амазонке. Настанет также день, когда поймут географическую важность порога Куэнка, самого узкого и наименее высокого вала Андов, между Венецуэлой и южным Чили. Залив Гуаякиль, самая глубокая выемка берега, к северу от архипелага Чилоэ, соответствует этой бреши Андов.

II

В целом, экуадорские Анды, от массива Пасто до плато Лоха, представляют характерное расположение рельефа, позволяющее сравнить их с лестницей первобытной постройки, с неправильными и искривленными стойками, с брусьями различной толщины, следующими через неравные промежутки. Главную кордильеру составляет восточная цепь, известная в стране под именем «Королевской», все ручьи которой спускаются к амазонскому потоку. Цепь эта не несет на себе самого высокого купола системы, так как Чимборасо стоит на Западной кордильере, но она представляет, в среднем, по своей однообразной высоте, около 4.000 метров, более сильный выступ рельефа, чем параллельный ей хребет, и кристаллическая природа её формаций дает ей первое место по древности происхождения; она состоит, частью в своей северной половине и вполне в половине южной, из гранита, гнейса и шиферных сланцев, тогда как Западная кордильера не показывает наружу этих пород, кроме как в самых глубоких долинах; почти вся её масса состоит из месозойских пластов, вероятно, меловых, доминируемых массивами эруптивного происхождения, диоритами, диабазами и порфирами1 Th. Wolf, цитированный мемуар. . Восточная экуадорская кордильера, наиболее правильная по направлению, представляет, однако, на своем протяжении двойную кривую, первую—вогнутую и вторую—выпуклую, относительно равнин, прилегающих к её основанию; что касается Западной кордильеры, то она следует в том же направлении, но с гораздо более частыми местными неправильностями и скачками в ориентировании цепи. Бреши в ней так многочисленны, что Уимпер мог отрицать самое существование этой цепи, и видел в выступающей закраине возвышенностей Экуадора лишь «ряд более или менее удлиненных горных вершин»2 „Travels amongst the great Andes of the Equator“. ; но как бы ни назвать этот вал, этот ряд куполов и пиков, он во всяком случае представляет гряду, параллельную главной кордильере, и жители считают его особой цепью, разрезанной речными долинами на множество отдельных отрывков. Тогда как только две реки, Пастаса и Пауте, пересекают восточный хребет, параллельная ему западная цепь перерезана в семи местах потоками, зарождающимися в высоких бассейнах внутренней области. Реки Мира, Гуальябамба-де-Квито, Чанчан д’Алауси, затем, на юге, Каньяр, Хубонес, Тусибес и Ачира—открыли себе проход через западные горы, или, лучше сказать, они сохранили свои долины, несмотря на поднятие горных складок в соседстве морских берегов.

Контраст двух кордильер, следовательно, совершенно ясен с гидрологической точки зрения, также, как и по свойству их пород; но эти две цепи экуадорских Андов сходствуют между собой вулканами, которые пробились наружу сквозь их своды и выдвинули свои величественные конусы над громадным пьедесталом. Поперечные кряжи, связывающие два главных хребта, от границ Колумбии до бассейна реки Куэнка, также состоят большей частью из эруптивных конусов. Эти промежуточные кряжи делят Экуадор, также как и Южную Колумбию, на бассейны, высотою около 2.500 метров, которые, вероятно, представляли некогда озера, но рельеф дна которых сильно изменился от землетрясений, извержений пепла и размывающего действия воды.

Первый цирк, Ибарра, назван так по имени города, занимающего его центр, на высоте 2.225 метров, на одном из притоков реки Миры, подвижной границы Колумбии. На западе этого бассейна, Котокачи, или «Соляная Гора», с покрытыми льдом гребнями, Яна-Урку, или «Черная Гора», и другие вулканы образуют отдельную цепь, тогда как на востоке стоит, почти одиноко, мрачный Имбабура, вырисовывая на небе темным пятном профиль своего кратера. Гора Котокачи, на которую всходил Уимпер, не имеет видимого кратера между двумя венчающими её пиками, но возможно, что промежуток между ними, ныне занятый ледником, представляет бывшее жерло, засыпанное в верхней его части и почти разрушенное у нижнего края. Озеро Куикоча наполняет на юго-востоке впадину при основании, бывшую прежде кратером, и где стоят два конуса, в виде островков. Склоны Котокачи до значительной высоты изрезаны во всех направлениях глубокими трещинами, пересекающимися под разными углами и образующими трудно-переходимый лабиринт пропастей. Иные из этих расселин тянутся километров на 10 в длину, так что нужно обходить их, как трещину ледника, или пользоваться мостами, образованными обвалом стен. Местные жители говорят в один голос, что эти трещины почвы произошли от землетрясений, и указывают многие трещины, которые во время сильного подземного удара 1868 года открылись вдруг ночью, при чём земля разверзлась на 20 метров и более. Это землетрясение принадлежит к числу самых ужасных явлений этого рода, о которых повествует столь драматическая история Экуадора. Распространяясь с юга на север, под бассейном Ибарра, оно ударилось о горы Колумбии, чтобы, как говорят, «отскочить» в южном направлении и опрокинуть на своем пути всё, что было поколеблено первым толчком. Города, деревни были почти сравнены с землей; говорят, около пятидесяти тысяч человек погибло при этой катастрофе, разразившейся ночью, во время сна жителей. Во многих местах дома провалились в образовавшиеся пропасти. Утверждают, что Имбабура излил во время этого землетрясения огромные массы воды и грязи, которые потопили стада на нижних пастбищах; глубокое озеро Сан-Пабло, около 8 километров в окружности, находящееся в соседстве Имбабуры, у северного основания Моханды, способствовало, быть-может, этому местному потопу. Моханда образует поперечный «засов» между двумя цепями, не достигающий пояса снегов.

Массив, стоящий в раздельном углу между бассейном Ибарра и бассейном Квито, есть могучий Каямбе, третья или четвертая гора Экуадора по высоте. Эта гора с тремя куполообразными главами, находящаяся в равном расстоянии от обоих полюсов, имеет вид не менее внушительный, чем Чимборасо, и её ледяные скатерти, её снеговые поля окаймляют горизонт, возносясь более чем на 1.800 метров над голыми скалами хребта; Уимпер исследовал её ледники и всходил на самую высокую её вершину. Следуя по течению ручьев, зарождающихся на западных склонах отдыхающего вулкана и соединяющихся с другими потоками в равнине Квито, чтобы образовать Гуальябамба, мы вступаем к эту чудесную аллею огнедышащих гор, которая делает из между-андского Экуадора единственную страну в целом мире. Со всех сторон здесь видишь только вершины эруптивного происхождения; даже длинные бугры и panecillos («хлебцы»), которыми усеяна поверхность внутренней котловины, состоят из вулканических обломков, скал, камней или пепла.

Первая гора, поднимающаяся на юго-западе от Каямбе, за высокими долинами, где зарождаются притоки реки Кока, данники Амазонки через реку Напо, носит имя Памбамарка, но её называют также Франсес-Урку, или «Гора Французов», в память геодезических работ Ла-Кондамина; затем следуют Гуамани и другие величественные горы, хотя и без постоянного снежного покрова; но на востоке, одна белая вершина показывает по временам свой ледяной гребень над густыми облаками, окутывающими восточные склоны Кордильеры: это—Сара-Урку, на которую Уимпер, сопровождаемый проводниками Каррель, из Шамони, совершил восхождение в 1880 году, ценою почти сверхчеловеческих усилий. По словам Вильявисенсио1 „Geografia de lа Republica del Ecuador“. , повторяемым Ортоном и другими авторами, Сара-Урку прежде часто выбрасывала пламя, а в новейшее время, в 1843 и в 1856 годах, извергала тучи пепла, приводившие в ужас жителей Квито. Но тут, вероятно, какая-нибудь путаница в местной номенклатуре: эти извержения, несомненно, происходили из другого очага, а не из Сара-Урку, на которую поднимался Уимпер, ибо эта гора—не вулкан, так как образующая её порода состоит из слюдяного гнейса, представляющего местами сланцевое строение.

Антисана, один из гигантов Восточной кордильеры, представляет громаду, покрывающую своим основанием, на высоте 4.000 метров, пространство около тридцати километров в направлении с севера на юг и с востока на запад. Он оканчивается длинным гребнем с двумя куполами, совершенно покрытым снегом на вертикальной высоте, превосходящей тысячу метров, и изливает ледники в окружающие долины. Огромные расселины перерезывают верхние льды и делают восхождение трудным и опасным. Поток лавы, длиною около 12 километров, красный на поверхности и там и сям одетый лишаями, выходит из трещины западного ската и составляет резкий контраст с зеленью соседних пастбищ; три других потока лавы, меньшей длины, извиваются по боку горы. Последнее извержение было, по имеющимся указаниям, в 1590 году, а в 1802 году, во время путешествия Гумбольдта, столб дыма поднимался верхним хребтом. В 1880 году Уимпер перешел одну широкую трещину во льду, откуда выходили клубы серных паров, но он не видел никаких следов кратера. Однако, Рейсс считает вулканическим жерлом впадину на восточном склоне, наполненную толстым ледником, и из которой вытекает сернистый ручей Пиедра-Азуфре, один из бесчисленных истоков реки Амазонок1 „Zeitschrift der Gesellschaft fur Erdkunde zu Berlin“, 1880. . Что касается горы Синчолагуа, поднимающейся также в область вечных снегов, между Антисаной и Котопахи, то она, без всякого сомнения, не имеет кратера, и летописи ничего не говорят о её прежних извержениях.

Котопахи, между всеми этими горами Экуадора, имеющими каждая свою ясно обрисованную индивидуальность, представляет «идеальный вулкан». Правильной конической формы, со скатами, одинаково наклоненными, он имеет кратер, открывающийся на вершине, а не на боковой трещине или на плече горы, и очаг его находится в постоянном действии. Во все эпохи, со времени поселения белого человека в этой стране, история говорит о его извержениях; он пылал во время первой битвы между туземцами и испанскими завоевателями, когда суеверие квичуанских воинов сделало его союзником пришельцев. Большие извержения, происходящие через промежутки в целые века, гораздо более опасны своими потоками грязи, чем градом камней: в 1877 году огромный поток воды, грязи, льдин и камней хлынул в равнину с быстротой более одного километра в минуту, смывая все препятствия, мосты и человеческие жилища, попадавшиеся ему на пути; он достиг моря в самый день извержения: скорость течения в этом канале, длиною в 450 километров, равнялась 27 километрам в час. Катастрофа была возвещена накануне громадным столбом черного пепла, который рокотавшая гора выбрасывала в воздушное пространство, на 6.000 метров выше кратера, и который восточным ветром относило в Тихий океан, на большое расстояние от берега; плывшие из Гуаякиля в Панаму пароходы, вдруг окутанные мраком ночи, произведенным тучей пепла, передали в Европу первую весть об этом бедствии. После извержения пепла, жители деревни Мулало видели одну минуту клокотание раскаленной лавы, которая лилась во все стороны через края кратера, растопляя снега и льды и превращая их мгновенно в лавины грязи. Льдины, унесенные до расстояния 50 километров от горы в равнину Латакунга, не были ещё растаявшими несколько месяцев спустя после взрыва; напротив, вершина вулкана, обыкновенно белая от снега, долго оставалась черной и опаленной, кроме нескольких косых островков, обойденных потоками лавы. Во время некоторых предыдущих извержений видели пламя. Ла-Кондамин говорит, что огненные языки поднимались в 1743 году на шестьсот метров над кратером.

Гора Котопахи, скатам которой Гумбольдт придал в своем начертании слишком большую крутизну, около 50 градусов, воспроизведенную впоследствии другими рисовальщиками в ещё более преувеличенном виде, на самом деле представляет средний наклон в 30 град. на севере и на юге, в 32 градуса на востоке и на западе, так что на неё легко может взойти всякий, кто не боится горной болезни. В 1858 г. Мориц Вагнер должен был вернуться с пути. Многие путешественники поднимались на вулкан после восхождения Рейсса в 1872 году, а Уимпер провел даже целую ночь на краю его жерла, чтобы наблюдать физиологические действия разреженности воздуха на человеческий организм на высоте 6.000 метр. Жар почвы был очень чувствителен на внешней стенке кратера, где во многих местах снег таял тотчас вслед за падением; точно также каждый снежный вихрь сопровождался клубами пара, поднимавшимися со склонов вулкана: он дымился, как будто внутри его происходило горение. Однако, в оврагах, по окружности конуса, образовалось несколько узких ледников, покрытых там и сям почерневшими вулканическими камнями. Почти всегда клубы пара вьются над вулканом, то непрерывным движением, то последовательными вспышками, иногда в чистом виде, другой раз смешанные с пылью, и смотря по направлению ветра, изгибаются в пространстве; обыкновенно пепел относится к западу, возвышая и утолщая с этой стороны стенку кратера. С вершины Каямбе Уимпер видел однажды громадную массу паров, вырвавшихся из Котопахи и образовавших кучу облаков, объемом в 250 кубических километров, достаточную для того, чтобы взорвать на воздух гору, в случае еслибы выходное отверстие было завалено. Неправильная котловина кратера, изрезанного вертикальными или даже нависшими пропастями, имеет протяжение 700 метров с севера на юг и 500 метров с востока на запад, а глубина его около 400 метров. Так как измерения высоты, сделанные путешественниками со времен Ла-Кондамина, все разнятся между собою для Котопахи, как и для других гор Экуадора, то Уимпер полагает, что этот вулкан, самый высокий из всех действующих очагов, существующих на земном шаре, значительно вырос за последние полтораста лет; в экуадорских Андах его превышает только Чимборасо, убеленный снегом и льдом, купол которого прикрывает давно потухший очаг.

Различные соседния горы составляют как бы свиту Котопахи; одна из самых высоких на северо-западе, Руминьягуи, едва достигающая нижнего предела вечных снегов, принадлежит к числу вершин, которые особенно поражают величественностью своей формы: по Рейссу, кратер её имеет 807 метров глубины. Руминьягуи и его северный сосед, Пасочоа, соединяют главный вулкан с Западной кордильерой небольшим поперечным кряжем: «засовом» Тиупульо, который Гумбольдт назвал порогом Чисинче: это общая граница двух бассейнов, на севере—бассейна Квито, на юге—равнины Латакунга. На юго-востоке, ветвь, ограничивающая верхния долины рио-Напо и отделяющая их от реки Пастаса, продолжается далеко массивом Календанья, затем, повернув к югу и юго-востоку, оканчивается снеговым куполом Льянганати, или Серро-Эрмосо, «Красивая гора», сланцевая масса которой, высотою 4.576 метров, выступает из обширных лесов. Наконец, на юге от Котопахи, цепь гор, очень неправильная по высоте, продолжается диким хребтом, обрывистым, изрезанным пропастями; этот массив, по словам Уимпера, из всех гор Экуадора наиболее походит на европейские Альпы разнообразием своего вида; но исследование его только-что началось; издали видны постоянные снега, сверкающие на многих из его пиков. В 1873 году В. Рейсс поднялся по склонам Серро-Эрмосо до предела снегов; вершина, откуда спускается ледник, высится мрачным валом, который кажется неприступным; во всех изломах скал блестят куски медного колчедана.

Глубокая брешь, в которой течет рио-Баньос, или Пастаса, прерывает кордильеру, но последняя тотчас же снова поднимается, чтобы образовать величественный конус Тунгурагуа, тем более красивый, что река расчистила его основание, размыв плато, служившее ему пьедесталом. Вулкан этот, с резко обрисованным профилем, окаймлен на усеченной вершине снегами и ледниками, подобно другим гигантам Экуадора. Отличаясь очень неправильной деятельностью, он иногда отдыхает долгие годы, затем пробуждается с сильными извержениями. В 1886 году он выбрасывал пепел, падавший очень далеко, до порта Гуаякиль; лавины грязи, сползавшие с его боков, засыпали обломками долины при его основании. Потоп был страшный, подобный тому, которым сопровождалось описанное выше извержение Котопахи; но хлынувший поток, вместо того чтобы течь по плоскогорьям в направлении к Тихому океану, излился в реку Пастаса, на амазонской покатости. Тунгурагуа всего чаще упоминается, вместе с Имбабурой, как гора, выбрасывавшая, будто бы, с водами какого-то внутреннего озера мириады живых рыб; но эта легенда не была подтверждена непосредственным наблюдением.

Альтар («Алтарь), прежде Капак-Урку, или «Главная Гора», у квичуа, называемый также Серро-Кольянес1 На языке аймара, Кольяна означает—„грандиозный, величественный“ (A. Stubel, „Skizzen aus Ecuador“). , быть-может, был некогда самой высокой горой Экуадора. Легенда утверждает это и говорит, что вершина вулкана обрушилась после целого ряда извержений, продолжавшихся восемь лет, незадолго до прихода испанцев. Обвал верхнего конуса придал главе горы её живописную форму пиков и остроконечных скал, окружающих престол. Бывший кратер, широко открытый на западной стороне и расположенный в виде подковы, заполнен теперь ледником, над которым нависли длинные сталактиты из растаявшего и снова замерзшего снега верхних фирновых полей.

За этим почти потухшим вулканом следует, в море лесов, гора, слывущая самым деятельным вулканическим очагом,—Сангай, или вулкан Макас. Белый от снегов, на верхних скатах, кроме непосредственной окружности кратера, которую покрывает черной пеленой тонкая пыль, выходящая из жерла вулкана, он, кажется, чередуется своими взрывами с Котопахи: когда одна гора волнуется, другая, по рассказам туземцев, пребывает в покое; каждый из этих кратеров в период своего действия становится как бы предохранительным клапаном для общего подземного очага. Однако, Сангай проявляет сравнительно гораздо более сильную деятельность. Из города Гуаранда, лежащего в расстоянии 100 километров от вулкана, от которого он к тому же отделен толщей плоскогорья, Уимпер слышал каждое утро, между семью и девятью часами, треск от взрыва, похожий на частую пальбу. С вершины Чимборасо виден, при благоприятной погоде, конус Сангая на высоте около 1.200 метров, из которого, через промежутки от двадцати до тридцати минут, вылетает столб пара, едва приметный, по причине его высокой температуры, и поднимающийся по вертикальному направлению на высоту, в полтора раза большую высоты конуса, т.е. на 1.800 метров; там он образует кучевое облако с горизонтальным основанием, затем движется с севера на юг и рассевается в атмосфере. Ни одного облачка не видно в синеве неба, когда новый столб пара взвивается над кратером, чтобы последовать за предыдущим на юг, в виде облаков, постепенно расплывающихся в воздушном пространстве. Уимпер вычислил, что скорость столба пара, выбрасываемого вулканом, была от 35 до 36 километров в минуту. С высоты Андов Квито, откуда Сангая даже не видно, Рейсс наблюдал в другой форме облако, извергнутое этим вулканом; оно стояло над горизонтом черной колонной, словно огромная башня, затем перегнулось в длинную полосу, которую пассат унес к морю.

Штюбель видел вблизи эту дымящуюся гору с высоты Нагсангпунго, прозванного «Mirador del Sangay» (4.033 м.). Массы пепла, выбрасываемого кратером во время его извержений, представляют, по словам этого путешественника, громадный куб, равный объему нескольких гор; окрестная страна покрыта очень густым слоем серой пыли, и подвижные дюны из этих вулканических песков, перекатываемые ветром, достигают более ста метров в вышину; иногда буря, выметающая скалы, обнажает кручи из слюдяного сланца, составляющего первоначальный остов кордильеры. Ветер уносит пепел Сангая до Гуаяквиля, и на плоскогорье падение пыли часто отравляет пастбища. На окружности кратера показываются островки свежего снега, а внешние овраги верхнего конуса занимают ледники, принявшие черный цвет от покрывающего их мелкого камня. Потоки лавы, спускающиеся на восток, по склону, обращенному к Амазонке, проникают даже вглубь девственного леса. Окрестные индейцы видят целые годы по ночам, на западной стороне горизонта, зарево огненной реки2 Alfons Stubel, цитированное сочинение. . Землетрясение, разрушившее в 1797 году город Риобамбу, как полагают, имело свою исходную точку под Сангаем.

К югу от этого вулкана Восточная кордильера, прерываемая на своем протяжении ещё долиной реки Пауте, вздымает несколько высоких вершин, как Киноалома, затем горы, к которым примыкает поперечный узел Азуай, или Пукалома. Ещё недавно думали, вслед за Гумбольдтом, что вулканические формации не встречаются южнее этого узла, и что все горы этих областей состоят из осадочных пород. Однако, мнение это ошибочно. Рейсс и Вольф констатировали существование прежних вулканов, которые стоят здесь не на краях плоскогорья, как в остальном Экуадоре, но в самом центре между-андской области. Массив Азуай—одна из этих групп вулканов; другая группа находится близ Куэнка, к востоку; третья расположена южнее, около истоков рио-Хубонес. Формы их почти изгладились, не видно уже ни правильных конусов, ни кратеров; только прежние потоки лавы свидетельствуют о их вулканическом происхождении. На востоке кордильера представляет только кристаллические сланцы1 Teodoro Wolf, „Relacion de un viaje geognostico por la provincia dei Azuay“. , достигая редкими вершинами нижнего предела вечных снегов. За водораздельным массивом, центр которого занимает гора Лоха, андская система, очень сузившаяся, представляет уже только один хребет, тянущийся в южном направлении, между высокими долинами, спускающимися к пустыням перуанского побережья, на западе, и сходящимися долинами верхнего Мараньона, на востоке; здесь великая река описывает свою верхнюю кривую, в расстоянии около 300 километров от берега океана. Кордильера обращается в этом месте в род узкого перешейка между экуадорскими и перуанскими Андами; впрочем, горы, понижающиеся одновременно с уменьшением их ширины, поднимаются здесь уже только на 2.000 метров над уровнем моря2 Т. Wolf, „Verhandlungen der Gesellschaft fur Erdkunde“, 1891, n° 9 und 10. .

На юге от глубокой долины реки Гуальябамба, Пулулагуа есть не более, как вулканическое жерло, открывающееся не на вершине горы, но в самой толще кордильеры. Пичинча—первый вулкан Западной цепи: это—знаменитая гора, на последних уступах основания которой стоит город Квито. Со времен Ла-Кондамина, бывшего здесь в 1742 году, эту гору посетили многие исследователи; очень удобная для восхождения, очень широкая, опирающаяся на громадные, поросшие травой предгорья и имеющая, на вершине, лишь редкия полосы снега, она только на высоте 4.200 метров становится настолько крутой, что всадники принуждены слезать с коня. Несмотря на соседство главного города страны, Пичинча ещё не вполне известна: всё ещё спорят о числе её пиков и кратеров, также как о их высоте и размерах; дух тщеславия продиктовал много напыщенных описаний, в которых читателю невозможно отличить преувеличения от истины. Кажется, можно считать за достоверное, что из двух главных пиков—«Молодой», или Гуагуа, который в то же время и самый высокий, вырос уже в историческую эпоху, оставив позади «Старый», или Руку, и три другие вершины. Вулкан Пичинча, квичуанское имя которого буквально значит «Кипучая Гора», в старину проявлял свою деятельность сильными извержениями, но с 1660 года он выбрасывал только пары, сопровождаемые пеплом, и оставляет в покое город, приютившийся у его подножия. Главный кратер Пичинчи, с очень широкой выемкой на западной стороне,—один из самых глубоких, какие только известны: его котловина имеет не менее 871 метра, по Ортону3 „The Andes and the Amazon“. и 773 метров, по Штюбелю, глубины, и на дне есть ещё несколько сольфатар и дымящихся трещин4 Alfons Stubel, „Skizzen aus Ecuador“. . Впрочем, Уимпер видел там только луга. В этом кратере с отбитым краем берет начало река, спускающаяся через девственные леса к Тоачи и Эсмеральдас: она вполне заслуживает свое имя, rio del Volcan («река Вулкана»).

На юге от Пичинчи, три вершины, Атакасо, Корасон, Ильиниса (Илиниса), следуют одна за другой по прямой линии. Атакасо, не достигающая предела снегов, поднимается правильным конусом с пологими скатами. Гора Корасон («сердце»), в которой воображение туземцев находит форму «сердца», выше и труднее для восхождения, так как она оканчивается почти вертикальной стеной, высотою около 250 метров, на которую приходится взбираться узкими корридорами, вырытыми дождями и обвалами. Ла-Кондамин и Бугер пробыли на Корасоне двадцать два дня и доходили до его вершины, которая долго пользовалась репутацией «самой большой высоты, на какую поднимался человек». Верхняя котловина (caldera) Корасона—самая глубокая из всех кратеров на Андах: Рейсс, измерявший её, дает этой пропасти 1.204 метра глубины. Ильиниса, с двумя пиками-близнецами, покрытыми льдом, стоит почти всегда окутанная туманом: её редко можно видеть всю сразу. Уимпер, проведший в соседстве этой горы 78 дней, мог наблюдать её только по частям и урывками, он пытался, так сказать, ощупью подняться на неё; но, заблудившись между колоннами ледника, должен был отказаться от восхождения. Южнее показывается гора Килотоа, заключающая в своем кратере озеро с немного нагретою водою, температура которой (16° Ц.) на 8 градусов превышает температуру окружающего воздуха; по Веласко, в 1725 году среди озера происходило извержение лавы, и видели «пламя, вылетавшее из недр вод». Далее следуют другие конусы, менее высокие, поднимающиеся над хребтом широких парамосов, откуда отделяется к юго-западу третья кордильера, увенчанная диадемой пиков, почти столь же высоких, как и куполы главной цепи.

Ущелье, по которому проложена тропа из Гуаякиля на Чимборазо, достигает 3.175 метров на перевале этой «кордильеры Тихого океана», названной так Уимпером, или «кордильеры Чимбо», по Вольфу. Один из её пиков, Пумин, возвышается на 3.564 метра; но за ним хребет быстро понижается и оканчивается высокими мысами над рекою Чимбо, или Ягуачи, притоком Гуаякильской бухты. К востоку от реки Дауле, впадающей в тот же залив, небольшие цепи, береговые массивы поднимают свои гребни до высоты нескольких сотен метров. Самый высокий из этих хребтов, называемый кордильерой Колонче, между Санта-Еленой и Монтекристи, переходит за 750 метров и выделяет на восток боковую ветвь, кордильеру Чонгон, доходящую до реки Гуаяс; непосредственно выше Гуаякиля, скалистый островок и холмы западного берега продолжают тот же кряж по другую сторону Гуаякильского лимана. Южный массив западных гор, Чандуй, поднимается всего только на 300 метров, но и этой высоты достаточно, чтобы отражать южные ветры и направлять их к Гуаякилю, где они известны под именем «Чандуйских ветров».

В Экуадоре последняя снеговая гора Западной кордильеры есть Чимборазо, или «Снег Чимбо», названный так от западной долины, откуда поднимаются к его ледникам; с восточной стороны его прежнее наименование, упоминаемое в несколько измененном виде Сиеза-де-Леоном, было Урку-Расу, или «Снеговая Гора». Чимборазо, этот гигант экуадорских Андов, возносит свою круглую главу над изборожденным массивом, который подпирают исполинские контрфорсы1 Teodoro Wolf, „Geografia у Geologia del Ecuador“. , на востоке—вулкан Игуалата, на севере—Кариуайрасо, потухший вулкан, часто называемый именем Чимборазо-Эмбра, или «Жена», так как народное воображение иногда соединяет большие горы в семейные группы. По одному сомнительному преданию, Кариуайрасо до конца семнадцатого столетия превосходил высотой Чимборазо: в эту эпоху вершина колосса была, будто бы, повалена землетрясением, и стоящие теперь два пика, окруженные льдами, составляют только обломки прежней горы; однако, взор тщетно ищет обвалов, которые должны были бы образоваться от такого страшного разрушения. Какова бы ни была доля истины, скрытая под этой легендой, гребень гигантского вулкана Чимборасо теперь почти на 1.500 метров превосходит высотой пики Кариуайрасо. Чимборазо, несомненно, был вулканом, хотя ни одна летопись, ни одна легенда даже не говорит о его извержениях. Кратер, если он существует, совершенно завален толстым слоем снегов и льдов; потоки лавы, спускающиеся по склонам, настолько разжижились, что стали неузнаваемыми, и первоначальная правильность конуса исчезла со времени катаклизма, который снес часть горы, оставив эти громадные и неприступные стены, высящиеся над ледяными потоками. Гипотеза Буссенго, по которой вся масса разломанных трахитов Чимборазо была, будто бы, поднята разом и в твердом состоянии, не подтвердилась позднейшими исследованиями. Стены состоят из бесчисленных слоев различного цвета, серых, черных, желтых и красных, которые, очевидно,—не что иное, как застывшие потоки лавы, вылитые последовательными извержениями: строение кусков, отрываемых от них лавинами, не оставляет на этот счет никакого сомнения2 Edw. Whymper, цитированное сочинение. . С куполообразной вершины спускаются во все верхния долины окружности ледники, названные Уимпером по именам исследователей, наиболее способствовавших изучению орографии Андов. Гумбольдт, Буссенго, Холль тщетно пытались подняться до самой вершины Чимборазо, а Жюль Реми, быть-может, достиг её в 1856 году, во время снежной метели, не будучи в состоянии осмотреть местность, но измерив высоту по температуре кипения воды. С высоты вершины, на которую Уимпер всходил два раза, в 1879 и 1880 годах, круг горизонта обнимает все вулканы экуадорской цепи и на западе кордильеру Тихого океана, с её пиками, ущельями, долинами, а за ней бесконечные леса и ровную скатерть океана на расстоянии 300 километров. Во время второго восхождения Уимпер и его спутники стояли лагерем на снегах вершины в тот момент, когда туча пепла, выброшенная вулканом Котопахи, в 100 километрах к северо-западу, наполнила атмосферу своей черной пылью.

На юге порфировая цепь постепенно понижается, перерезываемая последовательно тремя реками, Чанчан, Каньяр и Хубонес. Первый отрывок, Чильчиль, очень коротенький, имеет скорее вид простого массива. Затем хребет тянется в виде длинной дуги парамосов, по которым проходит дорога из города Куэнка к Тихому океану, через перевал Кахас (4.135 метров). Наконец, на юге от реки Хубонес, кордильера, утратившая всякую правильность, принимает, под именем Чилья, направление, поперечное к своей первоначальной оси, чтобы идти на соединение с другой цепью в узле Лоха и слиться с ней при вступлении на Перуанскую территорию. До недавнего времени эта область экуадорских возвышенностей мало посещалась, и её рельеф оставался гораздо менее изученным, чем рельеф вулканического пояса в Северном Экуадоре; новейшие исследования Вольфа значительно точнее определили его форму.

С времен Ла-Кондамина и сопутствовавших ему геодезистов часто измеряли высоту экуадорских вершин и городов; но полученные результаты редко совпадали: даже первые наблюдатели представили для Чимборазо цифры, разность между которыми составляла более 300 метров. Поэтому было бы неосторожно основывать на этих измерениях, как это пытались делать некоторые ученые, геологические гипотезы о возрастании или понижении вулканических гор Экуадора в новейшие времена. Теперь насчитывают двадцать две горы, переходящие своими вершинами за линию вечных снегов1 Orton, „The Andes and the Amazon“;—W. Reiss, „Verhandlungen der Erdkunde zu Berlin“, 1880. .

Высоты, в метрах, главных вулканов Экуадора и Квито, по данным различных наблюдателей (Б означает барометрическое, Т—тригонометрическое измерение):

Ла-Кондамин (Б)	Гумбольдт (Б)	Рейсс и Штрю­бель (Т)	Уимпер (Б)	Ортон, Виссе, Холль
Чимборазо	6.342	6.530	6.310	6.247	6.270
Котопахи	—	5.755	5.943	5.978	5.994
Каямбе	—	5.988	5.902	5.848	5.900
Антисана	—	5.836	5.756	5.893	5.876
Альтар	—	—	5.404	—	5.864
Сангай	—	—	5.323	—	5.218
Ильиниса	—	—	5.305	—	5.294
Кариуайрасо	—	5 846	5.106	5.034	—
Тунгурага	—	5.053	5.087	—	—
Синчолагуа	—	5.009	4 988	—	—
Котокачи	—	5.011	4.966	4.968	5.001
Корасон	4.823	—	4.816	4.838	—
Пичинча	4.757	4.853	4.787	4:851	4.824
Квито (Главная город. площадь)	2.850	2.903	2.850	—	2.727 до 2.914

III

Ключи, ручьи и речки редки в вулканической области Экуадора, хотя дожди там выпадают в изобилии. Эта бедность источников объясняется свойством почвы: падающая из атмосферы вода быстро просачивается через шлаки и пепел и спускается на большие глубины, чтобы снова появиться в жерле вулканов, в виде паров. Даже термальные ключи, которые обыкновенно целыми сотнями встречаются в вулканических странах, отсутствуют в Экуадоре; Уимпер упоминает только один такой ключ, близ Мачачи, между Котопахи и Корасоном; но экуадорские географы называют ещё несколько теплых ключей у основании Ильинисы, на склонах Тунгурагуа и в других местах. Не имея питающих источников, реки, образующиеся на плоскогорьях, очень скудны, и даже после обильных дождей едва наполняются; этим и объясняются малые размеры, данные инженерами мостам, построенным через потоки. Но вне области пепла и пемзы, где влага исчезает как через решето, речки, текущие в русле менее водопроницаемом, быстро увеличиваются в объеме, и многие из них достигают моря уже в виде больших рек. Такова Гуальябамба, которая, по выходе из равнины Квито, бежит в страшном овраге, около 600 метров глубины, вырытом водами у основания вулкана Моханда. Соединившись с Тоачи, она образует Чинто, Перучо, или рио-Эсмеральдас, «Изумрудную реку», судоходную, но очень мало утилизируемую, по причине слабой населенности её берегов. Площадь бассейна реки Эсмеральдас, по Теодоро Вольфу, равняется 21.060 квадратным километрам.

Несколько незначительных потоков, спускающихся с береговых предгорий, следуют один за другим на юг до большой выемки побережья, образуемой заливом, в который изливается мощная река Гуаяс, сообщившая свое имя городу Гуаякиль. Главная ветвь, Бабаойо, текущая по направлению оси долины, зарождается в Тихоокеанской кордильере и является ещё небольшим потоком перед магазинами, или bodegas, служащими исходным пунктом для путешественников при восхождении на плоскогорье; но ниже, приняв в себя многочисленные притоки справа и слева, она расширяется в настоящую реку. Она имеет уже 600 метров ширины перед слиянием с рекой Ягуачи, которая приносит ей воды Чимбо, происходящие из ледников Чимборазо, и воды Чанчана, который берет начало в аллее вулканов и на горном узле Азуай. Ниже она соединяется с первым притоком Дауле, который зарождается в больших лесах, затем извивается в низменной равнине между саваннами, или pajonales, и затопленными землями, или tembladeras, и, наконец, имея более километра в ширину, смешивается с водами Гуаякильского лимана (Площадь бассейна реки Гуаяс, по Вольфу: 34.500 квадратных километров). Здесь мы уже в океане, хотя морской рукав и носит ещё имя Гуаяс; перед городом он имеет 2 километра ширины, затем удвоивает, удесятеряет свои размеры, охватывая своими проливами целый архипелаг и большой остров Пуна.

На амазонской покатости обильные и удерживаемые густой растительностью дожди, даже вдоль довольно крутых скатов, превращают почву в настоящую губку, как дрожащие торфяники ирландских гор, и проход через эти места очень труден. Там, где растительность не состоит из больших деревьев, трава или, лучше сказать, тростник (chusquea aristata), с острыми верхушками и средней высоты в 3 метра, растет почти непроницаемой массой; нужно раздвигать его движением рук, как при плавании, и налегать всей тяжестью тела на эти травяные волны, чтобы подвигаться вперед1 Edw. Whymber, цитированное сочинение. . Пропасти, болота, реки, леса, опутанные бесконечной сетью лиан, следуют за этими болотистыми тростниковыми саваннами, свойственными исключительно Экуадору; опасности, трудности пути, шансы болезней и смерти увеличиваются с каждым шагом. Удивляются, что после достопамятной экспедиции в «Страну Корицы», в 1540 г., Гонзало Пизарро мог ещё привести назад восемьдесят спутников. По выходе из андских долин, потоки, образующие Напо, Пастаса, Пауте и их притоки, являются уже значительными реками, трудно переходимыми.

Река Напо,—прежде Наапо,—питаемая снегами Антисаны и Котопахи, получает в пределах Экуадора два больших притока, на севере—Кока, на юге—Курарай; судя по направлению магистральной долины с северо-запада на юго-восток, Коку следовало бы признать главной рекой. Но Напо получила название притока Амазонки, благодаря своему соседству с Квито; это—река, по которой следовали торговцы и миссионеры, и которая в нынешнем столетии служила дорогой для большинства исследователей. Винер поднялся по Напо до Мисагуальи, находящагося в четырехдневном переходе от Квито. В этом месте глубина воды равняется ещё 2 метрам, при среднем уровне реки.

Пастаса катит воды, собираемые частью в аллее вулканов Экуадора. Река Патате, питаемая водами кебрад (оврагов), отрывающихся на склонах двух колоссов экуадорских Андов, Чимборазо и Котопахи, течет прямо с севера на юг в равнине Амбато, затем, обогнув южные выступы шиферных гор Льянганати, низвергается в ущелье в 50 метров глубины, вырытое водою в застывшем потоке лавы. На дне этого ущелья с Патате встречается другая река, текущая в обратном направлении, с юга на север: это—Чамбо, первые истоки которой наполняют лагуну Кольта, откуда уходят подземным течением. Тотчас после слияния, соединенные реки, под именем Агойян, или Пастаса, меняют направление и убегают на восток, к северному основанию вулкана Тунгурагуа, затем ниспадают с высоты 60 метров в ущелье (1.544 метра), под которым показывается уже могучая растительность тропической природы.

Река Пауте, зарождающаяся в бассейне Куэнка, из всех атлантических потоков Южной Америки, самая близкая своими истоками к Тихому океану: считают всего только 56 километров по прямой линии от первоначального ручейка до берегов залива Гуаякиль, расширенных наносами и корнями ризофор1 Theodor Wolf, „Verhandlungen der Gesellschaft fur Erdkunde zu Berlin“, n° 9 und 10. .

IV

Экуадор представляет последовательный ряд всех климатов, распределенных ярусами на склонах гор: каждый пояс, антеандский, интер-андский, транс-андский, имеет свой собственный климат, и в каждом поясе высота мест, положение их относительно стран света, соседство океана видоизменяют равновесие воздушного моря. Лишенная своего рельефа, Экуадорская территория была бы жаркой страной, но для большинства её жителей это—страна умеренная, почти холодная, где солнце, блистающее в зените, играет мириадами искр в снегах и льдах на скатах вулканов. На далеко выдвинутых в океан берегах провинции Монаби береговое течение охлаждает климат: средняя температура моря там только 23 градуса, тогда как севернее, в защищенных водах Эсмеральдас, она поднимается до 28 градусов. Вдоль морских берегов местный ветер дует преимущественно с запада в северной и с юга—в южной части побережья; но чем более удаляешься от берега в открытое море, тем чаще встречаешь южный ветер, движущийся в одном направлении с морским течением2 Chardonneau, „Instructione nautiques sur les cotes de l’Ecuador“. . Когда нет бризы, знойный воздух пляжей дует только медленно порывами или bochornos3 От boca de horno, „устье печи“ (Ouffroy de Thoron, „Amerique Equatoriale“). .

Экуадорское побережье океана, хотя защищенное от общих ветров двойной и тройной стеной Андов, повинуется ритму тропических времен года. С июня по декабрь Гуаякиль наслаждается «летом»: воздух менее влажен, чем в остальную часть года, бризы, материковая и морская, приятно чередуются, прогоняя москитов и испарения болот. Затем наступает тропическая зима, т.е. дождливый сезон, с его сильными жарами днем, грозами вечером и ночью, с его ливнями, страшными разливами рек, роями докучливых насекомых и часто также с эпидемиями. На между-андских возвышенностях чередование времен года наполовину замаскировано действием восточных ветров, регулярно приносящих пары и дожди на восточные скаты обеих кордильер. Вершины, находящиеся в соседстве воздушных водоворотов, где сталкиваются облака, каковы Сара-Урку и Ильиниса, постоянно окутаны скоплениями дождевых паров, и можно оставаться целые месяцы у основания этих вершин, не видав их ни разу. «Гора живет так круглый год»,—ответил один туземец геологу Штюбелю, спросившему, скоро ли разорвется завеса облаков. Там, в вышине, в верхних долинах, грозы очень часты и нередко сопровождаются градом. В Квито, средним числом, бывает триста дней с грозой в году. Обыкновенно в эпоху солнцестояний небо остается наиболее ясным, и путешественники могут тогда с наибольшим шансом попытать восхождение на снеговые горы. Во всякое другое время года вечерняя гроза происходит с такой правильностью, что к ней приготовляются, как к повторению астрономического явления. Лазурь неба сохраняет свою чистоту до часа или двух по полудни: в этот момент начинают подниматься пары, на горизонте скопляются облака, затем туча разражается ливнем: к шести часам природа снова принимает свой ясный вид.

Метеорологические условия Экуадора:

Высота	Средняя температура	Крайности	Дожди
тепла	холода
Гуаякиль	10 м.	26°	26°,6	8°,2	1.185 м.
Квито	2.850 „	13°,5
Куэнка	2.851 „	14°,6

Два лесные пояса Экуадора, цис-андский и транс-андский, равняются богатством и разнообразием растительности лесным зонам Бразилии; чащи, в которые вступаешь, спускаясь в долины Напо или Пастаса, примыкают к амазонским сельвасам. Леса Экуадора уже дали миру несколько драгоценных растительных видов; они хранят ещё много других в запасе. Это в лесах провинции Эсмеральдас Ла-Кондамин получил от туземцев первые куски каучука, посланные им в Европу. Точно также первая кора, обращенная европейскими врачами в противолихорадочные порошки, была кора деревьев chinchona macrocalyx и chinchona pubescens, которые в XVII ст. эксплоатировались только в экуадорских лесах Лохи и ок­рестностей1 Ed. Andre, „Tour du Monde“, annee 1884, 1-er semestre, livr. 1171. . Свойство коры хинного дерева, arbol de calenturas, «дерева от лихорадки», было хорошо известно туземцам, когда Хуан-де-Вега решился, в 1638 г., утилизировать её для лечения chuchu или эндемической лихорадки, схваченной графиней Chinchon: с этого времени polvos de la condesa, «графинины порошки», названные впоследствии «порошками иезуитов», вошли в европейскую фармакопею. Ратания, имеющая большое применение в медицине, как средство против дисентерий и кровотечений, также принадлежит к экуадорской флоре. «Корица», открытая Гонзало-Пизарро в восточных лесах, есть nectandria. Одно дерево тех же лесов производит копал. Верхний бассейн рио-Миры—родина лже-перечника или моллы (schinus molle), сделавшагося столь распространенным на окружности Средиземного моря. У китеньосов (жители Квито) есть также род «чая», guayusa,—кустарник, растущий дико густыми чащами на склонах вулкана Пичинча2 Gaetano Osculati, цитированное сочинение. и других гор; но это растение ещё не было введено в других странах.

Верхний предел лесной растительности достигает в экуадорских Андах высоты 3.600 метров над уровнем океана, но этот пояс заключает в себе обширные пространства совершенно безлесные, хотя дожди там выпадают в изобилии. Так, на вулканических возвышенностях бассейнов Квито и Риобамба нет никаких деревьев, кроме ивы и capuli, или дикой вишни (rhamnus humboldiana), растущих по берегам рек; в песчаной равнине Риобамба встречаются только столетники (агавы), молочайники, посконники, варварийские смоковницы и другие кактусы, наконец, род тростника, известный под квичуанским именем сигал (arundo nitida). Даже на больших глубинах под плато, в овраге Гуальябамба, круто спускающемся к рио-Эсмеральдас, деревья отсутствуют: причина тому не в климате, а в почве, состоящей из пыли и чрезвычайно мелкого песку, в которой дождевая вода тотчас же исчезает. Лесная растительность снова появляется во всей своей мощи и разнообразии только в областях с менее водопроницаемым грунтом, на обоих внешних скатах кордильер и южнее на плато Лоха, где леса западного побережья соединяются, через кордильеру, с лесами амазонской покатости3 Ed. Andre, примечания к сочинению Гризебаха. „La Vegetation du Globe“. : ботаники находят там кондуранго, ласточник (эскулапова трава), который прежде считался специфическим средством для лечения рака, и некоторые редкие виды орхидей, которые легче бразильских могут быть акклиматизированы в теплицах Европы, благодаря умеренному климату Андов. На морских берегах, обширные пространства, лежащие под ветром больших гор и, следовательно, лишенные влияния влажных пассатов, остаются бесплодными, несмотря на благоприятный состав их почв4 Ed. Whymber, цитированное сочинение. .

Приземистые деревца, с искривленными ветвями и корнями, с берестяной корой, polylepis, показывающиеся там и сям на склонах гор, растут гораздо выше, чем лесные породы: Андре встречал их на Чимборазо на высоте 4.223 метров. Там, где кустарник был выжжен, он всегда сменяется злаками pajonales или «соломенных полей», состоящих из трав (stipa andropogon, paspalum), называемых индейцами общим именем ury. Выше увидишь только многолетния травы, как, например, culcitium, растение с пушистыми листьями, по виду похожее на frailejon и часто обозначаемое тем же названием; culcitium nivale растет даже среди снегов. Некоторые явнобрачные растут тоже очень высоко, в соседстве вечных фирнов, нижнюю линию которых определяют в 3.800 метров: растения эти встречаются ещё на высоте около 5.000 метров, но нигде альпийские цветки не представляют того нарядного вида и блеска красок, которыми отличается флора европейских Альп. Здесь преобладает серовато-желтый колорит, и растения, почти всегда одинокия, никогда не соединяются в группы и ковры. Ещё на высоте 5.638 метров, у подошвы отвесных утесов, не имеющих снежного покрова, Уимпер находил полосы лишая, lecanora subfusca: это, вероятно, самые высокие следы растительности, которые когда-либо были открыты на Андах и вообще в Америке, ибо Холль и Буссенго, без сомнения, ошиблись насчет высоты, до которой они поднимались, и мох, который они собрали, по их мнению, на высоте 5.720 метров, рос наверно на гораздо менее высоких местах.

Экуадорская фауна в целом не разнится от фауны смежных стран, Колумбии и Перу. Виды, не встречающиеся на северных Андах, живут уже в Экуадоре: пределы квичуанской области обитания совпадают для животных и для людей. Лама, перуанский «верблюд», принадлежит также и к экуадорской фауне, но он не переходит за Риобамбу; в большей части округов мул заменил его, в качестве вьючного животного. Кондор летает над плоскогорьями Квито, как в горах Перу и Боливии, но напрасно повторяют вслед за Гумбольдтом, будто он парит над высочайшими вершинами Андов, и будто, обладая необыкновенной способностью приспособления к среде, он так же хорошо уживается в соседстве моря, как и в верхних пространствах, где атмосфера уже утратила половину своей тяжести. Это неправда, по край­ней мере относительно Экуадора. Если чилийский кондор спускается до морского берега, то кондора экуадорских Андов не видели ниже 2.700 метров, и даже когда его везут в клетке на побережье, он издыхает, не достигнув места назначения. С другой стороны, Уимпер никогда не видал его на высоте, превосходящей 4.875 метров: он держится в воздухе, паря над стадами на высоте около 500 метров, и нападает только на очень молодых или ослабленных старостью животных.

Восточные леса необычайно богаты видами птиц, имеющими лишь узкую зону обитания и зависящими в своем существовании от какой-нибудь одной разновидности цветка или плода. Большинство колибри, даже на возвышенностях, имеют очень ограниченную область обитания. Вагнер называет одну птицу-муху, которая встречается только на высоте 4.200 метров на скатах Пичинчи1 Moritz Wagner, „Naturwissenschaftliche Reisen im tropischen Amerika“. ; другой вид, мало отличающийся от предыдущего, живет только на Чимборазо, между той же высотой 3.200 метров и нижним пределом снегов. Один вид ибиса (theristicus caudatus)—характеристическая птица Антисаны. «Флейтист», flautero, пение которого отличается изумительной музыкальной правильностью, обитает только в восточных лесах. Различие среды изменило повадки животных. Так, на амазонской покатости реки Напо банановые плантации в Баэза, разведенные на высоте 2.400 метров, у подножия скал, хорошо выставленных солнечному теплу, сильно страдают от опустошений, производимых одним видом вампира, thyroptera bicolor, который заползает в конечный цветок и высасывает его сок: нигде в других местах натуралисты не замечали этого обычая у рукокрылых2 Marcos Jimenez de la Espada, „Boletin-Revista de la Universidad de Madrid“, 1870. . Главным препятствием к заселению амазонской покатости служит обилие там летучих мышей (phyllostoma spectrum), нападающих на животных и человека: много детей погибает от истощения, подвергшись во время сна нападению вампиров, сосущих их кровь3 Alfred Simson, „Travels in the Wilds of Ecuador“. . Змеи представлены в восточных лесах бесчисленным множеством видов; но выше 4.000 метров их уже не видать на плоскогорьях.

Самобытность местной фауны проявляется всего более в низших видах, особенно в насекомых, и большинство их имеют очень ограниченную область обитания: многие насекомые водятся только на той или другой определенной горе. Так, Уимпер открыл на Пичинче 21 новый вид жуков, из которых восемь не были найдены нигде в других местах. Экуадор имеет не менее 8.000 известных видов жесткокрылых. Один мотылек, colias alticola, летает даже в соседстве снегов, но его не видать на нижних скатах гор; это не одно из тех насекомых, которые бывают увлекаемы восходящим воздушным током, вместе с пылью, с низменностей на горные хребты: постоянный житель высот, он не выносит слишком жаркого климата нижних склонов.

На плоскогорьях, в речках и лужах, насколько известно, водится, до огромной высоты 4.455 метров1 Moritz Wagner, цитиров. сочинение. , только один вид рыб—преньядилья, pimelodes или cyclopium cyclopim. Туземцы, правда, рассказывают и о других видах, живущих, будто бы, в водах высоких бассейнов, но они не показывали этих рыб натуралистам. Как бы то ни было, рассказы о преньядилье, сообщенные, без проверки, Гумбольдтом, кажутся сомнительными современным зоологам. Говорят, что эти рыбы везде населяют глубокия воды, скрытые в жерлах вулканов. В 1691 г., во время извержения Имбабуры, или «Рыбной горы», в 1698 г., когда обрушилась вершина Кариуайрасо, в 1797 г., когда разверзлись боковые трещины на вулкане Тунгурагуа, из недр земли были, будто бы, извергнуты, вместе с илом, тысячи и миллионы пимелодов, и гниение их трупов породило в крае злокачественные лихорадки. В 1803 г. извержение другой огнедышащей горы, Котопахи, сопровождалось, будто бы, выбрасыванием несметного множества рыбы, частию сырой, частию полусваренной, и между всеми этими остатками также находились, будто бы, преньядильи, живые и резвые, нисколько, повидимому, не пострадавшие от исполинской параболы, описанной ими в пространстве. Позволительно, однако, смотреть как на басни на эти живорыбные извержения, принимая во внимание, что скаты вулканов необитаемы, и что ни один экуадорец не восходил на них и не мог восходить, когда снега и льды, растопленные сильным жаром, хлынули настоящим потоком в нижния равнины2 Ed. Whymper, цитированное сочинение .

Моря очень богаты животной жизнью, особенно в соседних с Колумбией областях, где переплетаются лиманы. Один вид, населяющий густыми стаями бухту Пайлон и проливы архипелага Сардинок, есть знаменитая «рыба-музыкант», описанная впервые путешественником Онфруа-де-Торон3 „Amerique Equatoriale“. ; она отличается от других певчих рыб «пением замечательно выдержанным, продолжительным и гармоничным». В тех же водах обитает другое очень любопытное морское животное, манта, наводящее страх на матросов. Может быть, это особый вид акулы; по описанию Онфруа-де-Торона, животное это не имеет плавников, но снабжено двумя сгибающимися руками, почти человеческой формы, и ищет пищу на поверхности воды, хватая дланевидной кистью руки плавающие растения.

V

Первоначальное население собственно Экуадора исчезло или растворилось в завоевательных расах, предшествовавших испанцам, затем слегка объиспанилось чрез смешение. Племена кара, каньяр, квиту, господствовавшие на плоскогорья и на западных склонах Андов, были завоеватели, пришедшие с юга. Они смешались с аборигенами, которые принадлежали, может-быть, к тому же этническому корню, на что указывает квитский язык (lengua quitena), общераспространенный в Экуадоре, квичуанского происхождения и представляющий наречие перуанского. По словам одной хроники, сообщаемой испанскими историками, все подданные инков, сделавшихся властителями страны по праву завоевания, получили приказ говорить впредь языком их царей, и приказ этот был строго исполняем; но самое это повиновение, если бы оно было возможно, доказывало бы сходство языков. Квичуанские предания говорили о «великанах», населявших некогда леса побережья, и кости которых, будто бы, находили ещё в разных местах; но, вероятно, то были кости мастодонтов. Название «великанов», данное этим аборигенам, объясняется, без сомнения, энергичным сопротивлением, которое они оказали квичуанским войскам. Одна могущественная нация, жившая к северу от Гуаякильского полуострова, между Дауле и морем, была называема перуанским именем уанка-вилька или «беззубые», потому что мужчины этого племени вырывали у себя два передних зуба в верхней челюсти. Гуайна-Капак приговорил их, говорят, к вырванию двух других зубов1 Victor Brandin, „Prefacio de la Historia del Reino de Quito“, par Juan de Velasco. . При испанском режиме, племена кара не сохранили своего самостоятельного существования, кроме нескольких семей на верхнем Тоачи, колорадосов, и племени кайапас, состоящего из 2.000 душ, которое кочует в лесах, на берегу реки того же имени, держась в стороне от белых и черных людей. Язык, которым они говорят, остался чистым от посторонних элементов, испанских и квичуанских. Вольф собрал небольшой словарь их наречия. В междуандских землях все народцы также слились с смешанным населением квичуанского говора: только несколько кальярских семей живут ещё близ Сарагуро2 Theodor Wolf, цитированное сочинение. .

Если у большинства индейцев изгладилась память об их происхождении, то по крайней мере сохранились ещё во множестве их древние могилы, huacas или tolas, вскрытые алчными кладоискателями. Что касается «дворцов инков», стоявших в разных местах Экуадора, то жители соседних городов методически разрушили их, надеясь найти там золото, а материалы, из которых они были построены, употребляли как камень из каменоломни; часто также набрасывались на стены из лавы и на вулканические горки, воображая, что это остатки старинных строений. Во многих местах археологи открыли в Экуадоре остатки дорог, относящихся к эпохе инков, но они построены не так старательно, как дороги в Перу: это скорее тропы, по сторонам которых стояли, через большие промежутки, сторожки3 Alfons Stubel;—Theodor Wolf, цитирован. сочинения. .

На востоке, на амазонской покатости, нецивилизованные племена насчитываются ещё десятками; их можно бы было насчитать многие сотни, если бы перечислить все этнические имена, собранные в разные эпохи путешественниками, миссионерами и администраторами; но под этими многоразличными названиями часто скрывается один и тот же народец, то с именем, которым он сам себя называет, то с именем, применяемым к нему соседними племенами, другой раз—носящий наименование реки, горы, леса, или, наконец, прозвище, заимствованное от фигуры, костюма и т.п. Но почти все эти индейцы, очень малочисленные, несмотря на их нескончаемую номенклатуру, живут на амазонских территориях, в областях, оспариваемых Колумбией, Перу, Бразилией. Только небольшое число их обитает в неоспариваемой экуадорской стране, и все они имеют также представителей своей расы за пределами Экуадора. Их делят на «индейцев», т.е. покоренных туземцев, «едящих соль», и на Infieles (неверных) или аукасов, имя, которым древние квичуа обозначали независимые населения, орехонов, энкабельядосов и других, не употребляющих соли4 Alfred Simson цитированное сочинение. .

Хиваросы (хибаросы), наиболее прославившиеся из туземцев, группировались некогда многочисленными селениями вокруг своих миссионеров: развалины церквей на берегах рек Пауте и Сант-Яго, на юго-востоке Экуадора, напоминают период их полного порабощения. В конце XVI столетия они восстали поголовно, под предводительством главаря Кирруба, и перебили белых, пощадив только женщин. С той поры, оттесненные к востоку плантаторами, спускающимися с плато Лоха, они бродят в лесах, от реки Пастаса до Понго-де-Мансериче. До недавняго времени народец этот слыл очень многочисленным: Оскулати сообщает, со слов экуадорских туземцев, что он заключает в себе полмиллиона человек, распределенных в 400 племенах, и мог бы выставить 150.000 воинов; на самом же деле, он, может-быть, не достигает и сотой доли этой цифры. Хиваросы, говорящие языком, совершенно отличным от квичуанского, и причисляемые Орбиньи, Гами и другими антропологами к большой гуаранской семье,—вообще народ красивый, живущий продуктами охоты, рыбной ловли и мясом своих свиней; очень гордые своей статной фигурой, они стараются придать себе более красивый вид рисунками, обыкновенно красными по черному фону, птичьими перьями, ожерельями из зерен, тростником, продетым в уши5 Louis Pozzi, „Annales de la Propagation de la Foi“, sept. 1871. . Хиваросы отличаются от других народцев своим трудолюбием. Полные сознания своей силы, которую они выказали в защите своей свободы, они почти все занимаются земледелием, производством различных изделий, охотой, рыбной ловлей. Они обитают в больших домах, где каждая семья имеет свое особое помещение, но полигамы, очень ревнивые, живут отдельно, и некоторые из них даже запирают своих жен, по восточной моде. Иногда они берут в жены грудного ребенка и чрез то становятся защитниками всей семьи. Хиварские воины практикуют телефонию при помощи тундили, или барабана, бой которого отдается от холма к холму. Ни один индейский народ не умеет так хорошо сохранять кожу головы врагов, уменьшая её посредством высушивания, без изменения её формы1 Ed. Hamy, „Nouveaux renseignements sur les Indiens Jivaros“. . Как люди добросердечные, они отпускают себе волосы, дабы в битвах неприятелю легче было срубить им голову и овладеть этим трофеем. Часто воюя, они перед каждой экспедицией собираются на вершине холма, откуда виден дымящийся Сангай, и этой выливающейся из жерла вулкана лавой они клянутся жечь и опустошать, как её огненные потоки2 W. Reiss, „Verhandlungen der Gesellschaft fur Erdkunde zu Berlin“, 1880. . Хиваросы практикуют куваду и празднуют большим пиршеством день, когда их дети, по достижении трех или четырехлетнего возраста, выкурят свою первую трубку. У них есть один странный обычай. Они начинают свой день тем, что искусственно вызывают у себя рвоту, при помощи отвара квитанского «чая», гуаюсы: это для того, говорят они, чтобы прогнать желчь, образовавшуюся во время сна, и сделаться более сильными и более проворными в беганьи. Затем они выпивают немного чичи из кукурузы и отправляются в обход, чтобы посмотреть, не скрываются ли где-нибудь в засаде злоумышленники. Всякая болезнь, всякий несчастный случай приписываются волшебству, влиянию дурного глаза, чарам колдуна, оборотившагося ягуаром или змеей, удару невидимого копья. При малейшем подозрении, глава семьи впадает в бред, выпив порцию соку одного наркотического растения, и обрекает на смерть того, на кого сновидение укажет ему, как на виновника зла. Тотчас же делаются приготовления к убийству: не успокаиваются до тех пор, пока предполагаемая обида не будет отмщена, и вендетта делает свое смертоносное дело, от семьи к семье, от племени к племени.

Туземцы на нижнем течении Напо, которые сохранили свою независимость, состоя в мирных торговых сношениях с белыми, или viracochas, принадлежат по большей части к племенам сапаро и пиохе. Сапаросы, или «корзинщики», получившие это прозвище за уменье плести из лиан непромокаемые корзины, говорят особым языком, с хриплыми звуками, трудными для произношения. Разделенные на «двести»3 Gaetano Osculati, цитированное сочинение. враждующих между собой групп, они крадут взаимно женщин и детей, преследуют и убивают друг-друга, как дичь. «Проливать кровь—это их величайшее наслаждение», говорит Симсон; мысль о битве приводит их в восторг. Часто они убивают своих больных, либо для того, чтобы избавиться от бесполезных ртов, либо из отвращения к страданию и по природной жестокости. Нигде женщины не пользуются большей свободой: моногамия, полигамия, полиандрия, кровосмешение—все формы брачного союза встречаются в этом племени. Ниже по реке Нано, индейцы в Санта-Мариа-Ангутерес, или пиохесы, т.е. «голыши», родственные другим пиохесам, обитающим на берегах Путумайо, гораздо менее воинственны, чем сапаросы, и отличаются трудолюбием и промышленностью. Очень хорошие земледельцы, они посвящают день полевым работам, а по ночам часто занимаются тканьем самодельных материй и гамаков, поддерживая бодрст­венное состояние отваром иоко, растения, богатого кофеином. Все эти независимые народцы, хиваросы, сапаросы, пиохесы, своим гордым характером составляют резкий контраст с раболепными напосами, или канелосами, которые живут в области верхнего Напо, в поселениях миссий, под гнетом белых.

Смешанные индейцы,—но с очень малой долей испанской крови,—составляющие основу экуадорского населения, повидимому, сохранили характер, нравы, дух древних квичуа. Запуганные насилием и угнетением со стороны своих господ, инков или испанцев, они дрожат перед белым человеком и относятся недоверчиво даже к тому, кто хорошо обращается с ними. Они никогда не отказываются служить, всегда обещают, но разными хитростями стараются отлынить от работы, обмануть хозяина. «Да будет благословенно Святое Таинство Престола!»—говорят они, низко кланяясь. «Да будет так!»—надо ответить. Робость, столь обыкновенная у экуадорцев, объясняется, может-быть, частым повторением и разрушительной силой землетрясений1 Бокль, „История цивилизации в Англии“. . Страшные сотрясения почвы, поглощающие целые города, кажутся им небесной карой; они живут в вечном страхе и непрестанно умоляют священнослужителей и ангелов о заступничестве за них. Очень набожные, они поклоняются католическим святым с той же горячей верой, как прежде поклонялись своим идолам. Две религии, старая и новая, улеглись слоями одна на другой: туземцы одинаково любят и чтут сверхъестественные существа, богов и демонов, на милосердие которых надеются и гнева которых страшатся. В группе Михаила Архангела, поражающего дьявола, индеец взывает как к победителю, так и к побежденному; последнему, быть-может, покланяются даже больше: это ему в особенности приносят свечи, цветы и куски материй2 Gaetano Osculati, „Esplorazione delle Regioni Ecuatoriali“. . В торжественных процессиях фигурируют, как в Испании и как у древних квичуа, маски, мимы и плясуны; процессии эти имеют также своих добровольных мучеников, подобных средневековым флагеллантам или индийским факирам. Полунагие квичуа следуют за толпой, таща длинные бревна, привязанные к рукам и плечам железными цепями, от которых вздуваются мускулы и разрываются кровеносные сосуды. Другие обвязывают себя по голому телу пучками колючих растений; каждое движение, которое они делают, раздирает им кожу, и дорога позади них принимает красный цвет от струящейся крови. Эти кающиеся и самобичующиеся известны под именем chacatascas.

За исключением этих дней экстаза и неистовства, экуадорцы—народ хмурый и грустный: черты лица, особенно у женщин, кажутся съежившимися от привычки к несчастию3 Marcos Jimenez de la Espada, рукописные заметки. . Некоторые из их обыкновений сильно шокируют иностранца; все путешественники с отвращением говорят о картине, которую представляют матери, расчесывающие своих детей и щелкающие вшей. Грязь составляет общее явление в этой пыльной стране; но, несмотря на неприглядную среду, квитеньосы, повидимому, обладают в высокой степени чувством формы и цвета. Несмотря на строгость иератических формул, в которые патеры заперли их, многие индейцы и метисы достигают замечательного совершенства в рисовании картин религиозного содержания и в приготовлении резных изображений Христа и Пресвятой Девы, составляющих очень ценный предмет вывоза в Перу и в другие страны Южной Америки; но они утратили искусство наборной или мозаичной работы из драгоценного дерева. Крайняя бедность и печальный образ жизни не мешают экуадорцу отличаться элегантным покроем и гармонически подобранными цветами своей одежды4 Ernest Charton, „Quito, Tour du Monde“, 1867, livr. 391. .

VI

Северные города Экуадора принадлежат к плоскогорьям, составляющим южное продолжение возвышенностей Пасто. Тулкан, находящийся на границе, недалеко от колумбийского пограничного города Ипиалес, обязан своим важным значением своей торговле с соседней республикой: он служит складочным местом более значительному городу Ибарра, основанному в конце XVI столетия, в равнине, воды которой спускаются на север к рио-Чота и к реке Мира, частию колумбийской. Климату в этом городе гораздо теплее, чем в Тулкане, благодаря меньшей высоте его положения: Ибарра лежит, по Штюбелю, на высоте 2.225 метров, почти на 800 метров ниже названного пограничного города. Ибарра занимает центр исторической области. Недалеко оттуда показывают местоположение древнего города инков-завоевателей, Каранки, где находились храм Солнца и монастырь весталок, и где родился Атагуальпа, жертва Пизарро. Равнина Гатун-Таки, или «Большого Барабана», напоминающая сражение, в котором инка Гуайна-Капак разбил на-голову индейцев каранки, спускается пологим скатом к глубокому и не имеющему выхода бассейну Ягуяр-Коча, «Озеру Крови», где победитель велел перебить тысячи побежденных, «сорок тысяч человек», говорят легенды: обширная водная площадь, около 15 километров в окружности, вся была окрашена кровью. Могильные курганы, или tolas, сотнями рассеяны в этих равнинах, и все они разрыты кладоискателями, извлекшими из этих могил много очень любопытных археологических находок.

Расположенная у подножия величественного вулкана Имбабура, на наносном грунте, круто «обрывающемся со стороны ручья и легко трескающемся, Ибарра была страшно потрясена подземным ударом в 1868 году, когда впродолжении нескольких секунд почти все её здания были опрокинуты, при чём погибло три тысячи человек; развалины церквей и монастырей являются более живописными и более красивыми, с их колоннадами, убранными зеленью и цветами, чем какими были памятники, вышедшие из рук зодчего. Город Отавало, лежащий южнее в долине, на северных скатах горы Яна-Урку, пострадал ещё больше Ибарры и потерял шесть тысяч жителей, почти всё свое население. Но людское насилие сделало больше, чем враждебная природа, для опустошения этой области. Одна из деревень, Пимампиро, имела, говорят, одиннадцать тысяч цивилизованных жителей, которые бежали поголовно, чтобы избегнуть испанского гнета, и спустились в восточные леса, где в то время обитали индейцы сукумбио, на амазонской покатости; однако, одна деревня, Иломан, на полдороге между Ибаррой и Отавало, населена ещё потомками инков, занимающимися фабрикацией шляп и отличающимися от других туземцев яркими цветами своего костюма и украшением голубиными крыльями своей шевелюры, с косой по китайской моде1 Ed. Andre, „Tour du Monde“, 1883, 1-er semestre, livr. 1171. . Вообще население этих высоких равнин очень трудолюбиво, и бедствия, причиненные землетрясением 1868 года, более чем заглажены, что касается цифры жителей, земледелия и народного богатства. Соляные копи, золотые и серебряные рудники мало утилизируются; одни только индейцы нижней долины реки Миры собирают золотой порошок, и при том очень остроумно, ибо, ничего не зная о способах разработки, употребляемых калифорнскими золотопромышленниками, они разбивают аллювиальную землю и пропускают её через ряд резервуаров, где отлагаются тяжелые частицы золота, тогда как песок и глина уносятся течением воды. Эти низменные земли побережья, отличающиеся баснословным плодородием, имеют естественную гавань,—бухту «Сардинок», Анкон-де-лас-Сардинас,—и порт Пайлон, хорошо защищенный островами и полуостровами, гораздо более удобный, чем Гуаякиль, для большого мореходства. Без всяких дорог, кроме тропинок, проложенных через леса, негоцианты перевезли свои товары из Ибарры в Пайлон, «порт будущего». Рыба всякого рода, обозначаемая испанцами общим именем «сардинок», многочисленными стаями подходит к этим пляжам: её употребляют частию в пищу, частию в виде удобрения на поля2 Roulin, цитированное сочинение. .

Квито, город древних квиту, нынешняя столица Экуадора, следует за Ибаррой и Отавало в аллее андских вулканов. Городское население,—около сорока тысяч душ, по Штюбелю,—было гораздо многочисленнее прежде, когда город этот был столицей одного из квичуанских царств, затем, при испанском господстве, когда он делил с Боготой управление громадной колониальной империей, и когда иезуиты основали там центр своих миссий, расходившихся радиусами в бассейне Амазонки. Квито, город вечной весны, где разность температуры между самым теплым и самым холодным месяцами в году не превышает одного градуса по Цельзию, лежит на высоте 2.850 метров, на последних восточных скатах вулкана Пичинча, в узкой лощине, ограниченной с восточной стороны горным кряжем Поингаси; глубокия барранки (овраги), разрезывающие город на несколько кварталов, быстро уносят дождевые и сточные воды в ручей, текущий, чрез Гуальябамбу, в Тихий океан: благодаря своей отлогости и своим каналам, благодаря чистой воде, доставляемой ему вулканом Пичинча, Квито всегда пользуется превосходными санитарными условиями. К юго-западу от города, правильная куполообразная горка, Панесильо или Явирак, несет на себе руины зданий эпохи инков, рядом с развалинами испанских строений. Этот очень древний конус из вулканического пепла представляет прекрасную естественную обсерваторию, откуда виден, как на ладони, весь город, с его предместьями, памятниками и садами, и необъятный круг вулканов, ограничивающий горизонт: на севере—остроконечный пик Котокачи, затем, слева направо, через восток и через юг,—колоссальная масса Яна-Урку, Каямбо, одетый снежной пеленой, Синчолагуа, дымящийся Котопахи и его скромные соседи, Пасочоа и Руминьягуи, холмы поперечного вала Тиупульо; далее—западная цепь, образуемая Корасоном, Атаказо и двуглавым Пичинчей.

Правильно построенный, но состоящий из низких домов, потрескавшихся там и сям от землетрясений, Квито,—Quito bonito, «очаровательный Квито», как его называют поселяне окрестных деревень,—имеет печальную физиономию, гармонирующую с унылым характером его населения; в нём есть, однако, несколько интересных зданий—публичная библиотека, музеи, около полсотни монастырей, полуразвалившихся по большей части, куда светские люди, мужчины и женщины, при приближении больших праздников, удаляются на неделю для медитации и молитвы1 Alfons Stubel, „Skizzen aus Ecuador“. . Некоторые из этих монастырей обладают прекрасными произведениями церковной живописи, ибо Экуадор гордится тем, что он создал «квитанскую школу»: более дюжины живописцев занимаются воспроизведением образов для местного потребления и для экспорта. Так как в Квито нет школы рисования, то здешние художники почти все начинают свою карьеру простыми учениками у своего отца или у мастера, и многие из них достигают замечательного искусства и уменья владеть кистью2 Marcel Monnier, цитированное сочинение. . Астрономическая обсерватория, которую новейшие исследования помещают на 30 километров восточнее положения её, определенного Гумбольдтом, стоит посреди сада, на северо-восточном конце города; восточная долгота её (от Парижа), по Гумбольдту: 81°4’38"; по Штюбелю: 80°47’54".

В этой обсерватории можно видеть знаменитый камень, на котором, по поручению ЛаКондамина и его товарищей, вырезана надпись, повествующая об их работах по измерению дуги земного меридиана; но линия базиса, которую они начертали с такой тщательностью, и которая позволила им измерить три градуса меридиана между городами Ибарра и Куэнка, теперь уже не может быть отождествлена: под влиянием ли раздражительного патриотизма, или по наущению низкой зависти, правительство приказало срыть две конечные пирамиды, которые были воздвигнуты Ла-Кондамином,—одна близ города Пифо, между вулканами Котопахи и Каямбо, другая—на краю оврага Гуальябамба. Первая, пирамида Оямбаро, была отстроена после войны за независимость, но не на прежнем месте, и просто как монумент в память события; другая, Карабуро, была вновь сооружена, вероятно на том же самом месте3 Ed. Whymper, цитированное сочинение. . Несколько камней, в соседстве Квито, напоминают старинные крепости инков и их предшественников, карасов.

До тех пор, пока Квито не обзаведется удобными путями сообщения, он будет оставаться второстепенным городом, несмотря на все выгоды своего центрального положения в интер-андской равнине, между двух океанских покатостей. Колесная дорога, часто повреждаемая дождями, всегда угрожаемая лавинами грязи, соединяет его с Амбато; но он не имеет ещё удобного пути к своему ближайшему морскому порту, на устьи рио-Эсмеральдас, впрочем, загроможденном баром. А между тем уже в 1735 году Мальдонадо приступил к постройке дороги, которую предполагалось довести до начального пункта судоходства по реке, и основал, через известные промежутки, поселения индейцев, на обязанности которых лежало содержать дорогу в исправности, доставлять верховых животных, перевозить товары. Но дорога эта не была окончена, и после того проектировали и даже начали постройкой новую, южнее, через Алоаг, вдоль основания горы Корасон и по берегу реки Тоачи; но этим путем пользуются только дровосеки4 Ch. Wiener, „Bulletin de la Societe de Geographie“, 1880, 2-e semestre;—Ed. Andre, то же исследование, 1881, 1-er semestre. . Квито не имеет другой дороги к морю, кроме очень трудного пути в Гуаякиль, вдвое более длинного, чем дорога к Эсмеральдас: он, кажется, боится создать на Тихом океане торгового соперника—Гуаякилю, опасаясь,чтобы этот последний, постоянно борющийся с столицей из-за преобладания, не возмутился окончательно и не связал свои политические судьбы с судьбами Перу. Эсмеральдас, покинутая таким образом Квито, всё ещё остается на степени скромной деревни, несмотря на богатство окружающих полей и на превосходное качество её продуктов, табаку и какао; месторождения изумрудов, возбудившие алчное желание у Пизарро, не разработываются более. Один из этих камней, очень крупных размеров, составлявший предмет поклонения у обитателей Манты, был спрятан туземцами, гласит легенда. Старое поселение Эсмеральдас лежало немного выше по реке, у подошвы холмов с каменоломнями, а порт его, Такамес или Атакамес, находился на морском берегу, в нескольких километрах к юго-западу от устья рио-Эсмеральдас. Севернее, устье речки Рио-Верде указывает место, где высадился Пизарро в 1526 году, во время своей первой экспедиции на поиски Перу.

Без дорог к местечку Эсмеральдас, Квито имеет лишь тропинки или даже неопределенные следы и к восточным территориям, орошаемых рекой Напо и её притоком рио-Кока. Наиболее посещаемая дорога переходит Восточную кордильеру на востоке от Квито, между Сара-Урку и Антисаной, и идет на деревню Папальякта, находящуюся уже на амазонской покатости, затем на Баэсу, в территорию Кихос, и на городок Арчидона, откуда можно спуститься к Пуэрто-Напо, пристани при начале судоходства по реке того же имени. Санта-Роза-де-Оас на реке Напо, выше слияния её с рио-Кока, есть авангардный пост Экуадора в амазонских областях, и если притязания Перу будут признаны справедливыми, его территория будет начинаться тотчас же ниже этого пункта.

Латакунга, которую иногда пишут Ла-Такунга или Такунга,—ошибочно, если действительно племя, называемое «льяктакунга», жило в этой части Экуадора1 Jean de Velasco, „Historia del Reino de Quito“. ,—есть самый высокий город в долине реки Пастаса. Расположенный на высоте 2.778 метров, прямо под ветром вулкана Котопахи, обыкновенно выбрасывающего свои пары и пепел в этом направлении, Латакунга часто был разрушаем; но он всегда оправлялся благодаря своему положению, как этап на дороге из Квито в Гуаякиль; жители его занимаются тканьем tocuyos (linezos), или грубых материй, составляющих предмет меновой торговли с индейцами восточной покатости2 Marsel Mannier, „Des Andes au Para“. . В этом городе находится один из главных коллежей Экуадора, основанный одним из тамошних граждан, в честь которого эта провинция получила имя Леон. Амбато, километрах в тридцати южнее, построенный, как и Латакунга, в верхнем бассейне Патате или верхней Пастасы, тоже принадлежит к числу мест, сильно угрожаемых соседними вулканами. Город, окруженный фруктовыми садами, стоит на слое вулканической пыли, под которым залегает толстый пласт раздробленной пемзы, происходящей без сомнения, из какого-нибудь близкого очага извержения. При малейшем дуновении ветра, пепел, покрывающий почву равнины и скаты холмов, поднимается столбами и кружится вихрем, воздух становится почти совершенно негодным для дыхания. Предгорья Чимборасо отделяют Амбато от Риомбамбы, лежащей, однако, в том же бассейне реки Пастаса, у западного основания горы Альтар. Старый город, основанный индейцами пурга, затем занятый испанскими завоевателями, находился километрах в пятнадцати западнее, там, где теперь группируются хижины деревень Сикальпа и Кахабамба; в 1797 году землетрясение, причиненное обвалом вершины вулкана Кариуайрасо, совершенно разрушило этот город, после чего для него выбрали новое место, как менее подверженное подобного рода катастрофам. Неподалеку оттуда показывают воронкообразное углубление, куда провалился, в 1640 году, город Кача, с его пятью тысячами жителей3 Simson, цитированное сочинение. . Из всех городов Экуадора Риобамба представляет самый обширный амфитеатр снеговых гор. Жители соседнего местечка Гуано—искусные ткачи и красильщики. Во время путешествия Буссенго, они почти все занимались производством серной кислоты из серы с соседних вулканов1 „Viajes Cientificos a los Andes ecuatoriales“. .

В том месте, где соединяются две главные реки плоскогорья, Пастаса, направляющаяся на восток и на юго-запад, пробивает кордильеру у северного основания горы Тунгурагуа. Там, вблизи горячих и холодных ключей, бьющих из трещин вулкана, стоит местечко Баньос; в некотором расстоянии оттуда, к востоку, выше горного потока, быстро бегущего в ущельи, между скал, каскад Чоррера, вытекающий из снегов, низвергается с большой высоты, падая с уступа на уступ. Недавнее извержение вулкана Тунгурагуа изменило вид страйы. Бывшая деревня, рыбные пруды и часовня Агуа-Санта («Святая вода») исчезли под лавой и пемзой2 Gaetano Osculati;—Marsel Monnier, цитированные сочинения. . Через ущелье ниже местечка Баньос перекинут мостик, сплетенный из кожаных ремней, между террасой из слюдяного сланца и мысом из лавы3 Alfons Stubel, цитированное сочинение. . Эта брешь, у выхода монотонных сероватых плато, образует грандиозный портал области лесов: там, на высоте около 1.780 метров, начинается пояс бананов и других растений с тропическими плодами; однако, не спускаются в эти райские сады далее плантаций Санта-Иньес, лежащих на высоте 1.244 метра, на левом берегу реки. Селения метисов и индейцев, рассеянных в этих долинах, довольно редки. Одно из них, Сан-Хозе-де-Канелос, на берегах Бобонасы, по крайней мере напоминает своим именем леса коричного дерева, открытые Гонзало Пизарро, который думал, что леса эти сделаются вторым Цейлоном по богатству корицы.

Проезжая дорога плоскогорья останавливается у подошвы Чимборасо, между городами Амбата и Риобамба: здесь путешественник, желающий попасть в Гуаякиль, покидает меж­ду-андские равнины и огибает на юге большую гору, через Ареналь, если не предпочтет перейти на юге порог Тиокахас и спуститься к низовьям рио-Чимбо, следуя по аллее двух кордильер до городов Алауси и Сибамбе, чтобы добраться таким образом до железного пути. Тиокахас, естественный оплот верхней долины реки Пастасы и многолюдных областей Экуадора, был во всех войнах очень важной стратегический позицией. Инки восторжествовали там над туземными племенами; затем враждовавшие претенденты оспаривали там друг у друга царство. В этом же пункте Белальказар одержал над Руминьягуи решительную победу, открывшую ему дорогу в Квито, и там же происходили кровопролитные битвы во время гражданских войн нынешнего столетия4 Teodoro Wolf, „Geografia у Geologia del Ecuador“. .

До постройки железного пути, почти всё торговое движение между плоскогорьями и Гуаякилем совершалось по старой проезжей дороге, где путешественники обыкновенно находят верховых лошадей и вьючных мулов. Город Гуаранда, стоящий на террасе, господствующей над верхней долиной рио-Чимбо, на значительной ещё высоте 2.709 метров, служит посредником в торговом обмене: ниже этого города река падает в пропасть под естественным мостом, socabon, грандиозных размеров. Обыкновенная дорога из Гуаранды в Гуаяквиль не придерживается берега реки, но поднимается на запад к горному проходу Тамбо-Гобиерно, открывающемуся на высоте 3.175 метров, в хребте цепи Чимбо, и затем спускается в долину рио-Гуаяс, в том месте, где эта река, по принятии в себя притока Бабагойо, становится судоходной: около пятнадцати или двадцати пароходов поднимаются из лимана до этой станции, состоящей из складочных магазинов, или bodegas. Во весь период половодья, продолжающийся с января до мая, воды совершенно затопляют местечко Бодегас или Бабагойо. Наводнение доходит до второго этажа домов, и аллигаторы разгуливают по улицам, превратившимся в каналы. Страшные ящеры находят тогда трупы в изобилии и нисколько не опасны для человека, как могли бы быть в сухое время года. В эпоху дождей большинство жителей бежит из этой «Венеции бамбуковых, крытых соломой, хижин»5 Marsel Monnier, цитиров. сочинение. , и поселяется временно в деревушке Саванета, где твердый грунт позволяет путешественникам, едущим в Квито, сесть на коня. Конический холмик, высотой 298 метров, у подошвы которого группируются домики селения Самборондон, указывает начало лимана реки Гуаяс или Гуаякиль. Второстепенные болотистые рукава её часто меняют русло, в зависимости от наводнений и морских приливов; выше, на более окрепшей почве, земледельцы могут разводить кофейные и шоколадные плантации; ниже, рукава окаймлены лишь саваннами и tembladeras или «трясинами».

Гуаякиль, центр, к которому сходится почти всё торговое движение Экуадора, и самый большой город этой республики, представляет вид, могущий издали показаться признаком богатства страны, для которой этот город служит входным портом. У южного основания трех лесистых холмов, не достигающих 100 метров высоты, вдоль западного берега реки Гуаяс, тянется, на три слишком километра в длину, изящный фасад города, живописный ряд домов, над которым там и сям выступают башни нескольких красивых зданий. Оживленные набережные, беспрестанное движение экипажей на улицах, разноцветные ковры, развевающиеся на балконах, делают его самым веселым городом на всём береговом пространстве, длиной слишком в 2.000 километров, между Панамой и Кальао. Несмотря на различные испытанные им бедствия, нашествия морских разбойников, опустошительные пожары, частые битвы в улицах, Гуаякиль всегда оправлялся, благодаря своему счастливому положению у внутренней оконечности залива, далеко вдающагося в материк. Все суда, плывущие по океану в этих широтах, заворачивают, словно направляемые какой-то невидимой силой, к лабиринту Гуаякильского лимана, как только минуют один из двух выступов континента, экуадорский мыс св. Елены, или перуанский мыс Пунта-Париньяс. Под именем Куленты, Гуаякиль был уже индейским городом, но он переместился, и прежнее местоположение указывается только следами городища Сиудад-Виеха, на скатах северных холмов; испанская колония, основанная Белальказаром, в 1535 году, находилась южнее и сообщалась со старым городом через речные рукава и болота мостом в 700 метров, который ошибочно называли «самым длинным в свете».

Гуаякильский порт, откуда вывозится преимущественно какао, главный продукт тропического Экуадора, доступен при отливе только судам среднего тоннажа; корабли с большим водоуглублением бросают якорь ниже в лимане; но ни одно судно с осадкой свыше 7 метров не может войти туда. Фарватер проходит на южной стороне островка Санта-Мариа, или Амортахада («Труп в саване»), как прозвали его моряки по причине его формы, затем огибает на востоке большой остров Пуна, в канале Хамбели, вблизи твердой земли, и поднимается на запад к реке Гуаяс. Вывоз из Гуаякиля, в 1898 году, составлял по ценности 1.678.170 фунт. стерл.; движение судоходства в этом порте в том же году: пришедших—206 судов, вместим. 298.805 тонн; отшедших—200 судов, вместим. 290.855 тонн. Эстеро-Салидо, или «Соляной Лиман», находящийся к западу от города, мог бы давать доступ только баркам. Окруженный соляными или солоноватыми каналами, Гуаякиль до недавнего времени не имел пресной воды; лодочники ездили за ней далеко вверх по реке на больших плотах, нагруженных глиняными кувшинами; теперь питательный канал, проведенный параллельно железной дороге, приносит питьевую воду из одной долины Андов. Товары, отправляемые во внутренния местности, перевозятся на пароходах, либо в «магазины» (bodegas) Бабагойо, либо в предместье Дуран, построенное напротив Гуаякиля, на левом берегу лимана: это конечный пункт экуадорской железной дороги, первая станция которой, Ягуачи, на реке того же имени, была прежде складочным местом для товаров, предназначенных к отправке на плоскогорье. Речные наносы постепенно засорили гавань Ягуачи, и коммерсанты должны были переменить пристань. Гуаякиль имеет коммерческий порт; его географическое положение сделало из него промышленный центр для снабжения жителей плато; между фабричными заведениями его главное место занимают кожевенные заводы. Кроме того, здесь существуют судостроительные верфи. В непосредственном соседстве города леса Гуаякильского полуострова содержат в изобилии очень легко обработывающиеся строевые породы, гаачапели, гайак, гуаранго, чрезвычайно крепкия и лучше всякого другого дерева противостоящие порче от червей1 Auguste Meulemans, „La Republique de l’Equateur“. . Между судами всякого рода, покрывающими реку, виднеются барки и плоты, несущие грубые хижины из бамбука и древесных ветвей: издали эти речные жилища походят на водяной «город» Кантона.

Маленькая гавань Санта-Элена на западном берегу Гуаякильского полуострова, служит, как и селение Пуна, на острове того же имени, одной из санаторий для нездорового Гуаякиля, где средняя годовая смертность достигает, по Чорчу, 150 на 1.0001 „Petermann’s Mittheilungen“, 1880. : минеральные воды этого городка и свежий ветер, дующий с океана, исцеляют много больных. Санта-Элена составляет как бы океанский аванпорт Гуаякиля: она вывозит соль, добываемую из окрестных, очень обильных источников, сушеную рыбу, воск, скот и произведения своей собственной промышленности, шляпы из соломы токилья и мелкие суда, которые конопатят с помощью маслянистого вещества, называемого копе туземцами, которое в изобилии сочится из почвы на соседних пляжах, и которое употребляют также, в смеси с другими ингредиентами, для лечения накожных болезней у животных и людей2 Juan et Ulloa, „Voyage historique de l’Amerique“;—Onffroy de Thoron, „Amerique Equatoriale”. ; кроме того, из этого масла приготовляют газ для освещения гуаякильских улиц. Неподалеку от Санта-Элена, восточнее, стоит грязевой вулкан Сан-Висенте, единственный вулкан этого рода на западных берегах Южной Америки3 Th. Wolf, цитиров. сочинение. . Раковины, или caracolillos, из которых извлекают пурпурную краску, встречаются на соседних с Санта-Элена скалах в таком же обилии, как в коста-риканском заливе Никойа. На Серебряном острове, Isla de lа Plata, лежащем севернее, километрах в тридцати от берега, существуют жемчужные промыслы, эксплоатируемые, впрочем, более для добывания перламутра, чем для искания жемчуга.

Несколько небольших портов следуют один за другим на морском берегу Санта-Элена и Эсмеральдас. Один из них, Манта, вывозит произведения двух внутренних городов, Монте-Кристи и Хипихапа, из которых последний сообщил свое имя токилье или карлюдовике, употребляемой для выделки шляп «панама». Монте-Кристи возник под именем Новой Марты, вследствие разрушения порта; холм, на котором группируются его дома, доминируется горой, зеленеющим оазисом среди пустынь равнины, приметным издалека морякам. Хипихапа пользовался значительным благосостоянием, пока процветала шляпная промышленность, но потом обеднел, благодаря непостоянству моды. Главный город всей области, заключающейся между морем и Западной кордильерой, лежит внутри материка, километрах в тридцати от берега, несмотря на носимое им имя Пуэрто-Вьехо (Старый порт). Омывающая его река Чарапото разграничивает область лесов и область бесплодных равнин, простирающихся на юг, но самый город окружен плодоносными садами. Залив, широко открытый на берегу к северу от Чарапото, оканчивается лиманом или бухтой Каракес (Каракас), названной так по имени индейцев караке или караки, бывших властителей края. Город того же имени стоит на южном берегу лимана; к сожалению, гавань его, загражденная при входе баром, недоступна для больших судов.

Рио-Гранде или рио-Каньяр, изливающаяся в Гуаякильский залив, против острова Пуна, и порт которой, окруженный апельсинными рощами, называется Наранхаль, напоминает могущественную нацию каньяр, которая храбро сопротивлялась инкам, и от многих зданий которой, воздвигнутых на скалах, уцелели ещё кое-какие обломки. Город Каньяр, лежащий в верхней долине реки, на террасах из гравия, часто трескающихся, окружен развалинами, из времен, предшествовавших эпохе испанского завоевания, каковы: Гатун-Каньяр, как говорят, бывший дворец, где жил Гуайна-Капак за несколько лет до прибытия испанцев, и Томебамба, старинная крепость, вокруг которой окопались каньяры, в 1530 г., во время нашествия Атагуальпы, и которою этот последний перуанский инка овладел в конце концов, после избиения шестидесяти тысяч человек. К юго-западу от Каньяра, и на той же тихо-океанской покатости, находится цветущий город Мачала, имеющий порт в проливе Ямбели, под прикрытием островов того же имени. Эта гавань, Пуэрто-Уайла или Боливар, вывозит руды, которые ей присылает единственный в Экуадоре сколько-нибудь значительный горнопромышленный округ, долина Сарума, где текут верхние притоки реки Тумбес. Там породы порфира, разложившагося и превратившагося в красноватую глину, содержат жилы золота, которые были эксплоатируемы уже индейцами, а теперь разработываются английскими владельцами посредством новейших способов (средняя годовая добыча на Сарумских золотых приисках, за время с 1888 по 1891 год: 270.000 франков); кроме того, в скалах вокруг Сарумы открыты залежи медной руды. Другие города южного Экуадора, Селика, Катакоча и Кариаманга, также принадлежат к перуанской покатости: ручьи их долин образуют рио-де-л’Ачира (Ла-Чира), впадающую в бухту Паита, между двумя пустынями, Тумбезской и Сечурской.

Многолюдная область этой части Экуадора, врезывающаяся клином в Перуанскую территорию, лежит на покатости, обращенной к Амазонке. Главные города, плодороднейшие сельские местности находятся в верхнем бассейне реки Пауте или Сант-Яго, изливающейся в великую реку, непосредственно выше Понгоде-Мансериче. Куэнка, метрополия этой территории, и её заречное предместье Эхидо занимают, на высоте 2.690 метров, прекрасную равнину Бамба, где образуются ручьи, которые далее пропадают под сводом из скал и опять выходят на поверхность в 8 километрах ниже: этот снова появляющийся ручей и есть исток реки Пуате, судоходной для барок уже в небольшом расстоянии от начала её. Провинция Азугай, где Куэнка—главный город и административный центр, снабжает своим хлебом и мясом своих стад большую часть республики; население её, каньярского происхождения, очень трудолюбивое и искусное в ремесле, выделывает ткани и шляпы; несмотря на последовательные нашествия инков и испанцев, прежняя цивилизация и условия быта мало изменились. Горячие минеральные источники в Баньос, к юго-западу от Куэнки, привлекают довольно много посетителей, но рудные месторождения края, прежде с успехом разрабатывавшиеся, остаются по большей части в забросе. Город Азогес, или «Ртутный», не собирает более жидкого металла, который сочится в песчанике соседних земель, а индейское местечко Макас, лежащее уже вне кордильеры, в лесном поясе, где кочуют хиваросы, не производит уже тех больших количеств золота, за которые оно некогда получило прозвание Севилья-де-Оро («Золотая Севилья»). Между Куэнкой и Хироном, господствуя над бывшей озерной равниной Тарки, высится «Гора Пирамиды», названная так от знака, который поставил там Ла-Кондамин на оконечности своей цепи треугольников, проведенных для измерения дуги меридиана. Про­езжая дорога из Куэнки к порту Наранхаль, через перевал Кахас, едва начата постройкой.

Город Лоха (Loja), менее здоровый, чем Куэнка, санатория Южного Экуадора, занимает, может-быть, ещё более выгодное для торговли положение, на высоте 2.220 метров, самой благоприятной в жарком поясе, и в том месте, где переход через кордильеру представлял бы всего менее препятствий, если бы дороги не были так отвратительны. Тем не менее Лоха пришла в упадок. Благодаря истреблению хинного дерева, она лишилась экспорта противолихорадочной коры, составлявшего её монополию в первое время после завоевания; кроме того, она понесла и другую ещё более важную потерю: город Саморе, на реке того же имени, служивший ей восточным аванпостом на пути к Амазонке, перестал существовать; индейцы, населявшие его, вымерли или разбрелись. Логроньо, на реке Пауте, также исчез под лесом: безлюдная пустыня царит в этой области, которая, казалось бы, предназначена для того, чтобы сделаться большим трансконтинентальным путем от Гуаякиля к Пара. Пусть только железная дорога перейдет горы Южного Экуадора, от берегов Тихого океана до начального пункта судоходства на которой-либо из двух рек, Пауте или Самора, и—можно будет в одну неделю проехать через весь континент, спускаясь по Амазонке1 Т. Wolf, „Viajes cientificos por le republica de Ecuador“. . Верхняя долина Пискобамбы, к югу от города Лоха, есть то место, где, по сказанию индейской легенды, будто бы, зарыты груды золота, которые были посланы из Квито в Кахамарку, в виде выкупа за инку Атагуальпа. Велико число кладоискателей, которые разорились, производя роскопки в этой долине, в надежде найти спрятанные сокровища.

Приблизительная цифра населения городов Экуадора, имеющих свыше 3.000 жителей: Гуаякиль—50.000 жителей; Квито—80.000; Куэнка—25.000; Латакунга—10.000; Риобамба—12.000; Лоха—9.000; Амбато—10.000; Хипихапа—6.000; Пуэрто-Виехо—10.000; Ибарра—5.000; Котокачи—5.000; Гуано—4.500; Отовало—4.000; Алауси—4.000; Азогез—5.000; Туаранда—6.000; Тулкан—4.000; Мачала—5.000; Бабаойо—5.000; Эсмеральдас—3.000 жителей.

VII

Архипелаг Галапагос, или «Черепаший», составляющий особый мирок вдали от морских берегов, политически принадлежит к Экуадору, наследнику бывшего генерал-капитанства Квито. Вероятно, эта группа островов была известна квичуанам, несмотря на её отдаленность от берега. По одной перуанской легенде, сообщаемой испанскими летописцами, некто Тупак-Инка-Юпанги открыл в этих водах два острова, Агуа-Чумби и Нина-Чумби, имена которых, по объяснению Хименеса де-ла-Эспада, означают по-квичуански «Остров на море» и «Огненный Остров»; может-быть, дождь вулканического пепла, занесенного верхним воздушным течением, или полет каких-нибудь чужестранных птиц, заброшенных на перуанский берег сильной западной бурей, открыли инкам существование западных земель и побудили к посылке флотилии на поиски этих отдаленных островов1 Marcos Jimenez de la Espada, „Boletin de la Sociedad Geografica de Madrid“, 1891. .

Но эти легенды были слишком смутны, чтобы испанцы могли руководствоваться ими при открытии новой группы островов: суда их были случайно занесены туда морским течением. В 1535 г. епископ Золотой Кастилии, Томас де-Берланга, отправляясь из Панамы в Перу, для представления доклада о поведении Пизарро, нашел этот архипелаг и даже точно определил его географическую широту к югу от экватора. Однако, он был настолько скромен, что не дал ему никакого имени. Второй открыватель, солдат-дезертир Риваденейра, посетивший эти острова в 1546 году, также оставил их без названия. Сначала эти океанские земли известны были под наименованием Islas Encanlades, «Заколдованные острова», без сомнения, потому, что положение их было мало известно, и они, так сказать, убегали от кормчих. Удаленные от главных морских путей, лишенные минеральных богатств и не представляющие других рессурсов, кроме своих лесов, птиц, рыб и черепах, острова эти, естественно, не могли привлекать путешественников, и первыми их обитателями были морские разбойники, которые назначали здесь друг другу свидания, чтобы вместе нападать на испанские берега, чинить свои суда и делить между собою добычу. В течение всей второй половины семнадцатого столетия портовые суда благоразумно обходили этот притон пиратов. Позднее, китоловы избрали Черепашьи острова местом остановки, чтобы запасаться там рыбою; но первый оффициальный осмотр этой группы сделан был только в 1793 г., под предводительством Алонсо-де-Торрес, посланного вице-королем Перу. Это превосходное обследование не сопровождалось какой-либо попыткой колонизации, и во время войны за независимость аргентинские корсары могли свободно располагаться здесь, чтобы замаскировать свои действия против испанских кораблей. Экуадорская республика вступила во владение этими островами только в 1832 г., и с этой эпохи архипелаг очень редко посещался людьми науки; но одним из этих людей был, в 1836 г., натуралист Чарльс Дарвин. Это благодаря его изысканиям, острова Галапагос, имя которых не вызывало до того времени в умах никакого представления, приобрели точное значение. Французская экспедиция корабля «Venus» посетила только юго-восточную часть архипелага.

Пятнадцать островов и сорок островков и рифов, составляющих «Черепашью» группу, часто меняли свои названия, так что теперь даже невозможно отождествить все имена, которые даны были Торресом и различными мореплавателями со времени открытий шестнадцатого столетия. К этой массе наименований экуадорское правительство недавно прибавило ещё много новых, но на большинстве карт, даже испанских, сохранены английские названия, помещаемые уже полвека на оффициальных планах британского морского ведомства; и так, без сомнения, будет до тех пор, пока островное население не сделается достаточно значительным, чтобы доставить перевес именам на том языке, на котором оно будет говорить.

Английские и испанские имена островов Галапагос, «Заколдованных Островов», Колумбова архипелага (Archipielago de Colon), расположенные по порядку величины островов2 См. Marcos Jimenez de Espada, „Boletin de la Soc. Geogr. de Madrid“, 1891. :

Albemarle, Isabella; Indefatigable, Infatiguable, Chalvez, Tierra de Valdez, Duke of Norfolk, Santa-Cruz, Santiago; Narborough, Fernandina; James, Santiago, San-Salvador, Tierra de Gil; Chatham, Grande, San-Cristobal; Charles, Mascarin, Floreana, Santa-Maria; Hood, Espanola; Binoloe, Marchena, Torres; Abington, Pinta, Geralolino; Tomer, Genovesa; Gulpeper, Jervis, Rabida, Guerra; Wenman, Nunez, Gasna; Barrington, Santa-Fe; Duncan, Pinzon; Islote Redondo, Roca Redonda.

Всё расстояние от крайнего восточного рифа архипелага до берега Экуадора равняется 925 километрам, а средняя глубина воды превышает 2.500 метров. В самой большой впадине, какая была найдена при промерах, произведенных с корабля «Альбатрос», глубина достигает 3.352 метров1 Alexander Agassiz, „Bulletin of the Miseum of Comparative Zoology of Harvard College“, XXIII, 1892. . Острова эти делятся на две группы, из которых каждая стоит на пьедестале в 2.000 метров высоты; кривая изобатов (линии равной глубины) в 3.000 метров тянется в виде подводного выступа, который продолжается на северо-восток, охватывая основание Кокосового острова, и оканчивается мысом, направляющимся к полуострову Азуэрро, в области перешейков, следовательно, острова Галапагос имеют более близкую связь с Центральной Америкой, чем с Южным Континентом, если вообще рассматривать их как естественную принадлежность Нового Света; однако, порог, который остается ещё перейти в этом направлении, имеет не менее 3.060 метров. Каково бы ни было первоначальное происхождение этих земель океана,—выступили ли они из недр моря, или сохранились как остаток затонувшего материка,—они несомненно составляют отдельный мир уже с очень отдаленных геологических времен. Все они целиком состоят из вулканических пород. На них находят только расплавленные камни различных веков, лаву, обсидианы, палагониты, долериты, базальты; только кое-где встречаются в застывших вулканических потоках куски остеклованного гранита, которые, без сомнения, были оторваны от морского дна и вынесены на поверхность извержениями. Судя по расположению островов, дно морское было расколото двумя системами трещин, пересекающихся под прямым углом. Самые многочисленные трещины идут по направлению с юго-востока на северо-запад, параллельно подводному плоскогорью, на которое упирается Кокосовый остров, и цепям вулканов Коста-Рики и Никарагуи в Центральной Америке. Другие расселины перерезывают первые в направлении от северо-востока к юго-западу, параллельно Восточной кордильере Колумбийских гор. Самый большой остров, Альбемарль, состоит из вулканических рядов, принадлежащих к двум системам трещин. Главный корпус острова вытянулся параллельно Центральной Америке, тогда как две крайния цепи, на севере и на юге, расположены в форме наугольников. Общее поднятие архипелага дало бы длину в 500 километров продолговатому острову, который тянулся бы с юго-востока на северо-запад, от земли Гуд до земли Гульпепер.

Деятельность вулканического очага проявляется теперь только в западных частях архипелага, на островах Альбемарль и Нарборо. В 1735 году адмирал Байрон видел пылающий вулкан на первом из этих островов; в 1814, в 1825 годах, другие английские моряки были свидетелями извержений на острове Нарборо, вулканы которого достигают наибольшей высоты, и изливаемые ими потоки лавы лучше всего сохраняют вид расплавленного металла. Все горные вершины, поднимающиеся на различную высоту, от 500 до 1.000 и даже до 1.130 метров (по Тессану, до 1.432 метров), представляют кратеры, частью изгладившиеся, частью открытые и с отверстиями, откуда прежде вырывались пары или лавы. Кроме этих верхних чаш, многочисленные отверстия показываются ещё на боковых конусах и даже у основания гор. Насчитывают на всём архипелаге свыше двух тысяч ещё ясно различаемых кратеров.

Хотя острова Галапагос пересекает экваториальная линия, они находятся всецело в климатическом поясе южного полушария, так как там правильно дует юго-восточный ветер, приносящий свои пары и дожди на верхние скаты вулканов. Океанские течения также делают из них группу, принадлежащую к южному полушарию. Гумбольдтово течение, перейдя за мыс Бланко, на юге от Гуаякиля, повидимому, делится на две ветви, из которых одна продолжается в северном направлении, тогда как другая поворачивает на северо-запад и на запад и направляется к «Черепашьим» островам; нормальная температура двух частных потоков в этой области моря около 23 градусов Цельсия, т.е. на три градуса ниже, чем в промежуточном пространстве. Другая ветвь, идущая прямо с юга, встречает морскую реку в архипелаге и ещё понижает её температуру; к западу от Альбемарля и Нарборо, Вольф нашел только 21 градус Ц., а Фитц-Рой даже констатировал в соседних морях существование водных площадей, имеющих не более 15 с половиной градусов. В проливах между островами течение движется в иных местах по направлению к северо-западу со скоростью, превышающей 4.600 метров в час; иногда перемена в направлении ветра или движения, происходящие в массе вод, отклоняют или даже заставляют течь обратно морскую реку и производят обширные водовороты, которые заметны издали по контрасту оттенков на линиях соприкасания частных потоков. Благодаря прохладным южным водам, омывающим острова, архипелаг этот пользуется климатом гораздо менее жарким, чем берега континента, лежащие под теми же географическими широтами; правда, что в некоторых местах островов, закрытых от пассата, температура поднимается иногда до 30 или даже 35 градусов в самое жаркое время дня, но в среднем она не превышает 21 градуса на уровне моря. Можно сказать, что, в общем, архипелаг Галапагос имеет такой климат, как если бы он был перенесен на 2.000 километров от экватора1 Т. Wolf, „Boletin de lа Sociedad geografica de Madrid“, 1891. .

Действие климата заметно на склонах островных гор. Геологи различают лавы разных веков; однако, главный контраст в общем виде островов происходит от свойства горных пород и не от эпохи вулканических извержений, но от высоты почвы и от расположения климатов полосами, одна над другой. До высоты около 200 метров, скалы никогда не орошаются дождями и, не покрытые никакой растительностью, сохраняют свой первоначальный вид, такой, какой они имели в день своего появления на поверхности моря; они сохранили свои выступы, свои грани, свои выпуклости, свои впадины, произведенные взрывом газа. Но на скатах и на вершинах поверхность камня изменяется, смотря по обилию дождевых вод, приносимых пассатным ветром: эти дожди растворяют некоторые из химических веществ, содержащихся в скале, и размывают остальное; вместо шероховатых потоков лавы, почва в конце концов покрывается слоем красной глины; выступы и ребра притупляются, каменные массы принимают округленную форму, и всё покрывается густою растительностью. На всех верхних скатах, где голый камень виден издали сквозь зелень, потоки лавы—недавнего происхождения; от действия дождей он скоро покроется слоем растительной почвы, и скроется под лесом. В среднем, на высоте от 200 до 240 метров растительность начинает опоясывать горы, черные и красные у основания и зеленеющие на вершинах. Внизу только кактусы, лишаи, кое-где кустарники, с редкой листвой, показываются в углублениях камня; выше, в узком переходном поясе могли родиться в более влажной почве редко растущие деревья, с ветвями, украшенными «испанской бородой», а за этими бесплодными землями, почти без перехода, следует густой лес, с тесно стоящими, высокими деревьями. Нижний круг, образуемый опушкой лесной чащи, расположен наискось относительно уровня моря; он спускается ниже на отлогостях, обращенных к юго-востоку, в направлении пассата, т.е. на той стороне, откуда он больше всего получает влаги. Дождь, питающий древесную растительность архипелага Галапагос, почти не появляется снова на поверхность в виде ключей и образует мало ручьев. Медленно выходя из глин вершины, струйки воды почти всегда исчезают в пористой лаве нижней окружности гор. По той же причине, на этих островах совсем нет гуано, хотя на их мысах живет несметное множество птиц. Просачивающаяся влага растворяет соли и уносит в нижние слои почвы.

Флора Черепашьих островов представляет существенно американский характер, несмотря на расстояние их берегов и на то, что большая часть местных видов встречается исключительно в этом архипелаге. На первый взгляд виды эти отличаются от своих сородичей на материке малым размером листьев, недостатком блестящих цветов, отсутствием лиан, редкостью орхидей и других эпифитов; на некоторых островах растут одни только кактусы. Галапагосский лес не соединен в одну массу зелени сетью ползучих растений, как тропические леса Нового Света; пальмы, бананы, ароидеи, все эти семейства величественного вида отсутствуют среди этой островной растительности. Можно подумать, что флора высоких экваториальных Анд, какою она является на высоте 3.000 метров, на склонах Пичинчи, каким-то чудом была перенесена на вулканы архипелага Галапагос, на высоту всего 300 метров над уровнем моря. На самых вершинах, на краю кратеров, виднеются луга, напоминающие луга парамосов или высоких андских плоскогорий1 Wolf, цитированное сочинение. .

Островная фауна, изученная Дарвином, доставила великому естествоиспытателю много аргументов в пользу теории, которую он развил позднее в своей книге о Происхождении видов, и которая произвела такой сильный переворот в науке. Немногие из океанских архипелагов составляют более обособленный мир, чем острова Галапагос, по своеобразной форме растений и животных; существующие здесь виды, впрочем, малочисленны, в сравнении с видами тропических земель, лежащих под той же широтой, и в течение исторического периода к ним прибавились ещё новые типы, занесенные из Старого и Нового Света. Первоначальная фауна млекопитающих представлена только одним видом мышей, да и тот был найден Дарвином только на Чатаме, крайнем восточном острове группы. Великий путешественник констатировал существование двадцати шести видов земных птиц, свойственных исключительно этой группе островов, за исключением одной воробьиной породы, похожей на жаворонка Северной Америки; один из самых замечательных видов—хищная птица, уже описанная в 1546 г. вышеупомянутым Риваденейра, под именем hermoso girifalte, «красивый кречет» (craxirex galapagoensis); он массами истребляет молодых черепах. Со времени путешествия Дарвина, натуралист Габель, проживший полгода в этом архипелаге, вместе с искателями лакмусового лишая, удвоил известную до него цифру островной орнитологии; она заключает теперь 57 особенных видов,—58, считая с птицей, открытой моряком Маркгамом,—и остается ещё исследовать многие острова, главный остров Альбемарль, Гуд, Тоуэр, Уэнман и Кульпепер1 „Transaction of the Geological Society“, vol. IX. . Между различными формами пернатых, многие очень похожи друг на друга и, по гипотезе Дарвина, происходят от одного и того же вида, разветвившагося в течение веков. Во время прибытия первых мореплавателей, эти птицы ещё не научились убегать от человека, так что их часто ловили прямо руками. Что касается водяных пород, по обыкновению странствующих, то четыре или пять из них, чайки и буревестники, принадлежат исключительно к фауне архипелага Галапагос2 Osbert Salvin, „Proceedings of the R. Geographical Society“, Dec. 1880. , но почти все отличаются от своих родичей на противоположном берегу меньшим ростом и менее блестящею окраскою; они походят по темному цвету своего оперения на подобных же птиц Патагонии.

Наилучше представленными животными формами в группе Галапагос были некогда черепахи, как это показывает самое имя архипелага. Когда первые мореплаватели пристали к этим островам, они повсюду находили там черепах, как в безводных местностях побережья, так и в сырых кустарниках холмов и плоскогорий; все тропинки, правильно проторенные через кустарник, были проложены почти по прямой линии этими животными, приходившими на водопой к источникам долин и отправлявшимися на пастьбу. Некоторые черепахи весили несколько квинталов: «каждая везла на себе человека», говорит открывший эти острова епископ Томас-де-Берланга, и нужны были усилия шести или восьми человек, чтобы перевернут одну такую черепаху; экипажи проходивших мимо судов ловили их иногда сотнями в одну охоту. Этого богатства теперь уже не существует в архипелаге Галапагос; сухопутные черепахи стали редки, кроме как на Альбемарле, и даже совершенно исчезли на острове Чатаме. Напрасно было бы также искать в окрестных водах сивучей или «морских львов», прежде очень часто встречавшихся; но киты обитают ещё в этой области Тихого океана, и морские черепахи водятся ещё в большом количестве в окружающих водных пространствах. В водах архипелага находят одно чрезвычайно любопытное для геолога пресмыкающееся, морскую ящерицу (amblyrhyncus crustatus), последний известный вид одного очень распространенного в месозоическую эпоху рода3 Palacky, „Ausland“, 1884. n° 4. . Во внутренней части островов домашния породы сделались родоначальниками диких животных, быков, ослов, свиней, овец, коз, кошек и кур4 Alex. Agassiz, цитированный мемуар. : оффициальный отчет определяет в 25.000 голов количество крупнаго скота, бродящего на островах5 A. H. Markham, „Proceedings of the R. Geographical Society“, Dec., 1880. . Некоторые прежде культивировавшиеся растения, хлопчатник, табак, смоковница, апельсинное дерево, адвокат-дерево, чиримойя, также снова сделались дикими лесными растениями.

Можно удивляться, что Черепашьи острова, с их высокими террасами, изобилующими пастбищами и пригодными для земледельческой культуры, были до сих пор почти бесполезными с экономической точки зрения. Из них можно было бы сделать архипелаг столь же богатый, как Гавайский. Если не считать нескольких кип лакмусового лишая, собираемого с деревьев и кустов Альбемарля, архипелаг Галапагос до недавнего времени ничего не доставлял торговле. Попытки исправительной колонизации, сделанные на Чарльс-Айленде экуадорским правительством, не имели успеха. На одном только острове поселились колонисты, с единственным землевладельцем во главе,—на острове Чатаме, ближайшем к континентальному берегу; но его гавань Рек-Бай или «бухта кораблекрушения», кишащая акулами, обращена на запад, в сторону архипелага.

Пространство архипелага Галапагос: 7.430 квадратных километров. Население (в апреле 1892 г.): 232 жителя, из них 152 мужчин, 44 женщины, 36 детей.

VIII

Из всех испано-латинских республик Экуадор всего менее изменился под влиянием европейских нравов и идей. На высоких, трудно доступных плоскогорьях, обитатели, квичуа, каньяры или пуруха, находясь в присутствии небольшого числа белых людей, которые и сами оставались почти вне всяких сношений со своими соотечественниками, не изменяли своего образа жизни. Первый толчек был ужасный и решительный. После битв, резни, эпидемий, пережившие индейцы должны были приспособляться к совершенно новому для них политическому строю, трудиться для новых господ, исполнять непривычные работы, забыть дорогу к старым святым местам и поклоняться образам с непонятными именами, с иными украшениями. Но раз это преобразование совершилось, потомки Квиту и родственных племен, слегка смешавшись с этническим элементом европейского происхождения, сохранились без всякой перемены, и их консервативному духу не пришлось испытать более никакого насилия. Население осталось покорным, послушным, без малейшего желания сопротивляться своим светским и духовным властителям; политические движения зарождались не в глубоких массах народа, но возникли единственно в Квито и в других городах, где креолы испанского происхождения чувствовали себя на каждом шагу обиженными привилегиями и высокомерием белых, недавно приехавших с Полуострова. Некоторые адвокаты, вытесненные с их высоких постов молодыми испанскими фаворитами, были подстрекателями восстания, которое вспыхнуло в Квито в 1809 г., «во имя законного государя Фердинанда VII и св. римско-католической церкви». Но масса экуадорской нации не принимала никакого участия в этом мятеже, скоро усмиренном кровавой расправой.

Тем не менее, со времени войны за независимость и преобразования Экуадора в автономную республику, перемены в жизни народа должны были совершаться быстрее. Торговые сношения и, в меньшей мере, жажда знания начали привлекать сельских обывателей в города: следуя очень издалека примеру Соединенных Штатов, Австралии и других торговых и промышленных стран, Экуадор представляет явление постепенного сосредоточения жителей вокруг главных городов, как притягательных центров. Из шестнадцати провинций этой республики, три, в которых находятся самые большие города, Пичинча с Квито, Гуаяс с Гуаякилем, Азуэй с Куэнкой, заключают в себе гораздо больше трети всего народонаселения. Скрещение рас, более полное в городах, чем в деревнях, смешивает этнические элементы, где преобладает индейская кровь, в то же время как политический и социальный идеал Европы. Междуандское пространство, в котором возникли все городские поселения в собственном смысле, за исключением Гуаякиля, может быть рассматриваемо как составляющее весь Экуадор, если прибавить сюда дороги, ведущие к порту реки Гуаяс. Таким образом обширная провинция, быть-может, самая богатая по своим естественным произведениям, но лежащая в жаркой полосе, вне Андов, заключает в себе, по данным всенародных переписей, только сотую долю Экуадорского населения, а Восточная провинция (дель-Ориенте), занимающая одна половину всей территории, имеет всего восемьдесят тысяч жителей, почти столько же, сколько какой-нибудь второстепенный европейский город, как, например, Нанси.

Иммиграция в Экуадоре остается незначительной, за исключением только Гуаякиля, несмотря на попытки, сделанные различными финансовыми обществами, между прочим, одной английской компанией, которой правительство уступило 700.000 гектаров на берегах реки Пайлон и в восточных лесах; маленькая немецкая колония поселилась в Кордильере, около истоков реки Тоачи. В Квито иностранцев, ученых, промышленников, ремесленников, считают единицами. Во многих внутренних городах нет ни одного чужеземца. Но если европейцы и северо-американцы мало посещают Экуадор вне больших торговых путей, то северные и южные соседи, из Колумбии и Перу, охотно переходят границу, чтобы поселиться на Экуадорской территории; особенно в Карчи и в Эсмеральдас колумбийские иммигранты, белые, метисы и черные, в числе около 40.000 человек, составляют значительную часть населения, не образуя, впрочем, особого элемента, существенно отличного от туземцев. Негры, цветные люди, живущие в нижних долинах рек Патиа и Мира, без сомнения, приобретут современем земли, ожидающие их на юге. В этих материковых областях констатируют демографическое явление, подобное тому, которое наблюдается на Антильских островах, где Ямайка, Барбадос, Гаити постоянно высылают рои эмигрантов на окрестные острова и на побережье соседнего континента.

Экуадор, страна старых испанских и аристократических традиций, есть также страна крупной поземельной собственности. Один помещик владеет всей горой Каямбо, вместе с Сара-Урку и промежуточными долинами и равнинами. Другому принадлежит Антисана, с фермами и парками для скота всей этой области, а со стороны Амазонки его владения не имеют предела: «его земля простирается так далеко, сколько только можно идти на восток»1 Edw. Whymper, цитированное сочинение. . Вследствие этого, главная масса населения состоит из батраков, почти невольников, людей, всегда находящихся в неоплатном долгу, плачевное положение которых легально замаскировано под именем concertados,—переделанным в conciertos,—как будто их нищета является следствием свободного договора2 Alfons Stabel;—Church, „Petermann’s Mittheilungen“, 1880. . Ещё не во всех провинциях можно встретить плуг, машину, привозимую из-за границы, и редки haciendas, где посетитель может найти кринку молока, чтобы утолить жажду. В некоторых глухих южных долинах туземцы до сих пор ещё молотят хлеб, танцуя по снопам в больших деревянных башмаках3 Hassaurek, „Vier Jahre unter den Spanisch Americanern“. . Пшеничная мука привозится из Калифорнии и Чили. Скотоводство составляет главный промысел на плоскогорьях; иная паства, как, например, hato Антисаны, содержит более пяти тысяч коров, не считая лошадей и овец; некоторые безземельные индейцы по крайней мере владеют овцами, которых они пасут на парамосах. Для прокорма скота, не довольствуются естественными пастбищами, а сеют ещё люцерну на подходящей почве. Ослы одичали в кантоне Тулкан. На средней высоте гор самые плодовитые плантации—кофейные; ниже, в равнинах, культивируют преимущественно сахарный тростник и какао, из которых последний составляет главный предмет отпускной торговли Экуадора (вывоз какао из этой страны в 1898 г.: 425.883 квинтала). Гуаякиль вывозит также в большом количестве тагуа, или растительную слоновую кость (в 1898 г. вывезено 115.400 квинталов); но этот товар не принадлежит к продуктам земледельческой культуры.

Из многочисленных рудниковых областей республики только прииски в долине Сарума деятельно разработываются; что же касается других отраслей промышленности, представленных в Гуаякиле большими паровыми заводами, то они ещё находятся в младенческом состоянии вдали от морских берегов, кроме производства тканей и шляп, выделываемых женщинами, из которых каждая имеет ткацкий станок, но этот домашний промысел исчезает, благодаря иностранной конкуренции, которая поставляет продукты гораздо низшего качества, но по более дешевым ценам. Не имея собственных больших фабрик, кроме нескольких бумагопрядилен, Экуадор находится во власти купцов Соединенных Штатов и Европы, которые посылают ему мануфактурные товары, в обмен его естественных произведений.

Вся эта торговля, почти целиком сосредоточенная в Гуаякиле, представляет годовую сумму оборотов от 15 до 20 миллионов сукров, т.е. от 60 до 80 миллионов франков, что составит, в среднем, около пятидесяти франков на душу населения; в немногих странах с европейской цивилизацией доля торгового обмена так незначительна. Заграничная торговля производится, по порядку важности, с Францией, Великобританией, Соединенными Штатами и Испанией.

Внешняя торговля Экуадора в 1897 году, по ценности товаров: ввоз—18.004.048; вывоз—31.025.382 сукрэ (серебряная монета, номинально равная 5 франкам).

Общее движение судоходства, без каботажа, в 1890 году: 1.609 судов, вместимостью 909.721 тонн, из которых 1.026 пароходов и 857.312 тонн.

Экуадор, страна тем более бедная, что в ней почти нет доступных путей, имеет пока ещё только одну колесную и одну железную дорогу, из которых первая, длиною в 130 километров, направляется из Квито к Риобамбе, а вторая, в 102 километра, поднимается от Дурана, т.е. от Гуаякильского порта, к основанию Андов. У моста Чимбу, рельсовая линия находится на расстоянии 24 километров по прямой линии от Сибамбе, ближайшего из горных городов; но, по проекту инженеров, это расстояние, увеличиваемое закривлениями пути вокруг пропастей и оврагов, будет составлять больше 80 километров, с средним наклоном в одну тридцать четвертую, т.е. в три метра на сто. В этой части своего пробега, железная дорога поднимается с 345 на 2.700 метров, и невольно является вопрос, что станется с такой наклонной рампой в тропическом климате, под действием сильных дождей, размывающих насыпи и вырывающих барранки (овраги) во всякой рыхлой почве? Впрочем, дорога эта ещё мало утилизируется для перевозки товаров на плоскогорья, по причине недостатка вьючных животных вне привычного пути через Багамойо; железной дороге предпочитают трудный и опасный во время снежных буранов путь через порог Ареналь, у южного основания Чимборасо. Перевал Гуамани, или «Сокола», на дороге из Квито к Напо, лежит почти на такой же высоте; и ещё более опасен, так как им менее пользуются. *В мае 1899 г. начаты работы по продолжение железной дороги до города Квито*. Что касается рек Восточной провинции, Напо, Пастаса, Пауте, то по ним ходят только барки. Пароходы проникли из Амазонки в Напо и Пастасу, но не для совершения правильных рейсов по этим рекам. Общая длина телеграфных линий около 2.000 километров. В Гуаякиле подводный кабель соединяется с всемирной сетью.

Как ни медленны успехи Экуадора, они тем не менее действительны и постоянны в земледелии, промышленности, торговле и устройстве путей сообщения. Залогом более быстрого развития в будущем служит начальное образование, сделавшееся отныне всеобщим, бесплатным и обязательным: в 1898 году около 70.000 детей; в огромном большинстве мальчиков, обучавшихся испанскому и кичуанскому языку, посещали школы,—процент более значительный, чем в соседних государствах. Кроме 44 средних учебных заведений, существуют три высших школы, называемых университетами,—в Квито, в Гуаякиле и в Куэнке.

IX

Хотя по конституции республика Экуадор основана на народной «верховной власти», но избирательное право там далеко не всеобщее. Привилегия подачи голоса на выборах принадлежит гражданам католического вероисповедания, достигшим двадцати одного года от роду,—восемнадцати лет для женатых,—обладающим собственностью, ценою в двести пиастров, и умеющим читать и писать. Дурное поведение, оценка которого зависит от администрации, может быть поводом к устранению гражданина от избирательной урны. Законодательная власть вверена конгрессу, состоящему из двух сенаторов на каждую провинцию, избираемых на четыре года, и из депутатов, назначаемых по одному на каждые тридцать тысяч жителей; полномочия их продолжаются только два года. Сенат обновляется наполовину каждые два года.

Президент, избираемый народом на четыре года, не может быть вновь избран в период, следующий за окончанием срока его полномочий; вице-президент, назначаемый также народным голосованием, выбирается только два года спустя после президента, и остается в должности два года после него. В деле управления главе исполнительной власти помогает министерство, состоящее из четырех членов, министров: внутренних и иностранных дел, финансов, военного и морского, вероисповеданий и народного просвещения. Государственный совет, назначаемый на шесть лет и состоящий из одного духовного сановника, одного судьи верховного суда и трех других членов, контролирует действия президента и, в случае разногласия, может передать спорный вопрос на решение Национального Собрания. Президент имеет право назначать генералов и полковников не иначе, как с согласия этого совета и с утверждения конгресса. Точно также он может выбирать членов судебных палат только по списку из трех кандидатов, представляемому верховным судом. Этот последний, в свою очередь, состоит из судей, назначаемых собранием на десять лет и могущих быть вновь избранными: их власть всего менее зависит от политических перемен.

Экуадорская конституция обставлена многочисленными гарантиями, имеющими целью сделать её незыблемой, как будто сила общественного мнения не сможет всё изменить. Ни одна статья её не может быть подвергнута пересмотру, если она не имела силы закона в течение четырех лет, и всякое изменение, вотированное двумя третями общего числа представителей в Национальном Собрании, может считаться окончательно установленным только после санкции нового Собрания. Кроме того, две статьи изъяты от всякого пересмотра, одна—освящающая	республиканскую форму правления, другая—провозглашающая государственной религией католицизм, «веру» (Fe) по преимуществу. В самом деле, Экуадор—одна из редких наций новейшего происхождения, имеющих оффициальный культ,—открыто объявляет себя страной «римско-католической и апостолической», с исключением всякого другого верования. «Единственное правительство, имеющее истинно и совершенно католический характер, есть республика Экуадор». Политические власти обязаны «уважать оффициальную религию, заставлять других уважать её, охранять её свободу и её право». Вступая в отправление своей должности, президент и вице-президент приносят перед конгрессом, или перед верховным судом, клятву более религиозного, чем политического характера: «Клянусь Всемогущим Богом и на Его св. Евангелии верно исполнять мои обязанности, покровительствовать римско-католической и апостолической религии, охранять целость и независимость государства, блюсти и заставлять других блюсти конституцию и законы. Если я буду так поступать, то да поможет и да защитит меня Господь; если же нет,—пусть Он и отечество потребуют от меня отчета!»

Прежде роль Экуадора, как католической державы, была выражена ещё гораздо яснее. Послание президента Гарсиа Морено, обращенное к конгрессу в августе 1873 года, точно определило подчинение государства церкви. «Имея счастье быть католиками, будем же таковыми откровенно и без задней мысли, не только у домашнего очага, но и в нашей политической жизни, докажем искренность наших чувств и нашего исповедания веры публичным засвидетельствованием наших действий. Изгладим последние следы всякой неприязни в отношении церкви». Выпуск книг, газет, брошюр был подчинен контролю духовенства. Наконец, вся республика была торжественно поставлена под покровительство Святого Сердца Иисуса, а армия разделена на четыре корпуса: Сына Божия, Доброго Пастыря, Пяти ран Христовых, Непорочной Девы. Подразделения также получили благочестивые имена, каковы: «Хранители Св. Девы», «Ревнители Св. Марии».

Церковная организация Экуадора, имеющая более важное значение, чем гражданское устройство в этой стране, столь набожно подчинившейся своим патерам, заключает в себе одно архиепископство, находящееся в столице, от которого зависят шесть епископских епархий: Ибарра, Риобамба, Куэнка, Лоха, Гуаякиль, Пуэрто-Виехо. Епархии подразделяются на викариаты, а эти последние—на приходы, почти всегда совпадающие с «гражданскими приходами», или общинами. Общий бюджет духовного ведомства простирается до четырех или пяти миллионов в год. Религиозные конгрегации, мужские и женские, почти все представленные в Экуадоре, очень могущественны. Они почти монополизировали народное просвещение: братья Доктрины содержат первоначальные школы, монахини управляют всеми лицеями для молодых девушек, а иезуиты владеют четырьмя главными коллегиями в городах Квито, Гуаякиль, Риобамба и Куэнка. Восточные индейцы снова поставлены под опеку монашеских орденов иезуитов, францисканцев и братии Доброго Пастыря, при чём, каждый орден имеет свой особый округ, где он пользуется безраздельной властью. Почти все купцы были изгнаны из территории, и миссионеры взяли на себя труд вести меновую торговлю с туземцами. Многие путешественники были вежливо выпровожены, так как индейцы-но­сильщики, по приказу свыше, отказывались от всяких услуг им. Если же приезжий иностранец удостоится благосклонного приема, то священник, или алькальд, назначает известное число индейцев нести его багаж; но этапы всегда определены заранее: партии носильщиков сменяются при переходе из жарких земель в холодные.

Государственный бюджет составляется на три четверти из таможенных пошлин, затем из налога в одну тысячную на продажу недвижимых имуществ и передачу капиталов; почтовые сборы, продажа гербовой бумаги, водочная и соляная монополия, наконец, отдача с торгов национальных угодий дополняют приходы бюджета; специальный налог заменил теперь десятину, которая ещё недавно уплачивалась прямо на руки духовным лицам.

Бюджет 1897 года: приход—6.760.555 сукрэ; расходы—5.690.220 сукрэ; государственный долг в конце 1896 г.:—17.625.000 сукрэ.

Правительство не чеканит монеты; серебряные и билонные деньги оно получает из-за границы. Муниципальные налоги, достигающие, в среднем, миллиона пиастров, составляют частный бюджет городов. Самые значительные расходы относятся, как и в других странах, к содержанию сухопутной армии и флота. Обыкновенный наличный состав войска—3.340 офицеров и нижних чинов, пехоты, кавалерии и артиллерии, а флот состоит из пяти пароходов различного размера, одного транспортного судна, одной канонерской лодки и одного крейсера. Национальная гвардия, говорят, состоит из 30.000 человек.

В нижеследующей таблице указаны административные деления республики, с их округами, пространством, приблизительной цифрой населения, по Вольфу, и главными городами.

Провинции	Кантоны	Пространство в квадратных километрах	Население	Плотность населения	Главные города
Карчи	Тулькан	3.872	36.000	9,3	Тулькан
Имбабура	Ибарра	6.256	68.000	10,9	Ибарра
Отавало
Котокаче
Пичинча	Квито	16.106	205.000	12,7	Квито
Каямбе
Мехиа (глав. гор. Мачаче)
Леон	Латакунга	6.722	109.600	16,3	Латакунга
Пухили
Тунгурагуа	Амбато	4.367	103.000	23,6	Амбато
Пильяро
Пелилео
Чимборазо	Риобамба	7.743	122.000	15,7	Риобамба
Алауси
Гуано (гл. г. Кахабамба или Унион)
Сангай (гл. гор. Макас)
Боливар	Гуаранда	3.004	43.000	14,3	Гуаранда
Чимбо
Сан-Мигуэль
Каньяр (Азогес)	Азогес	3.933	64.000	16,2	Азогес
Каньяр
Азуай	Куэнка	10.034	132.400	13,2	Куэнка
Гуаласео
Пауте
Хирон
Гуалакиса (гл. гор. Сигсиг)
Лоха	Лоха	9.600	66.000	6,9	Лоха
Сарагуро
Селика
Пальтос (гл. гор. Катакоча)
Кальвас (гл. гор. Кариаманга)
Эсмеральдас	Эсмеральдас	14.155	14.600	1	Эсмеральдас
Монаби	Пуэрто-Виехо	20.442	64.100	3,1	Пуэрто-Виехо
Хипихапа
Монте-Кристи
Рокафуэрте
Сукре (гл. гор. Бахиа)
Санта-Ана
Лос-Риос	Бабаойо	5.947	32.800	5,5	Бабаойо
Баба
Винсен
Пуэбло-Виехо
Гуаяс	Гуаякиль	21.278	98.100	4,6	Гуаякиль
Санта-Элена
Дауле
Ольмедо (гл. гор. Ягуачи)
Оро	Мачала	6.060	32.600	5,4	Мачала
Санта-Роса
Сарума
Ориенте	Напо (территория)	80.000	250.000	3,1	Арчидона
Канелос
Гуалакиса
Замора
Острова Галапагос	7.430

Глава VI Перу

I

Пиру или Биру, отдаленная слава которого привлекла Андагойя и Пизарро, и которое с первого же года его открытия прогремело на весь мир своими богатствами, не удержало в истории высокого места, отведенного ему народным воображением. Его рудники не истощились, его земледельческие рессурсы остались в целости; амазонские истоки и верхния долины открывают ему десятками торговые пути между берегами Тихого океана и покатостями, обращенными к морям Европы. Но тем не менее страна эта дала опередить себя многим другим колониям, имена которых долго оставались почти неизвестными. В начале текущего столетия Перу, по числу жителей и важности торговли, было первым из вице-королевств Южной Америки; в настоящее же время оно занимает лишь четвертое место, следуя после Аргентины, Колумбии, Чили. Золото, способствовавшее в столь значительной степени упадку метрополии, было также бичом и для Перу: оно вызвало оскудение почвы, уронило цену труда и развратило людей. Перуанская нация доселе ещё чувствует на себе последствия того рокового периода, когда её властители не имели другого честолюбия, другой «жажды», кроме жажды золота.

Хотя потерявшее в 1883 году, после войны с Чили, территорию около 120.000 квадратных километров, Перу остается одним из больших государств Нового Света. Даже в самых тесных своих пределах, по демаркационным линиям, проведенным согласно с притязаниями окружающих республик, Перу занимало бы площадь по меньшей мере в миллион квадратных километров, в два раза превосходящую пространство Франции; если же сохранить за ним все области, которые оно присвоивает себе, согласно своему толкованию трактатов, Перу обнимало бы не менее 1.862.480 квадратных километров, по исчислению Пас-Сольдан. На севере Перу требует себе течение всех амазонских рек, зарождающихся в Экуадоре, от начала их судоходности, обозначенного водопадами или порогами. Граница его примыкала бы в этом случае к границе Колумбии на севере от реки Напо и, направляясь на восток вдоль 1-го градуса южной широты, достигала бы, среди льяносов, слияния рек Япура и Апапарис. Далее, перуано-бразильская граница подошла бы к другому слиянию, именно к слиянию Амазонки и Явари, одного из южных притоков великой реки. В этом месте граница между Перу и Бразилией оффициально определена трактатом и специальными коммиссиями, исследовавшими местность в 1874 году, под руководством перуанца Гуильермо Блек и бразильца Гоонгольца: раздельная черта совпадает с руслом реки Явари, от устья её до конца судоходного течения. Но далее опять начинаются неопределенные поясы. Перу предъявляет притязание на полосу земли к югу от 7° южной широты, продолжающуюся на восток на протяжении слишком 1.000 километров, до Мадейры. Выше, граница следовала бы по течению этой реки, затем отделялась бы от Боливии рекою Бени и её притоком Мадиди до самого истока. Подойдя к горам, раздельная линия снова делается точной: она захватывает хребет Восточной Кордильеры, пересекает озеро Титикака и направляется к Западной цепи. Здесь Перу граничит с другой соседней страной, Чили, которая, по праву сильного, продиктовала направление границы. По смыслу мирного трактата, долина реки Сама, между Мокегуа и Такна, должна служить раздельной чертой между двумя государствами, с тем, что это разграничение получит окончательную силу только в 1894 г., если Перу не откупит до тех пор за миллион пиастров провинцию Такна до оврага реки Камаронес.

За исключением областей побережья, притязания пограничных держав направлены на территории мало известные, или даже совсем не исследованные, обитаемые редкими племенами непокоренных индейцев. Только из тщеславия, или в предвидении поднятия ценности земли, стремятся с той и другой стороны присвоить эти территории. Но, оставляя в стороне пустыни равнины и амазонских покатостей, можно сказать, что действительное Перу обнимает только андские области, соответствующие части побережья от Гуаякильского залива до изгиба Арика, среднего пункта всего западного берега континента. К этому телу гористого Перу нужно прибавить на востоке две узкия полосы, образуемые берегами Уальяги и берегами Амазонки до Табатинги. Так определенное, Перу составляет отрывок андских земель, с довольно точными естественными границами: с одной стороны—Гуаякильский залив с самыми низкими переходами через Анды между Тихим океаном и осью амазонской долины; с другой стороны, в расстоянии 2.000 километров,—вторая вырезка, обозначенная озером Титикака и крутой переменой в направлении линии побережья. Перуанское население, определяемое приблизительно в 3 миллиона душ, заключено в этом обширном четыреугольнике.

Пространство и народонаселение Перу, по оффициальному исчислению (1896 г.): 1.769.804 квадр. килом.; 4.610.000 жителей; 2,6 жит. на 1 квадр. килом.

С первых же годов завоевания испанцы исходили Перу во всех направлениях. Так как две королевские резиденции, Кахамарка и Куско, находились на двух оконечностях страны, то завоеватели могли утвердить свое владычество только частыми экспедициями через андские области; затем, когда Пизарро, основав Лиму, назначил её столицей испанских владений, беспрестанное движение войск происходило между побережьем и рудниками и населенными городами, также как и к стратегическим пунктам внутренней части страны. Даже некоторые за-андские долины, теперь более не посещаемые, каковы золотоносные ущелья гор Карабайя, в бассейне реки Инамбари, известны лишь по рассказам старых летописцев. Благодаря стоустой молве, безмерно преувеличивавшей богатства Перу, в Лиму стекалось множество авантюристов, между которыми были любопытные, искатели, даже историки, оставившие драгоценные описания страны, её нравов, учреждений и общественной жизни. Некоторые авторы той страшной эпохи приняли участие в этих рассказах, и среди писателей поколения, следовавшего за завоеванием, главный—Гарсиласо-де-ла-Вега—принадлежал одновременно к двум расам: испанец по отцу, он был перуанцем по матери и внуком инки.

Вслед за победителями пришли миссионеры, которые спустились с плоскогорий, чтобы присоединить к христианству племена амазонской покатости и окончательно водворить их вокруг приходских церквей. Эти священники сделали важные географические открытия: один из них, Симон Хара, проник в великолепные степи, называемые Пампа-дель-Сакраменто, которые образуют «Месопотамию» между реками Уальяга и Укаяли. Но дело, устро­енное миссиями, было недолговечно. Народцы, собранные миссионерами, вымерли. Дороги, проложенные через леса, заглохли; пустыня воцарилась в недавно открытых странах, и теперь надо вторично исследовать эти области, ныне гораздо менее населенные, чем они были в то время. Но в наши дни путешественники имеют определенные пункты, установленные научным образом, которые они связывают сетью всё более и более сближающихся маршрутов. Со времен войны за независимость, Перу, открытое для всех, было пройдено многими исследователями, из которых иные оставили прочный след в истории науки: Пентланд, Мейен, Пеппиг, Грандидье, Чуди, Сквайер, Хименес-де-ла-Эспада, Маркгам дали замечательные описания внутренних областей; Фицрой, Дарвин и недавно Гормас изучали поморье; д’Орбиньи, де-Кастельно, Маркуа, Герндон, Гиббон, Чандлесс исследовали за-андские реки; Тукер, Блек, Вертеман, Гильом, Марсель Монье занимались изучением путей между той и другой покатостью; тогда как Риверо, Ангранд, Винер, Рейсс и Штюбель изучали в особенности прежния населения, их памятники и промышленность. Для географии, в собственном смысле, братья Пас-Сольдан были одними из самых полезных писателей и картографов, а про Антонио Раймонди можно сказать, что он был для Перу тем же, чем соотечественник его Кодацци—для Венецуэлы и Колумбии, т.е. почти открывшим эту страну. Его капитальный труд о Перу, с атласом из тридцати четырех листов, в масштабе в 1:500.000-ую, продолжается под руководством географическаго общества в Лиме. Различные «андские клубы» содействуют исследованию Перу, и специальные коммиссии гидрографов, агрономов и торговцев спускались по всем долинам, наклоненным на восток к лесам Амазонки.

II

В обыкновенной речи употребляют безразлично названия «Анды» и «Кордильера» для обозначения всей горной системы, образующей остов Южной Америки, или даже понимают все хребты под общим наименованием «кордильера Андов»; но в специальной географии Перу термин «Анды» применяется к цепи, совершенно отдельной от других кордильер. Это слово квичуанского происхождения означает горы страны квичуа, т.е. Экуадора, Перу и Боливии, которые ограничивают на востоке краевое плоскогорье Южной Америки. Какой смысл приписать этому имени?—Происходит ли оно от нации антисов, обитавшей на восточных склонах гор и оставившей название Антас одной из областей Боливии1 Bernare Cobo, „Historia del Nuevo Mund“, изданная и комментированная Хименесом де-ла-Эспада, ? Есть ли оно сокращение имени Антасуйя, «гора Металла», или «Меди», имени, которое к тому же было бы вполне подходящим? Гумбольдт отвергает эту этимологию. Как бы то ни было, собственно Анды составляют восточный выступ большого плато между узлом Пасто, на юге Колумбии, и узлом Кочабамба, в Южной Боливии. Западный выступ представляет «Кордильеру» в более тесном смысле, ту цепь, которую испанцы, пришедшие с моря, назвали этим выражением, как «вал», тянущийся по краю континента с севера на юг. Все другие цепи этой орографической системы суть также «кордильеры», которым дают специальные названия, смотря по странам, где они находятся, или по городам, стоящим в их долинах или на их склонах1 Von Tschudi, „Peru, Reiseskizzen“. .

Перуанские Анды начинаются одиночной цепью Лоха, но это сужение орографической системы представляется только в одном месте; непосредственно на юге, в территории Перу, тянется параллельно берегу ряд цепей, расположенных довольно правильно, так что они образуют, от Тихого океана до Амазонки, естественные области, ориентированные с северо-запада на юго-восток. «Берег», или Cuesta, прибрежный пояс, постепенно поднимающийся к подножию Кордильеры, также представляет отдельные массивы, вытянутые по большей части в том же направлении, как и главный хребет Андов, и которые не считают принадлежащими к Sierra, т.е. к общей системе гор. Это слово, сиерра, не применяется к той или другой кордильере и может обнимать их несколько: оно означает область от 1.500 до 3.500 метров высоты, соответствующую «умеренной полосе» Мексики и Колумбии, и где белая раса лучше всего развивается среди культур, напоминающих поля Европы. Выше сиерры, холодные области, но ещё пригодные для культуры, и где рассеяно несколько групп жилищ, между 3.500 и 4.200, даже 4.500 метров высоты, известны под именем пуна,—синоним слова парамо, употребляемого в Колумбии. Пуна—это узкий пояс террас и ущелий, открытых ветрам и снежным буранам, где пастух, стерегущий стада, и путник, переходящий горы, с трудом борются с леденящей стужей. Наконец, ещё выше, суровые скалы, снежные кручи, одинокие пики, на которые до недавнего времени никто не отваживался всходить, известны под общим именем cordillera, которое не имеет ничего общего с названием «кордильера», взятым в специальном значении для Западной цепи перуанских гор. Но за всеми этими параллельными грядами мало известный скат гор исчезает под обширными лесами, сливающимися с сильвасами Амазонки. Вся эта восточная область Перу составляет монтанью, гористую или нет, с необычайно плодородными землями, с обильными и разнообразными естественными произведениями2 A. Raimondi, „Geografia fisica del Peru“. .

В северной части Перу горы относительно не высоки и имеют форму довольно неправильную. Можно сказать, что ось андской системы в этой области менее обозначена рядом высот, чем глубокой долиной, в которой течет верхний Мараньон, считаемый главной ветвью могучего потока Амазонок; река Чинчипе, спускающаяся с массива Лоха и текущая в направлении обратном Мараньону, в той же складке почвы, продолжает эту ось на север. Ниже слияния, Мараньон, повернув на восток, перерезывает крайнюю восточную цепь Андов; другой хребет, составляющий южное продолжение гор Лоха, ограничивает с запада долину нарождающагося Мараньона и идет на соединение, в горном узле на юге бассейна Кахамарка, с другой кордильерой, поднимающейся прямо над морским берегом. Многие вершины этих различных цепей переходят за 3.000 метров высоты.

Но, продолжаясь в южном направлении, два горные вала, поднимающиеся между верхним Мараньоном и Тихим океаном, достигают местами вдвое большей высоты. Анкачская цепь вздымает в воздушное пространство высочайшие вершины, хотя имена их, не прославленные Ла-Кондаминами и Гумбольдтами, остались почти неизвестными: Серро-Уандой, высящийся над городом Карас, двуглавый Серро-Уаскан и Серро-Уалькан. Эти горы поднимаются слишком на 6.000 метров, превосходя таким образом Чимборазо на 411 метров3 Тригонометрические измерения инженера Хиндля (Raimondi, „El departamento de Ancachs“). . Нижний предел вечных снегов на этих склонах спускается ниже, чем на всех перуанских кордильерах; на хребте Янгунако, над Юнгаем, снеговой пояс начинается на высоте 4.800 метров, тогда как на других горах Перу, даже более удаленных от экватора, нужно подняться выше 5.000 метров, чтобы достигнуть постоянного фирна. Констатировано ещё другое замечательное явление: обыкновенно, снега покрывают более широкой полосой скаты на восточном склоне, обращенном к дождливым пассатам, чем на западном, сравнительно более сухом; в Анкачской кордильере наблюдается обратное. Высокая параллельная цепь кордильеры Негра, стоящая, как бы щитом вдоль побережья, задерживает теплые ветры, дующие с моря, и защищает таким образом от таяния снега большой кордильеры.

Сама эта «Черная кордильера», вал, не перерезанный ни одной брешью ниже 4.200 метров, поднимаются выше нижней границы снегов в главной сиерре; но эти горы остаются тем не менее «черными», лишенными снега, потому что знойное дыхание побережья поднимается прямо к их вершинам. Однако, в этой цепи, как и в первой, видны в оврагах до большого расстояния следы прежних ледников и остатки их морен. Глубокая долина, отделяющая кордильеру Невада от кордильеры Негра, носит имя Кальехон («Улица, Корридор»), Уайлас; это, в самом деле, длинная аллея между двумя цепями, которые кажутся совершенно различными, но которые были некогда соединены в один вал. У их общего начала, там, где вытекает Рио-Санта, легко констатировать связь, которую прежде представляли геологические формации той или другой сиерры, постепенно разделенных действием снегов, льдов и вод. Вся долина была вырыта последовательно, образуя сначала ряд озер, соединенных рекой, которая изливалась из одного в другое: но раздельные пороги были мало-по-малу размыты водой; промежуточные земли выравнялись; впрочем, ещё можно распознать ярусы прежних озер, превратившихся теперь в зеленеющие лощины.

К югу от истоков Мараньона, различные цепи, очень сближенные и соединенные высокими промежуточными кряжами, образуют узел, называемый Серро-де-Паско, по имени соседнего города; однако, два главных хребта, Анды и Кордильеры, можно совершенно ясно различить и в этой части орографической системы. Одна из вершин этой группы, Уайлильяс, возвышается на 4.950 метров. За узлом, собственно вал Андов, состоящий, как и горные гребни, из мезозойских пород, пробитых там и сям выступами кристаллического ядра, тянется явственно в юго-восточном направлении, увенчанный пиками, более чем в 4.000 метров высоты; но он разрезан на отдельные отрывки реками Перене и Мантаро, притоками Укаяли. На северо-западе от Куско он даже совершенно разрушен размывающим действием многочисленных притоков реки Апуримак, веерообразно расходящихся в обширном бассейне в 2.500 метров средней высоты. Горная цепь, возвышающаяся на восточной стороне реки Покартамбо, принадлежит, очевидно, к той же системе, и ось её идет в том же направлении, с северо-запада на юго-восток. Одна, из вершин сиерры Вилькаконга, господствующей на востоке над долиной Апуримака, достигает 4.160 метров высоты. Но Карабайская цепь, доминирующая своей исполинской стеной над обширным пространством Моонтаньи, где берут начало большие амазонские реки, вздымается ещё гораздо выше: многие из её покрытых снегом пиков, несомненно, переходят за 5.000 метров. Одна вершина, расположенная не­много вне Перу, в Боливийской территории, и носящая имя Чололо, имеет, как говорят, 5.370 метров высоты. Эта гора стоит как раз в том месте, где происходит перегиб в общем ходе орографической системы: Анды поворачивают немного к югу, как бы для того, чтобы подготовить движение, дающее совокупности гор и морскому побережью направление с севера на юг, по меридиану. К востоку от рек Уальяга и Укаяли, цепи высот, гор или холмов, ещё не измеренных, но, во всяком случае, не выступающих над поясом больших тропических лесов, тянутся параллельно двум главным хребтам, Андам и Кордильерам.

Собственно Кордильера, на юге от узла Паско, сливается с закраиной между-андских возвышенностей: образуемый ею выступ немногим выше внутреннего плоскогорья; её часто называют ceja, или «бровью» сиерры; она представляет гору в собственном смысле только своим западным склоном, обращенным к Тихому океану. Однако, на ней есть очень высокие вершины: такова Виуда, к северо-западу от Лимы, достигающая 4.655 метров высоты. Гора Мейгс, названная так по имени инженера, пробившего гребень Кордильеры железнодорожным тоннелем, вздымается почти на такую же высоту, и на верхушке её лежит большой камень Пиедра-Парада, на котором архиепископ Лимы, во время своих объездов по епархии, каждый раз служил обедню, стоя в снегу и осеняя крестом необозримое пространство1 I. I. von Tschudi, цитированное сочинение. . К востоку от города Ика, Кордильера разделяется на две ветви: закраина плоскогорья продолжается далее на юго-восток, следуя параллельно побережью, тогда как в между-андском пространстве извивается соединительная кордильера, которую обыкновенно называют «уз­лом» Вильканота. Но этот ряд высот, расположенных не в одну линию и не согласующихся в своей орьентировке с общим направлением системы, представляет не кордильеру в настоящем смысле слова, а просто водораздельную возвышенность, уцелевшую между двумя скатами истечения: с одной стороны—амазонская покатость, где берут начало бесчисленные истоки Апуримака и Урубамбы, с другой—береговая покатость, разделенная на несколько второстепенных бассейнов многочисленными кебрадами, довольно длинными, но безводными, которые перерезывают всю внешнюю кордильеру глубокими ущельями. Главные вершины этой водораздельной линии стоят на продолжении андских цепей, снесенных размывающим действием речных вод. Так, большая гора Вильканота (5.300 метров), по имени которой называется весь водораздельный хребет, находится на оси главной цепи Андов; пик Азунгато, снежная вершина которого, сверкающая на солнце мириадами искр, ясно видна из Куско, высится также на линии одного правильно орьентированного андского кряжа.

Южная часть Западной Кордильеры отличается от других перуанских цепей присутствием очагов вулканического извержения: здесь, на расстоянии 2.000 километров от кратеров Экуадора, показываются новые конусы из шлаков и пепла. Может-быть, появление этих огнедышащих гор относится к недавнему времени, сравнительно с эпохой образования долин, берущих начало восточнее и доныне проходящих через цепь, несмотря на запруды, которыми часто должны были загромождать их потоки расплавленной массы. Первые из этих вулканов, которые все выше 4.000 метров, Сара-Сара, Ачатайгуа, Коро-Пуна,—второй Чимборазо по обширности снежного покрова и красоте купола,—Ампато, Чачани (6.035 метров), пребывают в состоянии покоя, и закругленные вершины их покрыты снегом большую часть года или даже постоянно. Знаменитый вулкан Мисти (Сукагуайя), вздымающий свой величавый, убеленный снегами, конус прямо над равниной, где раскинулся город Арекипа, обязан славой своего имени больше красоте своего вида и своему положению на одном из больших торговых путей, на дороге в Боливию, чем высоте своей вершины,—в 5.640 метров, однако,—или чем своему значению в истории земного шара. С незапамятных времен он не имел извержений, и кратер его не содержит ничего, кроме снега и пепла; но это, повидимому, из Мисти распространяются землетрясения, страшные удары которых так часто испытывал на себе Арекипа; в 1868 году город этот был почти совершенно разрушен. В 1847 году Уэддель первый совершил восхождение на конус Мисти, и с того времени много раз всходили на этот вулкан, но всегда по северному его склону, обращенному к горе Чачани. Туристы Райдер и Ротвель, предпринявшие восхождение по западному скату, с целью исследовать трещины горы, нашли смерть в этом опасном путешествии. Вулкан Мисти, имеющий на одном из своих уступов, Кармен-Альто, астрономическую обсерваторию, основанную Пикерингом, сделается отныне одною из наиболее часто посещаемых гор.

К югу от Мисти продолжается полуразрушенный гребень Пичу-Пичу, затем показывается длинный вулкан Омате, называемый также Гуайна-Путина. Это не уединенная гора, а скорее хребет, длиною около тридцати километров, самый высокий выступ которого оканчивается вершиной в виде короны: там находится жерло вулкана. Гуайна-Путина не представляет такого грандиозного вида, как Мисти, но из всех вулканов страны он был самый деятельный. В 1600 г. столб паров, выходивший из вулкана Убинас, лежащего в 25 километрах севернее, вдруг перестал подниматься и развертываться по небу, тогда как вулкан Омате, никогда раньше не дымивший, внезапно вспыхнул, распространяя мрак ночи на огромном пространстве и засыпая пеплом всю окружающую страну. Шесть деревень, разбросанных по нижним склонам, у основания горы, исчезли под грудою мелких камней, образовавших слой, «толщиною в длину копья». На расстоянии слишком 70 километров от очага извержения, город Арекипа, наполовину разрушенный землетрясением, оставался целых полторы недели погруженным в непроглядную тьму, и всё это время народ готовился к смерти. В церквах, постоянно открытых, читались отходные молитвы, многие из жителей, впавшие в полное отчаяние, вешались, чтобы сократить томительное ожидание смерти; другие напивались до бесчувствия, чтобы не сознавать ничего происходящего вокруг них. Рассказывают, что грохот извержения слышен был слишком за 1.000 километров. В Лиме, находящейся в 890 километрах от вулкана Гуайна-Путина по прямой линии, думали, что где-нибудь по близости на море происходит сражение между королевским флотом и голландскими корсарами. Уносимый материковым ветром, пепел вулкана долетал в океане до расстояния 1.500 километров от берега. В окрестностях, поля, межевые канавы, границы земельных участков оставались скрытыми под слоем обломков, и шесть лет спустя после извержения, виноградники Арекипы не давали ещё никакого сбора: вулкан всё сделал бесплодным вокруг себя1 Bernabe Cobo, „Historia del Nuevo Mundo“. . Южнее, в нынешних пределах Перу, высится другая огнедышащая гора, Тутупака, или Кандараве (5.780 метров), вокруг основания которой, на южной и западной сторонах, обвивается лагуна, наполняемая водами от таяния снегов. Инженер Чорч, всходивший на эту гору в 1862 году, нашел на её вершине правильный кратер, где фумароллы отлагают в незначительном количестве серу2 „Petermann’s Mittheilungen“, 1863, Heft III. . Последнее большое извержение Кандараве имело место в 1779 году.

Вне пределов собственно Кордильер, береговая область заключает в себе несколько массивов, издалека приметных мимо идущим кораблям своими блестящими скалами. Так, далеко выдвинутые в море мысы Северного Перу, между Тумбесом и Ламбайэке, обязаны своим значительным выступом береговым горам. Самый высокий из этих массивов, группа Амотане, достигает тысячи метров: она известна под названием Cerros, или Montes de la Brea, «Смоляные горы». Более столетия жители асиенды Париньяс, на западной оконечности цепи Амотане, употребляли натуральную смолу, бреа или копе, для обмазывания внутренней стороны своих глиняных кувшинов, называемых botijas или priscos, смотря по их вместимости; но этот минеральный продукт не служил ни для какого иного употребления, и нужен был пример бурильщиков нефтяных колодцев в Соединенных Штатах и рассказы о их быстром обогащении, чтобы побудить перуанских землевладельцев утилизировать сокровища, скрывающиеся в скалах побережья. Главные месторождения нефти, занимающие в совокупности пространство около миллиона гектаров, распределены в горах и вдоль всего морского берега, от Тумбеса до Сечуры, и значительно превосходят протяжением прославившуюся «нефтяную область» верхнего бассейна реки Аллегени, в Западной Пенсильвании. Асфальт находят на глубине от 30 до 120 метров, под различными слоями, песку, песчаника морского происхождения, разложившихся известняков, составлявших некогда кучи раковин, и сланцев, более или менее пропитанных маслом. В многих местах маслянистая масса поднимается кверху, просачиваясь сквозь верхние пласты, и даже кое-где газы и жирные вещества бьют ключом на поверхности почвы. К югу от Сечуры, холмы, подобные горам Амотане, может-быть, ещё богаче подземными нефтяными озерами, а в равнинах, вблизи моря, вздувшаяся почва поднимается в виде пузырей, имеющих до 10 метров в вышину и до 200 метров в окружности: это своего рода вулканы в миниатюре, откуда «каменная смола» вытекает в жидком состоянии, часто с примесью соленой воды, и быстро отвердевает на поверхности. Равнины, известные под названием Гарита и Равентазон, в соседстве моря, усеяны сотнями этих горок отвердевшей смолы. Подводные нефтяные потоки теряются далеко в море, и часто можно видеть отливающие цветами радуги полосы минерального масла на поверхности воды3 Frederico Moreno, „Petroleum in Peru“. .

Вдоль всего побережья следуют один за другим массивы, разделенные долинами с плодородной наносной почвой, или безводными кебрадами, которые, по недостатку плодородной влаги, остаются невозделанными. Сиерра Паита, между Ачирой и Пиурой, имеет очень небольшую высоту (396 метров). Далее на юге, береговая цепь, замаскировывающая Сечурскую пустыню, снова повышается и образует значительную гору Илескас: выделяемый ею на северо-запад мыс, Пунта-Агуха, или «Игольный», есть наиболее выдвинутый в море выступ материка Южной Америки. К северу от Лимы, прибрежная горная цепь достигает своей кульминационной точки конусообразной вершиной, которую назвали именем Дарвина (1.770 метров). Другие, менее важные, массивы господствуют над долиной реки Римак и над столицей. На юге, новая цепь, начинающаяся в самом море архипелагом Чинча, образует сперва Паракасский полуостров, к западу от Писко, затем расширяет побережье, вздымая там и сям вершины в несколько сот метров высоты. Гора Критерион, к югу от долины Рио-Гранде, имеет, говорят, высоту, равную высоте горы Дарвина (1.770 метров). Близ города Ислай, береговая цепь, ограничиваемая течением рио-Виктор, достигает 1.018 метров своей высшей вершиной. Почти нигде нет растительности, и отсутствие контрастов, к которым привык глаз, придает всей стране сероватый колорит, хотя она залита светом1 Ch. Wiener, „Perou et Bolivie“. .

Землетрясения не составляют явления, свойственного исключительно области вулкана Мисти и равнине, окружающей Арекипу. Правда, город этот из всех населенных мест Перу всего чаще подвергается подземным ударам: с 1811 по 1845 год городские реестры отмечают сильные сотрясения в каждом году, и даже по четыре, по пяти в месяц в особенно беспокойные периоды (по Пас-Сольдану, всех землетрясений, ощущавшихся в Арекипе с 1811 по 1845 год, было 904, т.е., средним числом, по 26 в год). Что же касается легких колебаний почвы, замечаемых сейсмографом, то они следуют одно за другим через такие короткие промежутки, что почва, можно сказать, постоянно дрожит. Но и вне этой области, наиболее потрясаемой на всём побережье, после области Арика, лежащей южнее, в том месте, где образуется вогнутая кривая морского берега и Андов, подземные силы часто колеблют весь берег, и Кальяо, стоящий около середины перуанского поморья, на почти прямолинейной части берега, принадлежит к числу городов, которые в 1746 году всего сильнее пострадали от подземного толчка. Разрушенный уже раз в 1630 году, он был снова стерт с лица земли: исполинская волна, ринувшаяся на город и перебросившая корабли через молы и набережные, мгновенно залила Кальяо, затем, отхлынув назад в море, оставила лишь развалины сотен домов, стоявших на берегу; одно пророчество, нашедшее много верующих, возвестило даже, что море скоро затопит всю эту равнину, и что флот будет перенесен в самую Лиму, к кафедральному собору.

Геолог Зюсс ставит эти частые сотрясения почвы в связь с глубоким передвижением горных пород, вследствие обвалов береговых пластов в пучины Тихого океана. Как бы то ни было, берег Перу представляет любопытные явления, которые прежде старались объяснить поднятием почвы или отступлением моря. На северных скатах острова Сан-Лоренсо, защищающего рейд Кальяо, видны три расположенные одна над другой террасы, не ясно выступающие, но ещё приметные, в которых Дарвин признал прежние пляжи, покрытые раковинами современной эпохи, но не одинаково хорошо сохранившиеся, смотря по высоте выступивших из-под воды земель. Верхняя терраса поднимается на 26 метров над средним уровнем океана2 Charles Darwin, „Voyage d’un Naturaliste“. . Следовательно, можно предполагать поднятие почвы в этой части перуанского побережья; но это могло иметь место в эпоху доисторическую, и притом же раковины, найденные здесь великим натуралистом, были, может-быть, просто кухонные отбросы. Что касается кажущагося разъедания горных пород морскими водами, следы которого виднеются высоко на скалах, то оно происходит, по мнению различных авторов, от присутствия особого рода мхов, которые под действием туманов грызут, раскалывают и постепенно разрушают камень3 John Ball, „Notes of a Naturalist in South America“. : говорят, случалось наблюдать, что в течение нескольких лет эти мхи вырывали настоящие гроты.

Однако, было констатировано и непосредственно повышение почвы после землетрясения 1746 года, ибо, в 1760 году, пролив, отделяющий Сан-Лоренсо от твердой земли, дотого, будто бы, сузился, что «мальчишки перекидывались камнями с материка на остров». Но, быть-может, эти наблюдавшиеся изменения следует приписать исключительно вулканическим сотрясениям, поднимающим или поглощающим пляжи4 Ed. Suss, „Antliz der Erde“. . В настоящее время остров Сан-Лоренсо находится в трех километрах от берега, как и до подземного удара 1746 года. Один бывший огород, где возделывали camotes, или сладкий картофель, сохранил свое имя camo­tal, но представляет теперь песчаную отмель, покрытую морскими волнами; на севере бухты та же участь постигла поля сахарного тростника; наконец, на юге от Кальяо, недалеко от Лурина, священный остров Пачакамак, в 3 километрах от берега, был ещё полуостровом в эпоху завоевания. Первый Кальяо спит на дне моря, и старые матросы рассказывали, что, проходя в полночь над подводным городом, видели с борта судна людей, сидящих перед своими домами, и что из глубины вод доносилось пронзительное пение петуха1 J. J. von Tschudi, „Peru, Reiseskizzen aus den Jahren 1838-1842“. .

Дарвин и Чуди упоминают также о явлениях поднятия почвы, происходивших внутри страны, и о которых свидетельствует изменение уровня бывшего дна долин, где воды не текут более, как прежде. Так, русло реки Чильон, протекающей на северо-востоке и на севере от равнин Лимы, прерывается в одном месте холмом, заставившим поток проложить себе новый путь посредством большого поворота к западу. Точно также, севернее, на дороге из Касмы в Уарас, можно видеть старое речное русло, имеющее скат в сторону противоположную первоначальному течению; оросительные каналы брали воду в этой реке, теперь высохшей; следовательно, почва покачнулась здесь, вследствие какого-то внутреннего движения, со времени водворения в стране земледельческого населения2 J. J. von Tschudi;—Ch. Darwin, цитированные сочинения. .

Различные высоты, каменистые, глинистые или песчаные, также, повидимому, свидетельствуют о действии морских или речных вод размыванием, которое источило их наносами, которые окружили их песчаными берегами и пляжами, раковинами, которыми усеяна окружность их основания. Дюны из морского песку занимают в пустынных областях обширные пространства побережья; все они расположены в виде полумесяца, или medanos, следуя друг за другом с большою правильностью и всегда указывая своими скатами и формой своего гребня направление господствующего ветра. В Северном Перу, недалеко от города Касма, часто слышатся, во время больших дневных жаров, музыкальные звуки, вроде игры на органе, исходящие из одной покрытой песком горы; не умея объяснить этот шум, туземцы говорят, что эта круглая горка—«водяной вулкан», и что слышно клокотание жидкой массы внутри его. Эта музыка, как музыка Сербаля в Синайской группе и на многих других горах, даже в Перу, происходит, по всей вероятности, от скольжения частиц вибрирующего песку: звуки слышатся тем яснее, чем с большей силой дует ветер3 A. Raimondi, „El Departamento de Ancachs“. . Морской берег, довольно правильный в целом, образует несколько больших выступов, похожих один на другой по общему очертанию и свидетельствующих о толчках, происходящих всё в одном и том же направлении. Так, побережье, которое тянется на юг от гор Амотапе, представляет ряд загнутых, в форме крюка, мысов, обращенных на север и задерживающих пески, гонимые противным береговым течением. К югу от реки Санта, берег изрезан овальными заливами, замечательно правильной формы, которые островками и полуостровами отделены от открытого моря. Набегающая волна, обремененная песком, катится красивыми кривыми, которые воспроизводит в большом размере ритмический овал пляжа.

Дно океана спускается крутым скатом против перуанских берегов; острова, очень редкие, суть не что иное, как мысы, отрезанные разъедающим действием морских вод. К югу от выдвинутых в море земель, оканчивающихся мысами Пунта-Паринья и Пунта-Агуха, среди вод рассеяны две маленькия островные группы, Лобос-де-Тиерра и Лобос-де-Афуэра, «Волки Земли» и «Волки Моря». Другие островки, более сближенные между собою, тянутся вдоль берега; таковы острова Гуаньяпе, ахрипелаг Уаура, острова Пескадорес д’Анкон, Сан-Лоренсо и Ормигас-де-Афуэра, наконец, приобревшие громкую известность острова Чинча, которые имели весьма важное значение в то время, когда были покрыты гуано, и которые теперь не имеют более никакой цены, кроме как прикрытие для гавани Писко. Другие скалы, окаймляющие побережье южнее, также были одеты слоями птичьего помета, и не все ещё обобраны. По слухам, не подтвержденным ещё точным исследованием на месте, недавно появился новый остров в океане, в 348 километрах от мыса Пунта-Агуха.

III

В отношении истечения вод две покатости Перу представляют поразительный контраст, зависящий от климата: с одной стороны—скудные реки, обыкновенно иссякающие в своих нижних долинах, с другой—преизобилие больших и малых рек, спускающихся к исполинскому потоку Амазонок. Северная река Перу, Ачира, питаемая многочисленными ручьями, выходящими из кордильеры Лоха, достигает ещё моря своим почти истощенным течением; но следующая за ней, южнее, река, также получающая много маленьких притоков, рио-Пиура, целиком теряется в прибрежных плантациях и в песках нижних равнин. Кроме того, ещё несколько quebrades, или речных оврагов, открываются на внешней покатости Кордильеры, но ни один из них не содержит постоянного потока, до рио-Санта, которая отличается от большинства других рек перуанского побережья тем, что берет начало не на западных склонах Кордильеры, но в самом сердце Андов, в продольной долине.

Рио-Санта собирает свои первые воды в лагуне Агуач (4.225 метров), затем, соединяется с ручьем, выходящим из другого, более значительного, озера, Конокоча (3.944 м.), и течет по направлению с юго-востока на северо-запад, на дне громадной ложбины, доминируемой двумя параллельными цепями. Справа и слева она получает короткие притоки, спускающиеся из боковых долин, причем восточные притоки, начинающиеся на Снеговой кордильере, обильнее водой и катят большее количество обломков, сравнительно с западными; течение реки, отклоняемое к западу всеми откосами извержения, в целом, гораздо ближе к западным горам, чем к восточной цепи. Дойдя до подножия гигантов Кордильеры, Уалькана, Уаскана и Уандоя, рио-Санта начинает получать многочисленные притоки, которые зарождаются за этими исполинскими пиками, на восточном плато, переплетаясь с амазонскими истоками, и которые переходят горную цепь глубокими брешами, прорезывающими её гребень; ось вершин не совпадает здесь с линией водораздела. Приняв в себя рио-Манта, один из этих боль­ших потоков, начинающихся за горами, Санта поворачивает на запад и проникает в ущелье, открывающее ей проход к морю. По выходе из ущелья, река катит порою громадную массу воды, которая широко разливается в равнинах. В период половодья путешественникам приходится по нескольку дней ждать возможности переправы, если они не решаются прибегнуть к услугам chimbadores, рослых и очень ловких проводников, которые переплывают реку верхом на коне, посадив пассажира на круп. Не проходит года, в который бы не случалось какого-нибудь несчастия при переправах через выступившую из берегов реку. Иногда река Лакрамарка, обыкновенно теряющаяся в песках при самом выходе из горного ущелья, вырывает себе временное русло в равнине, чтобы соединиться с рекой Санта непосредственно выше её устья.

Другая прибрежная река, Римак, обязана славой своего имени городу, через который она протекает, и который носит то же название, Лима, в смягченной форме. Она была названа так, по словам легенды, от храма, стоявшего на её берегу, где прорицал оракул: «Вещатель», таково, будто бы значение этого слова. Истоки этой реки зарождаются на Сиерре, в ущелье Антарангра (4.754 метра). В этом месте всего каких-нибудь тридцать шагов разделяют две лагуны, ту, из которой вытекает рио-Сан-Матьо, т.е. Римак, и другую, которая дает начало рио-Пачачака,—ручейку, спускающемуся из озера в озеро и из речки в речку, к рекам Укаяли и Амазонке; редко можно видеть так ясно обозначенный водораздельный порог. К югу от Римака встречаются многочисленные речные русла, одинаково скудные, кебрады или уади, не имеющие обыкновенно даже столько воды, сколько нужно для ирригации прибрежных полей. Даже река, носящая громкое имя рио-Гранде (Великая) и отличающаяся широким разветвлением сети своих притоков-ручьев, есть не что иное, как один из этих оврагов с песчаным, чуть влажным дном. Однако, к югу от рио-Гранде, несколько бассейнов, площадь которых начинается на востоке от Кордильеры, в между-андских долинах, занимают очень значительные пространства: длина течения, а не объем жидкой массы, делает Магес большой рекой.

В некоторых из речных русл, повидимому, высохших, аборигены, знающие свойство почвы, сумели проследить реки, скрытые в недрах земли, и воспользовались ими для своих культур. В различных местах побережья, особенно между Ика и Писко, в лощинах между дюнами просачивается немного воды; этого признака достаточно для туземца, чтобы приступить к копанию глубоких канав, называемых mahamaes и предназначенных для орошения садиков. Здесь культивируют финиковую пальму, виноградную лозу, продукты которых славятся на всём берегу Тихого океана, другие плодовые деревья, пшеницу, различные овощи и в особенности дыни, отличающиеся превосходным вкусом; земледельцы собирают здесь также большое количество кормовых трав. Некоторые из этих оврагов очень обширны, и путешественник, с трудом пробиравшийся среди песков, удивляется, встретив на берегах махамаэсов зеленеющие оазисы. Иногда почвенная влага бывает насыщена солями; чтобы нейтрализировать их действие, садовники раскладывают по земле толстым слоем листья дерева уаранго (acacia punctata), довольно распространенного в этой области1 Bernard Cobo, „Historia del Nuevo Mundo”. .

На амазонской покатости потоки не только не иссякают в нижней долине, но, напротив, постоянно увеличиваются в объеме: обильные дожди дают каждому ручью жидкую массу, превосходящую количество воды в любой из рек западной покатости. Этот избыток дождевых вод распределяется между тремя второстепенными бассейнами: верхнего Мараньона, Уальяги и Укаяли, лежащими на всём их протяжении в пределах Перу, кроме того, в восточных равнинах, у подножия Карабайских Андов, реки Пурус и Мадейра также имеют перуанские притоки. Однако, с точки зрения физической географии, эти различные амазонские потоки составляют часть области Андов только своим верхним течением, прерываемым порогами и каскадами. Истинная окружность перуанского массива обозначена в каждом речном бассейне поясом беспрепятственного судоходства. Отсюда—чрезвычайно важное значение, которое получили в экономической географии страны выходные ворота перуанских гор. Это—жизненные пункты, через которые со-временем будет происходить торговый обмен между Европой и Андами.

Верхний Мараньон—прежде Тунгурагуа,—который принято считать главной ветвью Амазонки, не за массу его вод, но потому, что он всего далее продолжает в направлении к Тихому океану общую ось долины, берет начало между Андами и Кордильерой, в маленьком озере Лаурикоча—некогда Яурикоча,—бассейне около 5 километров ширины, который наполняет дно котловины, доминируемой сланцевыми кручами. Вытекающий из озера ручеек бежит извилистой линией в ущельях, пересекаемый там и сям мостиками из аспидных плит, скромными «мостиками инков», которые соорудили индейские пастухи; затем утраивает объем, соединяясь с Нупе, спускающимися со склонов Кордильеры. Уже большой ручей, Мараньон течет на северо-запад, как бы с тем, чтобы излиться в Гуаякильскую бухту. На протяжении около тысячи километров он держится в продольной долине Андов, глубоком канале, врезывающемся в толщу горных пород, усиливаемый боковым ручьем у каждого из ущелий, открывающихся с правой и с левой стороны. Несколько висячих мостов, сплетенных из лиан, huaros, orayas, или tarabitas, переброшены в узких местах через реку; но боль­шинство тропинок соединяются от берега до берега посредством balsas, или плотов из трех или четырех бревен, крепко связанных и покрытых настилом, на котором помещаются путешественники с своим багажем Все эти места перехода носят имя puertos, или «портов», как и гавани океанского побережья.

После соединения с рекою Чинчипе, которая продолжает ось долины по направлению к горному узлу Лоха, Мараньон поворачивает на северо-восток, затем на восток, проходя рядом расселин в вале Андов и их предгорьях; в начале восемнадцатого столетия стены одного ущелья обрушились, совершенно запрудив реку на несколько часов. В этой части своего течения, где река пробила себе проход, она получает приток Пауте, Сант-Яго, или Канусаяко, которому, как кажется, суждено сделаться главным путем между Гуаякильским заливом и берегами Амазонки. Однако, существует ещё одно препятствие ниже слияния. Скалы двух берегов сближаются, и с 250 метров речное ложе суживается до 80 и далее до 50 метров. Быстрый поток бежит между обрывами высотою в 400 метров, уставленными по краям деревьями, свесившиеся ветви которых пропускают на дно лишь слабый свет; в несколько минут барка или плот пробегает ущелье в 2 километра длиной, отделяющее Мараньон serrano, т.e. «горный», от Мараньона llanero, или «степнаго». Это—«ворота», или pongo—puncu древних квичуа,—называемые специально именем Понго-де-Мансериче; выше их река носит только самые мелкие суда; ниже, на высоте 157 метров, по ней могут уже плавать пароходы, которые могли бы, в случае надобности, спуститься до Пара, в расстоянии 4.000 километров. Переход через Понго не безопасен: суда рискуют разбиться о шиферный островок, отделившийся от стен, или погибнуть в водоворотах, образующихся под нависшими скалами. Во время сильных разливов стволы деревьев, увлекаемые потоком, исчезают во множестве в этих водоворотах и, по словам туземцев, охотно верящих всему чудесному, обломки их никогда не появляются более на поверхности1 Alex. de Humboldt, „Tableaux de la Nature“. .

Ниже Понго-де-Мансериче начинается бродячее течение реки, извивающейся в аллювиальных землях, которые она сама отложила, и в которых она оставляет свидетелей своего прежнего течения—ложные речки, потоки, болота. Особенно в соседстве притоков, соединяющихся посредством поперечных furos или canos, образуются настоящие озера. С северных Андов спускаются реки Морона, Пастаса, Тигре, Напо; с юга приходят Уальяга, Укаяли, и все эти притоки сливаются с главной рекой на Перуанской территории. Казалось бы, всего естественнее переменить имя реки в том месте, где она меняет порядок течения, но обычай решил иначе, и название Мараньон заменяют названием Амазонка только от места соединения с рекой Укаяли, которую многие географы признают главной, по причине большей длины её течения2 E. G. Squier, „Peru, Incidents of Travel“. . Но подобные различения кажутся праздными, так как ствол соответствует совокупности ветвей.

Уальяга, или «Великая»3 Marsel Monnier, „Des Andes au Para“. , близнец верхнего Мараньона, зарождается на юге от Лаури-коча, и в том же массиве, близ Серро-де-Паско; но она скорее вырывается из своей тюрьмы гор. Перейдя стену Андов, она следует некоторое время вдоль восточного основания этого горного вала, затем спускается «сорока двумя» порогами между лесистых холмов и утесов. Главный приток её, Мойо, или Майо, зарождающийся в одной долине предгорий, присоединяется к ней выше ущелья, где находятся последние катаракты. Лодки и барки индейцев легко поднимаются до порога, но груженые пароходы должны, в сезон низких вод, останавливаться в Лагуне, не доходя всего только 40 километров до места слияния. Для судоходства воды вполне достаточно в этой большой реке, имеющей 1.500 метров ширины при устье: крутые повороты, отраженные течения, завалы русла деревьями, каменистые пороги—вот что представляет опасность для плавания судов, пока не будет урегулировано течение реки.

Могучий Укаяли, ещё менее утилизируемый для торговли, чем Уальяга, по причине его отдаленности от обитаемых плоскогорий, гораздо богаче притоками и обещает сделаться современем главным торговым путем. Это имя Укаяли, означающее «Слияние», принадлежит только нижней части реки; каждая из ветвей её имеет особое название; прежде вся эта гидрографическая система была обозначаема как Паро или Апо-Паро, «Большая Река». Тот же массив Паско, который, на северном скате, дает начало реке Уальяге, изливает также несколько ручьев в бассейн реки Укаяли, но ручьи эти текут на юг и теряются в озере Чанчай-Коча или Хунин, составляющем остаток бывшего внутреннего моря и самый обширный резервуар на плоскогорьи Андов, после Титикаки: озеро это почти со всех сторон окружено густыми зарослями тростника. Река Анкас-яку, или «Голубая Вода», вытекающая из верхней оконечности этого бассейна на северо-запад, спускается затем на юго-восток, под име­нем Акобамба или рио-Хауха, параллельно оси Андов, потом, по выходе из узкой бреши, вырытой в толще плоскогорья, поворачивает в противоположную сторону, до другого ущелья, которым она перерезывает восточные горы, к востоку от Уанкайо. Вне большой цепи, эта реке принимает название Мантаро и соединяется с гордым Апуримаком («Говорун» или «Шумный»), текущим также в продольной долине, параллельной стене Андов, и также получающим притоки, которые, вследствие расположения гор, плато и горных склонов, должны делать крутые повороты в сторону, противоположную первоначальному течению: таков, например, Пампас, заключенный между двух громадных стен.

К двум соединенным потокам, принимающим имя Эне,—или Эни, «Большая Река», на языке индейцев кампа,—в равнине присоединяется Перэне, одна из второстепенных рек бассейна, но едва-ли не самая важная с экономической точки зрения, ибо она находится на продолжении дороги из Лимы на плоскогорье, и нижнее её русло, судоходное на протяжении около двадцати километров, представляет кратчайший путь к Амазонке. По принятии в себя притока Перэне, проходящего перед тем через ущелье в соляных холмах, Cernos de la Sal, Эне получает имя Тамбо и, обогнув последний выступ гор, образует большую реку Укаяли, смешивая свои воды с водами Кильябамбы. Эта последняя ветвь, сохраняющая направление, совпадающее с осью нижней реки, может быть, по этой причине, рассматриваема как главная река: важнейшие её притоки, Паукартамбо и Урубамба, из которых последний берет начало в горном проходе Райя, также орьентированы в направлении с юго-востока на северо-запад, ограничивая справа и слева Карабайские Анды и их продолжения. Слияние Тамбо и Кильябамбы, лежащее на высоте 272 метров, составляет точную границу между двумя резко различающимися речными режимами: выше—бешеные речки, пробирающиеся между скал или бегущие по дну пропастей; ниже—большая извилистая река, лениво переходящая от одного берега к другому в своем огромном ложе, окаймленном непрерывным лесом. В этой части своего течения, принадлежащей политически Перу, но представляющей тот же вид, как бразильские реки, Укаяли получает только один значительный приток, Пачитеа, усиливаемый впадающей в него рекой Пальказу, и которому предстоит, как и реке Перэне, сделаться одним из торговых путей Перу. Все эти реки, текущие в Укаяли и в Уальягу, были предметом многочисленных гидрографических исследований, произведенных Туккером, Вертеманом и другими моряками и инженерами на перуанской службе. При слиянии с Мантаро, река Апуримак катит, в период среднего уровня вод, жидкую массу объемом в 1.200 кубических метров в секунду1 С. Loefler, „Petermann’s Mittheilungen”, 1886. .

IV

Климат в Перу менее жаркий, чем можно бы было ожидать, принимая во внимание тропическую широту страны, заключающуюся между 3 и 18 градусами к югу от экватора. Среднее возвышение обитаемых областей дает им температуру, подобную температуре низменностей с умеренным климатом, и даже на побережьи, в непосредственном соседстве моря, жара меньше, чем под соответственными широтами, благодаря течению, которое проходит вдоль берегов, увлекаемое из антарктического океана к экваториальным морям. Течение это, названное «Гумбольдтовым», в честь великого путешественника и естествоиспытателя, который первый указал его существование, катит жидкую массу в несколько сот километров ширины и огромной толщины, ибо промеры, произведенные с корабля «Romanche», показали, что холод воды быстро возрастает до дна, без скрытого противного течения2 Martial, „Annuaire hydrographique“, vol. IX. . Даже именно нижние жидкие слои, поднимаясь к поверхности, и понижают нормальную температуру берегового климата, ибо они так же холодны в Кальяо, как и в Вальпарайсо, несмотря на разность в 21 градус по широте. Юго-восточный пассат гонит поверхностные воды к открытому морю, и вблизи берега место их занимает жидкая масса, поднимающаяся из глубины3 Boguslawski und Krummel, „Handbuch der Ozeanographie“. . Средняя температура течения, постепенно повышаясь под экваториальными широтами, достигает только 15 или 16 градусов против Лимы: следовательно, она градусов на десять ниже нормальной температуры океанских вод вдали от берегов. В среднем, воздушные массы, движущиеся над морским течением, не теплее и охлаждают на несколько градусов омываемое ими побережье. Лима, лежащая почти под 12 градусом южной широты, немного ближе к экватору, чем Бахиа, на противоположном берегу континента, пользуется чувствительно более умеренным климатом.

Средние годовые температуры, некоторых городов тропического пояса: Лима (12°3’ ю.ш.)—19°,4: Бахиа (12°58’ ю.ш.)—25° Ц.

Туманы, которые большую часть года защищают прибрежные равнины Перу от солнечного зноя: также способствуют понижению температуры. Зимой, южный ветер иногда сменяется северным муссоном; но последний никогда не переходит в бурю, и море у берегов, если не остается совершенно спокойным, то, по крайней мере, принадлежит к числу самых «тихих» областей Тихого океана.

Если перуанское поморье не имеет жаркого климата берегов, лежащих под той же широтой, то, с другой стороны, высоты Сиерры пользуются температурой гораздо более высокой, чем можно бы было ожидать. В этом отношении климат Перу—единственный в свете. Тогда как средняя температура обыкновенно уменьшается, в вертикальном направлении, на один градус Цельзия на каждые 180 до 200 метров,—на склонах Андов надобно подняться на 500 или даже на 600 метров, чтобы увидеть это понижение на один градус в термометрическом столбике: таким образом, климат Лимы имеет чисто местный характер, на высотах же изотермы, опоясывающие горы, соответствуют изотермам африканских гор1 John Ball, „Notes of a Naturalist in South America“. .

Нормальный ветер, т.е. пассат, который в жарком поясе дует вообще от востока к западу, может свободно распространяться только в восточной полосе страны, на Монтанье и на скатах Андов. Присутствие его обнаруживается дождевыми облаками, которые он приносит, и которые изливают огромное количество воды в верхних долинах. По ту сторону горного вала, убеляемого им снегами, он проникает на плоскогорье через бреши и ударяется о восточные склоны Кордильеры или последовательных кордильер; все они получают свою долю атмосферной влаги, в форме снега или дождя; однако, промежуточные между долинами пространства остаются сухими: путешественники, проходящие через пуну, встречают по краям дороги тела павших вьючных животных, совершенно сохранившиеся и обратившиеся в мумии в сухом и холодном воздухе. Перейдя Западную кордильеру, пассат поднимается в высоты атмосферы и падает на поверхность океана только в большой дали от берегов, на расстоянии от 200 до 1.000 километров, смотря по времени года и области моря. Промежуточ­ное пространство, следовательно, остается вне правильных ветров, и движение воздуха принимает там различные направления: бризы приходят в особенности со стороны моря и обязаны своим происхождением либо отливу пассатов, спускающихся вдали от берега на воды океана, либо южному атмосферному току, движущемуся над океанским течением. Относительное возвышение температуры на полях и пустынях побережья привлекает более холодный воздух, покрывающий воды, приходящие из Полярного океана. Воды прибрежных морей, особенно между Паита и Писко, часто меняют цвет в летние месяцы, с декабря до апреля, они теряют прозрачность и принимают красноватый оттенок, происходящий от присутствия мириад инфузорий; выделяющийся из ила дна сернистый водород поднимается на поверхность, зачерняя окраску подводной части судов, откуда имя pintor, «маляр», данное этому явлению, которое испанцы называют также aguaje. По словам Раймонди, изменение цвета воды происходит только в устьях рек,—как, например, Римака,—течение которых задерживается, при входе в море, холодными водами, приходящими от антарктического полюса2 „Boletin de la Sociedad Georgafica de Lima“, Mayo 1891. .

Так как дождевые облака задерживаются гребнями Кордильеры, а с другой стороны морские ветры, ударяющие в берег, проходят перед тем пространство достаточно широкое, чтобы насытиться избытком влажности, то берега Перу очень бедны атмосферными осадками, и некоторые части побережья, преимущественно те, которые заслужили название «пустынь», близ Тумбеса, к югу от Пиуры и Сечуры, в равнинах Ика, и пампа Тунга, почти никогда не получают воды с неба. В 1832 году, когда Буссенго посетил северные берега Перу, ему говорили, что в Чокопе (?) уже восемьдесят восемь лет как не было дождя. Однако, кордильера довольно низка в этих областях, соответствующих оси Амазонки, и бреши её иногда пропускают пассаты с их грузом дождя; тогда пустыня мгновенно расцветает, и прибрежные жители овладевают ею для временной культуры. Десятки лет проходят в Перуанских пустынях без хорошего дождя. Небо там всегда ясно, без той постоянно меняющейся картины облаков, в причудливых формах клубов, слоев, барашков, пальмовых ветвей, кружев, вычурных узоров, которая составляет красу небес почти на всей поверхности нашего громадного шара. Впрочем, по временам приметны вдали неясные скопления паров, висящие легким туманом над ceja, «бровью» гор, и часто вечером на горизонте видны отблески грозы, удары которой не слышны. Иногда над знойными равнинами побережья появляются облака, плывущие высоко в небесной синеве; тотчас же всё население городов и местечек высыпает на площади, все с напряженным вниманием следят взорами за белой массой, увлекаемой ветром в воздушном пространстве, на высоте четырех или пяти верст; но обыкновенно эти скопления паров рассееваются, не достигнув лучезарного запада. После грозы 1803 года, в течение около семидесяти пяти лет гром ни разу не гремел на небе Лимы; но в конце 1875 года гроза, сопровождаемая ливнем, разразилась над перуанской столицей с такой силой, что жители в ужасе ожидали разрушения города. Часто замечали некоторое совпадение между проливными дождями и землетрясениями.

Несмотря на недостаток дождей, русла береговых рек не всегда без воды, ибо в области истоков они питаются снегами Кордильеры, и ветры с моря, не имеющие достаточно влажности для низких равнин, осаждают приносимые ими пары, в виде дождя, на высоких склонах гор, где температура воздуха ниже, чем на побережье. Во время этих внезапных ливней, некоторые землистые и глинистые скаты, сделавшиеся пористыми и хрупкими от действия метеоров, превращаются в грязь и огромными массами скатываются на дно оврагов, на манер лавин, затем медленно движутся в низинах, выпивая речки и ручьи и снося деревья, нивы, жилища, всё, что попадается на пути. Это явление называют, индейским термином, lloclla. Высыхая, масса грязи принимает вид сероватой кучи, заключающей в себе огромные камни, которые были увлечены лавиной1 Olivier Ordinaire, „Du Pacifique a l’Atlantique“. .

В продолжении шести месяцев, с апреля до октября, над низменным берегом Перу, особенно над местностью, где находится город Лима, висит сырой и теплый туман, совершенно закрывающий солнце. В октябре или ноябре слой паров поднимается и становится тоньше, пропуская солнечные лучи; в августе и сентябре,—самые облачные месяцы в году,—неподвижный туман покрывает землю по целым неделям, тогда как в другие месяцы он разрежается к середине дня. Иногда туман дотого густ, что пары соединяются в капельки и падают в виде как бы росы, известной в Перу под именем garua. Толщина туманного слоя варьирует, в среднем, между 200 и 250 метров; она редко достигает 400 метров, и стоит только взойти на первые скаты гор, чтобы очутиться выше пелены из паров, покрывающей равнины прибрежья; внутри страны росу заменяют дожди, и Чуди приводит пример плантаций, где эти два климатических пояса, пояс гаруа и пояс ливней, разграничены изгородью.

Так как гаруа падает почти исключительно на холмы и первые скаты предгорий, то в простонародной речи дали название tiempo de lomas, т.е. «сезон холмов», периоду года, когда почва увлажняется росой: в самом деле, холмы покрываются тогда травой и цветами, представляя великолепные луга, «лучше лугов самой Испании»2 Bernabe Cobo, „Historia del Nuevo Mundo“. . Через несколько месяцев эта пышная травяная растительность исчезает, и на месте её опять видна только голая красноватая земля, пески, глины и скалы. Во время «сезона холмов» повсюду брызжут маленькие фонтаны, известные под именем puquios, которые иссякают через несколько дней или недель после прекращения ежедневной росы. Натурально, скот покидает область холмов, чтобы перейти на пастбища высоких гор, когда гаруа перестает увлажнять почву предгорий: так установляется правильный перегон стад с переменой времен года.

Бездождие и скудость росы в низменных землях побережья и на первых ступенях гор облегчают выступление наружу (эфлоресценцию) соляных частиц; в местностях, где воздух, совершенно сухой, не выделяет даже гаруа, эти вещества сочатся из почвы в большом обилии. Южное Перу, в меньшей, впрочем, степени, нежели провинции, отторгнутые его соседом Чили, очень богато химическими продуктами, гипсом, солями, селитрой, пропитывающими поверхностные слои почвы. Пласты качи,—квичуанское название каменной соли,—встречаются во всех частях Перу, даже на между-андских плато, и во многих местах перемешаны с солями каличе, или азотнокислого натра (чилийской селитры). Некоторые местности побережья можно сравнить с мраморными лестницами, по причине их расположенных уступами одна над другой террас, состоящих на поверхности из слоя солей, которые совершенно растаяли бы под дождями и вернулись бы в океан в потоке рек. Наконец, и кучи гуано, придававшие некогда Перу такое важное экономическое значение, могли образоваться только благодаря редкости дождей: в ином климате, например, на Гебридских островах и в Норвегии, где, однако, птицы мириадами гнездятся на скалах, помет их не отлагается слоями: дождевая вода, струящаяся по камню, смывает и уносит этот помет, по мере его накопления. Какой контраст с восточными склонами, обращенными к пассату! Пастельно рассказывает, что однажды, на дороге между местечками Паута и Пебас, его застигла гроза с ливнем, продолжавшаяся несколько часов, во время которой выпало 81 сантиметр воды, больше, чем сколько получает Париж впродолжении целого года.

Метеорологические условия некоторых городов Перу:

Широта	Высота	Средняя температура	Количество дождей
Лима	12°	146 м.	18°,4	0,34 метра
Арекипа	16°,24’	2.329 „	17°,5	(?)
Куско	13°,30’	3.468 „	15°,5	(?)
Серро-де-Паско	10°,55’	4.352 „	10,°5	(?)

V

Флора Перу соответствует его климату: кое-какие серые растения и тощий кустарник—в глинистых и каменистых землях береговой полосы; растительность, ещё редкая, но уже более обильная и более зеленая,—на высоких скатах западного склона, где сухой туман нижних равнин сменяется влажным туманом, даже дождями; большое разнообразие прозябаемых в между-андских областях, но с постепенным уменьшением в числе и в размерах по мере увеличения высоты; наконец, в монтанье,—баснословная плодовитость природы, проявляющаяся тысячами и тысячами видов, которые ещё далеко не все известны ботаникам. Климаты распределены последовательными поясами, как и в других андских странах, но с некоторыми пересечениями линий, происходящими от местных контрастов, свойства почвы, различия растительности. Между туземными растениями всего лучше представлены сложноцветные, особенно подсолнечники, характеристическое племя Нового Света1 John Ball, цитированное сочинение. ; иногда горы издали кажутся окрашенными в золотисто-желтый цвет, что происходит от множества маргариток. Pajonales, или поля злаков, называемые также ichales, по имени трав или ichu, занимают обширные пространства на высоких плоскогорьях; смолистые деревца, называемые тола (boccharis), истинный тип общежительных растений, также покрывают огромные площади, а кактус giganton показывается почти до линии снегов2 A. Raimondi, „Peru“. . В этих областях тола составляет почти единственное растительное топливо, и его употребляют преимущественно для топки печей, тогда как в кухонном очаге горит такиа, высушенный кал ламы3 H. A. Weddell, „Voyage dans le Nord de la Bolivie”. . По словам Вольфа, верхний предел лесов и кустарника понизился в исторические времена, вследствие пожаров, зажигаемых пастухами.

Кока (erythroxylon соса), которую часто описывали, как растение специально перуанское, принадлежит также к флоре Колумбии, хотя под другим именем; но это в Перу и в Боливии она впервые привлекла внимание ученых своими чудесными свойствами, и её собирают главным образом в монтанье Гуануко и Куско, на первых амазонских скатах: сбор производится через каждые два месяца. Быв долгое время предметом насмешек для европейцев, которые скептически относились к рассказам туземцев, кока,—хоха по-аймарски, «куст» по преимуществу,—в конце концов вошла в современную фармакопею, где она занимает почетное место. Жевание листа коки действительно заглушает голод и жажду на некоторое время; оно поддерживает рудокопа в его тяжелой работе под землей и помогает путешественнику, пустившемуся по горным проходам, противостоять гибельному действию горной болезни, soroche или veta; кроме того, кока представляет превосходное местное анестезирующее средство. При переходе через Анды, индейские носильщики всегда считают свои этапы кокадами (acullicos) или шариками коки, подобно тому, как в некоторых других странах измеряют время числом выкуренных трубок. На привычных тропах, места роздыха, где будет принята новая жвачка, известны наперед: по прибытии на привал, все поспешно сбрасывают свою ношу, и после короткого отдыха, приняв новую кокаду, снова энергически пускаются в путь. Действие каждого положенного за щеку шарика коки ощутительно, в среднем, около сорока минут, и считают, что добрый день пути с ношей весом в четыре арробы или 46 килограммов (около 3 пудов), требует от шести до восьми кокад1 A. Bastian, „Die Culturlander des alten Amerika“. . Индейцы кампа, на амазонской покатости, в случае сильной усталости, жуют кору одной лианы, называемой chumayo: они примешивают её к листьям коки, которую тоже ценят, но думают, что, для восстановления сил, им легче было бы обойтись без коки, чем без чумайо2 Olivier Ordinaire, „Du Pacifique а l’Atlantique“. . Индейцы употребляют против легочных болезней одно снежное растение, гуаманрипу (cryptochacte andicola), ещё очень мало известное европейским врачам3 Carlos Paz-Soldan, „Boletin de la Sociedad Geografica de Lima“, setiembre de 1891. .

Подобно тому, как относительно коки, и о коре хинного дерева часто говорят, будто она была собираема специально в Перу, хотя первая cascarilla вывезена из Лохи, в Экуадоре, и хотя производство Боливии далеко превосходило производство Перу, пока плантации, разведенные непосредственно в различных странах мира, после путешествия Маркгама, в 1860 году, не переместили торговлю этим драгоценным продуктом. Долго думали, что хина—кора перуанского бальзамного дерева (myzoxylon peruiferum)4 Weddell, „Voyage dans le Sud de la Bolivie“. . Перуанский каучук, другой продукт девственных лесов, отличается от бразильского. Его добывают из syphcampylus, дерева высотой около 15 метров, которое содержит в изобилии молочный сок. Жидкость, получаемая посредством надрезов, сгущается от прикосновения лианы, называемой sachacamote, и дает тесто сероватого цвета, чернеющее на поверхности. Одно дерево в полной силе доставляет от 14 до 15 килограммов каучука,—количество, добывание которого обходится в лесу около 1 франка, и за которое на рынке Квито выручают от 50 до 60 франков. Деревья, подвергаемые этой операции выпускания сока, всегда высасываются на смерть, и говорят, что правильная культура и эксплоатация были бы невозможны, так как черви нападают на дерево при малейшем надрезе, и оно быстро загнивает. Отпрыски срубленных дерев можно эксплоатировать не ранее как через пятнадцать лет5 Olivier Ordinaire, цитированное сочинение. . Таким образом промысел перуанских caucheros (собирателей каучука)—существенно бродячий: они должны обходить леса в поисках новых дерев, тогда как бразильские seringuiiros, эксплоатируя одни и те же стволы дерева серинга лет двадцать подряд, представляют из себя оседлых промышленников. Между замечательными деревьями амазонских сельвасов указывают также tamai caspi (pitheco­lobium samam, Ernst), или «дерево дождя», которое ростет в окрестностях Мойобамба и достигает 18 метров в вышину. Оно поглощает влажность воздуха, особенно в сухую погоду, в таком большом количестве, что с листьев его постоянно капает вода, и земля вокруг дерева превращается в грязь1 Charles Wiener, „Perou et Bolivie“. .

Перуанская фауна, как и флора, повинуется климатическим условиям: очень богатая на покатости монтаньи, она бедна на океанской покатости и представляет наиболее оригинальный характер в между-андских областях, где виды, ограниченные в тесных пределах площадей обитания, ясно различаются между собой особенностями, определяемыми средой; Чуди перечисляет всего только 26 видов млекопитающих в области перуанских берегов. Из всех семейств четвероногих самое замечательное—это семья «американских верблюдов» (auche­nia), к которой принадлежат лама, гуанако, альпака и вигонь. Самый знаменитый из этих carneros de la sierra, или «горных баранов»,—лама (точнее льяма), которую квичуане одомашнили со времен глубокой древности, так что теперь нигде не встречаются представители этой породы в диком состоянии: все они—товарищи человека. Их утилизируют почти един­ственно как вьючных животных; однако, на древних глиняных сосудах изображены индейцы, сидящие верхом на ламе2 Marcos Jimenez de la Espada в примечаниях к сочинению Bernabe Cobo. . Самец, которого одного только и употребляют в качестве вьючного животного, несет, в среднем, кладь весом от 20 до 35 килограммов, и делает в дневной переход от 20 до 30 километров. Самки остаются исключительно в распоряжении женщин. Шерсть ламы служит для приготовления грубых материй, а кал её употребляется в виде топлива. Как ни скудна и редка трава мойтаньи, она достаточна для пропитания ламы. Индеец любит свою скотину, заботливо ухаживает за ней, часто даже оказывает ей большую привязанность, чем к членам своей семьи, жене или детям. Уллоа, всегда готовый умалить достоинства туземца, делает ему упрек за такое хорошее, «совершенно безразудное», как он выражается, обращение с этими домашними животными. Когда лама достигает возраста, в котором она может быть употребляема на работу, в честь её справляют праздник: её вводят в жилище семьи, наряжают в материи ярких цветов, украшают бахромой из шерсти, привязывают на голову хохлы из перьев, затем пляшут вокруг неё, с радостными восклицаниями. Впоследствии индеец никогда не ударит скотину, он правит ею только посвистыванием и соразмеряет свой шаг с её ходом3 Juan у Ulloa, „Memoires concernant la decouverte de l’Amerique“. : если бы животное испытало малейшее неудовольствие, оно легло бы на дороге, и ни просьбы, ни удары не заставили бы его подняться. В момент восхода солнца все ламы поворачиваются к показавшемуся на горизонте дневному светилу и приветствуют его появление коротким блеянием—«род поклонения, которое, может-быть, было не без влияния на религиозные инстинкты перуанцев»4 Philibert Germain, „Actes de la Societe scientifique du Chili”. 1891, . На этих унылых снежных и открытых всем ветрам плоскогорьях, лама, шествующая важной и спокойной поступью, грациозно покачивая свою длинную шею и с любопытством озирая местность своими большими черными глазами, кажется «единственным истинно счастливым существом»5 Charles Wiener, „Perou et Bolivie“, . В низменностях, она тяготится, чахнет и умирает.

Вигонь, гуанако и альпака (пако у старинных писателей) живут ещё в диком состоянии, хотя удавалось их приручать совершенно. Утилизируют их руно, ценность которого бывает весьма различна, смотря по размерам стрижки, тонкости и цвету волоса. Гуанаковые меха очень ценятся, а из шерсти альпака выделывают материи необычайной легкости и замечательного блеска, которые европейские мануфактуристы имитируют, употребляя волокна различного происхождения. Инкам особенно нравилась шерсть вигони, и они считали этих животных своей исключительной собственностью. Охота производилась не иначе, как под их руководством. В известные эпохи, определявшиеся в зависимости от обилия дичи, королевские офицеры устраивали облавы, в которых принимало участие всё население округа, до пятидесяти или шестидесяти тысяч человек. Вооруженная рогатинами, толпа располагалась так, чтобы образовать цепь загонщиков, окружая местность, где должна была происходить охота. По данному сигналу, повторенному эхом от горы до горы, все шли к общему центру, за который выбиралась долина в форме котловины, и цепь, постепенно суживавшаяся, затем удвоенная и утроенная, запирала, наконец, всю дичь в непереходимую стену. Тогда делалась сортировка между тысячами и тысячами оцепленных зверей. Часть их убивали, косуль и гуанако, преимущественно самцов, и мясо и шкуры раздавали участникам облавы, но вигоней щадили: их только стригли, и после стрижки, ряды загонщиков расступались, и животным позволяли убегать1 H. A. Weddell, цитир. сочинение. .

В эпоху завоевания, вигони, защищаемые обычаем, бродили в нагорных областях несметными стадами; но испанцы так же мало щадили дичь, как и охотников, и пастбища скоро опустели: лам убивали тысячами, единственно ради удовольствия съесть их мозги2 W. Prescott, „History of the Conquest of Peru“. . Однако, облавы доныне делаются ещё по старым обычаям там, где население состоит из первобытных индейцев. Только круги теперь теснее, и надо прибегать к хитрости, чтобы заставить животных войти в намеченную ограду, замыкая выходные ущелья веревочками, на которых качаются пучки шерсти. Но нынче уже не ограничиваются стрижкой изловленных вигоней: обыкновенно взрослых особей убивают и отпускают на волю только молодых, которых, впрочем, очень легко приручить: чрезвычайно кроткая домашняя вигонь следует за хозяином, как собака; но она мстительна и отвечает тем, кто её мучит, либо ляганьем, либо, всего чаще, выхаркиванием своей пережеванной пищи. Очевидно, единственное средство спасти различные породы семейства американских верблюдов—это сделать их, подобно ламе, товарищами человека: иначе охотники скоро истребят их окончательно.

Другие пушные звери живут в соседстве фирновых полей и даже выше предела вечных снегов, в углублениях скал: это грызуны, чинчилья (шиншилла) и вискача, из которых первая гораздо выше ценится меховщиками; вторая, немного крупнее, покрыта очень густой и очень мягкой, шелковистой шерстью; однако, за этого зверка платят слишком низкую цену, чтобы охотники особенно старались разыскивать его. К тому же поймать его не легко. Днем вискачи скрываются в своих норах; они выходят только с закатом солнца, чтобы усесться на корточках на верхушке скалы, подняв уши и поводя усами.

Фауна монтаньи, соответствующая бесконечному разнообразию растительности, заключает в себе почти все виды бразильской области, в её громадном протяжении, ограничиваемом на севере р. Ориноко, на юге—течением рио-де-ла-Плата. Мир птиц, который может свободно развиваться в этой области озер, болот, рек, pajonales и лесов, представлен сотнями видов, которые все находят себе подходящую среду и пищу: тенистое подлесье имеет свою особую пернатую фауну, отличающуюся скромностью наряда, тогда как верхния ветви, распускающие пышные цветы в ярком свете, дают убежище миллионам птиц с блестящим оперением. На покатости, обращенной к Тихому океану, другой контраст. Бесплодные склоны бедны пернатыми, и лазающие птицы, как, например, попугаи, приспособляя свой образ жизни к среде, столь отличной от восточных сельвасов, обитают в углублениях скал; даже один вид (conuras rupicola), живущий в ущельях, около Лимы,—исключительно пещерный3 J. J. von Tschudi, цитиров. сочинение. . На пляжах, особенно в Гуачо, ловят раков миллионами; их можно бы ловить миллиардами. Вокруг скал и островков, выступающих из океана, в соседстве берега, рыбы кишмя-кишат, так что поверхность воды разбивается об них, как о подводные камни, и благодаря этому богатству океанской жизни воздушные птицы также кружатся мириадами: пингвины, буревестники, морские ласточки, чайки, пеликаны поднимаются подвижными тучами над ост­ровками и отлагают те кучи помета, которые рудокопы разрабатывают в виде каменоломни, чтобы нагружать корабли этим драгоценным удобрением.

VI

Преобладающие население Перу в наши дни, как и в эпоху завоевания, составляют квичуа. Это имя, означавшее, быть-может, «умеренный климат», служило вначале для обозначения обитаемых областей плоскогорья, в отличие от пустынной пуны снеговых гор; затем это географическое название было распространено на целую расу людей. По другой этимологии, слово квичуа значит «люди знающие», или «люди хорошо говорящие». Как бы то ни было, язык их господствует ещё между жителями Перу, подразделяясь, однако, на многие, сильно разнящиеся между собою, наречия: квичуа, обитатель Экуадора, не понимает туземца Южного Перу; произношение слов, очень мягкое в северных странах, становится гортанным в областях юга; к коренному языку примешиваются выражения испанские и аймарские. В Куско и окружающих сельских местностях, где туземцы всего дольше сопротивлялись нашествию иноземцев и отстаивали свою независимость, квичуанский язык сохранился в наиболее чистом виде. Перуанский диалект часто называли «языком инков», потому что последние употребляли его; но сами эти короли от кого научились ему, если не от нации, и не должно ли общее имя народа быть именем и его языка? При том же очень вероятно, что инки не только не хотели говорить одним языком с толпой, но, напротив, старались отличаться от неё выбором выражений, быть-может, даже несколько разнящимся сборником слов, ибо во всех странах мира высшие касты стремились отметить расстояние, отделяющее их от других сословий, формою речи. И действительно, старые летописи говорят, что двор в Куско имел свой специальный язык: Клементс Маркгам приводит многие слова, повидимому, соответствующие санскритским терминам, имеющим то же значение, и, кажется, склонен думать, что это совпадение свидетельствует об индуском происхождении прежних властителей Перу1 Clements R. Markham, „Curco and Lima“. . Но, по их собственным словам, они пришли с островов и южных берегов озера Титикака, т.е. аймарской земли; не следует ли предположить, что аймарский диалект и был их природным языком?

Несмотря на все различия наречий и местных говоров, квичуанский язык господствовал некогда в Тагуанти-Суйю,—имя империи инков,—и им говорят ещё во всех наследовавших этому царству провинциях, принадлежащих теперь к республикам Экуадор, Перу, Боливия, Чили и Аргентина. Он был на западе Нового Света lengua general, соответствуя lengoa geral на востоке, тупи-гуарани, которым говорят в Бразилии, в Парагвае и в Корриентесе. Этот «общий языки» андских областей, которым говорят два миллиона людей, удержался во всех странах, где он был введен инками, и вдали от городов, в округах Сиерры, он не отступает перед захватами испанского языка; напротив, испанцы выучиваются квичуанскому диалекту и обыкновенно даже они говорят на нём у домашнего очага, прежде чем употреблять кастильскую речь; многие квичуанские слова, как пампа, лама, кондор, гуано, хина, вошли во всемирный язык цивилизованных народов. Конечно, не может быть сомнения, что язык латинского происхождения в конце концов останется победителем, ибо на его стороне правящие города, книги, газеты, всё движение современной цивилизации; но квичуанский язык энергично борется за сохранение своего существования. Он при том весьма замечателен и может быть рассматриваем как тип агглютинирующих идиомов Южной Америки. Чрезвычайно богатый, благодаря образованию составных слов, он обладает необыкновенной подвижностью, и малейшие оттенки очень легко на нём выражаются не флексиями корня, но различными приставками к словам. Подлежащее и дополнение включаются в глагол, и форма слова, употребленного в разговоре, показывает, кто такие собеседники.

Запас слов этого языка очень богат, как о том свидетельствуют словари, составленные миссионерами и ещё в текущем столетии—лингвистами, Маркгамом, Чуди, Миддендорфом: с 1560 по 1754 год было издано не менее десяти квичуанских грамматик и лексиконов, при чём девять из них—в Лиме. Кроме того, квичуанский язык имеет целую литературу. Различные манускрипты содержат версии старинной драмы Apu Ollantai2 Приведена в книге Чуди, „Kechua Sprache“. , которая повествует об одной из феодальных войн империи инков; Маркгам открыл также трагедию, Usea Paucan, или «Любовь Золотого Цветка», которую миссионеры, к сожалению, переписали на испорченном языке, введя туда Пресвятую Деву Марию, ангелов и католические чудеса. Ещё и в наши дни новые сочинения прибавляются к старым. Не считая молитв, катехизисов, книг духовного содержания и сатирических песен, в которых испанский язык перемешан с квичуанским, туземцы часто слагают стихотворения, посвященные трауру, грусти или любви, называемые обыкновенно yaravis, но почти все они принадлежат к классу элегий, характеризуемых крайней меланхолией. Эти песни, которые индейцы поют под аккомпанимент жалобных звуков флейты quena, говорят больше, чем все рассказы историков, об ужасах завоевания и страданиях угнетенных. В какой другой стране, кроме квичуанской земли, матери укачивают своих младенцев, напевая, со слезами на глазах, эти полные отчаяния слова, которые Маркгам слышал в деревнях Аякучо?

«Мать родила меня в дожде и тумане,—чтобы плакать, как дождь, и разрываться как облака.—Ты родилась в колыбели печали,—говорила уже моя мать, давая мне грудь.—Дождь, буря, окутали меня,—когда я шла навстречу своему возлюбленному.—Скитаясь по свету,—я не нашла подобного себе горемыки!—Будь проклят день моего рождения.—Будь проклята ночь моего зачатия.—Проклята, проклята на веки!»

Перуанцы индейского происхождения, квичуа и родственные им племена, походят на ацтеков и других мексиканцев нагорья массивным строением корпуса, размерами грудной клетки, брахикефальной и пирамидальной формой черепа, ещё увеличиваемой прежде искусственным сдавливанием. Указывают на характерную) особенность расы, на присутствие в черепе междутемянной кости (os Incae), гораздо чаще встречающейся у квичуа, чем у европейцев. Цвет кожи у них вообще смуглый, черты лица круглые. Они робки и смирны, с очень развитым семейным чувством; но большинство их легко поддаются страсти к пьянству и проводят целые дни в диком исступлении, в неистовых завываниях и плясках; как все сыны рабов, они лишены сознания собственного достоинства и защищаются лестью, хитростью и ложью; они даже бывают жестоки и свирепы при случае. Дух почитания врожден квичуану: он повинуется безропотно, и если иногда возмущается против невыносимого гнета, то делает это не во имя своей попранной свободы, но из верности прежним властителям. Все индейские войны за освобождение предпринимались с целью восстановления прошлого. Раймонди рассказывает историю одного индейца с берегов рио-Санта, который, задумав отмстить своему приходскому священнику, начал с того, что снял с себя платье «христианина» и нарядился инком, прежде чем убить врага1 A. Raimondi. „El Departamento de Ancachs“. .

Квичуа и другие индейцы андских возвышенностей, несомненно, достигли очень высокой степени цивилизации уже за несколько веков до прихода европейцев. Думают даже, что самые замечательные памятники прибрежной области обязаны своим происхождением населениям, жившим в стране ранее квичуа: нет сомнения, что эти последние не были единст­венным народом, прогрессировавшим в искусствах, и что некоторые другие народы предшествовали им и соперничали с ними в культуре; но человеческий ум, слишком узкий, чтобы обнять всю совокупность исторических фактов, всегда резюмировал одним именем, именем народа или даже отдельного человека, целый период жизни наций. Перуанцы представляются нам огульно, во всё продолжение их существования, такими, какими они являлись в ту эпоху, когда испанское завоевание внезапно ниспровергло владычество инков. Надо думать, однако, что они находились тогда в полном упадке, так как их политическое состояние было состояние рабства: гений, проявляющийся прежде всего различными изобретениями, не мог развиваться при господстве режима, изгоняющего всякую личную инициативу.

Искусные гончары, квичуа выделывали разнообразные сосуды, воспроизводя в их формах фигуры человека и животных, символические или гротесковые. Они умели также утилизировать свои минеральные богатства: они плавили золото, серебро, медь, добывали ртуть; они спаивали металлы и приготовляли инструменты и оружие, но не пережили ещё медного века, не зная употребления железа. Их бумажные и шерстяные ткани были гораздо прочнее тех, которыми их ныне снабжают европейские мануфактуристы, и они красили их в самые яркие и долговечные цвета. Как инженеры, они созидали грандиозные сооружения. Не только в Сиерре, от Экуадора до Боливии, но также вблизи побережья видны ещё сотнями их постройки huacas, или гробницы, плотины и земляные насыпи, мосты, храмы и крепости. В виде примера этих монументальных зданий, можно указать на Ollantai-tambo, «дом «Ольянтая», прославленный самым драгоценным из литературных памятников Перу. На известковой скале, доминирующей с очень большой высоты над долиной Вилька-майо, к северо-востоку от Куско, высятся неоконченные стены цитадели, над сооружением которой тысячи людей работали впродолжении десяти лет. Огромные плиты гранита образуют выступ над постройками: другие каменные глыбы, слишком тяжелые, были оставлены на дороге от каменоломни, находившейся в десятке километров. Нельзя не удивляться громадности труда, который представляла переноска этих монолитов через реку с бешеным течением и по страшным скатам, изрезанным пропастями. Не меньшее удивление вызывает превосходная шлифовка этих каменных глыб, которых не коснулось железо, и которые нужно было полировать продолжительным трением другими камнями и жесткими травами с кремнистой кожицей1 Clements R. Mazkham, „Cuzco and Lima“. .

Дороги и мосты также свидетельствуют о высокой степени цивилизации, до которой поднялись предки квичуа. В этом отношении они не имели равных себе в Новом Свете, кроме разве народа майя, а в Старом—они были превзойдены ещё только римлянами и китайцами. Проложенные по прямой линии, их дороги избегали только самых больших препятствий и пропастей, проходя по насыпям через болота, взбираясь на крутые склоны, врезываясь в толщу живой скалы. Шоссе, укрепленное слоем pilca, или бетона, выдерживало разрушительное действие морозов и дождей; размещенные через определенные расстояния дорожные сторожа должны были смотреть за исправностью пути и починять все повреждения; вдоль дороги были расположены загоны для лам, а на перевалах и трудных подъемах стояли тамбо (tampu), или убежища. Каменные мосты, из которых некоторые, монументального вида, со­хра­нились ещё и поныне, пересекают узкия речки, а через широкие потоки и горные проходы были переброшены оройи, качели, колеблемые ветром. Нет сомнения, что внутри Сиерры Перу, лучше снабженное дорогами, было много доступнее, чем в наши дни2 Charles Wiener, цитированное сочинение. : следовательно, за последние четыре столетия в этом отношении произошел регресс, несмотря на приток новой крови; но эти дороги, так хорошо комбинированные, сеть которых разветвлялась по всей древней империи, сделались в конце концов бесполезными для деятельной жизни нации; они были лишь орудием деспотизма, и скороходы, или chasqui, расставленные вдоль пути для того, чтобы поддерживать от Куско до Квито и от гор до моря постоянное почтовое сообщение, более быстрое, чем на коне,—служили только для передачи воли повелителя. Ни один подданный не имел права переселяться без разрешения: все квичуа должны были жить обязательно каждый в своем месте пребывания. Теперь железные дороги, поднимающиеся на высокие равнины, будут способствовать распространению идей; дело их будет несравненно важнее, чем дело прежних скороходов, а пароходы, совершающие рейсы вдоль берегов, будут играть в истории страны гораздо более видную роль, чем первые челны квичуа, однако уже весьма замечательные. Эти большие лодки, которые испанцы называли balsas, или «плотами», могли противустоять ударам морской волны, по свидетельству Руис-де-Эстрада, кормчего Франсиско Пизарро; конструкция их была очень солидная, а оснастка состояла из двойных мачт и широких квадратных парусов; они плавали вдоль берегов и отваживались даже пускаться в открытое море, из Трухильо к гавани Эсмеральдас, на пространстве по крайней мере в тысячу километров, до островов Галапагос.

Наука, в собственном смысле, была довольно развита у квичуа, так как их десятичная система счисления по точности равнялась нашей, и они умели наблюдать затмения и движение солнца по эклиптике; они делили год ровно на 365 суток. Они умели также передавать свои мысли при помощи петроглифов. Эти «писаные камни», изображающие животных, небесные светила, разные символические предметы и, вероятно, также знаки нумерации, встречаются во многих местах Перу, особенно на соседних с побережьем скалах, которые не обмываются дождями и не раскалываются от попеременного действия мороза и оттепели. Но до периода упадка умели ли квичуане писать, как это утверждали некоторые авторы?1 Leon de Rosny, „Amerique Centrale“;—Charles Wiener, „Essai sur les Institutions de l’Empire de Incas“. По словам Монте-Сикоса2 „Memoires historiques sur l’ancien Perou“, переведенные в сборнике Ternaux-Compans. , которые, быть-может, были отголоском суровых проповедей современных ему инквизиторов, древние квичуа знали искусство письма, но один из властителей Перу, посоветовавшись с верховным божеством, объявил, что письмена были причиной всех пороков, всех национальных несчастий, и повелел, под страхом сожжения на костре, оставить это дьявольское изобретение. Такой внезапный шаг назад, совершившийся по королевскому приказу, был бы одним из самых удивительных событий в истории; поэтому нельзя допустить его, основываясь единственно на свидетельстве писателя, часто плохо осведомленного. Как бы то ни было, квичуа не умели писать в эпоху прибытия испанцев и в помощь своей памяти употребляли кипосы (quippu), т.е. шерстяные шнурки, узелки и цвета которых, красный, синий, белый, коричневый, различно скомбинированные, могли, подобно флагам на кораблях, обозначать события, излагать факты и даже самые простые мысли, давать результаты переписей. Миссионер-иезуит Акоста рассказывает, что старики в его время изображали звуки, раскладывая на земле разноцветные камешки: письмена этого рода воспроизводили молитвы, преподанные священниками, «Отче наш» и «Богородице Дево, радуйся»; индейцам достаточно было посмотреть на эти камни, чтобы припомнить слова3 Philippe Berger, „Histoire de l’Ecriture dans l’Antiquite“ . Кажется, что пешие курьеры, на которых перуанским правительством была возложена передача новостей или приказов, не носили при себе подобных шнурков с узелками, но должны были заучивать наизусть депешу, которую повторяли друг другу при сменах, до самого места назначения4 Ernest Desjardins, „Le Perou avant la conquete espagnole“. . И теперь ещё пастухи, рыбаки, работники на плантациях употребляют, для своего счетоводства, эти первобытные узелки, аналогичные счетным табличкам китайцев и биркам русских крестьян.

Квичуа составляли коммунистическую нацию, и, вероятно, их властители, инки, только узаконили эту форму общественной жизни, нисколько не способствовав, с своей стороны, её нарождению. Без сомнения, всякия нововведения обязательно приписывались различным особам королевской династии; но воли государя было недостаточно, чтобы создавать жизнь: он ограничивался тем, что законодательствовал относительно обычаев, чтобы извлекать из них выгоду. Земли были разделены на четыре равные части: одна—для работников и их семей, другая—для немощных, вдов и сирот, и две остальныя—для инки и для Солнца, для правительства политического и правительства духовного. Инка, в одно и то же время император и верховный жрец, был, следовательно, действительным владельцем половины национальной территории. Часть урожая, предназначенная специально для пропитания подданных, складывалась в общественные магазины, и каждый получал долю, соответственно своим потребностям; доля общинников-неработников также распределялась между имеющими на то право, при посредстве чиновников; что касается долей урожая, присвоенных инке и Солнцу, то они частью служили для наполнения житниц изобилия, запасы которых раздавались населению, в случае неурожая. Пахатная земля разделялась подворно, соразмерно числу членов семьи, считая двойное количество земли на каждого члена мужского пола, и полевые работы производились под наблюдением правительственных чиновников. Ленивого или упрямого работника подвергали публично наказанию плетью, но землю у него никогда не отнимали, так как в действительности она ему и не принадлежала1 Ch. Wiener, цитированное сочинение . Кроме семян и жизненных припасов в случае голодовки, государство раздавало также каждые два года шерсть и кожу жителям возвышенностей и хлопок жителям жарких областей. Каждая семья должна была сама шить для себя платье и обувь, под наблюдением особых коммиссаров, и должна была добросовестно возвращать в общественные магазины все неизрасходованные остатки. Скот принадлежал всем: другими словами, администрация назначала пастухов и определяла условия убоя и, в известных случаях, раздачу мяса.

Все обычаи, все учреждения квичуа были таким образом преобразованы верховной властью в абсолютные законы, установившие окончательное порабощение нации этой «божественной» фамилии инков, основатель которой, Манко Капак, появился, будто бы, внезапно на одном из островов озера Титикака, если только он не упал с неба, как яйца, золотые, серебряные, медные, из которых вышли начальники, дворяне и простонародье, или если он не родился из океана, как божественный Виракоча (Пена Моря), по имени которого были названы испанские завоеватели, появившиеся, точно боги. После четырех или пяти веков «благодушного деспотизма», которому нация была подчинена, она в конце концов привыкла к навязанному ей режиму, а повиновение сделалось «слепым», как того требовали законы. Виновные в каком-нибудь преступлении или проступке в большинстве случаев приходили сами с повинной головой. Все подданные должны были нести военную службу, и всякое нарушение субординации наказывалось смертью. Национальная религия была обязательна для побежденных. Религиозные и гражданские праздники были урегулированы заранее; малейшее изменение в традиционном церемониале было бы более, чем преступлением. По крайней мере культ, также как общинное землепользование, напоминал времена, предшествовавшие владычеству инков, и относился всегда к астрономическим явлениям, движению небесных светил, временам года, жатвам. Солнце, оживляющее своими лучами угрюмую природу плоскогорий, было по преимуществу богом квичуа, тогда как юнкасы поклонялись в особенности Маме-Коче—«Матери Лагуне»,—волны которой, вздымаемые землетрясением, опустошали иногда их берега. Глава квичуанской религии был царской крови, «сын Солнца», и жрецы, которыми он командовал, мужчины и женщины, должны были оказывать ему безусловное повиновение; даже монастыри жриц были гаремами царя.

Ни в одной стране в мире нация не была разделена более иерархически: каждый человек имел свой номер по порядку; везде жители были пересчитаны и собраны в десятки, которые группировались по пяти, по десяти и по сто; каждая сотня людей имела своего сотника, каждая тысяча—своего капитана или тысяченачальника, и каждый вице-король четырех провинций, Северной, Южной, Восточной и Западной, знал в точности, сколько капитанов состоит у него на службе. Тайная полиция наблюдала за функционированием всей этой громадной машины. Государство определяло род воспитания, приличествующего детям того или другого класса. Только сыновья инков и «жалованные дворяне» должны были учиться наукам и искусствам, математике и астрономии, теологии, истории и праву, политике и военному искусству, музыке и поэзии; что касается детей плебеев, то их можно было обучать—мальчиков только обработке земли, приготовлению одежды, оружия и рабочих инструментов, а девочек—только тканью, стряпне и некоторым полевым работам; за всякое отступление детей от этого правила ответственность падала на отца. Брак был обязателен, и чиновники определяли время его заключения, подобно тому, как определялось время отбывания воинской повинности; они даже назначали брачущихся или, по крайней мере, воспрещали всякий союз вне семейной группы: брак у квичуа был существенно эндогамическим, и сам инка обязан был жениться на своей старшей сестре. Надзор распространялся на все обстоятельства жизни. Обывателю запрещено было запирать дверь своей хижины, дабы полицей­ский агент мог войти во всякое время. Ему запрещены были также всякия отлучки: если бы он покинул свою деревню или свой город, он очутился бы в положении бродяги, а бродяжество каралось смертью. Всякая покоренная нация немедленно была подчиняема общему режиму постоянного полицейского надзора и, как бы она ни была бедна, должна была платить подати. Каждому из подвластных народов была предписана специальная одежда и особая форма прически; более того,—осмотренные гробницы показывают, что изменения формы черепа представляли несколько постоянных типов для различных племен, и предполагают, что эти деформации были производимы по приказанию правителей. По этой гипотезе, высказанной несколькими старинными авторами, различные формы, которые придавали голове, удлиненная, сплюснутая, пирамидальная, откинутая назад, или сдавленная в поперечном направлении, имели целью изменить решительным образом характер и способности подданных. Если такова была мысль инков, которая многим новейшим физиологам кажется нелишенной основания, то операторы, сдавливавшие ещё мягкия кости ребенка, тем самым наперед определяли его будущую духовную жизнь1 Gosse, „Deformation des Cranes“;—Ch. Wiener, цитированное сочинение. .

Подобно тому, как некоторые современные ученые думали сделать из гипнотизма средство управлять, так вожди царства инков прибегали, как полагают, к уродованию черепа с целью порабощения целых наций! Это была бы одна из любопытнейших черт этого политического и общественного режима, который нашел среди историков восторженных поборников и который, казалось, предусматривал и заранее устранял всякия опасности, но которому не доставало великого рессурса личной инициативы. Горсть испанцев-разбойников совсем иного закала, чем покорные квичуа, явилась перед армиями Атагуальпы, так хорошо дисциплинированными,—Пизарро, схватив инку за расшитую мантию, стащил его с трона, и—империя разом рухнула!

Частное разрушение нации быстро последовало за падением царственных инков. Избиения, эпидемии, гибель посевов истребляли людей сотнями тысяч, даже миллионами, по словам летописцев; но главной причиной смертности были, конечно, новые экономические условия. Завоеватели полагали, что исполнили свой долг, обратив насильно индейцев в христианство, хотя и сомневались, чтобы у них была душа; они так же насильно заставляли их работать. Не только население обязано было платить подать, как её платили подданные инков: его принудили, кроме того, к отбыванию личной повинности, установив своего рода конскрипцию, mita, которая забирала последовательно всех способных к труду мужчин, с целью употреблять их для разработывания рудников; в первый же год службы половина закрепощенных рабочих изнемогла под тяжестью непосильного труда; вокруг рудных областей образовались пустыни, всё более и более расширявшиеся, и происходившая убыль должна была постоянно пополняться новым набором людей. Кого пощадила мита, тот подвергался неизбежному разорению, благодаря обременительным церковным налогам и repartimientos, т.е. обязательным покупкам предметов потребления: губернаторы, коррехидоры, пользуясь правом продажи и располагая силою, закабаляли потребителей посредством неоплатных долгов.

В первые времена испанской оккупации большое число индейцев искали спасения в бегстве. Летописи и народные предания единогласно говорят, что инки, сопровождаемые тысячами подданных, и унося с собой громадные количества драгоценных металлов, спасались от жестокости завоевателей, перейдя восточные Анды, чтобы искать убежища среди союзных племен в амазонских долинах. По словам легенды, эти беглецы водворились при слиянии рек Уальяги и Мараньона, где возник могущественный город Паитити, называемый также Юрак-Уаси, «Белый Дом», который народное воображение часто смешивало с дворцом Эль-Дорадо, т.е. «Золотого Царя». Возможно, что известная часть цивилизованных перуанцев бежала в восточные леса, чтобы сохранять там более или менее продолжительное время остатки культурного общества; рассказы многих миссионеров содержат некоторые указания на это переживание инков. Так сильна была вера в существование беглой династии прежних царей, что некий Хуан Сантос мог, в 1740 году, принять имя Атагуальпы, собрать вокруг себя чунчосов, т.е. «диких» различных племен, изгнать или перебить миссионеров и восстановить империю Эмин или Паитити, не страшась могущества Испании1 Clements R. Markham, „Cuzco and Lima“. .

Что касается попыток к возмущению, проявлявшихся непосредственно в междуандских провинциях, то все они были заглушены в крови. Впрочем, одна из них, в 1780 году, угрожала опасностью господству завоевателей. Один потомок инков, Тупак-Амару, т.е. «Блистательный Уж», которому вице-короли пожаловали титул маркиза д’Оропеса, полагал, что наступил момент отвоевать трон своих предков. Не восставая «ни против Бога, ни против короля», он приказал вешать всех коррехидоров, отменил миту, обязательную покупку жизненных припасов, и в течение нескольких месяцев сделался повелителем большей части верхнего Перу; войска его образовали целую армию, возившую за собой даже пушки. Однако, он не мог устоять против регулярных сил, пришедших частью из Лимы, частью из Буэнос-Айреса; он был казнен в Куско, и индейские племена вернулись к повиновению. Тем не менее это восстание косвенно восторжествовало: повелители не осмелились восстановить repartimientos, а мита была значительно смягчена; она была совершенно отменена только во время войны за независимость. Креолы и метисы пытались тогда сблизиться с индейцами, чтобы отторгнуть их от королевской партии, но многие племена, между прочим иквичаносы, горцы, жившие в соседстве с Апуримаком, до конца сражались за испанцев.

В настоящее время квичуанская раса не встречается в чистом состоянии: в округе Уанкавелика она смешалась с уанкасами; в округе Уаманга, или Аякучо, она поглотила уаманесов; в других местах она слилась с юнкасами и чаркасами; через иквичаносов она соединилась с антисами. Почти повсюду скрещенная с другими индейскими элементами, она имеет в своих жилах также несколько капель крови европейской, африканской, даже китайской. Не переделав её совершенно, испанский режим, однако, видоизменил её. Древний культ Солнца сменился новым, и современные идеи, поднимаясь из городов побережья на плоскогорья, проникают в апатичную по виду массу нации. Даже рыцарские романы, привезенные испанцами, увлекали туземцев, и епископы взывали к гражданским властям о воспрещении этого рода литературы в колониях Нового Света: подвиги Амадиса и Эспландиана вредили библейским рассказам2 Marcos Jimenez de lа Espada, „Boletin de la Sociedad Geografica de Madrid”, 1891. . И другие влияния действуют, в свою очередь, на эти смешанные населения, в которых быстро теряются прежния различия первобытных племен и наций.

Кроме квичуа, населявших большую часть перуанской Сиерры, в некоторых округах обитали индейцы аймара, составляющие основу боливийской нации; вдоль морского берега, в «Жарких долинах», или Юнкас, сходных, по крайней мере, по температуре, с долинами Юнгас на восточной покатости Боливии, жили разные цивилизованные нации, обозначаемые общим именем «юнкас», как и вся страна, но резко отличавшиеся одна от другой и, вероятно, превосходившие квичуа степенью культуры и умственными способностями. Тем не менее, занимая узкий пояс, разделенный на несколько кусков бесплодными и пустынными областями, эти народы не могли устоять против войск, спускавшихся с гор, чтобы атаковать и покорять их одного за другим. Большая часть их древних укрепленных селений, которые и теперь ещё во множестве встречаются на прибрежных высотах, лепились на бесплодных скалах, лишенных источников. Юнкасы предпочитали ходить каждый день за водой вниз, в овраги, чем подвергать свои жилища возможности наводнения, рисковать заболеть лихорадкой в долине или подвергаться ещё более важной, опасности внезапного нападения врагов. Юнкасы оставили многочисленные сооружения, цитадели, храмы и huacas, «святые» некрополи, далеко превосходящие гробницы квичуа размерами, красотою архитектуры, своими богатствами, заключающимися в материях, глиняных сосудах и металлах. Подобно тому, как эти могилы были покрыты новыми сооружениями, возведенными квичуа, так и сами юнкасы, как нация, исчезли в безъимянной массе метисов. На одном из их диалектов, употреблявшемся на берегах Северного Перу, в окрестностях Трухильо, говорили ещё в половине семнадцатого столетия, и испанец Фернандо-де-ла-Каррера издал его грамматику; сто лет спустя этот язык был уже совершенно позабыт. К югу от Пачакамака встречаются ещё потомки других индейцев, яуйосов, малорослых, живых и смышленых: местное наречие содержит слова, которые нельзя объяснить квичуанскими корнями1 J. J. von Tschudi, цитированное сочинение. .

На амазонской покатости Перу индейские народцы были защищены от нашествия жарким климатом, сырой почвой, пропастями, обширными лесами и опасными речками. Однако, и они пострадали от прихода белых, особенно вследствие эпидемий, которые последние принесли с собою. Миссии, вокруг которых группировались туземцы, меняя при этом свой образ жизни, свой костюм, свои работы, всегда были центрами распространения болезней; большинство деревень, основанных миссионерами, обезлюднели не вследствие войн, но бла­годаря заразам. Так исчезло местечко Сан-Франциско-де-Борха, занимавшее очень выгодное положение на Мараньоне, ниже Понго-де-Мансериче: в 1660 г. в этом поселении появилась оспа и распространилась по окрестным миссиям, унеся в могилу 44.000 индейцев. Девять лет спустя этот бич опять погубил 20.000 жертв; эпидемия возвращалась несколько раз, производя громадные опустошения в стране. Всего более пострадали индейцы mansos, «смирные», или «прирученные»; Indios bravos, оставшиеся независимыми и дикими в своих лесах, гораздо лучше сохранили свою численную силу. Те из них, которые жили у восточного основания Карабайских гор, восторжествовали даже над испанцами и разрушили колонии, основавшиеся было на их территории2 Clements R. Markham, „Lima and Cuzco“. . Собирательное имя этих индейцев, чунчосы, квичуанского происхождения, значит «варвары»; по всей вероятности, они принадлежат к антисскому корню3 Theodor Waitz, „Anthropologie der Naturvolker“. .

Собственно антисы, сообщившие свое имя горам, на которых они обитают, а следовательно, и всем «андским» странам, представляют теперь лишь слабые остатки древней нации. Среднего роста, более стройные, чем квичуа, эти антисы, или кампа, походят на них общим типом, но приближаются более к монгольскому облику легкой скошенностью глаз, приплюснутой формой носа и выдающимися скулами. Даже в молодых годах лицо их покрывается морщинами, которые они стараются скрыть под черной краской из растения генипа, или красной—из орлеана. Вся их одежда состоит из длинного темно-коричневого плаща, обшитого оторочкой из зерен. Они украшают перьями голову и плечи. Эти индейцы обладают изумительным искусством приручать животных, и в лесу, вокруг их хижин, навесов или простых шалашей, путешественник встречает целые зверинцы и птичьи дворы. Они держат не только кур и других птиц, но также пекари, морских свинок, обезьян и даже тапиров. Правда, антисы, более чувствительные, чем цивилизованные люди, не употребляют в пищу вырощенных ими животных; подобный поступок они сочли бы изменой4 Von Hellwald, „Die Erde und ihre Volker“. . Бывшие воспитанники францисканских миссионеров, антисы ещё не всё забыли из того, что им преподавали их наставники, и несколько латинских слов проскользнули в их язык. Тем не менее, основы их понятий не изменились со времен завоевания, и вера в колдовство по-прежнему остается общераспространенной: по их мнению, причиной болезни всегда бывает порча, наведенная какой-нибудь женщиной, и когда та или другая примета обнаружила колдунью, они не преминут задушить её, с согласия её родных. Они поют ещё род литании, удивительно напоминающей церковные песнопения, и форма которой, по всей вероятности, была им преподана старыми миссионерами. Но слова этой литании совсем другие, и Оливье Ординер склонен думать, что они относятся к эпохе, когда эти индейцы восстали против испанцев: они уже понимали тогда смысл молитв, которые их заставляли повторять, как верноподданных, и заменили их клятвой братства:

«Если ты голоден, я разделю с тобой мою добычу и улов и плоды моего сада, ибо ты— кампа. Если на тебя нападет враг, я пожертвую жизнью, чтобы тебя защитить, ибо ты—кампа! Если диавол пошлет тебе смерть, твои дети станут моими, ибо ты—кампа, а кампа должны любить друг друга»1 Olivier Ordinaire, „Du Pacifique а l’Atlantique“. !

Качибосы, имя которых, по объяснению Кальво, на языке пана значит «вампир», принадлежат к числу племен, сохранивших ещё некоторые остатки антропофагии; в 1865 году, два перуанских офицера и сопровождавшие их солдаты были сожраны ими. Они съедают своих умерших родителей, предварительно прокоптив или изжарив их мясо, и часто даже не ждут естественной смерти стариков; они убивают их из чувства своего рода сыновней любви и по просьбе самих жертв, которые стыдятся жить, не работая. Они убивают также бесплодных женщин и взрослых членов племени, которые почему-либо не могут поддерживать свое существование; но они не едят женского мяса, считая его ядовитым2 I. I. von Tschudi, цитир. сочинение. . Рассказывают, что больные новообращенные, чувствуя приближение смерти, плакали горькими слезами при мысли, что они не удостоятся послужить пищей друзьям, и что их тело будет пожрано червями3 Gaetano Osculati, цитир. сочинение. . В торжественные праздники иногда выбирали между многочисленными кандидатами того из молодых людей, которому племя делало честь съесть его. Случалось также,—говорят перуанцы,—что качибосы или другие индейцы-людоеды охотились на человека, смотря на него просто как на дичь, и, с своей стороны, белые колонисты или метисы, на основании этих рассказов, более или менее правдивых, присвоивают себе право третировать качибосов, как диких зверей, и убивать их без малейшего угрызения совести; впрочем, в своих охотничьих экспедициях они даже не дают себе труда удостовериться, в какого именно индейца они целятся,—качибоса или какого другого,—все индейцы безразлично считаются у них людоедами. Что касается детей качибосов, то их сохраняют для обращения в рабство, и те из них, которые переносят потерю своей свободы, высоко ценятся колонистами, по причине их полной покорности. Гнет всеобщей ненависти отнимает у них всякую охоту к сопротивлению: они знают, что в случае борьбы ни у кого не нашли бы милости. Ужасны предания об избиениях людей, сохранившиеся ещё в этих странах. С незапамятных времен индейцы многоженцы с берегов Укаяли, пиросы, конибосы, сипибосы и сетибосы, имели обыкновение подниматься в боковые долины реки, для насильственного захвата женщин. Но в наши дни они уже не для себя занимаются этими correrias, или «травлями»: теперь белые, для наполнения своих невольничьих конур, посылают этих индейцев добывать женщин и детей, пренебрегая мужчинами зрелого возраста, потому что последние лишили бы себя жизни, чтобы не переносить рабства. Поэтому грабители приняли за правило убивать всех взрослых мужчин и предавать огню их хижины.

Однако, влияние белых проявляется не единственно в дурной форме, и в то время, как некоторые племена увлечены на путь разбойничества, другие, благодаря соприкасанию с мирными земледельцами и торговцами, постепенно приближаются к цивилизованной жизни. Пиросы, или чонта-киросы, на Урубамбе и Укаяли, обитающие по течению этих рек на пространстве свыше 500 километров, довольно легко приспособляются к европейской куль­туре; любознательные и смышленые, они перенимают нравы своих соседей,—белых жителей Перу, и нет сомнения, что в недалеком будущем их племена, более или менее смешанной крови, сольются с массой перуанской нации; многие из них говорят уже по-испански, квичуански и даже по-португальски. Эти туземцы очень искусные ремесленники, как ткачи, строители хижин, оружейные мастера, выделывающие также разные другие инструменты; ловкие гребцы, они без страха пускаются в плавания за сотни, даже до тысячи километров, единственно ради удовольствия4 Carlos Fry, „Scottish Geographical Magazine“, March, 1890. . Дикие пиросы чернят себе зубы5 Alexander Ross, „Proceedings of the R. Geographical Society“, Iune, 1892. .

Конибосы и сипибосы, которые следуют за пиросами на берегах Укаяли, ещё более подвинулись в постепенной ассимиляции с населениями европейского происхождения: они носят уже костюм перуанских cholos, заменяют луки, копья, каменные топоры охотничьими ружьями, приобретают инструменты английской или американской фабрикации, пьют заморские вина и говорят по-португальски; они путешествуют даже на пароходах, хотя сами очень ловкие и неутомимые пловцы на лодках. Однако, они сохраняют ещё в своих лесных трущобах многие обычаи, напоминающие древние времена: матери сжимают череп младенцев между дощечками так, чтобы придать ему форму, схожую с полной луной1 Manuel Sobreviella у Narcisso Barcelo, „Missions de la Pampa del Sacramento“;—L. A. Gosse, „Essai sur les Deformations artificielles du crane“. ; у них практикуется также обычай обрезания девочек2 A. Grandidier, „Voyage au Perou et en Bolivie“. , и говорят, они иногда заживо погребают новорожденных неудалых, уродливых или крикунов. И даже именно для пополнения убыли населения, причиняемой этим варварским истреблением младенцев, конибосы, будто бы, часто делают набеги в леса, где живут амагуаки, или ипитенеры: благодаря превосходству своего оружия, они легко справляются с этими несчастными дикарями, бедными, голыми и не имеющими в своих жилищах, на ветвях деревьев, другой обороны, кроме стрел и метательных копий. После каждой такой экспедиции, конибосы приводят с собой мальчиков, отнятых у исконных врагов, и которым суждено современем сделаться убийцами своих же соплеменников. Несмотря на эти похищения, конибосы не перестают уменьшаться в числе, в особенности благодаря большой смертности детей с деформированными головами3 Gosse, цитир. сочинение, , и повидимому, недалек день, когда исчезнет последнее племя этой нации, «родившейся во времена юности мира, когда солнце и луна были ещё маленькими».

Индейцы долин Уальяги и Укаяли, часто называемые именами символических животных, говорят на языках, совершенно отличающихся от наречий квичуа и аймара: южные племена, как пиросы, принадлежат к этнической группе антисов, тогда как амагуаки, конибосы, качибосы, ситцбосы, сетибосы, ремосы, на Укаяли, обращенные в христианство ибитосы, или итибосы, наУальяге, образуют другую группу, вместе с паносами, туземцами, ныне пришедшими в упадок и сильно уменьшившимися в числе, которые некогда составляли большую нацию на нижнем Укаяли и верхней Амазонке. Они выделывали бумагу из древесной коры, похожую на мексиканский папирус из волокон магея, и говорят, что на этой бумаге они отмечали, с помощью различных знаков, знаменательные даты и деления года; они употребляли также кресты и амулеты и испещряли их фигурами, которые должны были оказывать благоприятное влияние на их судьбу4 Paul Marcoy, „Voyage de l’ocean Pacifique a l’ocean Atlantique“. . Они вырезывали изображения из дерева и лепили их из глины, наряжали и раскрашивали своих покойников, помещая их в сидячем положении в разрисованные глиняные урны; подобно квичуа, они обожали Солнце и поклонялись огню, который они считали пламенем, вырвавшимся из живого светила5 Francis de Castelnau, „Expedition de Rio de Janeiro a Lima et de Lima au Para“. . Обращенные в христианство в XVII-м столетии, затем опять впавшие в язычество после избиения миссионеров в 1767 году, паносы были снова приведены в лоно католической церкви к концу испанского режима; после всех этих превратностей, они сведены теперь к небольшому числу чистых туземцев, подразделяющихся на народцы, имеющие столько же разных имен, сколько местопребываний, и различающиеся между собой узорами татуировки лица. По мнению Маркуа, наиболее чистокровными представителями древней нации паносов являются сенси из группы сетибосов, обитающие к востоку от нижнего Укаяли, на плато, окруженном лесами, и выменивающие какао, воск, каучук и другие продукты на инструменты и мелкие стеклянные изделия; они держатся в стороне от белых и метисов, избегают всяких ссор и тяжб и решают полюбовно свои споры; у них нет главарей, они не признают над собой никакого начальства, хотя охотно слушаются советов стариков.

Кокамасы, индейцы-католики на берегах Амазонки, почти совершенно растворились в общей массе прибрежных пролетариев, которые служат купцам в качестве лодочников и грузчиков: утратив свой язык, свой культ, свою характеристическую татуировку, нарядившись в соломенную шляпу, рубаху и панталоны, они перестают быть индейцами и забывают даже, что таковыми были их отцы. Икитосы, пебасы, носящие одежду из листьев, также почти исчезли: о них знают теперь только по местностям, носящим их имена; икитосы, смешавшиеся, с одной стороны, с амагасами, с другой—с тикунасами, не населяют даже деревни, называющейся их именем. Омагасы тоже исчезают: с половины текущего столетия не осталось уже ни одного чистокровного представителя этой расы; но помеси их можно ещё узнать по круглому липу, с мягкими и совершенно плоскими чертами, придающими их физиономии простодушное, иногда глуповатое, выражение. Омагасы, имя которых, быть-мо­жет, только повидимому отличается от имени индейцев амагуаков, играли значительную, хотя и пассивную, роль в истории исследования Нового Света: рассказы, распространявшиеся от народца к народцу и доходившие до слуха испанских авантюристов Колумбии и Перу, изображали их как богатейшую нацию, и рисовали их столицу пышным городом, где имел пребывание Эль-Дорадо, «Золотой Король». Снаряжались многочисленные экспедиции на поиски этих груд золота.

Майоруны, становища которых находятся к югу от Амазонки, в прибрежных лесах Укаяли и Явари, также подали повод к многочисленным легендам. Утверждали, что они происходят от испанских солдат, оставшихся в стране в 1560 году, после убийства Педро-де-Урсуа «тираном» Лопесом де-Агуирре, и прибавляли, что они имеют ещё европейские черты лица и очень густую черную бороду. На самом деле ничего этого нет: майоруны совсем не потомки и даже не метисы испанцев, они—чистокровные индейцы, и происхождение этой легенды объясняется смешением слов. Так как пираты, сопровождавшие Агуирре, получили прозвище мараньонов, т.е. «людей Мараньона», то легко было смешать это название с именем майорунов. Но почему это квичуанское имя Mayo-Runa, «люди реки», было дано нации звероловов, живших среди лесов и не имевших ни пирог, ни плотов? Быть-может, они пришли из области истоков «несудоходной реки», например, Майо, на берегах которой испанцы основали город Майобамба? Прибрежные жители Амазонки обвиняют майорунов в людоедстве, но без всяких доказательств1 Paul Marcoy, цитир. сочинение. ; однако, эти индейцы очень опасны для белых, рискующих вступить на их территорию. В 1866 году, одна бразильско-перуанская экспедиция, пустившаяся по реке Явари, должна была вернуться с пути, потеряв свои лодки и оружие. Коммиссия исследователей, посланная в 1874 году, была счастливее; тем не менее, она потеряла из своего состава двадцать семь человек, сделавшихся жертвой лихорадок, утомления и отравленных стрел майорунов. Эти индейцы родственны по расе и языку марагуасам, которые живут далее на восток от правого берега Амазонки, в долине Явари, и большинство которых обращено в католицизм; однако, марагуасы, как и майоруны, сохранили свои украшения и татуировку. Первые из них украшают себе колючками растений губы и подбородок; вторые наклеивают на лицо монеты и втыкают в тело длинные перья.

Ягуасы, обитающие выше бразильской границы, из всех прибрежных жителей великой реки обладают самыми красивыми формами и грациозными манерами; мужчины и женщины походят друг на друга благородной и гордой поступью и, почти нагие, имеют вид живых статуй. Венок из цветов, перья и раскраска орлеаном— их единственные украшения; волосы, всегда коротко остриженные, позволяют видеть круглую форму их черепа. Тикунасы, соседи ягуасов, живущие выше по течению, также красивое племя, умеют одеваться с боль­шим вкусом: они очень эффектно украшают свое платье несимметричными узорами и привязывают себе под мышками росетки из листьев, в которые вставлены большие перья в виде букета; своими длинными кудрями и белыми крыльями они напоминают издали символическую фигуру ангелов. Крайне безобразны, напротив, орехоны, или «вислоухие», рослые и коренастые, которые разрезывают себе нижнюю мочку уха на два лоскута, висящие над плечом. Эти различные народцы состоят по большей части из нескольких сот душ; некоторые только переходят за тысячу.

Испанские иммигранты, послужившие ядром при образовании новых населений, почти все селились в «Городе Королей», основанном Пизарро, или в рудных городах плоскогорий; оттуда креолы испанской и смешанной крови распространялись мало-по-малу в стране, в достаточном количестве, чтобы медленно видоизменять индейскую массу. Но после героического века завоевания, истощенная Испания посылала в Перу только редких искателей приключений, чиновников и незначительные отряды солдат: иммиграции, в собственном смысле, здесь никогда не было. Со времени войны за независимость и разрыва торговых связей, соединявших Новый Свет с Испанией, Перу перестало получать колонистов кастильского языка; нынешние переселенцы, которые расходятся по всему пространству территории, находят здесь испанские нравы и диалект и должны объиспаниваться в свою очередь, по крайней мере по языку. Между этими иностранцами, которые в 1876 году составляли около одной шестой всего населения Лимы, значительно преобладают итальянцы и, в качестве мелких торговцев, лавочников, рестораторов, постепенно создают себе род монополии. Англичане, немцы занимаются по большей части крупной торговлей, тогда как французы, своими различными ремеслами и профессиями, приближаются к итальянцам. Но за исключением редких земледельческих колоний, где европейские переселенцы живут обособленными группами, они не могут рассчитывать успешно устроиться в Перу, чтобы конкурировать в работе с голодающим индейцем.

При испанском господстве африканская раса была довольно сильно представлена на перуанском побережье. Со времени постепенной эмансипации, начавшейся в 1821 году, и окончательной отмены невольничества, последовавшей в 1855 году, при чём рабовладельцы получили вознаграждение в размере 1.500 франков за каждого невольника, ввоз негров, как из других колоний, так и из самой Африки, сделался невозможным, и черный элемент должен был распуститься в массе населения. Каждая новая статистика отмечает уменьшение численности чистокровных негров, совпадающее с параллельным возрастанием числа цветных людей. В половине текущего столетия в Перу насчитывали ещё около пятидесяти тысяч африканцев; теперь их там не более десятой части этого количества; но если в стране не видать более совершенно чистых негров, то и другие расы не являются уже в своей первоначальной обособленности, и если бы многие семьи не имели низости отрекаться от своих предков, краснокожих, то перепись могла бы констатировать, что все перуанцы принадлежат в одно и то же время к трем расам. После оффициальной отмены невольничества новый элемент присоединяется к смеси, составляющей перуанскую нацию. Прибрежные плантаторы, нуждаясь в дешевых рабочих для своих обширных поместий и не имея более возможности рассчитывать на рабочия руки своих бывших рабов, прибегли к ввозу китайских кулиев и океанских островитян. Первые купли их, ибо это были настоящие купли, имели место в 1849 году, и с того времени их ввезено около ста тысяч человек.

Ввоз кулиев, что бы ни говорили заинтересованные, всегда сопровождался несправедливостями и варварством, и следствия, произведенные в разные эпохи, доказывают, что этот торг человеческим мясом совершался в Перу с неменьшею жестокостью, чем на Антильских островах. Часто мнимые добровольцы, которых привозили, в качестве нанятых работников, на плантации побережья или на ужасные острова, покрытые гуано, были несчастные, захваченные на берегах Китая и брошенные на дно трюма; те, которые добровольно подписывали контракт, слишком поздно убеждались в лживости обещаний, которым они поверили. Бывали случаи восстания в открытом море; происходили страшные битвы между пленниками и экипажами; иной корабль приходил к месту назначения лишь с половиной своего живого груза; остальная часть этого груза погибала в пути под пулями или от тифа; рассказывают о судах, которые совсем исчезли, сожженные своими собственными пассажирами, решившимися искать спасения в смерти. Вслед за ужасами перевозки наступали ужасы каторжной работы на плантациях. Работавшие целый день под угрозой кнута, запираемые вечером в сараи, которые охранялись вооруженными караульными, пользовавшиеся всего только тремя днями отпуска в году, получавшие дрянную пищу, поставляемую по ростовщичьим ценам самими плантаторами1 Ch. Wiener, „Perou et Bolivie“ , без надежды когда-либо обзавестись семьей, так как работорговцы совсем не ввозили женщин,—эти новые невольники, если они не умирали от непосильного труда впродолжение восьми лет рабства, на которые они нанялись, редко успевали освободиться и по истечении назначенного срока: долг, о котором они не знали, штраф, которого они не заслужили, приказ, нарушенный без знания о его существовании, обрекали их на продолжение неволи.

Однако, протесты китайского правительства, частные бунты угнетенных, разорение плантаций и истощение пластов гуано в конце концов привели к улучшению участи наемников: ввоз кулиев прекратился, и те из них, которые остались в Перу, в числе около пятидесяти тысяч, сделались свободными; большинство оставили свой традиционный костюм и не носят более косы. Они распространились повсюду; их можно встретить даже в деревнях амазонской покатости. В городах они содержат гостиницы и рестораны, занимаются торговлей, различными ремеслами или профессиями и успевают во всех своих предприятиях. Оттого они возбуждают сильную зависть, и во время оккупации Лимы чилийскими войсками около трехсот китайских купцов были перебиты, и лавки их разграблены: другое избиение имело место на плантациях провинции Каньете. Прежде часто сравнивали туземцев с китайцами, и в народной речи до сих пор ещё нецивилизованные индейцы называются chinos; утверждали даже, что кулии, сходя на берег в Этене, находили своих братьев по расе и языку между потомками юнкасов. Но каково бы ни было первоначальное происхождение коренных перуанцев, новоприбывшие китайцы резко отличаются от них характером, силой воли и последовательностью в мыслях. Образовалось уже много сино-перуанских семей, и таким образом происходит этническое слияние между расами Старого и Нового Света. Ещё недавно перуанские женщины выказывали отвращение к китайцам, macacos, «обезьянами», или «людям из Макао»; теперь, наоборот, они очень ценят их кротость, справедливость и семейные добродетели. Что касается океанских работников, то почти все они погибли от чахотки: 2.000 канаков с Маркизских островов, привезенные в 1863 году, перемерли почти все в течение полутора года2 D’Ornellas, „Dictionnaire encyclopedique des Sciences medicales“. .

В общем, национальное единство, повидимому, несравненно менее упрочено в Перу, чем в других республиках Южной Америки. Сословное различие гораздо более, чем этническое происхождение, разделяет горожан и туземное сельское население, составляющих как бы две отдельные нации. Этот недостаток связи составляет большую опасность и был, во время недавнего столкновения, одною из причин, которые обеспечили победу чилийским войскам, более объединенным чувством национальности.

VII

Перу не имеет в своих северных провинциях городов, которые соперничали бы в торговом значении с экуадорским Гуаякилем. Тумбес, мимо которого проходят плывущие с юга корабли, прежде чем проникнуть в канал Хамбели, ведущий в Гуаякильскую бухту, менее интересен своей торговлей, чем историческими воспоминаниями: в 1527 году, это были суда, вышедшие из Тумбеса, которые захватил кормчий Руис, чтобы отвести их к Пизарро, и в следующем году первые испанцы высадились в этом порте. В то время этот город, колония инков, имел сильную крепость, дворец, очень богатый храм, монастырь Дев Солнца; теперь это—незначительное местечко, с низкими домами, осаждаемое песками, и река Тумбес, вытекающая из золотоносных местностей Зарумы, не питает уже, как прежде, сети оросительных каналов, разносивших далеко по полям животворную влагу. Перед Тумбесом морские воды имеют очень малую глубину, и корабли должны бросать якорь в открытом море, в большом расстоянии от берега.

К западу от массива Амотапе, или «Смоляных гор», недавно открылся новый порт, Талара, основанный нефтепромышленниками. Подземный провод, длиною в 11 километров, наполняемый насосом, способным поднять тысячу тонн нефти в день, приносит минеральное масло из источников Негритоса в резервуары Талары, тогда как другой провод доставляет воду, необходимую для заводов и садов. Из Таларского порта, одной из лучших гаваней на перуанском берегу, моряки вывозят исключительно очищенную нефть, земледельческие же продукты северного округа отправляются только из портов Тумбес и Паита; две трети всей торговли, оцениваемой в хорошие годы суммою от 12 до 15 миллионов франков, производится через этот последний порт, глубоко врезывающийся в материк1 Federico Moreno, „The Petroleum in Peru“. .

Паита, город тростников, построенный амфитеатром на берегу южной бухточки залива, но окруженный, подобно Тумбесу, песками, представляет торговле большие выгоды, чем эта последняя пристань. Гавань его, лучше защищенная от южных ветров, дующих обыкновенно большую часть года, в то же время более глубока, и корабли находят от 6 до 7 метров глубины в расстоянии 1 километра от берега. Многоводная река Ачира (Чира), зарождающаяся в горах Экуадора, изливается в бухту Паита, километрах в двадцати севернее города, и доставляет ему по акведуку воду в изобилии; другая река, почти столь же значительная, рио-Пиура, описывает большую кривую, приближающую её также к порту Паита, и разветвляется тысячью каналов в плодоносных равнинах, окружающих город Пиура (Сан-Мигуэль-де-Пиура). Произведения его, между прочим, «лучший в свете хлопок», шляпы из соседнего города Катакаос и поддельные древние глиняные сосуды, выдаваемые за находки, добытые при раскопках перуанских могил (huacas)2 Th. Child, „Les Republiques Hispano-Americaines“. , отправляются в порт, регулярно посещаемый пароходами. Железная дорога, длиною около ста километров, соединяет города Паита, Пиура и Катакаос, порт и оазисы и, описывая обширный полукруг, устанавливает сообщение между двумя долинами, Ачира и Пиура. Лучшими мулами в Перу считаются вскормленные на соседних с городом Пиура пастбищах: arrieros (погонщики) предпочитают их даже аргентинским. В верхней части бассейна Ачиры разработывают золотые россыпи, близ города Аявака, расположенного на горе, на высоте 3.742 метров над уровнем моря. Ценность торгового обмена в порте Паита в 1890 году равнялась 3.812.182 солям, т.е. 15.820.000 франков.

К югу от Сечурской пустыни, самой обширной в Северном Перу, первая пристань на морском берегу, сохраняющем далее юго-восточное направление, находится у выхода почти всегда безводного устья рио-Морропе, окаймленного сахарными плантациями, возделываемыми китайцами; два больших местечка, Морропе и Мотупе, следует одно за другим в этой долине. Далее, город Ламбайеке имеет рейд, чуть заметно вдающийся в материк, где останавливаются суда; затем идут другие якорные стоянки, Сан-Хозе, Пиментель, Пуэрто-де-Этен, опасные, мелкие, не защищенные от ветра и волн; гоэлетты с трудом грузятся в них рисом, табаком, сахаром и другими продуктами, которые присылают им внутренния плантации, орошаемые каналами, отведенными из рек Ламбайеке и Этен. Города равнины, стоящие всего только на несколько метров выше уровня моря, соединены сетью железных дорог, центр которой составляет Чиклайо; северо-восточная линия идет через Ламбайеке к Ферриньяфе; восточная поднимается к Патапо, лежащему у выхода ущелий; южная ветвь спускается к местечку Монсефу и к порту Этен; западная—к Пиментелю. Этен, приметный издалека по его белой скале, ещё недавно был населен чистокровными индейцами, говорившими на одном из диалектов юнка, в котором некоторые признавали китайское наречие. Этаносы, ныне объиспанившиеся по языку, составляют одну из наиболее промышленных общин Перу и выделывают множество мелких вещей, шляпы, веера, портсигары, находящие хороший сбыт в торговле. Ламбайеке и Трухильо оспаривают друг у друга первенство в провозглашении независимости от испанского ига. Острова Лобос, рассеянные в море против Ламбайеке, приобрели большое временное значение своими пластами гуано, содержание которых оценивали, до начала их эксплоатации, в 8 миллионов тонн.

Порт Пакасмайо, к северу от которого изливается в океан рио-Хекетепеке, окаймленная поясом зелени, представляет вид, мало отличающийся от вида Этена. И здесь также голый холм указывает место якорной стоянки, и здесь также волны набегают на низменные пляжи; железнодорожная дамба врезывается в вечно пенящиеся воды прибоя. Несмотря на неудобства подобного экспедиционного пункта, Пакасмайо посещают ежегодно более сотни пароходов, общая вместимость которых достигает сотни тысяч тонн, и которые приходят сюда за грузами сахара, соленых кож, серебряной руды. Главное из внутренних местечек, Сан-Педро-де-Льок, окруженное плантациями, соединено с Пакасмайо железной дорогой, так же, как и городки Чепен и Гвадалупе, лежащие севернее, в долинах по другую сторону рио-Хекетепеке. Но в будущем Пакасмайо приобретет более важное значение, благодаря своей железнодорожной линии к Кахамарке и бассейну Амазонки, где пройдет, вероятно, наименее возвышенный путь между Тихим и Атлантическим океанами. К северо-востоку от Сан-Педро-де-Льока рельсы проникают в богатую рудами долину рио-Хекетепеке и следуют по всем её извилинам, вплоть до самых истоков. Далее, проектированная линия поднимается зигзагами по боку горы, затем, встретив брешь в Кордильере, на высоте около 2.700 метров, выходит на амазонскую покатость, чтобы достигнуть Кахамарки, делая большой изгиб к северо-западу. Далее, по направлению к Чочапойяс и Мойобамба, путь, проходящий через область, ещё мало известную, не мог быть трасирован окончательно.

Другой порт, может-быть, столь же неудобный, как и Пакасмайо, следует за ним на том же берегу в юго-восточном направлении: это—бывший Гарита-де-Моче, бедный городок, носящий баскское имя Салаверри, в честь одного солдата времен революции. Построенный у подножия холма Серро-Карретас, он представляет едва заметный выгиб пляжа, где могут находить пристанище только барки; севернее, гавань Гуанчако, где прежде останавливались суда, была оставлена, как очень опасная; точно так же и порт Малабриго, или «Плохое Убежище», находящийся на маленькой вырезке берега, указывает самым своим именем, какого мнения о нём моряки. Железная дорога, которой Салаверри служит конечной станцией, обеспечивает этому городку преобладающую роль. Поднимаясь к северным плантациям, она сделала из него обязательный порт для всей долины рио-Моче, для Трухильо, Гуанчако и сельских местностей Чикамы, ещё почти пустынных в 1860 году; но благодаря восстановлению ирригационных каналов, некогда выкопанных индейцами, этот округ является теперь возделанным и цветущим1 Charles Wiener, „Perou et Bolivie“. . Аскопе, Чокопе, главные местечки этой равнины, постепенно поднимающейся к Андам, окружены обработанными полями, а не голыми песками, как прежде. На этих покатостях, земли, преобразованные рукою человека, известны под общим именем manpuesteria, специально употребляемым для обозначения оросительных работ: громадный резервуар Чиму, построенный из бетона, мог вмещать 50 миллионов кубических метров воды, в виде запаса для сухого времени года.

Трухильо, основанный Франсиско Пизарро в 1585 году и окрещенный именем его родного города, сохранил некоторый вид городского поселения, благодаря остаткам стен своей прежней ограды, но он не имеет, может-быть, и десятой доли числа жителей, населявших некогда город Чиму или Большой Чиму, столицу империи, предшествовавшей царству инков. Развалины этого древнего города и окружавших его деревень занимают огромное пространство; подобные по обширности руинам Мемфиса, они простираются, по обе стороны реки Моче, на протяжении более 20 километров в длину и от 8 до 9 километров в ширину: это было, кажется, самое многолюдное городское поселение Нового Света. Повсюду видны стены, груды высушенного на солнце кирпича, местами настолько явственные, что можно распознать план зданий. Собственно город, расположенный на трех прибрежных террасах, поднимающихся ступенями одна над другой, между Трухильо и Гуанчако, заключал в себе храмы, дворцы, резервуары, житницы, лабиринты; водопроводы и усыпальницы не оставляют археологам никакого сомнения относительно своего назначения. Некоторые погребальные пирамиды, разделенные на бесчисленное множество нишей, где помещаются трупы в сидячем положении, не уступают размерами второстепенным пирамидам Египта. Одна из этих гуак, «Пирамида Солнца», стоящая на южной стороне рио-Моче, близ индейского селения того же имени, достигает шестидесяти метров в вышину, и один из её фасов тянется на 245 метров в длину: по народному поверью, она скрывает в себе несметные сокровища и сообщается с другими некрополями подземными галлереями. Другая пирамида вздымается на 45 метров; третья дала кладоискателям, с 1560 до 1592 года, количество золота, оцениваемое в 130 миллионов франков (?). С той эпохи нашли, среди обломков и в гробницах, драгоценные украшения всевозможной формы и величины, сосуды, ткани: ни один некрополь Перу не доставил музеям такого большого количества фигурок и глиняных изделий, такого множества мумий и черепов.

Pиo-Виру, орошающая узкую полосу возделанных земель на юге от рио-Моче, есть, по мнению некоторых этимологов, та знаменитая река Биру или Пиру, имя которой, измененное в Перу, долгие годы действовало обаятельно на Пизарро, Альмагро и их спутников, и применяется теперь к одному из больших государств Южной Америки. Как бы то ни было, деревня Виру имеет в окрестностях только древние кладбища, очищенные археологами и кладоискателями; но напротив находится маленький архипелаг Гуаньяпе, содержавший ещё недавно богатые залежи гуано, худшего, впрочем, качества, чем залежи на островах Чинча, по причине более обильных дождей, вода которых растворяет часть солей. В начале эксплоатации содержание этих пластов гуано оценивали в полтора миллиона тонн; однако, достаточно было несколько лет, чтобы снять до голого камня все слои птичьего помета: в 1874 г. 372 корабля нагрузили там свыше 300.000 тонн; в 1883 г. на архипелаге не осталось уже никаких следов драгоценного удобрения.

К югу от рио-Санта, полукруглые вырезки побережья позволили основать там настоящие порты, представляющие судам превосходную якорную стоянку и убежище. Бухта Эль-Ферроль имеет на своем берегу новый город, возникший на бесформенных развалинах и могилах древнего города юнкасов. В 1871 году этот город, Чимботе, был бедным рыбачьим поселком, когда его выбрали, как место для постройки начальной станции уаразской железной дороги, поднимающейся по долине рио-Санта. Работы по сооружению этого рельсового пути быстро привлекли туда значительное население, перуанцев, европейцев, китайцев, и обширный полукруг бухты, до того времени пустынный, покрылся судами. Рано или поздно, ирригационные каналы, разносящие жизнь по окружающим полям, разветвятся в равнине, и древний водопровод, реставрированный, будет приносить на набережные чистую воду Святой реки. Железная дорога, исходным пунктом которой служит город Чимботе, имеет более важное значение, чем большинство других рельсовых путей побережья: вместо того, чтобы остановиться в цис-андских плантациях, она проникает в самое сердце Кордильер и поднимается по длинному Уаразскому callejon (узкий проход) до самого начала долины Санта, к горнозаводскому местечку Рекуай, на высоте 3.366 метров. Глиняные сосуды, находимые в чимботских древних могилах, напоминают этрусскую керамику: они сделаны из беловатой глины и расписаны красными и черными рисунками, изображающими драконов.

Уарас (Huaraz), главный город долины и административный центр Анкачского департамента, лежит также на высоте слишком 3.000 метров над уровнем моря, в области уже холодной, но с равномерной температурой, где вода никогда не замерзает. Обитатели его, скотоводы и рудокопы, имеют по большей части свои дворы и временные жилища на окрестных склонах. Вся эта местность изобилует развалинами из времен, предшествовавших эпохе завоевания. Городское кладбище обнесено стеной, в которую строители вложили много древних изваянных камней, происходящих из плато, находящагося против города, на скатах Черной Кордильеры (Cordillera Negra). Многие из этих камней изображают человеческие фигуры с уродливыми членами и с смешными лицами, имеющие на голове род короны и держащие в руке посох или скипетр1 Antonio Raimondi, „Departamento de Ancachs“. .

В долине, так же, как во многих местах Перу, встречаются большие выдолбленные камни, в роде колоды: это, вероятно, были гробы; размеры их соответствуют обыкновенному росту квичуа.

Далее в долине, следуют городки Каргуас и Юнгай, в расположенных один над другим бассейнах. Юнгай построен на берегу ручья, в виду Уаскана, колосса перуанских Андов. Каждый день из местечка можно видеть, на скатах горы, снежные лавины, которые обрушиваются с вершины, затем, скатываясь из пропасти в пропасть, превращаются в облако снежной пыли. Пыль эта начинает рассееваться, открывая снова профиль горы, прежде чем услышишь шум падения, повторяемый продолжительными перекатами эхо. В небольшом расстоянии ниже Юнгая течет ручей Анкачс, близ которого республиканцы одержали победу, чему департамент этот обязан своим именем: город Юнгай тоже получил оффициально наименование Анкач, которое, однако, не вошло в общее употребление.

Ниже по реке следует город Карас, невзрачного вида, но славящийся плодородием окружающей местности: крестьяне возделывают там, между прочим, особую разновидность кар­тофеля, chaucha, которая поспевает уже на третий месяц после посадки, т.е. тремя месяцами ранее обыкновенного картофеля. Дикий картофель растет на скатах соседних гор, хотя и в меньшем количестве, чем в верхней части долины рио-Санта. Недалеко от Караса, на горе, господствующей над городом, находится ртутный рудник, содержащий также среброносный свинец. В одной из галлерей выделяется углекислый газ; впрочем, туда можно входить безопасно, как в «Сабачью пещеру», близ Неаполя, только нужно оставаться в стоячем положении, над слоем тяжелого газа, ползущего по полу. Главное богатство Караса составляет сухой каменный уголь превосходного качества, выступающий на поверхность вблизи города, на левом берегу реки. Гуайлас, следующий за Карасом в кальехоне или «коридоре», также обладает залежами минерального топлива. Его квичуанское имя, означающее «Луга», объясняется существованием великолепных лугов в окружающих лощинах. У Гуайласа река поворачивает на северо-запад, чтобы перейти Западную кордильеру и спуститься к Тихому океану.

Бассейн Манты или Чукикары, соединяющийся с рио-Санта, выше последних ущелий, представляет рудную область, обитаемую бедным населением, живущим в полуразвалившихся хижинах, но некогда это был очень богатый край, усеянный пышными городами: некоторые из сохранившихся там развалин имеют грандиозный вид. Гуандоваль, Кабана бы ли большие города. Уцелевшие массивные стены украшены фризами из гранита; внутри они были покрыты изваяниями из порфира и других твердых пород, но изваяния эти по боль­шей части вынуты и вделаны в стены церквей и других построек. Нигде квичуанские художники не ваяли фигур более живых и более оригинальных по экспрессии: вы видите перед собой настоящие портреты. Раскопки также извлекли на свет Божий прекрасные глиняные сосуды, вид которых свидетельствует о печальном упадке этого искусства сравнительно с высокой степенью совершенства, на которой оно стояло в древние времена. На высоте более 3.000 метров, склоны гор, господствующие ныне над обширными бесплодными пространствами, представляют ещё террасы, которые засевались предками нынешних перуанцев, а теперь лежат в запустении, без всякого признака культуры. На востоке, на плато, дающем доступ в долину верхнего Мараньона, древние укрепления и остатки города вздымают свои черные массы над снежными равнинами1 Ch. Wiener, цитированное сочинение. . Сант-Яго-де-Чуко, в верхней долине реки Чукикара,—ныне самое многолюдное местечко в этом разоренном краю.

На юге от порта Чимботе, так же, как на севере от рио-Санта, область побережья представляет песчаные пустыни, чередующиеся с оазисами, где живая вода рек разносится ирригационными каналами. Реки, спускающиеся с внешней покатости Черной Кордильеры (кордильера Негра), рио-Касма и рио-Гуармей, окаймлены садами, и устья их образуют морские гавани, служащие вывозными портами. То же самое нужно сказать о лежащих южнее низменных равнинах, где протекает Барранка, названная так от её глубоких ущелий, открывающихся на западной стороне массива, на другой покатости которого берут начало истоки Мараньона. В верхней части этого бассейна, Кахатамбо, главный город, имеет серебряные рудники; но самым населенным округом прежде был, кажется, округ побережья, где ещё сохранились обширные развалины города Пативилька и гордая «крепость» Параманка. Окружающая равнина, затопляемая во время внезапных разливов горного потока, представляет обширный некрополь, panteon de los gentiles (пантеон язычников), где находят тысячами скелеты, зашитые в мешки.

Город Супе, Гуаура, лежащий южнее, при реке того же имени, и его сосед, Гуачо, в 10 километрах далее, приобрели важное значение, благодаря своим частым сношениям с столицей: железная дорога соединяет их с Лимой, и гоэлетты беспрестанно ходят взад и вперед между этими городами и портом Кальяо. Гуачо может быть рассматриваем как ферма Лимы, рынки которой он снабжает овощами, фруктами, кукурузой, домашней птицей и свиньями; кроме того, индейцы выделывают различные предметы домашнего хозяйства, а также шляпы и циновки; наконец, салины, продукты которых вывозятся даже за границу, в Чили, занимают на юге от Гуачо большой четыреугольный пляж, выступающий за линию берега. В округе Гуачо делали раскопки в многочисленных гуаках, или древних перуанских могилах, но самые любопытные археологические остатки были открыты на полдороге из Гуачо в Лиму, близ Ченкая, другого продовольственного пункта для столицы; в особенности замечательны открытые там обширные подземные резервуары, которые, по преданию, служили зернохранилищами. При постройке железной дороги, нашли в дюнах Анкона, санатории для столичных жителей, а к югу от Чанкая, обширный некрополь, заключающий хорошо сохранившиеся мумии, различные инструменты и материи. Ни одна станция не была изучена более тщательно1 W. Reiss and A. Stubel, „Peruvian Antiquities, The Necropolis of Ancon in Peru“. . Некоторые гробницы имеют форму rancho или casa, кровля которой, крытая, повидимому, тростником, лежала на четырех столбах или на четырех стенах. Так хоронили, без сомнения, только богатых перуанцев2 Ch. Wiener, цитированное сочинение. .

Лима—не индейского происхождения, как большинство других городов Перу: она была основана в 1535 году Франциско Пизарро. Избрав сначала своим местопребыванием Куско, столицу инков, затем перенеся свою резиденцию в Хауха, промежуточный город, занимающий вполне центральное положение, он решил, наконец, поискать места, близкого к морю, для того, чтобы удобнее было поддерживать сношения с Европой: соседство рейда, прикрытого островом Сан-Лоренсо, склонило его в пользу берегов Римака. Новый город был построен по широко задуманному плану, с большими площадями, с широкими улицами: по­добно другой столице, Вашингтону, он явился на свет городом с «великолепными расстояниями», в предвидении его судьбы, как правителя могущественной империи. Герб города, названного сначала Ciudad de los Reyes, «Городом Королей», носит символическую звезду, лучи которой указывали царственным волхвам путь к колыбели Божественного Младенца.

Не все надежды Пизарро осуществились. Римак,—превратившийся в Лиму в мягком языке испанских колонистов,—не сохранил высокого ранга, который ему дали завоеватели, и которым он, впрочем, пользовался только для угнетения населения, как представитель короля Испании и святой инквизиции. Лима имела свои аутодафе, как Севилья и Вальядолид, и тюрьмы её наполнялись непокорными и подозреваемыми, присылавшимися со всех берегов Тихого океана, от Панамы до острова Чилоэ. Лима—не первенствующий город Нового Света, и даже в Южной Америке многие города превзошли её. Она, однако, имеет большие преимущества. Благодаря своему положению у выхода долины, по которой спускается свежий воздух снеговых гор, город этот пользуется более низкой и более приятной температурой, чем соседния местности, где атмосфера не обновляется; так, например, деревня Мирафлорес, лежащая в 7 километрах к югу от Лимы, между дюнами из белого песку и недалеко от пляжей океана и бесплодных скал, представляет, во всякое время года, температуру более высокую, чем температура столицы: по Чуди, разность составляет, в среднем, 5°,7 по стоградусному термометру. Несмотря на свою равномерность и умеренность, лиманский климат не из числа здоровых, даже когда человек не обращает его в опасный несоблюдением правил гигиены: сезон зимних туманов приносит лихорадки и дисентерию, болезнь, которая в иные годы принимает эпидемический характер. Более двух третей городского населения перенесли или ещё переносят лихорадку. Большинство иностранцев заболевают ею, но не в первое время своего пребывания. Смертность постоянно превышает рождаемость, и каждый год иммиграция должна пополнять пробелы. Вследствие этого, войны и периоды кризиса всегда сокращали численность населения. Кроме того, Лима долгое время была только повидимому центром Перуанской республики: недостаток легких путей сообщения оставлял её без сношений с окраинами страны, и часто другие центры притяжения, Куско, Арекипа, могли оспаривать у оффициальной столицы политическое преобладание. Пароходы, содержащие правильные рейсы вдоль побережья, и железные дороги, взбирающиеся на Анды, дают теперь больше связи различным частям страны.

Лима, отстоящая всего только на 5 с половиной километров по прямой линии от пляжа, развертывающагося на юге, не находится, однако, в низменной равнине побережья: она занимает, на левом берегу Римака, плато треугольной формы, южный край которого поднимается на 146 метров над уровнем моря. Вокруг центральной части, план которой, в виде шахматной доски, начертал Пизарро, сгруппировались кварталы менее геометрической формы, а по другую сторону реки, через которую построены два моста, раскинулся новый город, Сан-Лазаро, доминируемый на северо-востоке холмом Сан-Кристобаль (430 метров), на котором стоит форт; другие вершины, с крутыми скалами, вырисовываются в северном нап­равлении и вдали примыкают к предгорьям Андов, составляя резкий контраст своим голым видом с зеленеющими садами Лимы, её тенистыми площадями и бульварами, обсаженными ветвистыми деревьями. На востоке, несколько уединенных небольших гор высятся среди равнины, и, в отдалении, на бледно-голубом небе, обрисовывается гребень Кордильеры: там, немного ниже гребня, открывается галлерея, где проходит трансконтинентальная железная дорога.

Дома в Лиме, построенные по большей части из необожженного кирпича, имеют обыкновенно только два этажа и расположены в виде четыреугольника вокруг внутреннего двора, patio, по старинной мавританской архитектуре, принятой испанцами. За исключением нескольких фасадов изящной резной работы, украшенных колоннадами и балконами, стены, обращенные на улицу, не имеют иного украшения, кроме решетчатых клеток бельведеров, (miradores). Замечательнейшее здание Лимы, стоящее на главной площади,—кафедральный собор, основание которому положил Пизарро, и на постройку которого употреблено девяносто лет: немногие из религиозных памятников содержат столько сокровищ в виде золота и драгоценных камней; колонны его из массивного серебра. Другие церкви блистают также благородными металлами и мраморами. Монастырь св. Франциска, некогда самое пышное здание, начинает понемногу разрушаться. Инквизиция помещалась во дворце, который теперь занят сенатом. В Лиме имеется пагода и китайский театр. Статуи, фонтаны украшают площади и проспекты; водометы, питаемые проведенным из Римака ирригационным каналом, выбрасывают струи, рассыпающиеся мелкой пылью между деревьями и цветами. Ласточки круглый год порхают вокруг куполов Лимы: этой птичке дали там прозвище santa-rosa, как бы признавая в ней посланницу св. Розы, покровительницы города, одного из четырех святых, которых Перу, между южно-американскими государствами, доставило католической агиологии. В Лиме нет других промышленных заведений, кроме мастерских и мануфактур, производящих предметы первой необходимости; она не фабрикует ничего для экспорта, и торговля её находится почти всецело в руках иностранных негоциантов. В Лиме, как в столичном городе, сосредоточены главнейшие учреждения по части наук и художеств. Университет св. Марка, старейший в Южной Америке, имеет уже три с половиной века существования; публичная библиотека, основание которой относится к первым дням национальной независимости, состоит из коллекций, собранных в монастырях, или завещанных частными лицами; музей заключает в себе предметы искусства, археологии, этнографии, естественной истории; но как библиотека, так и музей, пострадали от нашествия чилийцев, которые забрали самые драгоценные предметы. В Лиме есть также географическое общество, состоящее под особым ведением министерства иностранных дел: его исследователи получают жалованье из казны. Общество это имеет, следовательно, лишь искусственное существование: первое ученое общество, организованное также под руководством правительства, исчезло, вместе с другими оффициальными корпорациями, во время оккупации Лимы чилийским войском. Зоологический парк и ботанический сад представляют очаровательные места прогулки на берегах Римака, а старые крепостные валы обращены в великолепные бульвары.

Порт Лимы, Кальяо (или Каллао), составляет один организм с столицей: удаленный от неё на 11 километров по прямой линии, он соединен с метрополией непрерывной аллеей и двумя железными дорогами, одной прямой, другой извивающейся в равнине. Русло Римака впадает в 3 километрах к северу, но оно обыкновенно бывает без воды, и оросительные каналы приносят в Кальяо только количество жидкости, необходимое для потребностей городского населения. Кальяо, сохранивший, в слегка измеленном виде, свое прежнее квичуанское имя, был дважды перестроен со времени своего основания в 1535 году. Разрушенный землетрясением 1630 года, он был перенесен немного восточнее, в 1746 году,—новый, ещё более страшный подземный удар: исполинская волна, хлынувшая на город, выбросила корабли на развалины домов. Не раз приходилось ему страдать также и от ярости людей. Крепость, находящаяся на западной оконечности города, у основания песчаной косы, выдвинутой к острову Сан-Лоренсо, оставалась в руках испанцев до 1826 г,: это был последний пункт американского побережья, на котором развевалось знамя Бурбонов. Сорок лет спустя, в 1866 г., они пытались снова завоевать его; но испанский флот был отражен, как о том напоминает бронзовая группа, воздвигнутая на одной из площадей Кальяо. Впоследствии крепость и город были менее счастливы против атаки чилийцев.

Кальяо сосредоточивает в своем рейде более половины перуанской торговли. В этом месте песчаный пляж, выдвинутый в форме копья, защищает корабли от южного ветра; кроме того, два острова, длинный вал Сан-Лоренсо, вздымающийся на 416 метров, и его южное продолжение, Фронтон, задерживают волны «Дикого Моря» на юго-западе и на западе. Суда бросают якорь в небольшом расстоянии от берега или в новой гавани, площадью более 20 гектаров; живые мосты на сваях проводят рельсы в самую середину водного пространства; док, длиной слишком 90 метров, принимает суда в починку. Кальяо ввозит главным образом материи и другие европейские товары, уголь, пшеницу и кукурузу для перуанцев различных рас, рис для китайских потребителей, а вывозит гуано, нитраты (азотнокислые соли), благородные металлы; кроме того, он ведет деятельную каботажную и транзитную торговлю с другими портами тихоокеанского побережья, особенно с Гуаякилем.

Движение судоходства в порте Кальяо в 1898 году: судов в 50 и более тонн прибыло—486, вместимостью—581.044 тонны, и вышло—485, вместимостью—602.945 тонн; судов вместимости менее 50 тонн было в приходе—769, общая вместимость которых равнялась—10.641 тонне.

Первое место между судами, бросающими якорь в Кальяо, принадлежит британскому торговому флоту, второе же занимает американское государство Чили, которое далеко превосходит в этом отношении Францию, Германию и Соединенные Штаты, страны, следующие затем по порядку важности. Таможенные пошлины, собираемые в Кальяо, представляют значительную часть государственного дохода (так, в 1889 г. кальяоская таможня дала 3.283.569 солей, т.е. 13.610.000 франков). Кроме купеческих судов, главный перуанский порт часто принимает у себя также военные корабли разных наций: это одно из главных сборных мест для тихоокеанских эскадр. Город более деятельный, чем Лима, пропорционально своему протяжению и числу жителей, Кальяо имеет более важное промышленное значение; Бельявиста, одно из его предместий, составляет фабрично-заводский центр.

Город, живущий в свое удовольствие, Лима дополняется дачными и купальными местами. Северная железная дорога отвозит лименьосов на Анконский пляж; железная дорога из Кальяо идет к Магдалене; другой рельсовый путь направляется на юг, к Мирафлоресу и Чоррильосу, дачному городу, расположенному на одной из бухточек побережья, у подошвы небольшой горы в 374 метра высотой, Морро-Соляр: суда могут искать там временного убежища от южного ветра. На южной стороне холмов Чоррильос открывается долина Лурин, очень плодородная, очень богатая и усеянная деревнями, составляющими приятный кон­траст с голым видом окружающих песков и скал. Подобно Чоррильосу, Лурин служит дачным местом для праздных жителей столицы; но он привлекает также ученых развалинами своих храмов и дворцов и остатками древнего города, называвшагося Пачакамак, в честь бога юнкасов, «Творца Мира»; пилигримы вражеских наций всегда могли безбоязненно приходить в это святое место. Древние здания, сооружение которых, по крайней мере боль­шинства, повидимому, восходило к временам, предшествовавшим эпохе инков, высились на скалах побережья, которыми продолжается на юго-восток холм Чоррильос. Главный храм, воздвигнутый, вероятно, в честь Солнца, занимал вершину утеса в 170 метров высотой, известного у туземцев под именем Мама-куна: холм был иссечен в виде расположенных одна над другой террас, служивших пьедесталом всей группе строений; стены памятника, обращенные к морю, были окрашены в красный цвет. Другие дворцы теперь уже неузнаваемы. Испанцы Пизарро предали этот древний город разграблению и с той поры, впродолжении трех с половиной веков, заступ кладоискателей не переставал копаться в его развалинах и некрополях. По словам легенды, инки Куско имели дворец в Пачакамаке, а на соседний пляж курьеры-скороходы приходили за свежей рыбой, которая спустя тридцать шесть часов фигурировала на царском столе. Цепь островов и островков, из которых один носит имя Пачакамак, как и руины, составляет остаток прежнего пляжа, обрушившагося, говорят, во время землетрясения 1506 года1 Ed. de Rivero, „Memorias Cientificas“. .

Жители Лимы имеют в своем распоряжении и другие дачные места, кроме берегов моря; благодаря железной дороге на Анды, различные уступы горы, в Сурко, Матукана, Сан-Матео, Чикла, представляют им последовательные поясы или этажи климатов, первые—над областью пыли и гаруа, последние—в зоне дождей и снегов. Но западный склон Кордильеры слишком крут, слишком каменист и бесплоден, чтобы содержать своими культурами города или большие деревни: только маленькие поселки, кучки убогих лачуг следуют вдоль пути до гребня Сиерры; многолюдные аггломерации встречаются лишь в между-андском поясе. В замен того, подъем пути, обращенный к морю, представляет удивительные работы человеческого искусства—свои насыпи по боку горы, свои извилистые контуры, свои головокружительные виадуки, перекинутые над глубокими оврагами, на высоте более сотни метров.

К югу от Лурина и местечка Чилька, туземцы которого, чистой индейской расы, занимаются рыбной ловлей, шляпным мастерством и фабрикацией портсигаров, морской берег продолжается на юго-восток, в виде обширной пустыни, прерываемой через известные промежутки узкими оазисами, питаемыми просачивающейся из почвы водой. Один из этих оазисов, Каньете, заключает в себе некоторые из богатейших плантаций Перу: это рынок, куда спускаются с гор яуйосы, метисы, отличающиеся происхождением от других населений побережья. Морской пристанью оазису Каньете служит порт Серро-Азуль. По ту сторону двух деревень Чинча,—Чинча-Альта (Верхняя) и Чинча-Баха (Нижняя),—побережье поворачивает к югу и соединяется низкими пляжами с каменистым мысом, который продолжается в море островами Чинча. Благодаря этому прикрытию, на берегах бухты мог основаться порт, а по близости, в 3-х километрах от моря, выстроились, среди движущихся дюн, домики большого торгового местечка Писко.

Железная дорога, длиной в 74 километра, соединяет Писко с городом Ика, главным городом департамента, лежащим при реке того же имени, в том месте, где она выходит из ущелий Сиерры и делится на бесчисленные оросительные каналы в фруктовых садах, пальмовых рощах и виноградниках; финиковые и кокосовые пальмы, довольно редкия на перуанском побережье, украшают сельскую местность вокруг этого города. Ика (прежде Гуананика), который, как и его порт, Писко, много пострадал от землетрясений и несколько раз должен был вновь отстраиваться, имеет свою специальную промышленность—производство вин. Вина его содержат большую пропорцию алкоголя и походят на мадеру, но их не вывозят в Европу; добрая доля их идет на приготовление спиртных напитков, очень ценимых в Южной Америке, и название pisco применяется ко всяким водкам, не только к тем, которые вывозятся из Ики, но и к разного рода другим водочным изделиям, даже к напиткам, приготовляемым из сока сахарного тростника1 C. R. Mansfield, „Report on the Agricultural Condition of Peru“, Consular Reports, № 806. . Более рациональное распределение вод Сиерры позволило бы расширить площадь виноградников и апельсинных рощ и распространить культуру в пределы обширной пустыни сыпучих песков, которая занимает почти всю полосу прибрежья между городами Ика и Писко. В 1823 г. один корабль, перевозивший войско, сел на мель у соседнего берега, и впродолжении полутора суток, прежде чем успели подать помощь, 116 человек из числа потерпевших крушение пали жертвой истощения и жажды2 J. J. von Tschudi, цитированное сочинение. . В песках встречаются лужи, маленькия озера, как Гуакачина, Позо-Эдиондо, на дне которых сочатся минеральные (серные) воды, и в которых туземцы видят, вероятно, ошибочно, жерла бывших кратеров. Река Чунчанга, овраг которой, почти всегда сухой, проходит к северу от Писко, вытекает из области Кордильеры, чрезвычайно богатой жилами серебряной руды. Город, командующий областью истоков этой реки, получил имя Кастровирейна, в память супруги вице-короля Кастро, которой владелец подарил серебряный пол, положенный на дороге, по которой она должна была следовать к купели на крестины сына своего хозяина. Большинство рудников теперь заброшены: самый богатый обрушился во время нахождения в шахте слишком ста двадцати рудокопов.

Напротив Писко, скалистые островки, составляющие продолжение мыса Гуакас, были ещё недавно центром очень деятельной торговли. Говоря об островах Чинча, миссионер иезуит Бернабе Кобо рассказывает в своей Historia del Nuevo Mundo, что морские бури помрачали атмосферу, наполняя воздух желтой пылью гуано, и что эта пыль, падая на растения берега около Писко, сжигала их и делала почву бесплодной. Но уже квичуа очень хорошо знали, что huanu или гуано, при умеренном применении его к культурам, ускоряет рост растений и улучшает урожай. В старых ломках находили их орудия, чаще всего трезубцы из твердого дерева, рядом с различными украшениями и другими драгоценными вещами. Под страхом смертной казни, запрещено было убивать птицу guanero, даже приближаться к островам в период кладки яиц3 Weddell, „Voyage dans le Nord de la Bolivie“ . Промышленная разработка guano de pajaros в обширных размерах началась в 1841 г., и три года спустя Риверо оценивал в 36 миллионов тонн массу гуано, накопившуюся на островках перуанского побережья: слои, покрывшие три острова Чинча, имея от 20 до 30 метров толщины, сами по себе представляли уже количество от 23 до 24 миллионов тонн. Думали, что этих сокровищ хватит на целое столетие и даже более; но потребление драгоценного удобрения возрастало гораздо быстрее, чем ожидали. Сотни кораблей разом бросали якорь в рейде Чинча, и тысячи рабочих, почти исключительно китайцев, канаков или осужденных, занимались выломкой пластов: под киркой и лопатой быстро удалялись от перуанского берега уступчатые стены залежей птичьего помета, серо-желтоватые на вершине, темно-красные в глубинах. Несчастные работники, тысячами умиравшие от изнурения, не имели другой пищи, кроме мяса птиц, которых они ловили массами по ночам: держа фонарь у отверстия ям в пластах гуано, где гнездились пернатые обитатели, они хватали их прямо рукой. Перуанское правительство, владелец этих guaneras, и спекулянты всех национальностей, служившие посредниками между ними и европейскими покупателями, видели в этой промышленности только непосредственные барыши и возможность ворочать суммами, переходившими за сотню миллионов каждый год. Так как продажная цена продукта в тридцать раз превосходила издержки его добывания, то правительственным тузам открывался широкий простор для игры, для раздачи милостей и синекур, для обманов и хищений. Подобно тому, как ранее золотые прииски, ломки гуано были роковым даром для Перу, и, быть-может, порожденная ими деморализация в немалой мере способствовала бессилию нации пред вторгшимися в страну чилийцами. Теперь гуаноносные острова выскоблены до голого камня, казавшиеся неистощимыми запасы драгоценного помета обобраны до-чиста, и отныне Перу может рассчитывать, для своего обогащения, только на труд жителей.

В сотне километров к юго-востоку от островов Чинча и города Писко, находятся два лучшие порта перуанского берега, Сан-Николас и Сан-Жуан; но какая польза от гавани, хотя бы и превосходной, на пустынном поморье? Тангасская пампа, простирающаяся вдоль основания Кордильеры, между двумя почти всегда безводными кебрадами, представляет лишь голые, бесплодные скалы на пространстве более тысячи квадратных километров. Далее следуют одна за другой несколько приморских деревень: Чала, ближайшая к Куско, по прямой линии, пристань, сообщающаяся с ним через промышленный город Коракора, в верхней долине реки Яука; Атико, которая прежде была окружена лесом масличных деревьев; Оконья, лежащая на краю кебрады, перерезывающей Кордильеру. Первые воды этой кебрады зарождаются в горах Гуансо, тогда как на другой покатости вытекают источники, питающие реку Апуримак. В этом высоком бассейне рассеяны маленькия озера, между которыми самое значительное—Пуригуанакоча, или «Озеро Красных гусей» (фламинго), более известное под испорченным названием Паринья-коча. Главное местечко этой холодной области, окруженной снеговыми горами,—Котагуаси, жители которого занимаются тканьем одеял, плащей, ковров. Золотые рудники в соседних горах заброшены, но ломки каменной соли ещё разработываются.

Камана, Килька, Ислай, Мольендо, следующие вдоль берега, к юго-востоку от Оконьи, были или доселе продолжают ещё быть морскими пристанями важного города Арекипа. Камана, у выхода долины Махес, окруженная плантациями оливкового дерева,—большое прибрежное местечко и обслуживает торговлю очаровательных поперечных долин Аплао, Чуки-бамба, питаемых за-кордильерскими водами. Килька, лежащая на кебраде Витора, горного потока, протекающего через Арекипу, была до 1826 г. портом этого большого города, затем её лишили этой роли в пользу Ислая, который, в свою очередь, должен был уступить свою торговлю порту Мольендо, конечной станции железной дороги, идущей через Анды. Ислай, стоящий на утесе, изрытом пещерами, окруженный барранками с отвесными стенами, и доминируемый горой в 1.017 метров высоты, имел, однако, одно преимущество: гавань его, представляющая небольшую вырезку берега, глубже гавани Мольендо, и несколько кораблей приходят ещё туда за грузами шерсти и металлов, подвозимых из внутренних местностей. Большая дорога, извивающаяся между долинами пампы, безлюдной пустыни, соединяется с железнодорожной линией у станции Хойя. Порт, выбранный строителями железного пути, Мольендо, в 11 километрах к юго-востоку от Полая, не возведен ещё на степень города, несмотря на его важность, как начального пункта главной дороги, соединяющей Южное Перу и Боливию с побережьем: кажется, что после стольких неудачных выборов пристани для Арекипы и на Мольендо смотрят ещё как на временный рейд (движение в этом порте в 1890 году: 606 судов, общая вместимость 805.000 тонн). Однако, это село снабжается питьевой водой посредством водопровода в 190 километров длины, который начинается в Арекипской долине и спускается к морю через Кордильеры и пропасти: это, после водоподъемной башни в Пика, доставляющей воду в Икеке,—замечательнейшее сооружение океанских берегов. Что касается жизненных припасов, плодов и овощей, то они получаются из плодоносной долины Тамбо, лежащей несколькими километрами южнее и покрытой садами и возделанными полями, среди которых разветвляются оросительные каналы.

Железная дорога, начинающаяся от дебаркадера Мольендо, поднимается по боку гор, извилистой линией почти везде одинакового наклона: на протяжении 165 километров, до города Арекипы, лежащего на высоте 2.329 метров, средний подъем не превышают 14 миллиметров на метр, только в некоторых крупных проходах она всходит рампами в 30 миллиметров. Достигнув оконечности Ислайской пампы, рельсовый путь огибает на западе горы Серрос-де-ла-Кальдера, затем, повернув к востоку, следует, на большой высоте, вдоль края долины, на дне которой бежит поток, выходящий из Арекипы, главная ветвь реки Витор. Город появляется, окруженный садами и рощами, среди прекрасной равнины около двадцати метров в окружности, покрытой полями кукурузы и люцерны, и доминируемой величественным конусом Мисти, с его бахрамой из снегов. Гора эта, высящаяся грандиозной пирамидой над городом, и доставила ему, как полагают, его квичуанское имя Арекипа или «Загорный»1 Cl. R. Markham, „Travels in Peru and India“. : для инков Куско эта колония лежала «по ту сторону гор».

Испанский город «Villa Hermosa», «Прекрасный Город», основанный Франсиско Пизарро в 1540 году, в соседстве индейского местечка Арекипа, соперничает с Лимой и даже претендует на первенство между городами Перу, не по пространству и населению, но по приятности жизни, по промышленному гению, художественным и литературным вкусам жителей, по красоте, грации и уму своих женщин. Он стоит на почве, часто колеблющейся, и в 1868 году страшное землетрясение разрушило его почти совершенно; ему приходилось также выносить осады и штурмы, ибо, как метрополия Юга, он спорит из-за преобладающего влияния с метрополией Севера, и нередко в нём зарождались революции: подобно городу Пасто в Колумбии, Арекипа представляет в Перу клерикальную партию. Часто перестраивавшаяся, Арекипа, построенная из беловатого трахитового конгломерата, добываемого на больших каменоломнях у основания вулкана Мисти и отвердевающего на воздухе, имеет очень красивый вид и представляет очень приятное место обитания, благодаря своим тенистым дворам, своим садам, чистым водам Чили, т.е. «Холода» и других потоков. Многочисленные деревни, рассеянные в окрестностях, служат убежищем богатым арекипанцам во время, так называемого, зимнего сезона, с декабря по май, когда легкие дожди вызывают растительность на полях и лугах. Бельявиста, на юго-западе, Тинго, на юге,—дачные и купальные предместья, соединенные с городом прекрасными аллеями; на востоке, Сабандиа, где бьют минеральные ключи (углекислые воды), командуют над долиной с высоты возделанных террас, опоясывающих основание горы Пичу-Пичу; на западе, Тиабайя, Учумайо, откуда начинается водопровод, идущий к порту Мольендо, ютятся на скатах, в тени ив и лжеперечника. На одной из соседних гор, Кармен-Альто, на высоте 2.455 метров, стоит обсерватория, основанная недавно стараниями Пикеринга и его учеников, воспитанников Гарвард-колледжа, в Массачузетсе: чистота воздуха позволяет производить там непрерывно в течение года исследование звездного неба. Там, между прочим, сделаны были чрезвычайно любопытные наблюдения над планетой Марс, и в скором времени будут предприняты обширные систематические изыскания, благодаря приобретению новых инструментов, которые сделают из этого перуанского заведения важнейшую обсерваторию южного полушария. Метеорологическая станция расположена на горе Чачани, на высоте 4.960 метров, следовательно, лежит на 652 метра выше обсерватории на пике Пайк, доселе считавшейся самой высокой в свете.

За Арекипой трансандская железная дорога опять поднимается в гору. Она переходит ущелья потока Чили, ниже городского моста, грандиозного памятника, которым арекипеньосы гордятся, называя его чудом искусства, затем поднимается к боковой долине рио-Витор, где находится деревня Калера; песчаниковые скалы, составляющие основание пика Чачани, покрываются беловатым налетом, salitre, или углекислым натром, который собирают каждые шесть недель, и который употребляется в мыловаренном производстве. Далее следует селение Юра, посещаемое больными, благодаря его теплым источникам, железистому и серному, воды которых, говорят, помогают от дисентерии, ревматизма и накожных болезней. В Юре железная дорога находится на высоте 2.870 метров. Она огибает большим кругом пик Чачани, затем вступает в верхнюю долину Сумбая или Чили, того самого потока, который ниже проходит через город Арекипу, и поднимается на выступ горы Винкокайя, образуемый, на высоте 4.399 метров, пампой, где достаточно было бы незначительных сооружений, плотины и канала, чтобы отбросить к Арекипе воду речки Колька, притока реки Махес2 Ed. de Rivero, „Memorias Cientificas“. . Вскоре после того, на перевале Крусеро-Альто, рельсовый путь достигает своей кульминационной точки (4.460 метров), где часто большинство пассажиров испытывают припадки горной болезни, soroche; с этого пункта начинается спуск к озеру Титикака, замкнутому бассейну, который, с геологической точки зрения, может быть рассматриваем как принадлежащий к покатости Амазонки. Выше порога, невысокий гребень разделяет бассейны двух рек, рио-Витор и рио-Махес, которые обе впадают в Тихий океан.

Южную оконечность морского берега, оставленную Перу победоносными чилийцами, занимает провинция Мокегуа, область во всём сходная с областью северных берегов: те же утесы, господствующие над морем; та же пустыня, перерезываемая безводными оврагами; те же отлогости, постепенно поднимающиеся к голым кручам Сиерры; те же гавани, открытые волнам океана, сообщающиеся посредством железной дороги с орошаемым оазисом, простирающимся у выхода ущелий горного потока. Здесь порт, лежащий при устье кебрады, получил имя Ило и дополняется бухточкой Пакоча, которую мыс Колес несколько защищает от южного ветра. Главный город этой провинции, Мокегуа, лежащий в оазисе, на высоте 1.367 метров, окружен виноградниками, как Ика, и соперничает с последним превосходными качествами своих продуктов: его прозвали «Перуанским Бордо».

Многолюдные или исторические города перуанского побережья и океанской покатости, с именем их департамента и цифрой населения, приблизительной и исчисленной в 1876 году, к которому относится последняя всенародная перепись:

Лима (Лима)—101.488 жит.; Кальяо (1890 г.) (Лима)—35.492; Арекипа (Арекипа)—29.237; Чиклай (Либертад)—11.325; Монсефу и Этен (Либертад)—10.833; Трухильо (Либертад)—7.538; Ферриньяфе (Либертад)—7.043; Ика (Ика)—6.906; Пиура (Пиура)—6.811; Ламбайеке (Либертад)—6.248; Мотупе (Либертад)—4.861; Уарас (Анкачс)—4.851; Камана (Арекипа)—4.658; Коракора (Аякучо)—4.431; Пампа-Колька (Арекипа)—4.352; Чоррильос (Лима)—4.329; Уачо (Лима)—3.972; Юнгай (Анкачс)—3.750; Мокегуа (Мокегуа)—3.581; Морропе (Либертад)—3.407; Сан-Педро-де-Льок (Либертад)—3.320; Паита (Пиура)—2.396; Карас (Анкачс)—2.387; Писко (Ика)—3.248; Тумбес (Пиура)—1.851; Мольендо (Арекипа)—1.434 жит.

В верхней долине Мараньона, которая тянется параллельно морскому берегу Северного Перу, население, слишком редкое, не могло основать значительных городов, но многочисленные развалины доказывают, что во времена инков край этот был гораздо более населен, чем в наши дни. Там встречают даже остатки больших городов: таков, на западном притоке нарождающагося Мараньона, Кольпа или Уануко-Виехо, имевший, говорят «три лье» в окружности. Главная руина, называемая Castillo (замок) туземцами, представляет громадное строение из мелкого камня с глиной, украшенное снаружи фигурами животных: этот «замок», дворцы, храмы, термы древнего города относятся, вероятно, к цивилизации, предшествовавшей эпохе инков. Чавин-де-Уантар, на берегу другого притока верхнего Мараньона, расположенный на восточных скатах кордильеры Невада д’Анкачс, также был могущественным городом: он приютился у основания двух-этажного крепкого замка, различные строения которого, говорят, скрывают в себе целый лабиринт подземных галлерей; одно каменное изваяние изображает чудовищного человека, с шевелюрой из змей, и держащего в руках пучки ужей: Раймонди видит в этом идоле «Духа Зла» вернее, кажется, будет предположение, что он представляет «бога грома»1 Elie Reclus, рукописн. заметки. . В Чавине поныне ещё пользуются великолепным античным мостом, настил которого состоит из трех приложенных одна к другой плит, длиной в 6 метров, покоящихся на массивных каменных устоях: это сооружение римской прочности. Винер открыл также замечательные долмены между древними могилами этой местности. Бывшая дорога инков, следы которой ещё явственно видны на большой части её протяжения, направляется на северо-восток к Помабамба и Уамачуко, городу новому, доминируемому старинным крепким замком инков. Эти отдаленные округи переживают ещё времена инквизиции: в 1889 году сожгли колдунью всенародно на площади в Уамачуко.

Город Кахамарка, метрополия квичуа Центрального Перу, бывший главный этап курьеров-скороходов между Куско и Квито, лежит в Сиерре, на высоте 2.860 метров, следовательно, выше, чем Богота и даже выше, чем Квито: имя его производят от Казак-Марка («Земля Мороза»), Он занимает, на ручье, притоке Мараньона, котловину, окруженную горами с севера, с запада и с юга, и покрытую лугами и полями. На юго-востоке виднеется брешь, где должна пройти строющаяся железная дорога, которая соединит этот город с его портом Пакасмайо, на Тихом океане. Местная промышленность, довольно деятельная, занимается преимущественно фабрикацией шляп и производством тканей, шерстяных и бумажных. Кое-какие обломки построек из трахитового туфа напоминают эпоху инков; показывают остатки дворца Атагуальпы, камень, на котором, по преданию, он был убит, залу, где должен был быть положен его выкуп, оцениваемый в 20 миллионов франков. В 5-ти километрах от Кахамарки бьют горячие серные ключи (температура 54 градуса), у которых этот последний царь инков пребывал для соблюдения поста, окруженный тридцатитысячным войском, когда Пизарро, во главе своей маленькой дружины, проник в соседний город. Чтобы освятить эти воды, «выходящие из преисподней», к ним, в большие праздники, совершается крестный ход, для окропления адских источников святой водой1 Marcel Monnier;—Wiener, цитированное сочинение. . Кахамаркилья, или «Малая Кахамарка», лежащая по другую сторону Мараньона, среди лесов, также была городом инков, из которого миссионеры сделали центр пропаганды между индейцами.

Часть Перу, в которой испанские завоеватели нашли такую богатую добычу, составляет одну из главных рудных областей испанской Америки: вокруг Уальгайока, местечка, лежащего почти на крайнем пределе обитаемого пояса, на высоте 3.619 метров, у подошвы зубчатой горы, кручи изрыты сотнями ям, откуда извлекали, или извлекают ещё, серебряную руду. По добыванию этого металла Уальгайок—главный горнопромышленный центр Перу, после Серро-де-Паско; но недостаток путей сообщения, суровость климата и обесценение серебра уменьшили важность этого города, стоящего на огромной высоте, над ущельями, в которых бежит Мараньон. Что касается золотых приисков Северного Перу, прежде очень деятельно разрабатывавшихся, то они почти заброшены: только небольшое число метисов и индейцев, питающихся бананами, маниоком и рыбой, занимаются ещё промывкой песков различных речек, спускающихся в Мараньон. Хаен-де-Бракаморос, названный так по имени одного, уже исчезнувшего индейского племени, был главным пунктом этих золотоносных местностей и вел некоторую торговлю через пристань Томепенда. Город этот, бывший в прошлом столетии наичаще выбираемым исходным пунктом к Амазонке, пришел в упадок и остается вне практикуемых ныне путей. В эпоху его основания, в 1549 году, он находился близ реки, в нездоровой долине нижнего Чинчате. Впоследствии он переместился к юго-востоку, на высоту 458 метров, в плодоносную и здоровую котловину. Другие речные пристани, некогда населенные обращенными в христианство индейцами, были покинуты, и прогалины, в которых они находились, снова заросли лесом. Самая известная из этих бывших миссий, Борха (Борхиа), ниже дефилея Мансериче, теперь не более как имя на картах; на месте её выстроилась деревня Барранка.

К востоку от Мараньона, город Чачапойас, лежащий на Уткубамбе, одном из главных притоков Верхнего Мараньона, занимает центр земледельческой области, ещё очень мало населенной, но которая могла бы сделаться одною из богатейших в Новом Свете, благодаря плодородию земель и превосходному климату. Город этот находится на высоте 2.323 метров над уровнем моря, на границах холодных и умеренных земель, в месте соприкасания различных флор, а соседния долины дают плоды тропического пояса. Дорога, идущая из Кахамарки через Чачапойас, которая заменила прежнюю дорогу по долине Мараньона, достигает большого судоходного пути у места слияния Уальяги, и в этом же направлении прожектеры железного пути рассчитывают провести современем рельсовую линию, которая соединит Тихий океан с Амазонкой. Чачапойас, как и Кахамарка, имеет теплые источники; кроме того, там есть замечательные древности: на юге, близ деревни Куэлап, стоит стена двух-этажного некрополя, высотой около сотни метров, с бесчисленным множеством нишей. Погребальное сооружение таких громадных размеров доказывает, как многолюдна была некогда область Майнас или Верхняя Амазония, теперь почти пустынная.

Река Уальяга, близнец Мараньона, течет почти на всём своем протяжении вне пределов собственно Перу, в Монтанье или «Лесе», где бродят независимые индейцы: она принадлежит к цивилизованному поясу только своими верховьями, где находится город Уануко, и своим притоком Майо, на котором стоит город Майобамба. Уануко, санатория Серро-де-Паско, лежащий прямо к северу от этого города, на верхнем течении Уальяги, недалеко от её истоков (1.872 метра),—горнозаводский город, обогащающийся, впрочем, более от своих кофейных и сахарных плантаций и кокосовых рощ, cocales, чем от золотых промыслов; ни в какой другой местности Перу, плод черимойи (сулейник) не достигает подобного совершенства: по словам Чуди, из собираемых здесь плодов этого дерева иные весят 7 и 8 килограммов. Во времена инков, Уануко был главным стратегическим центром между Куско и Квито, и Пизарро поспешил занять этот город. Вся торговля производится сухим путем, так как Уальяга в этой части долины представляет ещё горный ручей, перерезанный каскадами. Барки добираются до поселка Тинго-Мариа, на высоте 600 метров; но ниже, водопады и пороги прерывают ещё местами судоходство. Майобамба, или «Равнина Реки», занимает над рекой Майо (Мойо), песчаниковое плато, высотой 866 метров, на котором дожди вырывают, в самом городе, глубокия барранки. Каждый дом, каждый домик окружен садами: оттого город без всяких памятников, без высоких построек, походит, с своими соломенными крышами, на сельскую местность, усеянную фермами. Промышленность майобамбеньосов, «евреев восточного Перу»1 Lewis Herndon and Lardner Gibbon, „Exploration of the Valley of Amazon“. , состоит почти исключительно в плетеньи шляп из волокон bombonage, растения, тождественного с экуадорской хипихапой и с колумбийской нанкумой. Майобамба, лежащий на первой внешней террасе Андов, над междуречьем, окружаемым Уальягой и Мараньоном, может рассчитывать на великую будущность, как естественный посредник между приморским Перу и речной областью; но он не имеет других дорог, кроме тропинок, проложенных копытами мулов в сырых и легко обрушивающихся горных породах, да речек, усеянных камнями, перерезанных порогами.

Спускаясь по течению Майо, путешественник проходит мимо большого местечка Ламас, лежащего в соседстве Тарапото, главного рынка по торговле бумажными материями, которые покупают индейцы с верховьев Амазонки, и центра производства лучших перуанских табаков. Добравшись до Уальяги, выше Сальто-де-Агуирре, он садится на судно в порте Часута, одном из многолюднейших местечек при-амазонского Перу; но обыкновенно избирают более короткий путь, следуя северо-восточной дорогой до Бальсапуэрто, самое имя которого указывает практикуемый там способ навигации: так как вода потока недостаточно глубока для судов или лодок, то путешествуют на плотах, balsas. Таким образом добираешься до Юримагуас, на Уальяге, где начинается спуск по глубоким водам. Речка Паранапура, по которой приходится плыть вниз от Бальсапуэрто, носит наименование на языке тупи или гуарани: в этой части Перу соприкасаются две большие глоссологические области квичуанского и гуаранского языков, которые оба, один на западе, другой на востоке континента, обозначаются именем «общего языка», lengua general.

Во времена испанского владычества, Кеберос, деревня в Монтанье, на потоке Аипена, который сообщается, с одной стороны, с Мараньоном, с другой—с Уальягой, был самым многолюдным городом в области верхней Амазонки: там насчитывалось, говорят, 15.000 жителей, вдесятеро больше, чем сколько осталось теперь. Обезлюднение произошло как в столице, так и в провинции. Упадок, начавшийся со времени прибытия испанцев на соседних плоскогорьях и продолжавшийся даже при режиме миссий, существует до наших дней, и движение в обратном направлении, вызванное колонизацией и промышленностью, ещё не дало себя почувствовать в этих отдаленных странах. После Хебероса, наиболее важное значение приобрела деревня Лагуна, где в тридцатых годах нынешнего столетия индейское население простиралось до 6.000 душ. В настоящее время у неё оспаривает первенство Юримагуас, находящийся при начале судоходного пути для пароходов, проникающих в Уальягу.

Город Серро-де-Паско, лежащий на значительной высоте (4.352 метра), над поясом древесной растительности, занимает одну из самых высоких точек неровного массива, в котором зарождаются: на севере—Мараньон и Уальяга, на юге—речки, соединяющиеся, чрез Апуримак, с Укаяли; дома его, беспорядочно группирующиеся вдоль кривых улиц, напоминающих улицы старых городов Европы, расположены среди котловины, окруженной голыми, темного цвета скалами, на которых виднеются более светлые извилистые линии тропинок. Цирк этот, с очень неровной поверхностью, усеян горками, утесами, изрыт впадинами и озерками, и груды обломков, вынутых из шахт, ещё более увеличивают неровности почвы. Такова суровость климата на этих возвышенностях, где бушуют ветры и свирепствуют снежные бураны, несмотря на соседство экватора, что куры там не кладутся, самки ламы не плодятся, и женщины перед родами должны спускаться в более благоприятный климат1 Lewis Herndon, „Exploration of the Valley of the Amazon“. . Без могучей притягательной силы, Серро-де-Паско оставался бы тем, чем он был в 1630 году,—пустыней, куда изредка гоняли стада; в эту эпоху один квичуанский пастух в одно прекрасное утро обрел слитки серебра в своем очаге, и тотчас же сбежалась толпа искателей, город мигом вырос, словно по мановению волшебного жезла, и с того времени его население, в большей части переменное, увеличивается или уменьшается, смотря по результату добычи и колебаниям ценности серебра.

Жила, открытая пастухом Уари Капча, которого хозяин наградил вечной тюрьмой2 Lewis Herndon, „Exploration of the Valley of the Amazon“. , ещё хорошо известна и даже разработывается; её называют Descubridora. Но, кроме этой жилы, насчитывают ещё слишком две тысячи жил, которые пересекаются в различных направлениях под городом и образуют громадную серебряную сеть, соединяющуюся с двумя главными жилами; сотни выработок заполнены осыпавшейся породой; другие, ещё открытые, но заброшенные, образуют большой лабиринт, где иногда заблуждаются искатели серебра. Как почти все горнопромышленные города, особенно те, которые эксплоатируют каменноугольные копи, Серро-де-Паско имеет свою шахту, вызывающую печальные воспоминания, шахту—«человекоубийцу», la Matagente, где триста индейцев были задавлены обвалом. В течение двух с половиной веков рудники Паско дали торговле количество серебра, оцениваемое приблизительно в два миллиарда франков, и ныне ежегодная добыча, сильно сократившаяся, составляет, в среднем, около десяти миллионов. Легко было бы увеличить в огромных размерах добычу металла, прорыв осушительные туннели, которые, будучи доведены до уровня ниже всех рудниковых галлерей, уносили бы прокачивающие воды в озеро Хунин. Горы Паско содержат также золотые и медные месторождения и залежи каменного угля.

Доступ к этим высоким рудным областям прежде был очень труден и дорога, всего чаще практиковавшая, шла через перевал Лачагуаль, переходя Кордильеру на высоте 4.672 метров, почти равной высоте Мон-Блана. Теперь пользуются проходом ещё более высоким, но при помощи железной дороги, идущей из Лимы к Оройе и Серро-де-Паско. Оройя (3.653 метра), или «Мост из лиан», названная так от висячего моста, в роде качели, протянутого над рекой Хауха, ещё недавно была бедной деревушкой. Теперь, благодаря постройке железного пути, она сделалась как бы частью или пригородом Лимы, не только как санатория столицы, но и как административный центр: туда переведены инженерное и артиллерийское училища и некоторые другие общественные учреждения и заведения. Оройя—центральная узловая станция между-андского плоскогорья: из неё идут две ветви, одна—на юго-восток, по долине реки Хауха или Мантаро, другая—на север, через местечко Какас и Хунинскую равнину к Серро-де-Паско и к амазонской покатости. В Хунинской равнине Боливар одержал, в 1824 г., победу, положившую конец испанскому господству в Перуанской территории. Важность Оройи, как санатории, увеличивается ещё соседством двадцати серных источников, находящихся на юго-западе, близ Яули. На дороге из Яули, в Пачачаке, существует ещё построенный во времена инков каменный мост длиной в 42 метра, проведенный через горный поток, на высоте 49 метров. В окрестностях разработываются серебряные рудники.

Со стороны Амазонки, пути сообщения через Серро-де-Паско не улучшились, несмотря на бесчисленные проекты, представленные правительству. Из Паско ведет тропа к колонии Позузо (Антигуо-Позузо), основанной на высоте 908 метров, при речке того же имени, у слияния Уанкабамбы. В 1858 году привезли около 250 тирольцев в это место, которое считали достаточно высоким для поддержания иммигрантов в здоровом состоянии, и где они должны были заниматься культурой кофейного и шоколадного дерева, риса, сахарного тростника, находя для своих продуктов сбыт на Амазонку по рекам Пальказу и Пачитеа, в последнюю из которых впадает речка Позузо. Колония, однако, не процвела: недостаток хороших дорог, а главное, жаркий, сырой климат и болезни обескуражили авантюристов; большинство покинули свою долину, изолированную среди больших лесов; дорога, соединявшая её через горы с городом Уануко, снова заросла так, что теперь не видно даже следов её. Дело заселения должно начинать съизнова, но не переселенцами из немецкой земли, а пограничными поселянами, fronterizos, т.е. перуанскими квичуа, обитающими на первых внешних скатах плоскогорья. В некоторых низинах долин, где кочуют индейцы племени лоренсо, болотные лихорадки дотого опасны, что жители высот редко акклиматизируются: почти все дети умирают в первые же месяцы. Таким образом, невозможно было колонизовать некоторые части долины верхнего Мараньона; окрестные горцы только проходят через эти местности, никогда не останавливаясь там на продолжительное пребывание. Обширные, покрытые лесами низменности, простирающиеся на восточной стороне Андов, в Монтанье, которую пересекают реки Уальяга и Укаяли, гораздо менее опасны: там не господствует «трехдневная» лихорадка1 A. Raimondi, „El Peru“. .

Дорога из Оройи будет продолжена на восток к Тарме, от которой она отделена одним из между-андских кряжей. Построенная на высоте 3.050 метров, в зеленеющей равнине, где качаются стройные тополи, Тарма—город испанского происхождения, наследовавший перуанскому городу Тарматамбо; развалины древнего города, с «дворцом инки», находятся южнее, на террасе, над которой господствуют два пояса полуразрушенных укреплений, не заключающих в себе жилых помещений, кроме логовищ, служащих кровом нескольким несчастным. Обитатели Тармы занимаются, как и во времена инков, ткачеством и собирают запасы люцерны, которые покупают у них жители возвышенностей. Благодаря своему положению близ бреши Андов, Тарма из всех городов Перу обещает наилучше обеспечить сообщения области Энтре-Сиерра с бассейном Укаяли; ибо она имеет то преимущество, что находится на прямом продолжении долины Римака и составляет на амазонской покатости естественный аванпост столицы. Роль её уже возвещается рядом колоний в долине Чанчамайо, которые доставляют жителям нагорья наибольшую долю потребляемого ими кофе, сахара и рома. Первыми поселенцами в Чанчамайо было пятеро французов, у которых хозяйство пошло так успешно, что немного лет спустя уже пять тысяч европейцев и перуанцев возделывали плантации этой долины2 Balny d’Avricourt, „Revue des Deux Mondes“. 1-er janvier. 1874. . Французы и немцы управляют большинством имений, которые тянутся непрерывным рядом вдоль реки Чанчамайо, между Тармой и крепостцой Сан-Рамон, построенной на высоте 790 метров, при слиянии Чанчамайо и Тулумайо, образующих вместе Окзабамбу, главную ветвь реки Перэне. Итальянская колония основалась в Мерседе (730 метров). Но за этим поселением начинаются леса, где бродят дикие индейцы. Какое направление примет будущая дорога к Амазонке? Пойдет ли она долиной Перэне, затем долиной Тамбо к реке Укаяли, или путешественники, пройдя леса, простирающиеся на север, направятся к Пуэрто-Туккер, на рио-Пичис, судоходной реке, ведущей в Пачитеа, затем в низовья Укаяли? Редкие пешеходы, отваживающиеся пускаться в области Монтаньи, избирают обыкновенно этот последний путь, впервые указанный Туккером, британским моряком на перуанской службе. Соляные горы, ограничивающие с юга бассейны этих притоков Укаяли, доставляют неисчерпаемое количество соли.

Следуя по течению реки вниз от Оройи, встречаем город Хауха, который дал свое имя реке, и окрестные селения которого, лежащие на средней высоте 3.400 метров, посылают Лиме свой скот и свои обильные урожаи плодов и овощей; в эпоху завоевания, это был «очень большой город, построенный как города Испании, и каждый день на площади его собиралось более ста тысяч человек»3 F. Xeres;—Ternaux-Compans, „Voyages... pour servir a l’histoire de l’Amerique“. . Ниже, близ дороги в Уанако и на востоке долины, стоит монастырь Окопа, центр миссионеров Descalzos, или «босоногих», которые основали многочисленные станы в лесах на реке Укаяли и её притоках: им мы обязаны первыми картами этих областей, ещё так мало известных. Несколько испанских священников продолжают, но в меньших размерах, дело своих предшественников и имеют для службы своих миссий лодки, поднимающиеся вверх по рекам Монтаньи в определенные сроки: с 1881 года одна из этих барок каждый год совершает рейс по рекам Пальказу и Пачитеа в ту и другую сторону1 Olivier Ordinaire, цитированное сочинение. . Одна поездка в год и два, много три путешественника—таково пассажирское движение на этой трансконтинентальной линии.

Уанкайо, хорошенький городок, лежащий в той же долине, как и Хауха, всего только в тридцати километрах ниже этого последнего, пользуется тем же климатом, возделывает те же растения и ведет более значительную торговлю; река, принимающая в этой части своего течения имя Мантаро, продолжает спускаться к юго-востоку, глубокими ущельями, следуя по направлению общей оси Андов, так что, казалось бы, должна изливаться в озеро Титикака. Но при слиянии с рио-Уэрпа или рекой Аякучо, долина которой составляет естественное продолжение долины Мантаро, и которая некогда была покрыта водами того же озера, брешь горы позволяет главной реке повернуть на северо-восток, затем на север; она бежит в глубоких ущельях, не имея более ни городов, ни деревень на своих берегах, едва несколько поселков, и посещаемая только дикими индейцами кампа, принадлежащими к расе антисов. Города в бассейнах притоков, Уанкавелика, Уанта, Аякучо, все лежат выше этих ущелий, которые открываются в пустыни, вне пределов Перу в собственном смысле. Между Аякучо и Уанкавелика плато из песчаниковых пород, вследствие выветривания, раскололось на бесчисленное множество обелисков разной высоты, даже в 50 метров, расположенных на его поверхности сотнями и тысячами, словно надгробные памятники громадного кладбища. В некоторых из этих огромных глыб песчаника выдолблены гроты, служащие жилищем.

Город Уанкавелика (Уанкавилька) не сохранил испанского имени, Вильярика-де-Оропеса, которое ему дали во время его основания в 1572 году: название, происходящее от прежнего населения, уанкасов, снова вошло в употребление и удержалось до наших дней. Лежащая в горах, на высоте 3.798 метров над уровнем моря, в долине, где ячмень всходит только в виде травы, не производя колоса, Уанкавелика, подобно Серро-де-Паско, обязана своим рудным сокровищам существованием на такой огромной высоте, недалеко от гребней Кордильеры, разделяющей два водоската: с одной стороны рио-Чинча, спускающаяся к Тихому океану, с другой—потоки, впадающие чрез Мантаро и Укаяли, в реку Амазонок. Один португальский рудокоп открыл в этой местности залежи ртути, в 1567 году; пять лет спустя, там возник город, который быстро заселился и впродолжении двух столетий занимал одно из первых мест между городами Перу: рудники его доставляли почти всю ртуть, употреблявшуюся в Новом Свете для амальгамирования золота и серебра. Приблизительно определяют в полмиллиарда франков сумму, которую представляет металл, извлеченный из рудников Уанкавелики с 1571 года. Но ртутные жилы сильно оскудели, и город пришел в упадок сравнительно с временем их обилия; теперь, ежегодно, добыча живого серебра не превышает, в среднем, полсотни тонн. В окрестностях города существуют довольно обильные теплые инкрустирующие источники. Уанта, прежде обладавший очень богатыми серебряными рудниками, также утратил почти всю свою горную, промышленность. Что касается города Аякучо, «Оврага Мертвецов», бывшей Уаманги, или «Соколиной скалы» индейцев, то он обязан доброй долей своего значения своей административной роли, как главный город департамента и как важнейшее этапное место между Лимой и Куско. Вокруг этой стратегической позиции не раз происходили решительные битвы: на юге, деревня Чупас напоминает поражение, понесенное Альмагро Младшим в 1542 г.; на севере, Кинуа могла бы дать свое имя сражению, называемому битвой под Аякучо, в которой республиканцы одержали, в 1824 г., победу над испанским войском. Коллеж, носящий титул университета, также способствует престижу Аякучо.

Долина Апуримака, выше слияния его с Мантаро, не богата городскими поселениями. Кангальо, её главный город, на реке Калькамайо, населен кичуанскими ткачами, выделывающими шерстяные материи для рынка Куско; Андагуайлас, скромное местечко индейских метисов, на притоке Пампаса, посещается искателями древностей, благодаря сохранившимся в его округе постройкам из времен инков; на самом Апуримаке, город Абанкай, у которого дорога из Лимы в Куско переходит реку по веревочному мосту, самому головокружительному из перуанских мостов, есть очень деятельный земледельческий центр, славящийся своими плантациями сахарного тростника и производящий, как говорят, лучший в андских странах сахар. Ниже Абанкая, Апуримак, соединяясь с Пампасом, затем убегая, подобно Мантаро, через брешь Кордильеры, теряется в пустынях больших амазонских лесов.

Река Вильканота (Уилькамайо), зарождающаяся на хребте Райя (4.313 метров) и спускающаяся прямо на северо-запад, по оси гор, бежит в русле с равномерным падением: в Сикуани, конечной станции арекипской железной дороги, она течет на высоте 3.532 метров, окаймленная прекрасными равнинами, слывущими одним из «райских» уголков Перу. Ниже начинаются поля кукурузы и фруктовые сады; лощины и террасы усеяны деревнями, окруженными рощами; сквозь ветви деревьев виднеется на востоке белый гребень снеговых Карабайских гор (Nevados de Carabaya). Близ Уркоса показывается озеро, куда, по сказанию легенды, забросили золотую цепь, которая некогда была протянута кругом главной площади Куско. Этот город,—обозначаемый обыкновенно с членом «El Cuzco», т.е. «Пуп»,—построен не на берегах реки, на дне живописной долины, но занимает на высоте 3.467 метров, продолговатую равнину, «мешок» или bolson, покрытую полями ячменя и люцерны и доминируемую с северо-запада скалой, усеянной развалинами. На этой высоте холода иногда чувствительны; когда солнце находится в северном полушарии, случалось видеть выпавший снег на улицах города.

Куско, древняя духовная метрополия, город Солнца, перешел за свою ограду эпохи инков, и башни его пали. Он был ограничен справа и слева двумя потоками, спускающимися с юго-востока к Вильканоте; за этими речками выстроились новые кварталы и с высоты птичьего полета кажутся постепенно сливающимися с окрестными деревнями; но во времена инков каждая индейская семья имела свое, указанное начальством, жилище: каждый, смотря по его происхождению, с юга, севера, востока, или запада, должен был жить в соответственном квартале Куско. В самом городе нижнее строение домов представляет толстые каменные стены, подобные крепостным, тогда как верхний этаж, легкий, покрытый красной черепицей, свидетельствует о своем более новом происхождении. Большинство старинных храмов и дворцов существуют ещё в подобном же виде, служа фундаментами и основаниями новым зданиям, церквам, монастырям, магазинам, частным домам. Постройки времен инков сосредоточены на берегах западного потока, Гуатаная. Нельзя не удивляться той необыкновенной точности, с какой прилажены друг к другу нетесанные камни этих циклопических стен. Некогда многие дома были украшены внутри и по фасаду золотыми листьями. На одной стороне главной площади, где в некоторые праздники индейцы составляли круг, держась за золотые кольца, стоит кафедральный собор, испанское здание некрасивого вида, но блистающее баснословным богатством внутри, как бы для того, чтобы изгладить воспоминание о древнем храме Солнца, заключавшем в себе образ этого светила из массивного золота. Рядом с постройками инков, дом Пизарро напоминает старинный испанский стиль. Город имеет также музей древностей, публичную библиотеку; одно из его учебных заведений носит имя университета и пользуется правом выдачи дипломов на степень доктора.

С археологической точки зрения, холм, доминирующий над Куско, не менее интересен, чем самый город. На первой террасе, куда поднимаются улицы верхних кварталов, видны остатки дворца, Колькампата, который, по словам легенды, построил ещё Манко-Капак, первый инка, предполагаемый просветитель кичуан и их наставник в науках и искусствах. Как бы то ни было, эти остатки очень любопытны своей формой постройки, особенно своими порталами и пилонами, вроде египетских; фигура сирены, сильно попорченная временем, выступает из плоскости стены. Вершина холма, командующего над главной площадью с высоты 226 метров1 Charles Wiener, „Perou et Bolivie“. , несет на себе крепость Саксагуаман, воздвигнутую во второй половине четырнадцатого столетия знаменитым полководцем Виракоча. Эти древние укрепления состоят из трех концентрических валов, сложенных из глыб темного известняка, которые соединены одна с другой с таким же удивительным совершенством, как плитки римской мозаики1 Clements E. Markham, „Cuzco and Lima“. . Стены, частью разрушенные для постройки зданий нового Куско, были расположены в виде выступающих и входящих углов, командуя с двух сторон над всеми пунктами, откуда могла быть направлена атака; инки долго защищались за этими стенами против испанского отряда, которым предводительствовал Эрнандо Пизарро. С развалин Саксагуамана и Родадеро, соседнего холма, на откосах которого высечены в живой скале лестницы, площадки, террасы, открывается грандиозный вид на шахматную доску города, на зеленую равнину, усеянную деревнями, на живописную долину Вильканоты, на белый конус Азунгато и, далее, на величественные горы снеговой цепи.

Метрополия верхнего Перу, мрачный Куско составляет резкий контраст с новой столицей, веселой Лимой. Пизарро жил там не охотно, а преемники его только изредка наезжали туда; вид печальных и молчаливых кичуан должен был если не внушать им угрызения совести, то по крайней мере стеснять их. Испанцы вступили в Куско в 1532 году, и годовщина завоевания долго оставалась днем траура для туземцев. Разсказывают, что старики прикладывали тогда ухо к земле, чтобы услышать в глубинах гром вод подземного озера, которое, по их верованию, должно было появиться внезапно, чтобы поглотить завоевателей. Быть-может, даже во время крестных ходов, когда народ с горячим усердием следует за большим распятием Nueslro Senor de los Temblares (Господа нашего землетрясений), они возносили мольбы о разрушении города. Нигде древний культ не оставил так много следов: во время лунных затмений женщины протяжно причитают, умоляя Отца-Солнце не пожирать Мать-Луну2 O. Loeffler, „Globus“, 1877. . При испанском владычестве многочисленные благородные семейства придали постепенно аристократический характер древнему городу инков, но почти все они эмигрировали после войны за независимость, и большая часть старинных палаццо, более или менее обветшалых, служат теперь жилищем кичуанам смешанной крови. Без всякого сомнения, вид города изменится, когда железная дорога, спустившись с порога Вильканота, поставит древ­ний город Солнца в прямое сообщение с океаном, через Арекипу и Мольендо, и позволит ему вывозить богатые продукты Монтаньи. Она будет способствовать также развитию в нём промышленности, ибо его ремесленники слывут очень искусными мастерами, особенно плотники и резчики по дереву.

Древне-перуанские развалины рассеяны во множестве вокруг города: первоначальное царство инков, занимавшее небольшое пространство, было защищено крепостями, остатки которых видны ещё на берегах рек Апуримак, Вильканота, Паукартамбо. Самая грозная из этих развалин, Ольянтаи-тамбо, которой путешественник достигает, переправившись через Вильканоту между двумя хорошенькими городками, Марас и Урубамба, может быть рас­сматриваема как составляющая ещё и теперь границу собственно Перу. Далее, река Вильканота, принимающая последовательно различные имена, Урубамба, Санта-Анна, Кильябамба, отражает в своих водах лишь бедные деревушки, поселки, хутора, хижины индейцев; цивилизация робко приступает к вторичному завоеванию этой долины, которую в прошлом столетии опустошили чунчосы, предав огню 175 плантаций. Соединившись с Паукартамбо, ниже величественного портала Тонкини, затем с Тамбо, река становится широким Укаяли, который катит в пустынях Монтаньи свои волны, лишь изредка рассекаемые баркой белого человека. Торговая жизнь снова появляется на этом могучем потоке только в северной части его бассейна, соседней с Мараньоном.

Главная пристань нижнего Укаяли, Сараяку, или «Маисовая Река», в самом деле расположена на боковом байю, над которым деревья сплетаются в виде зеленого свода. Францисканские миссионеры, посланные сюда из главного стана, Окопа, сгруппировали вокруг себя индейцев различных племен, пиросов, качибосов, орехонов, которые приняли за общий язык кичуанский, а не испанский или португальский, диалект. Здесь мы находимся уже в низменной равнине, на высоте всего только 165 метров над уровнем моря1 Antonio Raimondi, „Мара del Peru“. . Пароходы без труда поднимаются до Сараяку. При слиянии Мараньона и Укаяли, двух главных ветвей, составляющих реку Амазонок, стоит деревня Наута, на высоком берегу, возвышающемся приблизительно на тридцать метров над низким уровнем воды. Построенная в 1830 году, на месте бывшей миссии, эта маленькая группа соломенных хижин, в которых живут индейцы кокамасы и несколько семейств метисов, не имеет ещё той важности, которую, повидимому, обещает ей её географическое положение; перемещение фарватера и образование широких аллювиальных отмелей отвлекли от неё торговлю.

По берегам великой реки следуют, через большие промежутки, другие пристани: Омагуас, названный так от колонии индейцев, которые были здесь сгруппированы, и которых заменила теперь смешанная толпа различного происхождения; Икитос, основанный в 1862 году и быстро приобревший большое торговое значение, город-космополит, имеющий в числе своих жителей даже китайцев, и метрополия амазонской Монтаньи (таможенные сборы Икитоса в 1891 году: 148.660 солей, т.е. свыше 600.000 франков); Оран, расположенный ниже устья реки Напо; Пебас, Кочакинес, которые в начале были исключительно миссиями для индейцев того же имени; Санкудо, или деревня «Комаров», Кабальо-коча, ещё недавно—бедное селение. Эта последняя станция разростается на счет старинного города Лорето, в котором, между прочим, обитают тикунасы, искусные изготовители яда кураре2 Marcel Monnier, цитированное сочинение. . Пароходы регулярно посещают пристани верхней Амазонки, и поселившиеся там купцы, почти все бразильцы или португальцы, имеют склады различных продуктов, каучука, табаку, рыбы, сассапарели, воска и шляп из Майобамбы, привозимых индейскими лодочниками с западных рек, Пало, Тигре, Пастаса, Сант-Яго, Мараньон, Уальяга, Укаяли, Явари. Лорето заменил собой бывшую миссию Тикунас, находившуюся в некотором расстоянии внутри страны; но его главное население состоит из чернокожих и цветных людей, потомков негров, бежавших сюда из Бразилии во времена невольничества. Хотя принадлежащие к Перу, города и деревни, следующие по берегам Амазонки, между её притоками, Укаяли и Явари, не имеют в числе своих жителей настоящих перуанцев, кроме чиновников, назначенных для управления обширным департаментом Лорето, составляющим почти половину всей республики: он обнимает большую часть прежней провинции Маинас, с неопределенными границами.

Амазонская покатость Перу заключает в себе, кроме бассейнов Уальяги и Укаяли, ещё восточные долины сиерры Карабайя, воды которых текут на северо-восток, в реку Ману, Амара-Майо, или Мадре-де-Диос (Божией Матери),—один из больших притоков Мадейры через рио-Бени. С половины шестнадцатого столетия эти высокие долины Карабайи получали колонистов, беглых испанцев, которые должны были искать приюта вне плоскогорья после битвы при Чупас, где был побежден юный Альмагро. Когда им посчастливилось открыть потоки с золотоносными песками, они получили прощение, отправив победителям крупные самородки золота, и окончательно водворились в стране, где основали Сандиа, Сан-Гаван, Сан-Хуан-дель-Оро,—«города», не долго просуществовавшие. Соседние индейцы, известные под общим именем чунчосов, или «диких», предали их пламени и перебили жителей3 Clements R. Markham, „Travels in Peru and India“. ; кое-какие обломки, скрытые под лианами и корнями деревьев, теперь единственные остатки, напоминающие о пребывании испанцев. В течение двух следующих веков метисы и цветные люди возобновляли попытки колонизации; затем иностранные колонисты спустились в эти долины после войны за независимость; даже французские плантации, Монтебелло, Версаль, основались близ Сандиа, на берегах рек, образующих Инамбари; кофейное, какаовое деревья приносят здесь превосходные плоды, а пляжи усеяны золотыми зернами. Округ Сандиа, ныне так редко населенный, есть, несомненно, одна из богатейших золотоносных областей Нового Света, и инженеры оценивают миллиардами и миллиардами франков количество драгоценного металла, содержащагося в наносах тамошних рек. Единственно отсутствием дорог и недостатком даже тропинок—объясняется слабое экономическое значение страны, столь богатой минеральными сокровищами. Клементс Маркгам в 1860 году совершил экскурсию в леса Карабайи за отростками хинного дерева, впоследствии разведенного с успехом в горах южной Индии; эта счастливая пересадка была исходной точкой настоящего экономического переворота.

Крусеро, построенный в ХIII-м столетии, был выбран главным городом провинции Карабайя, хотя он и находится на противоположной отлогости Кордильеры, на берегу потока, спускающагося на юг, к озеру Титикака; это имя, Крусеро (перекресток), указывает на мно­гочисленность горных троп, которые здесь пересекаются. Из этого города, гнездящагося в области снежных буранов, на высоте 3.953 метров, путешественник спускается к более значительному городу, Азангаро, лежащему в той же долине, между высокими холмами; окружающая местность, которая во времена инков была покрыта возделанными полями, теперь представляет лишь обширное пастбище, где пастухи, живущие в полукрепостном состоянии, стерегут стада овец и приготовляют сыры для рынков Пуно и Арекипа. В Азангаро сохранились ещё кое-какие постройки, относящиеся к эпохе, предшествовавшей прибытию испанцев, между прочим, круглая башенка, которая ещё недавно была покрыта единственной уцелевшей до нашего времени перуанской кровлей из короткой травы и тростника. Легенды согласно указывают на Азангаро, как на город, где кичуане зарыли груды золота, ценностью на несколько миллионов, которые они принесли Пизарро, в виде выкупа за Атагуальпу; говорят, что в этом же городе или в окрестностях Диего-Тупак-Амару, в 1781 году, спрятал золотые и серебряные сосуды, награбленные в церквах этой страны.

Река Азангаро образует Рамис, главный приток озера Титикака, соединяясь с Пукарой, рекой, которая спускается с узла Вильканота, и вдоль которой идет железная дорога из Арекипы в Куско, переходя горную цепь близ Санта-Роса, ниже прохода Ла-Райя (3.990 метров). Самый деятельный торговый пункт этой долины—город Пукара, или «Крепость», построенный у подножия скалы из красноватого песчаника, имеющей около 400 метров вертикальной высоты и изрезанной пропастями и трещинами, над которыми кружат стаи птиц; испанцы в былое время воспитывали соколов на Пукарской скале. Городская промышленность, существующая с незапамятных времен, состоит в приготовлении глиняных сосудов, которые, при равной цене, туземцы предпочитают грубой посуде европейского производства. Ниже города Пукара железная дорога следует ещё до Никасио по течению реки, затем, повернув на юг, огибает северную оконечность озера Титикака и проходит чрез город Лампа, чтобы достигнуть Хулиаки, маленького городка, который должен современем приобрести важное значение, как центральная узловая станция на линии Андов, разветвляющейся с одной стороны к Куско, с другой—к Ла-Пас, через Пуно.

Этот последний город, лежащий на высоте 3.861 метра, близ бухты озера Титикака, почти совершенно упрятанной за лесом тростника, является аванпостом Перу на границах Боливии, которая владеет противоположными берегами, на востоке и на юге. Он находится уже в аймарской земле, граница которой проходит километрах в двадцати севернее, за деревней Паука-Колья1 Weddell, „Voyage dans le Nord de la Bolivie“. . Известковый холм, изрытый гротами, господствует над глинобитными домиками и бесплодными полями; невдалеке высятся две среброносные горы, привлекшие население в этот уголок плоскогорья. В семнадцатом столетии серебряные рудники Пуно принадлежали к числу самых производительных в Новом Свете; но слух о баснословном обогащении одного владельца подземных галлерей возбудил зависть нуждавшагося в деньгах вице-короля; на хозяина рудников было взведено обвинение, его осудили, казнили, и в самый день его смерти, гласит легенда, галлереи наполнились водою, или же индейцы засыпали их выходы. С этой эпохи почти все попытки отыскать богатые рудные земли оказались тщетными; однако, серебряные прииски всё ещё питают некоторую торговлю, менее важную, впрочем, чем торговля шерстью. Благодаря железной дороге, спускающейся к морю, Пуно, ставший довольно деятельным торговым пунктом, обладает, кроме пароходов, плавающих по озеру Титикака, целой флотилией balsas, судов по виду похожих на обыкновенные шаланды, но целиком сделанных из тростника и движущихся посредством паруса, сплетенного из того же растения. На одном из соседних островков покоится прах северо-американского путешественника Ортона.

Озеро Титикака в прошлом веке часто называли «озеро Чикуито», по имени деревни, лежащей южнее, близ западного берега. До восстания Тупак-Амару это был очень богатый город; но разграбленный и частью разрушенный во время войны, он уже не мог оправиться, после постигшего его бедствия1 Clements R. Markham, „Travels in Peru and India“. . Недалеко от Пуно маленькое озеро Умуйо, остаток древнего моря, покрывавшего плато, омывает мыс Сильюстани, на котором находятся расположенные кругами гранитные мегалиты, аймарские памятники, всего более похожие на менгиры и доисторические ряды могильных камней Западной Европы. Близ юго-западной оконечности озера Титикака, некогда священное место, город Юнгуйо, стоящий на низменном перешейке полуострова Копакабана, собирает во время больших ярмарок всё здоровое население ок­рестностей. Когда посетители, спускаясь с холмов, издали приметят Юнгуйо, они благоговейно наклоняют голову; нет сомнения, что этот столь оживленный рынок ведет свое начало со времен, предшествовавших эпохе инков.

Многолюдные или исторические города Перу на покатости Амазонки и озера Титикака, с именем департамента и с цифрой населения, приблизительной или полученной по переписи 1876 года:

Куско (Куско)—18.970 жит.; Аякучо (Аякучо)—9.387; Икитос, в 1890 г. (Лорето)—8.000; Кахамарка (Кахамарка)—7.225; Майобамба (Лорето)—7.103; Серро-де-Паско, в 1892 г. (Хунин)—7.000; Уануко (Хунин)—5.263; Тарапото (Лорето)—4.740; Марас (Куско)—4.421; Уанкайо (Хунин)—4.089; Сант-Яго-де-Чуко (Либертад)—3.904; Уанкавелика (Уанкавелика)—3.937; Тарма (Хунин)—3.854; Уайта (Аякучо)—3.739; Чачапояйс (Лорето)—3.366; Ламас (Лорето)—3.135; Хауха (Хунин)—2.806; Пуно (Пуно)—2.729; Андагуайлас (Аякучо)—2.388; Сикуани (Куско)—2.290; Часута (Лорето)—2.021; Уальгайок (Кахамарка)—1.914; Хеберос (Лорето)—1.733; Кангальо (Аякучо)—1.703; Хаен-де-Бракаморос (Кахамарка)—1.000 жит.

VIII

Население Перу, состоящее в огромном большинстве из индейцев и метисов, которых белые испанского происхождения ещё держат в почтительном отдалении от своего общества, возрастало медленнее, чем в других американских республиках, а в некоторых округах возвышенностей, может-быть, даже уменьшается, вследствие притяжения, оказываемого городами. Тем не менее число жителей утроилось со времени войны за независимость: в 1810 году оно составляло немного более 1 миллиона, а в 1876 году всенародная перепись показала уже около 3 миллионов перуанцев. Война с Чили, затем вынужденная уступка территорий, впрочем, мало населенных, вызвали обратное движение, но мир более чем заполнил пробелы, и, без всякого сомнения, Перу, включая сюда области Монтаньи, где бродят независимые индейцы, имеет теперь свыше трех миллионов жителей. Невозможно было бы распределить это население по расам, хотя часто пытались сделать подобную классификацию путем исчислений, не основанных на сколько-нибудь детальной статистике. Одно только достоверно,—это значительное численное преобладание кичуанского или окичуанившагося элемента в общей массе перуанской нации. По приблизительным цифрам переписи 1876 г., число мужчин несколько превышало число женщин, но столь важный демографический факт должен был бы опираться на списки, полученные и проверенные с величайшей тщательностью. Тот же документ определяет в 350.000 число индейцев, ещё не приобщенных к цивилизации.

Перуанское побережье отличается очень нездоровым климатом, и пребывание там опасно для белых, опасно даже для китайца и для негра, хотя в гораздо меньшей степени. Можно даже задать вопрос: вполне ли акклиматизовались креолы испанского происхождения, так как смертность очень часто поражает новорожденных: особенно опасны для них конвульсии и «семидневная» хворь, названная так потому, что она постигает в первую неделю: дети не переносят этой болезни. Сильная смертность между детьми объясняется также повсеместным обычаем состоятельных женщин оставлять своих детей на попечении наемных кормилиц. Желтая лихорадка часто вторгалась в приморскую область, не трогая негров, но оказывая на индейцев ещё более опасное действие, чем даже на белых. Тиф, тифозная лихорадка также свирепствует в жарких землях Перу, и, как в большинстве тропических стран, перемежающиеся лихорадки и дисентерия, часто осложненная воспалением печени, также гос­подствуют в округах океанского побережья. Между другими местными болезнями особенно страшны злокачественные verrugas («бородавки»), происходящие от употребления в питье воды из некоторых источников, особенно из родников местности Верругас, в ущельях Римака; болезнь эта опасна для людей всякой расы, кроме чернокожих; тело покрывается сочащимися нарывами, и болезнь оканчивается смертью, причинив нестерпимые страдания и обильные кровотечения; даже у тех, кто выживает, навсегда остается какой-нибудь тягостный недуг. Кроме того, болезнь эта заразительна и непрививаема, как доказал случай с доктором Каррионом, который умер оттого, что привил себе бородавочный яд1 D’Ornellas, „Dictionnaire encyclopedique des Sciences medicales, article Perou“. . Ни одна страна, по словам Чуди, не представляет такого множества особенных форм болезней, как Перу; в каждой долине существует какой-нибудь специальный недуг, неизвестный в соседних долинах.

Между-андские возвышенности также имеют свои особые виды болезней, соответствующие особенностям климата. В Перу, как и в Мексике, горец, живущий на высоте от 2.500 до 3.500 метров, поглощает меньшее количество кислорода, чем житель равнины и нижних скатов; более подверженный эмфиземе, он восприимчив также к другим болезням, причиняемым разреженностью воздуха. Почти все посетители, подымающиеся в Серро-де-Паско или какой-нибудь другой город плоскогорий, испытывают припадки soroche, горной болезни, которая, повидимому, действует различно и с большей или меньшей силой в различных областях. Особенно опасны рудные округа, богатые сурьмой; некоторые домашния животные страдают ещё больше путешественников от горной болезни. Выше 4.000 метров породистые собаки не выживают больше года; что касается кошек, занесенных на эти высоты, то все они в первые же дни умирают в страшных конвульсиях2 J. J. von Tschudi, цитированное сочинение. . С другой стороны, некоторые болезни, приобретенные в равнине, излечиваются на горах, дисентерия прекращается почти тотчас же. Чахотка, редко встречающаяся между индейцами возвышенностей, ослабевает или даже исчезает у больных, пришедших снизу, если только они будут постепенно привыкать к более редкому горному воздуху: так, например, чтобы отправиться из Лимы в Оройю,—путешествие, которое по железной дороге можно было бы совершить в один день,—они должны сделать по крайней мере двенадцать или пятнадцать остановок.

В прежнее время земледелие в Перу имело, несомненно, гораздо более важное значение, чем ныне. Уступы, или andenes, теперь без всякого следа культуры, виднеющиеся на окружности гор, почти до пояса вечных снегов, и удивительные канализационные работы, при помощи которых плодотворная вода была проведена из скалистых ущелий на плоскогорья, для орошения полей, свидетельствуют в одно и то же время о густоте и о замечательном искусстве и трудолюбии прежних населений. В ту эпоху земледелие служило только для местного потребления и для редкого обмена между низменностями и возвышенными областями Сиерры; сельские продукты, мало разнообразные, состояли главным образом из двух питательных растений: кукурузы, в землях с умеренным климатом, и выше—гусьей лапки (cheno­podium quinoa), семена которой, более мясистые, чем просо, перемалывались в муку. Возделывали куро (curo), или папа (рара), и другие сорта картофеля, а также растения арракача, уллуко (ullucus tuberosus) и ока (oxalis crenata). Некоторые отменные разновидности, развитые культурой до удивительного совершенства, как, например, «кусканская кукуруза», сеялись исключительно для инков. Один из них, Уркон, велел навозить чернозему из Квито в Куско для возделывания картофеля, предназначенного специально для его стола; холмик, находящийся к востоку от крепости, был отведен под культуру этих отборных растений1 Martin de Murcia, „Historia de los Incas“. . Точно также цари и дворяне одни только могли жевать коку; впрочем, в некоторых, очень редких случаях, её раздавали и простому народу. Оттого открывшаяся с приходом испанцев полная свобода употребления этого листа примирила несколько население с иноземным нашествием. Сады коки вскоре покрыли обширные пространства, особенно в окрестностях Куско, и культура этого растения снова пришла в упадок только с обезлюднением страны2 Bernabe Cobo. „Historia del Nuevo Mundo“. . Она опять развилась в эти последние годы, особенно на склонах амазонской покатости, в виду вывоза растения в Европу, для приготовления кокаина.

Ежегодный сбор коки в Перу: от 5.500.000 до 6.900.000 килогр., стоимостью от 6 до 7.500.000 франков. Вывоз коки в 1890 году: 28.660 килограммов.

Испанские разрушители приносили, однако, и элементы обновления: они дали индейцам ячмень и пшеницу, прибавив таким образом другие роды муки к муке из маниона, кукурузы, гусьей лапки. Вскоре после завоевания, банановое дерево с Канарских островов было введено в испанских колониях тем самым епископом Томасом де-Берланга3 Valdez у Oriedo;—Bernabe Cobo;—Marcos Jimenez de la Espada. , которому обязаны открытием островов Галапагос, и который, однако, почти забыт историками. Рассказывают, что в 1543 году город Лима был уже окружен банановыми рощами, но когда нашествие муравьев опустошило город, уничтожив жизненные припасы во всех домах, появление этого бича приписали банановым плантациям. Муниципалитет отдал приказ немедленно вырвать с корнем все бананы, под угрозою штрафа в десять червонцев; но несколько лет спустя запрещенное райское яблоко снова появилось в садах4 Bernabe Cobo, цитированное сочинение. . По словам того же летописца, виноград и маслина были привезены в Перу гораздо позднее банана: в 1551 году Эрнандо деМонтенегро собрал первые гроздья винограда в своем саду, в Лиме, и в той же местности Антонио де-Рибера привил в 1560 году два первых черенка оливкового дерева. Известно, что с тех пор виноград сделался одной из специальных культур в южных провинциях, особенно вокруг городов Ика и Мокегуа; но совокупность производства осталась очень незначительной. Среднее производство вина в Перу: 10.000 гектолитров; водки—3.000 гектолитров.

С экономической точки зрения, три продольные пояса Перу резко различаются своей земледельческой промышленностью, не только по причине различия произведений, но также вследствие неодинаковых удобств их перевозки. На высоких между-андских равнинах сельские продукты, почти все малоценные, должны быть утилизируемы на месте; только люцерна перевозится на некоторое расстояние вьючными животными; когда продольные рельсовые пути соединятся с дорогами, поднимающимися на возвышенности, можно будет отправлять также пшеницу, муку, овощи и конкурировать с импортерами Чили и Северной Америки. Амазонские склоны, производящие какао, кофе, сахар, и для которых естественным путем сбыта должна бы служить река Амазонок, имеют, однако, рынок только на соседнем плоскогорье, исключая медицинских растений, каучука, коки, которые, представляя большую ценность при малом объеме, могут быть перевозимы в Европу, либо по Амазонке, либо через западные порты. Что касается западной полосы, лежащей на побережье, то она имеет свои гавани, хорошие или дурные, но во всяком случае достаточные для приема произведений смежных округов. Оттого капиталы направились к береговой области, чтобы возобновить ирригационные работы кичуан и их предшественников, юнкасов, и строить железные дороги. Всё затевают в обширных размерах, не боясь эксплоатировать также en grand рабочих, туземных или иностранных. Промышленные культуры захватили пахатную землю, в ущерб возделыванию жизненных припасов в собственном смысле, которые привозятся из хлебородных, производящих пшеницу и кукурузу, стран.

Во время Американской войны и в течение нескольких следующих за ней годов, перуанские плантаторы набросились особенно на культуру хлопчатника; но, не будучи в состоянии выдерживать конкурренцию северо-американских производителей, кроме как в департаменте Пиура, доставляющем продукт высшего качества, сельские хозяева побережья занимаются теперь возделыванием сахарного тростника, который успешно произрастает под защитою Андов, на берегу океана с ровной температурой. Наибольшую часть своего сахарного сбора Перу продает Великобритании. Вывоз перуанского сахара в 1898 году равнялся, по ценности, 9.221.000 солям (соль равен 2 с половиной франкам). После сахара, главный экспортный продукт, связанный с утилизацией почвы, составляет шерсть овец, лам и альпака, которые пасутся на плоскогорьях, питаясь стебельками ichu, скромного злака; один только департамент Пуно отправляет шерсти, в среднем, на сумму от 3 до 5 миллионов франков. Вывоз шерсти альпака из всего Перу в 1898 году составлял, по ценности, 3.083.000 солей. В приморских равнинах разводят только лошадей, мулов и свиней, рогатый же скот не может приспособиться к тамошнему климату. Как вьючное животное, лама постепенно заменяется мулом, который несет вчетверо большую тяжесть на двойное расстояние, и которого гораздо легче выростить и легче управлять им на ходу.

Система крупной поземельной собственности удержалась в Перу, несмотря на политические революции: иной помещик владеет имением в восемьдесят или сто лье в окружности, на лугах которого пасется до ста тысяч баранов, или которое производит до пяти или десяти тысяч тонн сахара. Впрочем, правители Перу, желая привлечь иностранную иммиграцию, пытались образовать среднюю собственность, раздавая свободные земли участками в 120 гектаров или ещё меньшими; но лучшие земли на амазонской покатости уступлены уже английскому синдикату, который становится на место государства.

Перу не занимает уже первого места как страна горнопромышленная: в этом отношении его далеко опередили не только Соединенные Штаты и Австралия, но даже, на его собственном континенте, Боливия и Чили. Тем не менее, государство это может быть рассматриваемо как громадное хранилище металлов; едва-ли можно, пишет Раймонди, указать в собственном Перу место, в котором бы не было залежей какой-нибудь руды, или какого-нибудь драгоценного вещества, камня или ископаемого топлива. В распределении этих богатств заключается некоторый контраст между каждой из двух главных цепей и береговою областью. «Анды», т.е. горы Восточной кордильеры, состоящие главным образом из силурийских формаций, содержат золото в кварцевых жилах своих сланцев, и ручьи, вытекающие оттуда к амазонской покатости, заключают во множестве колчеданы в своих песках. Западная кордильера, отделяющая между-андские области от приморского ската, бедна золотом, тогда как серебряные жилы разветвляются там до бесконечности, в местах соприкасания диоритовых пород с известковыми формациями, принадлежащими преимущественно к юрской эпохе. Серебряная руда встречается здесь почти всегда вместе с сурьмой, медью и свинцом; но в наибольшем обилии медь находится в области побережья. (Добыча серебра в Перу в 1897 г. оценивается в 9.730.000 солей). В этом поясе тянутся обширные пространства, пропитанные солью, селитрой, бурой, нефтью, и ещё недавно береговые скалы и морские островки были покрыты толстыми слоями гуано.

Вывоз гуано из Перу в Великобританию: в 1876 г.—156.884 тонны, ценностью около 49.151.700 франков; в 1889 г.—6.064 тонны, ценностью 857.700 франков; в 1892 г.—13.767 тонн; в 1895 г.—29.560 тонн, ценностью 260.901 фунт стерл.; в 1898 г.—15.201 тонна, ценностью 69.176 ф. стерл.

Залежи каменного угля, принадлежащие к юрскому периоду, обогатят современем Анкачскую долину.

Количество ежегодно добываемого золота в Перу не особенно значительно, так как самые богатые месторождения этого металла находятся в самых нездоровых областях Монтаньи, наиболее отдаленных от центров населения, и снабжение которых продовольствием чрезвычайно затруднительно. Серебряная руда остается главным горным промыслом Перу, и некоторые города, Серро-де-Паско, Уальгайок и другие, обязаны ей всецело своим значением. Что касается ртути, которая некогда обогащала город Уанкавелика, то Перу снабжает ею торговлю лишь в очень незначительных количествах. Чтобы объяснить упадок в Перу горной промышленности, которая когда-то доставила этой стране такую громкую славу, относившуюся, правда, в очень большой доле к «Верхнему Перу», т.е. к Боливии, нужно припомнить обширный заговор молчания, составившийся между послушными и молчаливыми индейцами, когда испанцы спрашивали у них о месте нахождения подземных галлерей, от куда инки извлекали груды золота и серебра: скорее, чем ответить, они позволяли себя подвергать тюрьме и пытке, зная, что, открыв подобный секрет, они навлекли бы большую беду на свою расу, осуждаемую законом mitas на каторжную работу и на смерть. Без сомнения, туземцы таким образом достигли того, что перуанским землевладельцам доныне остались неизвестными множество рудников, прежде очень производительных, и большая часть скрытых сокровищ, которые часто, под влиянием любви к чудесному, рисуются в народном воображении в форме peje grande, т.е. «большой рыбы»; но три с половиной века молчания, вероятно, привели к полному и окончательному забвению, и теперь встречается немало метисов, которые не то чтобы молчат о существовании залежей металла, сами, напротив, стараются отгадать местонахождение их, при помощи колдовства. Говорят, что они часто употребляют тонгу, страшный напиток, приготовляемый из ягод datura sanguinea, чтобы придти в экстаз и в бреду открыть место, где находятся уакасы, ещё богатые сокровищами. Что касается индейцев, то они редко прибегают к этому яду, ибо они относятся с большим уважением к могилам своих предков: если они иногда и употребляют тонгу, то только как вещуны, чтобы впасть в пророческий экстаз1 J. J. von Tschudi, цитированное сочинение. . Уменьшение горного промысла объясняется экономическими условиями рынка: получение металлов, включая сюда и расходы по перевозке, обходилось очень дорого владельцам. Впрочем, с тех пор, как казенные рудники были уступлены в пользование английским кредиторам государства, деятельность этих предприятий значительно возросла.

Нефтедобывающая промышленность, недавнего происхождения в Перу, не достигла ещё большого развития, несмотря на обилие этих дистиллированных масл, находящихся в недрах земли, особенно на юге от Тумбеса и в соседних с Паитой и Сечурой местностях. Однако, локомотивы и пароходы перуанского побережья уже употребляют тумбесскую нефть, и на многих сахарных заводах она заменяет, как топливо, багас, т.е. выжатый сахарный тростник. В 1885 году вся добыча нефти в Перу равнялась 21.600 тоннам, т.е. только одной двухсотой части производства Соединенных Штатов, «нефтяные поля» которых, по объему, стоят, однако, ниже перуанских источников. Одна только группа колодцев, недавно открытых в Негритосе, на севере Амотапских гор, дает в течение года более значительное количество масла. Закон Конгресса, опубликованный в 1890 году, освобождает от всякого налога нефтяное производство на двадцать пять лет. Можно надеяться, что этот новый источник богатства заменит для Перу истощившиеся уже слои гуано и содержащие буру и селитру территории, которые присвоило себе Чили, по праву победителя.

Мануфактурная промышленность Перу не имеет никакого значения. Если не считать грубых шерстяных материй, которые ткут квичуане, жители плоскогорья, и глиняной посуды, которую они изготовляют для местного потребления, перуанские ремесленники Майобамбы и некоторых прибрежных городов ограничиваются производством шляп, филигранных вещиц, маленьких коробок и разных безделушек. Бумагопрядильная фабрика и различные мелкие заводы, именно в Бельявисте, близ Кальяо,—единственныя заведения, представляющие современную индустрию в стране инков. Почти все мануфактурные произведения приходят из-за границы: главные машины и механизмы для сахарных заводов привозятся из Европы или из Соединенных Штатов, также как рельсы и локомотивы; в магазинах больших городов большая часть выставленных товаров были сфабрикованы за морем. За все эти привозные фабрикаты Перу должно платить продуктами почвы и подпочвы: серебряной рудой и другими металлами, селитрой и шерстью. Великобритании всегда принадлежит наибольшая доля участия в торговом обмене Перу; затем идет Франция; Германия и Соединенные Штаты оспаривают друг у друга третье место, и Чили также находится в числе стран, ведущих деятельную торговлю с Перу. За исключением Чили, непосредственные соседи имеют с Перуанской республикой лишь весьма незначительные торговые сношения: хотя Гуаякильский порт находится в очень частом сообщении с Кальяо и другими гаванями Тихого океана, посредством пакетботов береговой пароходной линии, но Экуадор и Перу имеют слишком сходные произведения, чтобы покупать их друг у друга. С двумя другими сопредельными республиками, Бразилией и Боливией, Перу заключило специальные конвенции, для облегчения непосредственных торговых сношений. Предметы перуанского вывоза, выходящие из порта Лорето, могут быть беспошлинно перевозимы вниз по течению Амазонки и помещаемы в склады в городе Пара без очистки пошлиной в течение трех месяцев; с своей стороны, Боливия, отрезанная от моря, может беспошлинно отправлять свои товары по Арекипской железной дороге, в порт Мольендо.

Торговое движение в Перу в 1898 г.: ввоз—19.297.000 солей; вывоз—30.275.000 солей. В том числе привоз из Соединенного Королевства—8.632.771 солей, вывоз в Соединен. Королевство—17.153.936 солей.

Перуанский флаг до недавнего времени развевался на очень небольшом числе купеческих кораблей, общей вместимостью менее 12.000 тонн; но предоставление иностранцам права национализировать свои суда вдруг увеличило торговую флотилию республики. Почти все перевозки в сношениях с отдаленными странами производятся на иностранных судах; Великобритания одна доставляет более половины общего числа грузоперевозящих кораблей; на долю Чили приходится наибольшая часть остального количества; Германия и Франция занимает третье и четвертое места. Пакетботы, принадлежащие этим четырем нациям, поддерживают правильное сообщение вдоль берегов Перу, заходя почти во все его гавани. Более половины перуанской торговли сосредоточивается в рейде Кальяо, но, в отношении простого каботажа, порт Писко ещё недавно соперничал с гаванью столицы. В рейдах, открытых океанской зыби, употребляют ещё бальсы, грубо слаженные, но не потопляемые: это плоты с мачтой, снабженной большим парусом. Индейцы пускаются даже на плоте из нескольких досок, поддерживаемых надутыми мешками из тюленьей кожи; в водах Уанчако они плавают на caballitos, пучках тростника, суживающихся к переднему концу, в виде острия, для более удобного разрезывания волн.

Перу имеет уже начатки железнодорожной сети: в совокупности, существующие уже ветви этой сети на много превосходят длину обыкновенным гужевых дорог. Первая колесная дорога, между Кальяо и Лимой, была построена только три с половиной века спустя после начала господства белых, именно в 1873 году, тогда как уже около двадцати пяти лет железная дорога соединяла эти два города. Так же, как Лима, большинство сколько-нибудь значительных городов, лежащих в некотором расстоянии от побережья, но ещё на покатости Тихого океана, соединены с той или другой из морских пристаней рельсовой линией. В самом деле, жители группируются в оазисах, созданных плодотворной водой при выходе ущелий Сиерры, и поля, сады, плантации дают там в изобилии продукты для вывоза; но как доставить эти продукты в ближайший порт через голые скалы или сыпучие пески? В этих странах, узкий путь из рельсов, положенных на поперечины, гораздо легче устроить и в особенности сохранять, чем обыкновенную дорогу; он составляет часть необходимого механизма торговли, и, благодаря такому рельсовому пути в несколько десятков километров, каждый центр земледельческой промышленности соединяется с линией пароходов, совершающих правильные рейсы вдоль побережья.

Но эту часть системы путей сообщения всего легче было устроить; гораздо труднее и дороже связать горные города с поморьем. Это колоссальное дело перехода через Анды, более трудное, чем был в Европе переход через Альпы, Перу предприняло в ту эпоху, когда вывоз гуано позволял ему не обращать внимания на расходы: на осуществление его употребили слишком пол-миллиарда, сумма огромная для страны, имеющей всего три миллиона жителей, рассеянных на громадной территории. По первоначальному плану, предполагалось вести одновременно три транс-андские железные дороги, на севере, в центре и на юге республики; первая, начинаясь с Пакасмайо, должна была идти к верхнему Мараньону через Кахамарку; вторая, примыкающая к линии Кальяо-Лима, достигала бы долины реки Хауха, разветвляясь затем на междуандских возвышенностях; третья, выходя из Мольендо, поднялась бы по непрерывному скату в Арекипу, затем, перейдя Кордильеру, спустилась бы в Пуно и выделила бы из себя две ветви: одну к Куско, другую к Боливии. Из этих трех магистральных путей, работы постройки подвигались всего быстрее на южном: до злополучной войны между Перу и Чили он был окончен от моря до озера Титикака. Железная дорога из Лимы достигла гребня Андов подъемом, который с одного конца до другого представляет chef d’oeuvre побежденной трудности, но она не соединила ещё ни одного важного города плоскогорий со столицей; наконец, путь из Пакасмайо застрял в оврагах реки Хекетепеке.

Война и стесненные финансовые обстоятельства остановили начатое дело, и даже многие уже построенные линии, лишенные нужного подвижного состава, были заброшены и пришли в разрушение. После десятилетнего периода бездействия, медленно принялись снова за работу, и в 1892 году, самый значительный путь, тот, который переходит Западную кордильеру, между Арекипой и Пуно, продолжил свою северную ветвь до Сикуани, через второй горный хребет, порог Вильканота: в трех местах рельсы проложены на высоте слишком 4.000 метров; на перевале Райя раздельный порог находится на высоте 4.319 метров. С своей стороны дорога из Оройи переходит Кордильеру ещё выше, на высоте 4.768 метров, почти равной высоте Монблана. В скором времени «Пуп» Куско, благодаря железной дороге, снова сделается центром распределения товаров для области плоскогорий. Но сколько ещё нужно открыть путей, чтобы прежняя сеть дорог, как она существовала в эпоху инков, была восстановлена в соответствующей современным требованиям форме постройкой больших осевых линий, из которых одна шла бы вдоль западного основания Кордильеры, а другая тянулась бы по высоким междуандским равнинам, связывая с общим стволом все отдельные ветви, уже существующие. Нужно также соединить на амазонской покатости речные пристани, соответствующие океанским гаваням по другую сторону Перу.

Предполагают в особенности постройку железных дорог, которые, соединяясь с судоходными путями, сделали бы возможной отправку продуктов, провоз которых к портам Тихого океана стоит теперь от 1.000 до 2.000 франков за тонну, смотря по времени года и свойству или размерам товаров. Первый путь, продолжая железную дорогу Оройя-Тарма, дошел бы до Укаяли, через долину реки Перэне, затем боковой хребет и покатость реки Унини. Вторая линия, выходя из Аякучо, спускалась бы на север долиной Мантаро, до слияния рек Апуримака и Тамбо. Наконец, продолжение ветви, идущей от озера Титикака к Куско, обогнуло бы пороги и водопады Урубамбы, чтобы достигнуть, в Тонкини, выхода ущелья, которым вырываются верхния воды. Эти различные речные порты, лежащие, в среднем, на высоте 300 метров над уровнем моря и на расстоянии 5.500 километров от Атлантического океана, представляли бы больше выгод, чем Кальяо, для вывоза произведений Сиерры. Время, экономические перемены видоизменят, конечно, эти обширные проекты. Отныне английская компания заступает место государства для окончания сети, первая часть которой была построена исключительно на средства нации, очень плохо управляемые. Длина железных дорог в Перу в конце 1897 года: 1.667 километр.

По крайней мере телеграфные проволоки проведены на всём пространстве Перуанской территории. В 1897 году общая длина телеграфных линий составляла 3.100 килом. Благодаря телеграммам, амазонские области, принадлежащие Перу только в силу политической фикции, связаны с ним в действительности. Чиновники, назначаемые центральным правительством для управления отдаленными землями Лорето, не отправляются туда прямым путем: такое путешествие было бы слишком продолжительно и стоило бы слишком дорого; они садятся на пароход в Кальяо, переезжают Панамский перешеек и по соответствующим пароходным линиям добираются до Пара, чтобы плыть далее вверх по реке Амазонок. Во времена Гумбольдта, один, пловец, el correo que nada, «плавающий курьер», возил на себе транс-андскую почту из Трухильо в Хаен-де-Бракаморос. Дойдя до берегов Уанка-бамбы, он бросался в воду, обвязав сумку с письмами вокруг головы, в роде чалмы, и положив руку на досчечку из легкого дерева. Он плыл таким образом, несомый течением, от каскада к каскаду, до самого Мараньона, потом до гавани Томепенда. Из Хаена он возвращался по трудной горной тропинке1 Alex. de Humboldt, „Tableaux de la Nature“. .

Сумма почтовой и телеграфной корреспонденции ещё очень незначительна в Перу,—около 12.800.000 отправлений по почте в 1897 году,—потому что огромное большинство населения, чистого или смешанного, неграмотно, хотя, по закону, народное образование—«безплатное и обязательное». В 1897 году было 1.456 начальных школ, с 60.771 учащихся (из них 21.161 девочек). Кроме многочисленных средне-учебных заведений, общественных и частных, Перу имеет четыре университета,—в Лиме (616 студентов в 1897 г.), Куско, Арекипе и Трухильо.

IX

Правительство Перу, как и правительство Экуадора и современной Колумбии, функционирует на началах централизации; выборные учреждения различных делений территории оказывают свое влияние лишь в очень слабой степени: власть, установленная в Лиме, считая себя наследницей испанских вице-королей, пользуется природной покорностью квичуан, чтобы диктовать им свою волю. Революции, вспыхивавшие в разные времена, не имели глубоких причин, кроющихся в народных страданиях или требованиях прав; они объясняются главным образом военными честолюбиями, опиравшимися на соперничество провинций. Очень часто действие конституции было приостанавливаемо в пользу неограниченной диктатуры.

Избирательное право, на первый взгляд всеобщее, в действительности является очень ограниченным. Юридически, все туземцы и натурализованные граждане, достигшие двадцати одного года и вступившие в брак ранее этого возраста, могут быть избирателями; но они не пользуются правом вотума, если не умеют читать и писать, или если они не собственники, ни хозяева, ни плательщики налогов. Но даже и эти отборные избиратели не назначают прямо своих уполномоченных: они выбирают их чрез посредство специальных делегатов. Чтобы быть депутатом или сенатором, также нужно иметь известный возраст,—двадцать пять или тридцать пять лет,—и обладать независимым состоянием, приносящим 500 или 1.000 пиастров дохода. Палаты обновляются на одну треть каждые два года. В состав сената входят по два представителя от каждого департамента, если последний заключает в себе не более двух провинций; если же провинций больше, то число сенаторов возрастает в пропорции меньшей половины. Члены палаты депутатов назначаются по одному на каждые 30.000 жителей провинции или на дробь, превышающую 15.000. Перуанская конституция, следовательно, составлена по образцу конституции Соединенных Штатов, давая сенату миссию быть представителем главных политических делений и делая из депутатов уполномоченных всего народа.

Президент республики, облеченный большой властью, особенно, когда он, как генерал, привык командовать, избирается на четыре года делегатами первичных собраний. При нём состоят пять министров: внутренних дел, юстиции, иностранных дел, финансов и военный, которых он лично назначает и может по своей воле отрешать от должности; он выбирает и увольняет также префектов департаментов и под-префектов провинций, определяет судей по представлению верховного суда, который предлагает ему шесть кандидатов. Один из двух вице-президентов заменяет президента в случае болезни или смерти и сам может быть заменен вторым вице-президентом. Избирательные коллегии назначают муниципальных советников и депутатов провинциальных собраний. Католическая религия есть религия государственная, другие же вероисповедания и культы, хотя и терпимые, не могут быть отправляемы публично.

Число не-католиков в Перу в 1876 году: протестантов—5.087; евреев—498; буддистов и других—27.073.

Годовой бюджет Перу составляет теперь не более четверти той цифры, которой он достигал до войны с Чили, когда был ещё питаем продажею гуаною и селитры. Налоги, почти исключительно косвенные, обнимают таможенные сборы, составляющие главный источник доходов, затем суммы, выручаемые от продажи существующих ещё остатков гуано; далее, почтовый, телеграфный и железно-дорожный доход, пошлины с имуществ, переходящих путем продажи и наследования; и наконец, патенты, продажа гербовой бумаги и пороха. Государственный долг, который постоянно возрастает, увеличиваемый ростовщичьими процентами, был бы очень обременителен, если бы проценты по нему исправно уплачивались; в 1889 году Перу должно было бы уплатить по этой статье свыше полумиллиарда франков, не считая почти такой же фиктивной ценности в бумажных деньгах. До выкупа бумажек цена пиастра, или соля, падала до пяти су. В силу условия, заключенного с английскими кредиторами, Перу избавилась от всякой ответственности относительно своих займов и платежа процентов за уступку своих островов с гуано, железных дорог, рудников и свободных земель; взамен того компания взяла на себя окончание сети железных путей. Она заняла, так сказать, место правительства, оставив ему только административные заботы и оффициальные церемонии, но управляя доходными работами. (Чистая прибыль компании в 1891 г.: 5.660.500 франков). Это представляет в новейшие времена самый замечательный пример передачи управления государством в руки частного предприятия.

Таможенные сборы Перу в 1891 году: 5.367.069 солей, т.е. 22.285.000 франков.

Оффициальный бюджет Перу на 1899 г.: доходы—11.852.000 солей, расходы—12.600.000, государственный долг, внутренний, в 1898 г.—47.592.000 солей.

Армия, которая так много способствовала увеличению бремени долга, заключает в себе слишком 3.000 человек в мирное время, с почти равным числом жандармов, и 40.000 в военное время. Что касается флота, который был довольно сильным до войны с Чили, то он сводится теперь к нескольким кораблям незначительной вместимости. Церковные деления почти совпадают с судебными округами. В настоящее время существует восемь епархий: Чачапойяс, Трухильо, Уануко, Лима, Аякучо, Куско, Пуно, Арекипа и девять судебных палат: в городах Кахамарка, Пиуара, Трухильо, Уарас, Лима, Аякучо, Куско, Пуно, Арекипа.

Следующая таблица дает список административных делений Перу.—18 департаментов и 90 провинций,—с числом их округов, их населением, по переписи 1876 года, и главными городами. Пространство департаментов показывается различно в оффициальных отчетах.

Департамент	Пространство в квадратных кил.	Население	Плотность населения	Провинции	Округа
1. Лиура	70.463	155.502	1,93	Тумбес	8
Паита	3
Аябака	13
Пиура	12
Уанкабамба	7
2. Ламбайеке	26 722	85.984	3,21	Ламбайеке	11
Чиклайо	8
3. Либертад	48.608	147.541	3,03	Пакасмайо (Сан-Педро де-Льок)	7
Патас (Паркой)	12
Уамачуко	5
Отуско	9
Трухильо	11
4. Анкачс	86.149	284.004	3,29	Пальяска (Коронго)	5
Помабамба	4
Уайлас (Карас)	11
Санта (Касма)	6
Уари	9
Уарас	12
Кахатамбо	20
5. Лима	61.256	261.414	4,25	Канта 8
Чанкай (Уачо)	11
Уарочири (Магукана)	10
Лима	16
Яуйос	9
Каньете	7
Кальяо	2
6. Ика	37.572	60.111	1,5	Чинна (Писко)	5
Ика	7
7. Арекипа	101.897	160.282	1,5	Унион (Котагуаси)	9
Каильома	16
Кастилья (Аплао)	9
Кондесуйос (Чукибамба)	5
Камана	12
Арекипа	17
Ислай	3
8. Мокегуа	26.691	28.786	1,0	Мокегуа	8
9. Кахамарка	213.390	213.391	1	Хаен	13
Чота	12
Уальгайок	7
Карамарка	12
Селиндин	6
Кахабамба	10
Контумаза	4
10. Амазонас	58.900	34.245	0,5	Бонгара (Сан-Карлос)	6
Чачапойяс	17
Луйя (Ламуд)	16
11. Уануко	61.628	78.856	1,27	Уамалиес (Льята)	7
Уануко	7
Лос-де-Майо (Агуамиро, Унион)	8
12. Хунин	112.251	209.871	1,8	Паско (Серро-де-Паско)	8
Тарма	8
Хауха	8
Уанкайо	9
13 Уанкавелика	38.967	104.155	2,6	Таякаха (Пампас)	9
Ангараес (Акобамба)	4
Уанкавелика	4
Кастровирейна	9
14. Аякучо	66.805	142.205	2,13	Уанта	3
Ла-Мар (Сан-Мигуэль)	4
Уаманга (Аякучо)	7
Кангальо	11
Паринакочас (Пауса)	10
Луканас (Пукио)	14
15. Куско	70.680	238.445	3,37	Конвенсио (Санта-Анна)	4
Паукартамбо	5
Урубамба	3
Калька	3
Каспнтанчи (Аркос)	5
Куско	8
Анти	3
Паруро	6
Акомайо	4
Канчис (Сикуани)	6
Канас (Янаока)	8
Чунвивилькас (Санто-Томас)	6
16. Апуримак	26.257	119.246	4,54	Андагуайлас	9
Котабамбас (Тамбобамба)	7
Абанкай	5
Аймараэс (Чальгуанка)	5
Антабамба	4
17. Лорето	773.791	61.125	0,08	Бахо-Амазонас (Икитос)	5
Альто-Амазонас (Бальсапуэрто)	6
Майобамба	5
Уальяга (Сапосоа)	8
Сан-Мартин (Тарапото)	2?
18. Пуно	52.301	254.691	4,91	Азангаро	12
Карабайя (Крусеро)	9
Уанкане	9
Лампа	15
Чукуито (Хули)	9

В 1896 г. народонаселение Перу, но оффициальному исчислению: 4.610.000 душ.

Глава VII Боливия

I

Бывшая территория «Верхнего Перу», или Чаркас, которая принадлежала к вице-королевству Буэнос-Айрес в эпоху от 1776 года до войны за независимость и которая образовала из себя республику под именем Боливии, в честь Боливара, имеет из всех южно-американских государств наиболее странное начертание политических границ. По окончании борьбы, победоносно предпринятой против метрополии, Боливия была уже принесена в жертву Перу, так как её естественные сообщения с морем были присвоены этим последним государством; она потеряла ещё гораздо более, когда Чили отняло у неё даже кружный путь, которым можно было с боливийских плато добраться до моря. Часть морского берега, принадлежавшего ей, находилась почти вне территориального тела, у его юго-западной оконечности, и была отделена от наиболее населенных внутренних провинций не только вулканической Кордильерой и параллельными рядами береговых гор, но также пустынными пространствами, лишенными растительности, необитаемыми; боливийская торговля пользовалась лишь в исключительных случаях этой отдаленной областью, не имеющей почти никакой цены, и всё движение торгового обмена совершалось чрез посредство перуанских портов, Ислай, Мольендо, Арика, Писаиза, Икике. Но как ни слабо было населено это побережье, оно оказалось, к несчастию для Боливии, очень богатым азотно-кислыми солями и другими химическими веществами, очень ценными в современной промышленности. Между Чили и Перу вспыхнула война, порожденная столкновением интересов по поводу этих минеральных сокровищ; Боливия не могла оставаться нейтральной в этой распре двух соседних держав, и ставка борьбы была у неё отнята; как самое слабое из трех государств, она больше всех пострадала. В силу «неопределенного перемирия», Чили завладело всеми прибрежными провинциями и заняло место Перу, в качестве посредника боливийской торговли: теперь нужно обращаться к благоволению победителя, чтобы отправлять и получать товары чрез океанские порты, Икике и Антофагаста.

На северо-востоке, общие границы Перу и Боливии приблизительно совпадают с этнологическими пределами между кичуанским и аймарским населениями; однако, и с этой стороны Перу делает захваты у своего более слабого соседа. Так, Пуно и некоторые другие аймарские города принадлежат Перуанской республике; естественная географическая граница, которая была бы должна идти чрез горный узел Вильканота, между амазонскими притоками и покатостью озера Титикака, переходит далеко к югу за этот водораздельный хребет; даже внутреннее море высоких плато было наделено наискось, так что самая большая часть его досталась Перу. На южной оконечности Боливии раздельная политическая линия также не совпадает с естественными делениями, но здесь уже могла бы считать себя обиженной Аргентинская республика. Если бы в подобных вопросах первым законом не была формальная воля жителей, провинция Тариха, принадлежащая ныне Боливии, должна бы была вернуться к Лаплатскому государству, покатость которого она занимает, у подножия Андов на правом берегу Пилькамайо и в верхнем бассейне рио-Бермехо. В силу королевского декрета, Тариха была присоединена, в отношении гражданского и духовного управления, к округу Сальты, аргентинского города, и соединение это продолжалось с 1807 до 1825 года,—эпохи, когда образовалась новая Боливийская республика. Муниципалитет Тарихи, подчиняясь, быть-может, давлению колумбийских обсервационных войск, выразил тогда желание быть включенным в состав нового государства, и несмотря на протесты аргентинских дипломатов, несмотря даже на согласное с этими протестами решение Боливара, боливийцы заняли территорию, зависевшую до того времени от Сальты.

В северных и восточных равнинах, также как и в слегка холмистых областях, где происходит водораздел двух великих рек, Амазонки и Ла-Платы, Боливийская территория простирается на огромное расстояние за пределы плоскогорий, составляющих собственно Боливию. В настоящее время эти обширные пустыни имеют лишь условную ценность и ничего не прибавляют к силе страны; однако, с этой стороны, как и на покатости Тихого океана, Боливия потеряла часть своих владений. Граница, более или менее фиктивная, которая отделяет в центре континента Америку испанскую от Америки португальской, не переставала перемещаться в пользу Бразилии: тогда как прежде восточный предел Боливии, обозначенный течением рек Верде, Гуапоре, Итенес, или Меморе, продолжался вдоль реки Мадейры до порогов у Сан-Антонио, теперь он останавливается слишком в 200 километрах юго-западнее, у слияния Маморе и рио-Бени. После победы Бразилии над республикой Парагвай, президент Боливии, Мельхарехо, подчиняясь влиянию победителей, предоставил Бразилии прибрежный пояс на Парагвае, «пространство в двадцать лье», заключающееся между Бахиа-Негра и фортом Олимпо, на правом берегу реки. Отрезанная на западе от моря, Боливия сама отказалась также и на востоке от своего побережья на судоходной реке: она сохранила только, для соединения своих владений с речным потоком, две неглубокия долины, Касарес и Гаива. Однако, на юго-востоке, к низовью, общая граница между Боливией и Бразилией всё ещё обозначена течением реки, до 22-го градуса южной широты, который, пересекая обширные равнины Чако, или «Территории Охоты», образует мысленную границу между Боливией и Аргентинской республикой. На севере, другая условная линия, проведенная на картах между слиянием рио-Бени и истоками реки Явари, не соответствует никакому реальному делению, ибо эти области, владение независимых народцев, были посещаемы до сих пор лишь редкими собирателями растений, каучука и сассапарели.

Самые очертания территории республики свидетельствуют о состоянии зависимости, на которую обрекает её судьба, пока она будет сохранять свое отдельное существование среди соседей. Как ни обширна страна, её редкое население, ещё в сильной степени разъединенное по расе и нравам, не может обходиться без постоянных сношений с Европой, из которой она получает первый толчек к развитию, которая присылает ей профессоров и книги, машины и механиков; ей нужно выпрашивать право прохода у соседних держав, Перу, Чили, Бразилии, Аргентины, а между государствами подобные услуги оплачиваются часто очень дорого. Можно даже предположить, что это изолированное положение Боливии умышленно создали её соседи, в надежде извлекать выгоды из неустойчивого равновесия, происходящего от столь ненормальных географических условий. Отсутствие внешней деятельности неизбежно отражается на внутренней жизни и способствует, без сомнения, в значительной мере вспышкам военных революций, следовавших одна за другой и сильно замедливших развитие страны. Героям этих кровавых трагедий, действовавшим на таком узком театре, нечего было бояться общественного мнения.

Исследование Боливии было делом главным образом, за редкими исключениями, иностранных путешественников; туземцы принимали в нём до сих пор лишь слабое участие, кроме изучения дорог, направляющихся на восток к Парагваю. Так велика географическая важность этого центрального массива Андов, с его большим озерным бассейном и его расходящимися долинами, что многие исследователи предпочтительно направляют туда свой путь. Алкид д’Орбиньи, знаменитый автор книги «L’Homme Americain», изучал в особенности боливийские области во время своего семилетнего путешествия, с 1826 по 1833 год, и с сетью его маршрутов должны соединяться пути, пройденные другими экспедициями. Группа путешественников, с Франсисом де-Кастельно во главе, посетила также Боливию около десяти лет спустя и обследовала область рек между восточным основанием Андов и бразильскими лесами провинции Матто-Гроссо. С своей стороны, Пентланд, затем Форбс изучали главным образом пики, цепи и долины Западной Боливии, в отношении высоты их положения и геологии. Уэддель обошел во всех направлениях всю рудную область, чтобы описать её почву, продукты, жителей. Гуго Рек также воспользовался своими занятиями в качестве инженера, чтобы исследовать страну и составить её карту, которая, несмотря на свою устарелость (она относится к 1865 году), остается ещё одною из самых ценных. В 1875 г., Мостерс, Минчин, Силлей занимались преимущественно боливийской геодезией и определили положение большинства городов, рудников, ущелий и проходов. Винер, в 1877 г., изучал не столько природу, сколько людей, их историю и их работы. В восточных равнинах, Чорч, Кемер, Лабр, Арментия, промышленники, натуралисты, торговцы, миссионеры, старались ра­зобраться в громадном сплетении рек и речек в восточных бассейнах. Другие путешественники, Крево, Туар, Бальцан, Фернандес, также способствовали в это последнее время более точному определению черт боливийской географии, и инженеры горнопромышленных компаний и путей сообщения помогли своими измерениями и нивеллировками постройке карт, более верных и подробных, чем прежние.

По размерам своего оффициального пространства Боливия представляет большое государство: в два с половиной раза больше Франции—таково протяжение боливийской территории, после урезок, сделанных в ней Бразилией и Чили. Но, если не принимать в рассчет громадные пространства, теряющиеся в амазонских сельвасах, и о которых сами боливийцы знают лишь по рассказам путешественников, Боливия в собственном смысле, та, где построены города, где открыты рудные месторождения, где проложены дороги, обнимает только четвертую часть территории, т.е. юго-западную область, занятую андскими плоскогорьями, их краевыми цепями и долинами их окружности. По своим естественным богатствам, металлам и другим произведениям западных возвышенностей, земледельческим продуктам, и драгоценным древесным породам лесов восточной покатости, эта обитаемая часть Боливии могла бы сделаться привилегированной областью Южной Америки; но её природные рессурсы, ещё не початые, ожидают, для своего использования, населения, дорог и промышленности. Боливию по справедливости сравнивали с «серебряным столом на золотых ножках», но сами эти минеральные сокровища способствовали обеднению страны, развивая привычку к азартной игре, расточительность, лень. Боливии угрожает ещё и другая опасность, происходящая также от богатства её рудных месторождений: финансовая компания, владеющая самыми производительными рудниками, располагает такой силою, благодаря своим капиталам, что безусловно командует рынком труда и может диктовать политику правителям, оффициально оставаясь в стороне, или даже открыто захватить власть в свои руки. Против подобной компании, столь солидна организованной, нация малочисленная, невежественная, разъединенная, не сумела бы, и при желании, защититься; господство генералов сменяется господством соединившихся в синдикаты владельцев рудников, боливийцев или иностранцев, иностранцев в особенности. Народ уже метко окрестил именем «чилийского завоевателя» железный путь, который, выходя из порта Антофагаста, поднимается на боливийские плато и обслуживает центры горной промышленности: монополия подготовляет завоевание.

Население Боливии не так значительно возрасло, как население других республик Южной Америки. Войны, внутренния междуусобия, избиение индейцев и, в особенности, эпидемии замедляли возрастание, а в некоторые годы наблюдалась даже убыль народонаселения. По единогласному свидетельству, заразительные лихорадки, которые разразились в 1866 году среди индейцев, и от которых не пострадал ни один белый, произвели ужасающую смертность: целые деревни вымерли, и даже десять лет спустя, путешественники, проезжавшие по высоким плато, констатировали ещё опустошения, произведенные эпидемией1 Musters, „Journal of the R. Geographical Society“, 1876—1877. . Боливия, немногим более населенная, чем Экуадор, имеет, вследствие своего географического положения внутри материка, конечно, менее важное значение, чем это последнее государство, в ряду политических общин Южной Америки. Однако, она занимает около срединной части континентального тела место, которое обеспечивает испано-американцам этой страны значительную роль в истории Нового Света: когда необходимая сеть дорог будет закончена, Южная Америка найдет свой единственный центр в территории Боливии, на последних отрогах Кордильеры.

Пространство и народонаселение Боливии, по оффициальным данным 1890—93 г.г.: 1.334.200 квадр. килом.; 2.270.000 душ (в том числе около 250.000 диких индейцев); 1,8 жит. на квадр. кил.

II

Урезки территории, которыми сопровождались победы чилийцев, лишили Боливию Западной кордильеры, образующей внешнюю закраину плоскогорья. Однако, владения её обнимают ещё многие пики, удаленные от оси, но составляющие тем не менее часть береговой цепи; она обладает также предгорьями и боковыми параллельными грядами, которые тоже могут быть рассматриваемы, как принадлежащие к этому главному выступу рельефа. Вершины Такора, или Чипикани, затем, в южном направлении, Сахама (6.415 метров), Тата-Сабайя, Ульюлью, Тагуа, Сапайя, Туа, Аукаскилуча, Вискачильяс стоят на боливийской территории, но они примыкают к общей системе Кордильеры, которая, продолжая Перуанскую сиерру, тянется на юге до самой оконечности континента.

Собственно Анды, заключающие в себе самые высокие вершины Боливии и покрывающие своей орографической системой пространство, гораздо более значительное, чем Западная кордильера, развертываются по Боливийской территории на протяжении около восьми градусов широты. Первый массив этих гор, образуемый встречей Карабайских Альп и хребтов, которые тянутся на север от озера Титикака, обыкновенно называют «узлом Аполобамба»; одна из его вершин достигает высоты 3.310 метров. От этого узла идет по направлению с северо-запада на юго-восток мощный кряж, состоящий из гор с очень широким основанием и вздымающий свои нижние склоны в виде валов над восточными берегами озера. Его относительная высота над плоскогорьем и озерной равниной не более 2.000—2.500 метров, в среднем,—так высоко поднимается пьедестал этих величественных гор; но, тем не менее, они переходят за предел вечных снегов, который в этой части Андов, называемой Королевской Кордильерой (cordillera Real), обрисовывается на громадной высоте 5.260 метров2 Hugo Reck, „Petermann’s Mittheilungen”, 1865, Heft VIII,- : обыкновенно снежные полосы и скатерти спускаются на пятьсот или шестьсот метров ниже. Около середины этой цепи, треглавый колосс Nevado, называемый Сората, по имени города, приютившагося у его подножия, или Ильямпу, от кичуанского слова, означающего «Снег», достигает высоты 6.488 метров, по самой умеренной оценке. Его считали кульминационною точкой Южной Америки, но считали ошибочно, так как последующие измерения дали первое место вулкану Аконкагуа в аргентино-чилийской цепи; он также ниже перуанского Уаскана, но превосходит Чимборасо, для которого подробные и продолжительные изучения Уимпера установили окончательно высоту в 6.247 метров над уровнем моря.

За Ильямпу следуют по оси цепи другие снеговые горы, Чачакомани, Гуайна-Потоси, Какака, Месада, Ильимани,—пик, имя которого также говорит об ослепительной белизне. Различные измерения давали Ильимани большую высоту, сравнительно с Ильямпу; теперь известно, что первая из этих вершин ниже. Но эта гора, вторая по высоте в ряду боливийских пиков, остается первой по громадности видимых размеров, величественности вида и разнообразию форм. Огибаемый на южной стороне глубокой долиной, Ильимани разом вздымает свои склоны на высоту 4.000 метров. Опоясанный при основании тропическими культурами, покрытый выше лесами и поясами умеренного климата, он возносит в воздушное пространство, выше облаков, свои три белых пика; одна из этих вершин, не самая высокая, на которую Винер совершил восхождение в 1877 году, получила от него имя «Парижского пика».

Измерения высоты гор Ильямпу и Ильимани (в метрах): Ильямпу—7.696 (по Пентланду); 6.489 (по Пентланду, исправленное);—6.545 (по Минчину);—6.550 (по Минчину);—6.526 (по Минчину). Ильимани—7.376 (по Пентланду);—6.771 (по Ондарза);—6.446 (по Ондарза);—6.509 (по Писсису);—6.699 (по Реку);—6.469 (по Минчину);—6.386 (по Винеру).

Долина, проходящая у подошвы Ильимани, прерывает Королевскую кордильеру; начинаясь на самом плато, на западной стороне цепи, эта впадина, где находится Ла-Пас, столица Боливии, пересекает наискось ось гор; но они снова появляются к югу от бреши. Боль­шая гора, Кимсакрус, или «Три креста», стоит против Ильимани по другую сторону пропасти и начинает собою новый отрывок Кордильеры. Приблизительно в 200 километрах от Ла-Паса цепь раздваивается: тогда как главный хребет, параллельный Западной кордильере и морскому берегу, продолжается на юг, другой кряж, поворачивая к востоку, но с многочисленными отклонениями, тянется по направлению к равнинам. Массив, где происходит бифуркация, называется «узлом Кочабамба»; самая высокая гора этой области, Серро-Тунари, поднимается на 4.933 метра. Всё пространство, заключенное между двумя цепями, продолжением Королевской кордильеры и кордильерой Кочабамба, представляет, на востоке от западного плоскогорья, неправильную систему цепей и массивов, разрезанную на многочисленные отрывки реками, которые разветвляются веерообразно, с одной стороны к Мадейре, с другой—к Парагваю.

Цепь, составляющая южное продолжение Королевской кордильеры и ограничивающая с запада громадную цитадель Центральной Боливии, заключает в себе отдельные группы и скалистые кряжи, расположенные в некоторых местах по двум параллельным линиям; многие из вершин этой цепи переходят в вышину за 5.000 метров. Асанаке достигает 5.133 метров; южнее поднимаются ещё более высокие пики, Мичага (5.300 метр.), Куско (5.454 метр.), которые принадлежат к отдельной группе, кордильере лос-Фрайлес. За этой кордильерой, между массивами открываются широкия бреши, и горы становятся ниже: Убина имеет только 4.380 метров; ещё далее, в сиерре Чичас, господствующий пик, Тулума, превосходит эту вершину приблизительно на 400 метров. Но вне оси Кордильеры вздымаются более высокие пирамидальные пики: на западе Чорольке (5.624 метра) и на востоке горы Липес, образующие на юге бывших озерных равнин, дно которых занимают озеро Титикака и пампа Аульягас,—род поперечного засова, хребет, соединяющий Центральную и Западную кордильеры; Гвадалупе (5.753 метра), Серро-Липес (5.988 метров), вершины Тодос-Сантос, или Всех Святых (5.907 метров) принадлежат к этой ветви, которая замыкает на юге впадину, ограничиваемую на севере узлом Вильканота. Несколько острововидных массивов, между прочим Тагуа (5.303 метра), господствует над равнинами среди этой низменности.

Боливийская Швейцария, покатая к льяносам, расстилающимся к востоку от Центральной кордильеры, представляет ещё вершины, достигающие высоты Монте-Роза: таков Сер­ро-Потоси (4.688 метров), стоящий к востоку от города того же имени; но, в общем, высота гор соответствует высоте их цоколей; они понижаются постепенно по направлению к восточным равнинам. Ход цепей очень неровный в этом громадном лабиринте; однако, два главных направления хребтов остаются параллельными краевым цепям: на севере, кордильера Кочабамба, которая идет сначала с запада на восток, затем поворачивает к юго-востоку; на востоке, цепь Миссий, продолжаемая другими кряжами, которые образуют, вместе с кордильерой Кочабамба, род передового бастиона, оканчивающагося в виде прямого угла над равнинами. Внешние склоны этих гор очень круты, и на них нет даже тропинок; путешественники, отправляющиеся из Сиерры в льяносы, всегда избирают речной путь, вверяя свою жизнь опасным ладьям.

Некоторые отроги Боливийских Андов явственно отделяются от главных кордильер и образуют особые маленькия цепи вне области больших гор. Так, сиерра Манайя сопровождает течение рио-Бени по правому его берегу; сиерра Чамайя тянется севернее; кордильера Мосетенес, в области, где бродят индейцы того же имени, продолжает на юго-восток сиерру Манайя; а другие «Малые Анды» продолжают её к подножию альп Кочабамба. Наконец, даже в самом сердце льяносов поднимаются уединенные группы холмов, гнейсовых скал, которые в прежния геологические времена составляли, без сомнения, часть Андов, но затем были отделены от них продолжительным разрушительным действием дождей и водных потоков. Эти различные бугры, составляющие передовой выступ бразильских высот, были названы д’Ор­биньи общим именем чикитской системы, от индейцев чикитосов, обитающих в тамошних долинах. Благодаря горизонтальности окружающих равнин, эти холмы представляются там и сям в виде настоящих гор. Один из хребтов серрании (горной страны) Ботихас, на северо-востоке от города Санта-Крус-де-ла-Сиерра, поднимается на 460 метров; серрания Сан-Хозе, или Чочис, принадлежащая уже к бассейну Парагвая ручьями, берущими здесь свои истоки, вздымает одну из своих вершин на 903 метра. Южнее, над морем деревьев, показываются отдельные острова и островки.

Рельеф Боливии разделяет её естественным образом на четыре резко различающиеся между собою области. На западе, междуандский пояс, более широкий и гораздо более однообразный, чем в Перу, образует высокое плато, alta planicie, или altiplanicie, как называют его в самой стране. Это обширное плоскогорье, высота которого колеблется между 3.400 и 4.000 метров, тянется с северо-запада на юго-восток, между двумя кордильерами, от узла Вильканота до узла Липес, на протяжении более 800 километров, при средней ширине в 128 километров; оно представляет таким образом поверхность около ста тысяч квадратных километров, из которой нужно вычесть, однако, площадь массивов, рассеянных по плато. На востоке, Королевская кордильера и совокупность связанных с ней цепей и долин образуют самый населенный край Боливии, в пределах которого находятся почти все её города; он делится естественно на две части, «верховьев долин» и самих «долины» (cabeceras de valle и valles), слова, имеющие в Боливии специальный смысл умеренного пояса высот и жаркого пояса. Этот последний пояс, обнимающий все долины, соединяющиеся с равниной, называется общим именем Юнгас, прежде Юнкас,—слово, которое применяли ко всем жарким областям и их обитателям. В Перу юнкасами назывались прибрежные населения; в Боливии под словом Юнгас понимали всю восточную покатость Андов, долины и леса их основания, а также индейские племена, живущие в этой обширной территории1 Bernabe Cobo, „Historia del Nuevo Mundo“. ; теперь это название употребляется только для обозначения нижней окраины Андов, перерезываемой притоками Амазонки и богатой произведениями тропической природы. Наконец, четвертый район Боливии есть равнина, простирающаяся до Гвапоре и Парагвая с лесами, саваннами, реками, болотами и плодородными землями, которая могла бы своими жатвами пропитывать сотню миллионов людей.

III

Боливия, не имеющая западного склона, может давать сток своим водам только в Атлантический океан посредством Амазонской реки или Ла-Платской системы, и часть дождевых вод, выпадающих на плато, целиком испаряется без возврата в море. Между тем, по всей вероятности, ещё в недавнюю геологическую эпоху дело обстояло иначе. Впадина плоскогорья была занята озером, гораздо больших размеров, чем самые огромные озера Северной Америки и Центральной Африки. В ту эпоху рельеф Анд, меньшей высоты, не мог препятствовать выпадению на плоскогорье сильных дождей, или же, что кажется более вероятным, местный климат был гораздо сырее. Обширное углубление было заполнено, и можно было даже узнать один из прежних уровней озерного пространства. Вдоль гор, господствующих над равнинами Оруро, виднеется издали, в нескольких метрах над основанием, беловатый карниз, продолжающийся к северу более чем на 320 километров, который, повидимому, является результатом работы вод1 George Chaworth Musters, „Journal of the R. Geographical Society“. 1876—1877. . Для излияния этого средиземного водного бассейна, висящего более чем на 4.000 метров над морем, представлялся только единственный выход, именно та брешь в горах, где лежит город Ла-Пас и откуда вытекает один из главных рукавов Бени; эта брешь принимала излишек внутреннего моря и катила его в Амазонскую реку. Самое большое на земле озеро питало самую большую реку, а его выходное ущелье проходило у подошвы одной из самых высоких гор Нового Света. Раздельный порог, по измерениям Минчина, находился на высоте 4.081 метра над уровнем моря, 157 метров над Титикакой и 440 метров над Ла-Пасом.

Озеро Титикака, или «Камень Пруда», называемое также озером Пуно—прежнее озеро Чуквито,—от имени одного перуанского города, находящагося на его западном берегу, представляет собою наиболее значительный отрывок, оставленный прежним морем. От своей северо-западной оконечности, близ перуанской Лампы, до боливийской бухточки, больше всего выступающей на юго-востоке, по соседству с Тихуанака, оно имеет 163 километра длины, а среднюю его ширину определяют в 60 километров: южный бассейн, отделенный от Титикаки в собственном смысле проливом Тиквина, известен под названием Унимарка или Гюинимарка, т.е. «Высохшее Озеро», по объяснению Биллингхорста. Вся поверхность бассейна составляет 8.300 квадратных километров, а самая большая его глубина достигает 218 метров. Он занимает не совсем среднюю часть впадины плоскогорья, но приближается более к кордильере Реаль, самой возвышенной из всех местных кордильер: как и по всему океан­скому побережью, самые глубокия впадины находятся здесь у подошвы самых высоких гор, над которыми господствуют снега Ильямпу. Ежегодные колебания уровня озера, обусловливаемые дождями и испарениями, доходят почти до 120 сантиметров. Даже в историческую уже эпоху оно, повидимому, немного уменьшилось; так, около Пуно, пять островков обратились в материк; покинутые земли усеяны пресноводными ракушками2 Agostin Tovar, „Boletin de la Sociedad Geografica de Lima Agosto“, 1891. . Западный берег, с очень отлогим склоном, унизан лагунами и болотами, через которые проходят дороги по шоссе доколумбийской эпохи; если бы уровень озера опустился всего на 3 метра, то поверхность Титикаки уменьшилась бы по крайней мере на одну пятую.

Озеро Титикака в сравнении с другими озерами земного шара, по величине площади (в квадр. километрах): Верхнее озеро—83.630; Нианца—75.000? Мичиган—61.900, Танганика—39.000; Байкал—34.975; Титикака— 8.300; Леман (Женевское)—576.

В своей совокупности форма озера Титикака представляла бы удлиненный овал, если бы цепь холмов, выступающая из воды своими вершинами, не развертывалась параллельно двум берегам по направлению оси бассейна; таким образом над водами выступили: южный полуостров Тихуанака и соседние с ним острова; большой полуостров Капакабана, который прикрепляется к западному берегу только узким перешейком; затем продолговатый остров Титикака, холм из известняка и песчаника, давший свое название этому озеру; наконец, остров Коати и другие небольшие земли, получившие известность в кичуанской мифологии. Местная легенда, столь же мало основательная, как и гипотеза многих европейских ученых о происхождении первого человека на снежных плоскогорьях Памира, указывает на один остров Титикаки, как на место происхождения человечества и цивилизации. Несмотря на то, что это озеро лежит довольно высоко, в области холодов, оно окаймлено тростником, растущим вдоль низких пляжей непроницаемыми чащами, где находят себе приют некоторые редкие животные организмы, между прочим, рыбы из породы orestias, некоторые виды сомов и восемь разновидностей allorchestes, ракообразные, которые имеют, повидимому, океанское происхождение3 Alexander Agassiz, „Ausland“, 1876, livr. 35. . У берегов озеро зимой покрывается ледяною пленкою, но никогда оно не замерзает сплошь. Скот постоянно находит себе корм, летом—на берегах озера, а зимой—в самой воде, где он пасется на лугах, покрытых озерной травой, которые лежат более чем на метр под водою1 J. G. Squier, „Bulletin de la Societe de Geographie“, janvier 1868. .

В озеро впадает множество речек, а одна из них Рами, состоящая из нескольких потоков, спускающихся с гор Карабайя и Вильканота, имеет вид настоящей большой реки. Поток, выходящий из озера на юго-западной его оконечности, и которому не придумали другого названия, как Desaguadero, т.е. «Исток», тоже катит значительную массу воды, достаточную для плавания пароходов. Направляясь своим течением к юго-востоку, по оси плоскогорья, он принимает значительную реку Маури, которая выходит с Западной кордильеры и разделяется на несколько устьев. Сам Дезагуадеро тоже разветвляется на несколько рукавов, заросших тростником, и образует обширные камышники, в которых охотятся индейские рыбаки племени урос; во многих местах они построили себе настоящие плавучия деревни на тростниковых плотах, под плетеною тростниковою же крышею2 E. Guillermo Billinghurst, „Reconocimiento militar del rio-Desaguadero у de la Altiplanicie Andina“. . Русло Дезагуадеро, почти в 325 километров протяжения, спускается по покатости в 145 метров, которая отделяет озеро Титикака от другого озерного бассейна, носящего различные названия—Пампа-Ауллагас, Поопо, Оруро, смотря по городам, которые лежат на его берегах или по близости; при своем устье Дезагуадеро катит в секунду 100 кубических метров воды3 Hugo Reck, цитированный сборник. .

Это озеро, представляющее более правильный овал, чем Титикака, значительно уступает ему в глубине, которая не превышает 20 метров; впрочем, исследования этого озера только-что ещё начались. Один из его островов, Панца, лежащий по самой середине резервуара, протянулся соответственно главной оси плоскогорья. Кроме Дезагуадеро, в озеро впадают другие притоки, спускающиеся с восточных гор; но резервуар, представляющий около 2.800 квадратных километров поверхности, теряет больше испарением, чем сколько получает воды, потому что приток, впадающий с юго-западной стороны, не несет, в среднем, и 1 кубического метра воды; по дороге он в одном месте даже совсем исчезает в песках, а затем уже появляется под названием Лака Ахмира,—аймарское слово, означающее то же, что Дезагуадеро,—и теряется в солончаковых болотах Коипаза; другие ручьи, тоже неспособные образовать речного русла, спускаются с Западной кордильеры к этому испаряющемуся бассейну, который в сезон дождей становится временным озером. Солончак Коипаза, лежащий на высоте 3.685 метров над уровнем моря, представляет низкую часть гидрографической впадины Титикаки; но если съемки были точны, то другая часть боливийского углубления, большой солончак Пампа-де-Емпеза, находящийся южнее, к западу от рудников Гуанчако, лежит ещё на более низком уровне, именно на уровне 3.682 метров. Эти солончаки совершенно непроходимы в зимнее время года, благодаря своему топкому, глинистому дну; летом же они представляют твердый, более чем в метр толщины, плитняк, состоящий из попеременных пластов соли и глины.

Ущелье Ла-Пас, через которое прежде изливалась река внутреннего моря, в настоящее время дает начало только незначительному ручью, называемому Ла-Пас, как и город, построенный на его берегах; но прежде, чем выйти из гористой области, этот ручей соединяется с более могучими реками, каковы Котокаес и Алтамахи, и образует вместе с ними уже боль­шую реку, рио-Бени, которая следует к северу, а затем к северо-востоку, направляясь к Мадейре и Амазонской реке. Эта великолепная река, которая по массе катимой воды может сравниться с самыми многоводными реками Европы, уступает, однако, реке Маморе, которая, выходя из Анд боливийской цитадели, между кордильерой Реаль и цепью Кочабамба, под названием рио-Гранде, описывает большой полукруг около северо-восточного бастиона, при чём получает много притоков, спускающихся с северного склона гор, южные воды которых она уже приняла раньше. Наконец, другая река, принадлежащая истоком своим Перу, а средним и нижним течениями—Боливии, тоже может соперничать с Бени; по свидетельству миссионера Арментиа, который плавал по той и по другой реке, вторая даже катит более значительное количество воды, чем Бени, благодаря своей главной ветви, Инамбари: втиснутая в продольную долину у подошвы Карабайских Альп, река принимает в себя последовательно потоки всех долин. Эта третья амазонская река Боливии есть Ману, Маю-Таха, Амару-Маё, «река Змей», или Мадре-де-Диос, настоящее русло которой не было известно до половины XIX века.

В начале XV-ro века инка Юпанки, во главе десяти тысяч индейцев, отправился вниз по реке с целью покорить дикия племена, жившие на её берегах: ему пришлось возвратиться с потерею девяти десятых своего войска, но зато он расследовал настоящее направление реки за пределами открытой уже страны; Гарсиласо-де-ла-Вега, наследовавши науку инков, уже знал, что Мадре-де-Диос соединяется с Бени. Однако, направление её долины, повидимому, не допускало возможности такого явления, и большая часть географов видели в ней главный рукав рио-Пурус, непосредственного притока Амазонской реки. Разрешение этого вопроса выпало на долю экспедиции из восьми отважных молодых людей. Фаустино Мальдонадо и его спутники отправились по течению Инамбари на простом плоту. После всевозможных препятствий и невзгод, которые им пришлось перенести особенно со стороны диких индейцев, сновавших по берегам, они попали в Мадре-де-Диос, в Бени, а затем в Мадейру, где Мальдонадо и трое из его товарищей нашли себе могилу на одной из скал, образующих пороги. Остальные достигли Манаоса, куда и доставили все сведения о новом открытии. К их сообщениям отнеслись недоверчиво; но в 1884 г. миссионер Арментиа, исследователь, наилучше изучивший лесные области Восточной Боливии, поднимался по реке до Перуанской территории; с другой стороны, и Пурус был обследован до зоны источников, а область по всем направлениям была исхожена каучуко-промышленниками. Не оставалось никакого сомнения, что Инамбари, текущий на северо-запад, параллельно Карабайским Альпам, соединяется в конце концов с течением Бени, извивающимся на северо-востоке. При своем слиянии с Бени, р. Мадре-де-Диос, более широкая из этих двух рек, имеет от одного берега до другого 1.150 метров. Ниже вся водная масса низвергается скатертью в 9 метров вертикальной высоты.

На юго-востоке Боливии излишек вод изливается в бассейн Парагвая посредством реки Пилькомайо. Источники этой реки перемешиваются в лабиринте гор с истоками Гуапай, или рио-Гранде, затем она принимает свое окончательное направление к юго-востоку, пересекая последовательно несколько горных цепей, и, соединившись с Пилая, равной ей по объему, входит в равнину Чако, где извивается по неглубокому руслу. Некоторые верхние притоки реки Бермехо получают свое начало также в Боливийской территории, а в восточных саваннах, в долинах чиквитойских гор, несколько небольших рек, из которых главная—Отуквис, впадают в верховье Парагвая. Наконец, в широком пространстве, отделяющем притоки Маморе от притоков Пилькомайо, некоторые водные площади исчезают в испаряющемся бассейне, оставляя соленые осадки на его берегах. В этой части Боливии, где дожди выпадают редко, озера образуются главным образом от бессилия рек, напор воды в которых слишком слаб для прорытия правильных русл, тогда как севернее, в бассейнах Маморе и Бени, другие озерные пространства обязаны своим происхождением изобилию рек, разливающихся в правую и левую стороны широкими лиманами. Одно из этих озер, Рогоагуадо, образовавшееся первоначально от речных разливов, лежит между Бени и Маморе, занимая собою площадь в несколько тысяч квадратных километров.

IV

Климат Боливии отличается большим разнообразием, смотря по поясам,—на плоскогорье, на кордильерах, в гористых областях, имеющих покатость к востоку, в долинах Юнгас и в восточных равнинах; кроме того, в каждой из этих зон различие широт вводит новые контрасты. Заключенная в тропических границах, Боливия естественно должна бы быть жаркою страною; но благодаря рельефу гор, она представляет ярусное наслоение всевозможных климатов, включая даже полярный. Округа, в которых находятся города и группируется большинство жителей, т.е. лежащие на высоте от 3.800 до 2.500 метров, имеют среднюю температуру в 12—16 градусов по стоградусному термометру. Юго-восточные пассатные ветры дуют там правильно, главным образом в июле и августе, в лучшее время года, предшествующее сезону дождей. Дожди начинаются в ноябре, когда солнце приближается к южному тропику, в сопровождении вереницы облаков, собирающихся под его вертикальными лучами, и продолжаются во всю летнюю пору южного полушария, или по крайней мере до конца февраля. Холода особенно дают себя чувствовать в мае, июне и июле: благодаря умеряющему влиянию вод, на берегах Титикаки температура гораздо ровнее, чем на соседней пуне. Град выпадает обыкновенно в начале и в конце сезона дождей; в некоторых частях Боливии его вовсе не знают, но зато в юго-восточных областях он причиняет большой вред виноградникам Цинти. По наблюдению миссионера-иезуита Бернабе Кобо, жившего в середине ХVII-го века, грозы чаще всего разражаются в той части Анд, в которой берут начало верхние притоки двух систем, Амазонской и Ла-Платской. Там находится город Чукизака, ежегодно «несколько раз поражаемый грозою». Страна Юнгас, лежащая у основания Анд, представляющих свою крутую стену воздушным течениям, поднимающимся с сырой равнины, во всякое время года орошается частыми ливнями, и температура, в совокупности с влажностью почвы и воздуха, способствует полному процветанию растительности, во всей красе сочной листвы.

Средняя температура некоторых городов Боливии:

Названия	Широта	Высота	Температура
Ла-Пас	16°30’	3.641 м	10° Ц.
Кочабамба	17°27’	2.560 м	19°,7
Типуапи	15°35’	580 м	23°

Флора Боливии, центральной области континента, где скрещиваются андская и бразильская зоны, растительные виды рек Амазонской и Ла-Платы, отличается необыкновенным богатством; акклиматизация всех растений Старого Света происходит без всякого затруднения в землях с соответственным климатом. Боливия изобилует строительным и красильным лесом, прядильными растениями и лекарственными травами; последние произрастают в таком разнообразии, что привлекают сюда массу прохожих ботаников-индейцев, которые собирают эти травы и продают их в разнос по всей Южной Америке. Область Юнгас покрыта ещё более густыми лесами, чем бразильское побережье, и нигде культуры не дают урожаев более обильных и лучшего качества. В восточной зоне, где кончается андский пояс и начинается бразильский, леса и саванны, называемые в этой области pajonales, перемешиваются разнообразным способом; но чем ближе к горам, тем просеки становятся постепенно всё реже и меньше; у основания Кордильеры тянется уже сплошной лес. В теплых землях пальмы произрастают в большом числе разнообразных видов, доставляя туземцам пищу, напитки, одежду, жилище и различные орудия. Некоторые виды этого семейства встречаются даже в умеренных землях, а одна форма, известная у ботаников под названием euterpe andicola, растет даже на самых крутых склонах кордильеры Кочабамба, почтя в непосредственном соседстве с областью вечных снегов: это—одна из тех растительных форм, которые, вместе с древовидными папоротниками, находятся на границе произрастания лесов1 Alcide d’Orbigny, „Voyage dans l’Amerique Meridionale“. Том VII. . На берегах озера Титикака, несмотря на огромную высоту плоскогорья, тоже растут деревья: там встречаются малорослые маслины. Выше пояса произрастания лесов преобладает ларета, растение с крепкими корнями, листва которого скучивается в густой войлок, похожий на желтоватый лишай и покрывающий почву как бы ржавчиной.

Фауна, своими четвероногими весьма схожая с фауной Перу, отличается от неё лишь по количественному распределению животных: одним из наиболее распространенных в Юнгасе животных является водосвинка-капибара (Hydrochoerus capibara), из отряда грызунов, опустошающая прибрежные плантации. Кроме того, эта страна поражает разнообразием всех мелких животных форм,—птиц, бабочек и жуков. Колибри встречаются даже на вершине гор: Гуго Рек видел их даже на Серро-де-Потоси, на высоте более 4.400 метров.

V

Индейцы аймара, составляющие главный этнический элемент боливийской нации, живут почти исключительно на плоскогорьях, но на севере они переходят в территорию Перу, в округа Арекипа, Мокегуа и Куско. Северными соседями их являются кичуа, а другие кичуа живут на юге в пограничных областях. Настоящий центр распространения племени аймара находится на островах, полуостровах и на берегах озера Титикака: там сгруппировалась нация, носящая специальное название аймара, которое впоследствии распространилось на всё население, говорящее на том же языке. Но этот очаг аймараской культуры был также священным местом и для инков, все мифы которых сосредоточиваются именно на этой местности, как на центре, откуда вышли цивилизаторы кичуанской нации. Из этого можно заключить, что инки по происхождению или, по крайней мере, по культуре, сами были аймарами, и, очень может быть, что при дворе инков говорили на аймарском языке1 G. G. Squier, цитированное сочинение. . В то время как все другие народы, покоренные кичуа, должны были выучиваться языку победителей, аймары сохранили за собою привилегию говорить на собственном наречии: мало того, они сделались даже наставниками своих властителей2 Alcide d’Orbigny, „L’homme Americain“. . Но в ту эпоху, когда в эту страну проникли испанцы, аймары, уже давно покоренные, представляли собою нацию в упадке, уступившую первенство кичуа: они не только разучились прежним постройкам, составлявшим красу и гордость полуострова Тихуанака, но даже утратили всякое воспоминание о своей прежней цивилизации до того, что стали приписывать древнейшие памятники зодчества неизвестным строителям, жившим в то время, когда солнце ещё не освещало земли.

Со времени прибытия белых, аймара уменьшились в числе настолько, что можно было опасаться за их полное исчезновение. Если судить по бесчисленным остаткам и находящимся по соседству с озером Титикака могилам, бассейн, имеющий в настоящее время такое редкое население, прежде представлял весьма населенную страну. Но, живя среди открытой равнины, жители не имели никакого убежища: они во всякое время рисковали быть забранными в качестве рудокопов для разработки рудников в Потоси, Оруро и других местностях. Истребление шло методически. Затем, во время восстания Тупак Амару, оставшиеся аймара, пытаясь вернуть свою независимость или, по крайней мере, хоть переменить властителей, бросились очертя голову в восстание, и война, резня, голодовки и болезни низвели нацию до полного упадка, оставив от неё только какие-то жалкие клочки. В настоящее время всех аймара можно исчислить в миллион человек, включая сюда и тех из них, которые успели более или менее объиспаниться. Впрочем, их кровь не пропала бесследно: констатировано, что тип матери-аймарки сохраняется в метисах ярче, чем тип отца-испанца: после нескольких последовательных поколений, происшедших от смешанных браков, в так называемом испано-американце всегда можно отыскать черты аймара.

Господствующей религией сделалась христианская, с обрядностями испанской церкви, но к ней примешиваются многие церемонии местного происхождения: крестьянин или пастух не выпьет ни одного стакана водки, не сняв предварительно головного убора и не посвятив нескольких капель горным духам. Ископаемые кости крупных доисторических животных, мастодонтов, мегатериев, глиптодонов, служат у многих жителей домашними богами3 Francis de Castelnau, цитированное сочинение. . Ещё и теперь все индейцы Сиерры совершают богослужение, подобно прежним семитам, на «высоких местах». Каждая вершина горы оканчивается бугорком из камней, сложенных руками путешественников. В прежния времена существовал обычай, по которому всякий, всходивший на вершину горы с какою-либо тяжестью, должен был посвящать богу Пачакамаку первый предмет, который ему попадался на глаза; обыкновенно таким предметом был камень. Это жертвоприношение сопровождалось воззванием, заключавшимся в слове Apachecta, произносившемся в несколько приемов; испанцы преобразовали это слово в apacheta, которое с тех пор стало обозначением груды камней, а равно и вершины, на которой она воздвигалась4 Н. A. Weddell, „Voyage dans le nord de la Bolivie“. . На высоких плоскогориях пуны у пастухов существует поверье, что в святую пятницу можно совершать всякия преступления, кроме убийства, так как в этот день Бог умер и впродолжении двух дней после того, до Своего Воскресения, Он не знает, что происходило на земле1 David Forbes, „Journal of the Ethnological Society“, vol. II. .

Аймараский идиом сохранился наравне с кичуанским и проник даже в города: в Ла-Пасе, боливийской метрополии, испанцы, у которых в детстве были кормилицы и прислуга из аймаров, бегло говорят на этом языке. Он имеет много общего с языком кичуа, как в синтаксисе, так и в словаре, двадцатая часть которого состоит или из совершенно одинаковых, или из очень, схожих слов; особенно эта близость видна в выражениях, относящихся к религии или вообще к культу. Но аймараский язык по произношению ещё труднее кичуанского, благодаря преобладанию гортанных и нёбных звуков; поэтому очень немногим из европейских колонистов удалось выучиться этому языку, тем более, что всюду можно найти чистокровных или метисов аймара, которые знают испанский язык и тем избавляют испанцев от необходимости изучать туземное наречие. В нравственном отношении индейцы Боливии ещё более угнетены, чем в Перу: в их чертах залегло выражение «затаенного, но постоянного страдания». До крайности подозрительные, суровые, они высматривают и замечают всё, не двинув головою, не дрогнув ни одной чертою лица2 Philibert Germain, „Actes de la Societe scientifique du Chili“, 1891. . По своей наружности аймара представляют замечательное сходство с кичуа, хотя браки между этими двумя расами очень редки: такие же невысокие и плечистые, они имеют такой же красноватый цвет лица, то же широкое лицо, черные глаза, слегка выпуклый лоб и такой же шарообразный череп. Голова их отличается выступом темянных шишек, что придает ей пятиугольную форму3 D’Ornellais „Dictionnaire encyclopedique des Sciences medicales“. ; среди аймараских женщин нет ни одной, которую с европейской точки зрения можно бы было назвать красивой4 Weddell, цитированное сочинение. . Мужские черепа, вырытые из могил, почти все были изуродованы, несмотря на то, что обычай придавать детским головам известную форму уже вышел из употребления. Обыкновенный костюм аймара—крайне неизящен. Роскошь его определяется размерами monteras или шляп, которые имеют форму цветочника с большим отверстием сверху, куда в праздничные дни втыкаются целые букеты цветов и перьев. Женщины почти всегда носят волоса заплетенными в косу, и такую массу юбок, что прямо-таки сгибаются под их тяжестью; в некоторых округах существовала мода надевать каждый год новую юбку сверх старых, которые носились до тех пор, пока сами не сваливались лохмотьями.

Боливийские кичуа, мало отличающиеся от перуанских, пополняют собою часть туземной нации, которая постепенно смешивается с населением испанского происхождения. Другие индейцы, живущие на северо-востоке и востоке, в долинах предгорий и равнинах, представляют более самостоятельные народцы, сумевшие, благодаря своей изолированности, сохранить и независимость. Впрочем, из них всё-таки следует исключить чиквитосов, которые живут на востоке, на небольших массивах кристаллических косогоров, расположенных на водоскате Мамори и Парагвая, и миосов, живущих севернее, на часто заливаемых пространствах, по которым протекают реки: Махупо, Сан-Мигуэль, рио-Бланко и Баурес, притоки или подпритоки Гуапоре. Эти две группы племен носят испанские названия или, по крайней мере, с испанскими окончаниями, что свидетельствует о дружеских отношениях между завоевателями и этими туземными нациями.

Чиквитосы, что означает по-испански—«маленькие», называются так по устройству их хижин, в которых единственное отверстие, в видах спасения от мух и москитов, делалось дотого низеньким, что люди должны были входить в дом не иначе, как ползком. Впрочем, самих чиквитосов вовсе нельзя назвать народом малорослым: они немного лишь уступают индейцам племени чако, которые были открыты в предшествующую эпоху европейцами, поднимавшимися вверх по течению Парагвая. В среднем рост взрослого чикитоса, по определению Орбиньи, равняется 1м,66. По своему телосложению они несколько отличаются от других южных индейцев, обозначаемых автором книги «Homme Americain» под общим названием «пампасцев». Они имеют крепкий стан, широкия плечи, сильные, хотя и невыпуклые мускулы. Туловище у них высокое, но нескладное, даже у женщин, у некоторых талия чуть-чуть лишь выделяется, а сложение почти не уступает по силе мужскому. Чиквитосы отличаются круглой головой, с полным лицом, на котором выступ скул скрадывается полнотою щек; большой рот часто складывается в улыбку; на подбородке и в углу губ видны ямочки. Физиономия чиквитоса располагает к себе приятным и кротким выражением. Длинные, черные и гладкие волоса никогда не седеют, разве что желтеют, и то лишь в глубокой старости.

Характер чиквистов соответствует их наружности. Они сумели сохранить свои природные качества—веселость и добродушие, несмотря на жестокое обращение, которое им не раз приходилось переносить; при всём том они очень общительны и гостеприимны; приветливо встречают всякого иностранца и охотно поддерживают знакомства: по своему веселому нраву они представляют совершенный контраст с их соседями, жителями южных пампасов. Ссоры даже в семье происходят очень редко, так как чиквитосы совсем не ревнивы, а жены от этого ещё более преданы своим мужьям. Обладая быстрым соображением, они легко усваивают всякия ремесла и без труда применяют свои знания на деле: под руководством миссионеров поселяне охотно берутся за всякую работу, которую им поручают. Прирожденные музыканты, чиквитосы свое раннее утро посвящают игре на флейте; затем, когда солнце высушит росу, они принимаются за дневную работу, которую оканчивают к полудню. Послеполуденное время их и вечер принадлежит охоте, пению, пляскам и другим развлечениям. Одна из их любимых забав—игра в мяч: участие в этой игре принимают целые сотни человек; бросают мяч всегда головой1 Alcide d’Orbigny, цитированное сочинение. .

Счастливый характер чиквитосов вполне соответствует той чудной стране, в которой они живут, среди небольших холмов, прелестных долин, разбросанных и легко проходимых лесов. Как земледельческий народ, они должны были выискать для каждого из своих племен уголок плодородной и хорошо защищенной местности; но, не бросая и звероловства, они удержали за собою широкую лесную зону вокруг своих жилищ и рассеялись таким образом многочисленными народцами, из которых самые дальние были известны друг другу только по имени. Зачастую все жители одной и той же деревни помещались в одной общей хижине, вроде фаланстерии или общинного дома большой семьи; но парни с пятнадцати-летнего возраста жили в отдельном общем доме, где они проводили время искуса до женитьбы, которая совершалась после принесения дичи. Несмотря на такие общежительные и сельские нравы, чиквитосы иногда вели войны, впрочем, не продолжительные, и их временные военачальники не имели власти, соответствующей их титулу. Чиквитоские воины захватывали даже пленных, которым давали название рабов, но которые тем не менее становились впоследствии их зятьями.

Чиквитосы несомненно были очень многочисленны до прибытия испанцев; но первый завоеватель,—тот Альварец Кабеса-де-Вака, или «Коровья голова», который, потерпев неудачу во Флориде, с таким изумительным успехом объехал столько неизвестных стран с варварским населением и достиг Мексики,—явился на берег Парагвая во главе вооруженных банд и отомстил резней индейцев за свои продолжительные прежния невзгоды. В XVII веке сюда прибыли мамелюки из Сан-Пауло, которые забирали чиквитосов в качестве рабов; их примеру последовали испанские торговцы из Санта-Круц-де-ла-Сиерра; затем, когда явились иезуитские миссионеры, чтобы, спасти остатки многочисленных племен ими, занесенные оспа и другие эпидемические болезни стали губить этот народ. Тем не менее, раса устояла, и в те годы, когда не особенно свирепствовали эпидемии, население заметно возрастало, благодаря изумительной плодовитости чиквитосских женщин. В 1831 году Альцис Орбиньи собрал точные статистические сведения: чиквитосов было тогда около двадцати тысяч, не считая их сородичей, живущих в Бразилии, с другой стороны Парагвая; в этом числе чиквитосы в собственном смысле, обращенные в католическую веру, составляли три четверти. Почти все они, даже те, которые имели свой самостоятельный идиом, говорили на звучном и приятном наречии чиквита, которое иезуиты методически преподавали всем племенам, пополняя его испанскими словами, когда дело шло о религии, ремеслах и счислении, так как чиквитосы умели считать только до десяти. Некоторые обычаи древнего культа встречаются ещё в нынешней христианской религии индейцев; но те индейцы, которые после отъезда миссионеров вернулись к независимой жизни, не стали восстановлять своих прежних церемоний. Бросив носить одежду, они тем не менее уже более не татуируются и не просверливают себе некоторых частей лица, как это делали их предки,

Живя на высотах, в области небольших ручьев, чиквитосы совсем не знают мореплавания; мохосы (Mojos), напротив, расселившись по берегам больших рек или в низких, часто затопляемых равнинах, составляют племя судовщиков. Тем не менее главное их занятие, которое обеспечивает существование, состоит в земледелии: так как разлитие водных потоков совершается в правильные времена года, то и культура развивается между временем посева и жатвой. В физическом отношении мохосы очень походят на чиквитосов, только они ещё коренастее и немного выше ростом, а их женщины не имеют таких массивных форм. Не обладая такою веселостью, как их соседи, они тем не менее отличаются замечательно ровным характером, искренностью, справедливостью и большой деловитостью: они менее времени проводят в праздности, чем их южные соседи, и больше работают. Поэтому у них промышленность очень развита. Хотя мохосы живут вдали от больших боливийских городов, тем не менее они превосходят других туземцев в ткацком, строительном и токарном искусствах: отличаясь артистическими наклонностями, они воспроизводят всевозможные арии и копируют даже картины. Как копировщики, они стоят, по всей вероятности, выше всех других народов, даже китайцев1 Hugo Reck, „Petermann’s Mittheilungen”, Тетрадь VIII. , но собственной инициативы у них не хватает ни в чём. По сообщению исследователя Виедма, на которого ссылаются Орбиньи и большинство писателей о Боливии2 Francisco Viedma, „Informe general de la provincia de Santa Cruz“, 1887. , мохосам была даже известна некоторая письменность, которую они изображали черточками на дощечках. Язык их, более гортанный, чем чиквитосский, значительно беднее последнего, и у тех племен, которые не вели никакой торговли, система счисления остановилась на пяти, даже на трех и четырех.

Мохосов, живущих на Боливийской территории, насчитывают около тридцати тысяч: может-быть, это число удвоится, если присоединить сюда все родственные им племена, живущие в Бразилии и северных боливийских лесах. Прежде их было гораздо больше, но уменьшение населения произошло, как и у других наций, не вследствие войны или убийств, так как, защищенные болотами, они жили всегда в стороне от маршрута искателей золота и торговцев рабами, а от эпидемий, которые заносили к ним миссионеры. Они приняли правление иезуитских священников с полною покорностью и никогда не пытались избавиться от этого ига. Их первобытная религия соединялась с ужасными суевериями: так, женщина в случае выкидыша должна была быть принесенною в жертву, и сам муж обязан был умертвить её; когда рождались близнецы, то их тоже убивали из того убеждения, что сама природа приравняла их рождение к помету животных; иногда после смерти матери грудных младенцев хоронили вместе с нею.

Религия мохосов состояла в обожании природы. Они считали себя детьми озера, леса или берега и, несмотря на частые плавания, всегда старались вернуться на то место, где родились: каждая деревня, каждое семейство имело своих богов в воздухе или на земле, среди водяных и лесных животных. Большинство мохосов сделалось фанатическими католиками; в страстную неделю они бичевали и терзали себя, орошая своею кровью ступени церковных и уличных алтарей. Влияние католицизма, повидимому, совершенно изменило их политический строй. Прежде кацики не имели никакого авторитета: сделавшись агентами священников, они пользуются теперь неограниченною властью; всякое их слово принимается за приказание, и «жезл дан им не напрасно». Но после священников они попали под влияние подрядчиков, особенно с тех пор, как были предприняты работы,—впрочем, совершенно ненужные,—по обходу водопадов и порогов Мадейры посредством железной дороги. Мохосы слывут отличными судовщиками и перевозчиками, и потому их всячески старались эксплоатировать; благодаря этому, прекратилось существование не одной мохосской общины, а вместе с тем изменились и нравы народа. Лодочники, которых можно видеть на всех пристанях Бенси, Мадейры и Амазонской реки до Манаоса, вызывают в путешественниках прямо удивление. Одеваются они в особого рода очень удобные рубашки, которые сами делают из луба некоторых лесных деревьев. В несколько часов они сваливают подходящее для этого дерево, отрывают полосу под лыком, длиною около четырех метров и блестящую как шелк, и расколачивают её до мягкости; после этого они делают отверстие для головы, и получается прекрасный пончо.

Орбиньи помещает в ряду мохосов и другие племена, которые имеют с ними некоторое физическое сходство, а может-быть, и общее происхождение, хотя в настоящее время это сходство почти неуловимо: таковы каничанасы, которые прежде были антропофагами, а теперь представляют собою воинственных грабителей, зачастую устраивающих за деревьями засады против белых: для того, чтобы эти последние не могли защищаться, у них воровски отбирают оружие. Каничанасы говорят на совершенно другом языке, чем мохосы, как и итонамасы, другой народ, который очень опасен по своей низкой нравственности и по склонности к грабежу. У них до сих пор ещё не вывелся ужасный обычай душить больных с тою целью, чтобы смерть от этого человека не перешла на другое тело. Народ ите или итенес, от которого получила свое название река, называемая также Гуапоре, оставался всегда враждебным к белым, будь это подрядчики или миссионеры: их обозначают зачастую под названием гуараиосов, которое ошибочно применяется ко многим совершенно различным племенам, как в других частях Америки названия аруакосов и гуайкуру.

Настоящие гуараиосы, живущие на высотах Амазонского водоската, гораздо малочисленнее, так как Орбиньи определяет их количество всего в 1.100 человек; они принадлежат несомненно к крупной расе гуаранов, преобладающей в Парагвае, в Ла-Платской провинции Корриентес и в пограничных областях Бразилии. По преданию, они считают своею родиною юго-восток, но переселение их совершилось ещё в доколумбийскую эпоху; первые исследователи нашли их в той самой местности, которую они занимают и в настоящее время, расселившись между чиквитосами и мохосами. Обширная область, в которой рассеяны их небольшие деревни и лагери, походит на земли чиквитосов: те же невысокие холмы и плодородные долины, те же небольшие леса, та же ласкающая глаза природа. Гуараиосы или Гуаре-ю, т.е. «Желтые люди», имеют действительно очень светлый цвет кожи, который ни мало бы не выделял их в Европе, среди общей массы белого населения. Хотя по происхождению своему гуараиосы родственны парагвайским гуаранам, но они отличаются от этих последних более высоким ростом. Коренастые и вместе с тем не лишенные грации, они представляют красивый тип мужественности; только с годами они иногда приобретают чрезмерную полноту. Лицо у них круглое, с умными и добрыми глазами, слегка приподнятыми у наружного края; от других гуаранов и даже от всех американцев они отличаются длинной и густой бородой, которая у них совершенно прямая, никогда не вьется, как у европейцев, и покрывает подбородок и нижнюю часть щек и верхнюю губу: д’Орбиньи полагает, что причиной этой физиологической аномалии у гуараиосов является влияние местностей.

Характер их вполне соответствует наружности. Говоря словами ученого исследователя, они представляют тип доброты, приветливости, откровенности, честности, гостеприимства и гордости свободного человека. Гуараиос ставит себя выше европейца, и действительно он лучше умеет пользоваться свободою и правом жизни, чем большинство цивилизованных людей, с которыми ему приходится иметь дело. Над ним нет господина, но он относится с большим уважением к старикам и охотно принимает их советы. У гуараиосов существует только два уголовных закона, но зато кратких и определенных, которые, впрочем, применяются в весьма редких случаях,—именно: смертная казнь за воровство и за прелюбодеяние. Молодые девушки никому не отдают отчета в своем поведении, но как только брат продаст их (брак у них совершается также посредством продажи, при чём продает не отец, а брат), они переходят во власть мужа, который может взять себе другую жену, когда первая состарится. Гуараиосы строят себе просторные жилища осьмиугольной формы, какие были у гаитийских караибов в эпоху завоевания1 Oviedo у Valdez, „Historia general de las Indias“. , и пироги, выдолбленные из цельного дерева, в 10 метров длины, при 50 сантиметрах ширины. Религия их запрещает ношение одежды: они ходят нагишем, исключая только тех местностей, где по соседству живут европейцы; в этом случае они прикрывают свое тело такою же лубочною рубашкою, какие носят мохосские перевозчики; но они раскрашивают себе тело красною и черною пестрою живописью и, в качестве отличительного признака своей нации, носят подвязки, перья и прут, продернутый в носу, или употребляют татуировку; волос своих они никогда не стригут. Они поклоняются духу, Тамои или «Великому Отцу», который научил их земледелию и вознёсся на небо, обещав перенести туда же и их после смерти; священное дерево, которое они всегда садят подле своей хижины, должно служить им насестом, с которого они взлетят. В воспоминание вознесения Тамои и в надежде на будущее воскресение, они справляют торжественные празднества, вооруженные бамбуковыми палками, которыми ударяют в такт по земле, аккомпанируя этим своему пению и молитвам.

Чиригуаносы, или чирихуана, которые живут в значительном отдалении от большинства народов гуаранской расы, у основания Боливийских Анд и по течению рио-Гранде или Кока до зоны больших лесов, принадлежат к одному племени с гуараиосами; но их язык, хотя и мало отличающийся от идиома, на котором говорят в Парагвае, гораздо более отклоняется от первоначального корня, чем гуараиосский. Часть нации, поселённая миссионерами в больших деревнях, приняла христианскую религию; говорят, численность их заметно возрастает в провинции Тария; но большинство чиригуаносов сохранили свою независимость: д’Орбиньи исчисляет всё количество этих народцев в 19.000 человек. Эти индейцы отличаются своею деятельностью, они не довольствуются местными занятиями по земледелию и промышленности в скромных пределах личного существования, но занимаются, кроме того, скотоводством и отлично выезживают лошадей, пользуясь при этом простым камышевым вьючным седлом. Среди многих народов, у которых практикуется обычай «кувады», чиригуаносы занимают не последнее место; ещё не очень давно этот обычай соблюдался у них со всей строгостью: тотчас после родов женщина принималась за обычные работы, тогда как муж ложился в гамак и, тщательно оберегаемый от влияния внешнего воздуха, выдерживал строгую диету. Их военные советы представляли, в сравнении с другими, некоторую оригинальность. Прежде всего они вдохновляли себя музыкою и танцами, затем, проведя всю ночь в совещании, они на рассвете купались, разрисовывали себе лица, украшались перьями, потом завтракали и наконец приступали к окончательному решению вопроса по боль­шинству голосов. Чиригуаносы, как христиане, так и язычники, относятся совершенно индифферентно к вопросам религии, но, как практические люди, они охотно применяются к комфорту, который нераздельно связан с европейской цивилизацией. Индейцы тобасы, живущие по реке Пилькомайо, служащей границею для чиригуаносов, нередко преследовали последних, с целью захвата боливийских равнин, а иногда совершали даже временные набеги, сопровождавшиеся грабежом, убийствами и увозом женщин. Их очень боятся, и во время боливийских празднеств, тобасов представляют всегда в страусовых перьях, желая этим особенно охарактеризовать их как «диких»1 Francis de Castelnau, цитированное сочинение. . В земле тобасов Крево и его спутники нашли себе смерть, когда хотели прямым путем через Пилькомайо пробраться в Боливию.

Сирионосы, другие гуараны, переселившиеся в Боливию, составляют весьма незначительную группу: д’Орбиньи определяет их численность всего в тысячу человек. Гнушаясь белыми и метисами, они живут к северу от чиригуаносов и недалеко, от гуараиосов, в лесах, где извивается рио-Гранде; их переселение сюда относится несомненно к весьма отдаленной эпохе, так как их гуаранское наречие страшно исказилось, и они с трудом понимают чиригуаносов. Несмотря на продолжительность их пребывания в такой богатой судоходными реками стране, они не научились ещё строить суда и, когда им приходится переправляться через реку, они пользуются висячими мостами из лиан.

К западу от Маморе и к северу от Анд Кочабамбы и Карабайя, индейцы Северной Боливии, занимающие область предгорий и равнин, называются общим именем антизийцев: под этим собирательным названием группируются весьма различные племена: цивилизованные жители плоскогорий называют их обыкновенно чунчосами, что означает у них просто «Диких». Иногда под этим названием подразумевают тех мозетеносов, которые пребывают в язычестве, именно живущих по берегам рио-Бени, в отличие от других мозетеносов и лекосов, которые приняли уже христианство. Совершенно ошибочное название угараиосов применяется ещё в более враждебном смысле к тем индейцам, которые кочуют в густых лесах между Мадре-де-Диос и Мадиди: там это название служит синонимом «врага», и от него производят даже глагол «убивать»1 L. Balzan, „Bolletino della Societa Geografica Italiana“, Luglio, 1892, . Белые мало знакомы с этими мнимыми гуараиосами, столь разнящимися от настоящих гуараиосов гуаранского происхождения: они благоразумно держатся в стороне от этих необузданных сынов леса. Эти индейцы ходят почти нагишем, за исключением праздничных дней, когда они прогуливаются, окутанные длинными плащами. Как отважные гребцы и хорошие судовщики, они сами делают себе лодки, в пятнадцать метров длины, выжигая и выдалбливая их из цельного дерева; кроме того, они с большим искусством вытачивают мечи и кортики из крепкого дерева bactris ciliata. Что касается до земледельческих работ, то они почти целиком предоставлены женщинам. Будучи очень религиозными, мозетеносы поклоняются одному богу Боаба-Буаде, которого они отожествляют с ветром; по их мнению, этот бог обитает в южных областях, откуда действительно дуют пассатные ветры. Перед посевом, а также и во время жатвы, они справляют большие праздники в честь этого бога и пьют тогда маниоковую водку, но не до опьянения2 Н. Guillaume, „Scottish Geographical Magazine“, May 1890. . Христиане лекосы, живущие по берегам Майпири, соседи мозетеносов, принадлежат, повидимому, к тому же этническому элементу. Они резко отличаются от аймара своею веселостью, мягкостью и прямо-таки детскою откровенностью. Несмотря на звучность своего языка, они никогда не поют, что следует приписать, может-быть, запрещению миссионеров; точно также они никогда не пляшут; за самую незначительную погрешность их наказывают бичем: «араба», т.е. двадцать пять ударов плетью, считается очень обыкновенным наказанием3 „Bulletin de la Societe de Geographie“. 1837. „Bulletin de la Societe d’Anthropologie“, 1861. .

Из всех этих антизийцев или чунчосов самой замечательной нацией считаются юракаресы, или «Белые люди», отличающиеся большим ростом и красивой осанкой; они живут, главным образом, между истоками Бени и Маморе, на северном склоне Анд Кочабамбы. Юракаресы—почти белые и, благодаря этой светлой коже, гордой осанке и изяществу стройных форм, издали их можно принять за европейцев; впрочем, по чертам лица они походят на кичуа4 Weddell. цитированное сочинение. . Д’Орбиньи объясняет эту белизну кожи у юракаресов тем, что, живя среди теплой и влажной температуры лесов, они защищены от палящих лучей солнца5 A. d’Orbigny, цитированное сочинение. . Своими нравами они резко разнятся от гуаранов; в то время, как главное занятие этих последних составляет земледелие, а охотятся они только на досуге, юракаресы живут почти исключительно охотой, предоставляя уход за огородом женщинам. Но им не чужды и некоторые ремесла: так, нап­ример, они ткут себе отличные одежды, при чём на ткани вытисняют разные узоры посредством матриц из резного дерева; таким образом этим варварам было известно искусство печатания, совсем неведомое индейцам племени кичуа. Очень умные, они величают себя «первыми из людей» и доказывают свое нравственное превосходство презрением к физическим страданиям: во время праздников они наносят себе раны, не испуская ни малейшего крика, и при этом вымазывают себе лицо собственною кровью. Они имеют свой «кодекс чести», определяющий правила о поединках, и горячо обсуждают в собраниях его требования; когда честь требует смерти того или другого лица, оно лишает себя жизни с величавой простотой японца, с геройскою готовностью римского философа. Обладая живым воображением, они имеют очень богатую мифологию, но их сверхъестественное есть лишь предмет для разговора: они не живут в религиозном страхе перед неведомым. Правила воспитания запрещают им делать какие бы то ни было выговоры детям или давать им какие-либо советы; детям предоставляется роста и развиваться на полной свободе, руководясь примерами старших. Свобода детей считается священною, но жизнь их не ставится ни во что: когда они стесняют родителей, от них избавляются без всяких околичностей. Карипунасы, араонасы, пакауарасы, тороманасы и другие племена лесных равнин по рекам Мадре-де-Диос и Бени имеют подобные же нравы.

Различные группы индейцев, населяющих предгория и равнины Аполобамбы, носят общее название аполистасов. Одно из племен, именно—коллагуаясы, называемые также муньекасами по их провинции и чаразани по одной из деревень, живут в высокой, гористой области среди аймара; но держатся они дотого обособленно, что, повидимому, не ведают ничего происходящего вокруг них. Католики по внешним обрядностям, они носят на шее распятие из массивного серебра, которое служит для них отличительным знаком. Коллагуаясы женятся всегда только между собою и говорят на своем особенном языке. Более стройные и белые, чем кичуа и аймара, они отличаются также более тонкими чертами лица и менее жесткими, но очень густыми волосами, которые они заплетают в толстую косу. Молчаливые, терпеливые, хитрые, жадные и скупые до скаредности, они сосредоточивают все свои заботы только на приращении своего имущества и, подобно некоторым горцам Балканов, Альп и Пиренеев, странствуют по чужим краям, торгуя лекарственными травами, магнитами, металлами, или как бродячие певцы, а иногда и под видом лекарей1 Bollaert;—Angrand;—Gasse, „Bulletin de la Societe d’Anthropologie“, 1861, . Они промышляют таким способом в Боливии, нижнем Перу и даже в Бразилии и в провинциях Ла-Платы, где их называют просто «Indios del Peru»; после нескольких лет такого странствования, они возвращаются домой с заработанными деньгами и, при счастливых оборотах, приводят иногда с собою целые караваны нагруженных мулов2 M-me Lina Beck Bernard, рукописные заметки. . При отъезде, они поручают своих жен друзьям, и по возвращении признают законными детей у родившихся в их отсутствие3 Hugo Reck, „Petermann’s Mittheilungen”, 1867 .

VI

Современная Боливия не имеет больших городов, хотя, может-быть, некогда там существовали такие города. Нынешняя скромная деревня Тихуанако, стоящая на «высохшем берегу» озера Титикаки, но на 36 метров выше теперешнего уровня воды, была прежде если не значительным городом, то во всяком случае политической и религиозной метрополией. Груды валяющихся обломков свидетельствуют о развалинах древнего храма; отесанные камни гранита и порфира лежат на земле, а длинные ряды мегалитов указывают на большие улицы. Церкви всех соседних селений выстроены из материала, оставшагося от аймарского города, и даже собор в Ла-Пасе сложен постепенно из каменных глыб, перевезенных из этой обширной каменоломни. Единственный, несколько уцелевший монумент в Тихуанако имеет некоторое подобие пилона; он называется «путь к Солнцу», по высеченной в глубине его фигуре, окруженной неразборчивыми знаками. Изображения сов, змей и другие орнаменты, которые поразительно, до малейших подробностей, походят на скульптуры Паленкве и Окосинго4 Squier;—Nadaillac, „L’Amerique prehistorique”. , напоминают о культе, предшествовавшем инкам. Некоторые сохранившиеся изваяния были перенесены в новую церковь. Колоссальная голова, образующая капитель колонны, до сих пор ещё видна на пол-дороге между Тихуанако и Ла-Пасом: она составляла, вероятно, часть огромной человеческой фигуры, которую пытались перевезти в испанский город, но должны были оставить это намерение. Прохожие индейцы считают эти достопримечательные развалины дьявольским произведением и, для заклинания от дурного глаза каменной головы, бросают в неё мимоходом горсть пыли или ком грязи. Огромные каменные глыбы валяются на полях плоскогорья, подобно мегалитам Западной Европы. Некоторые из этих скал, усеченные у основания и оканчивающиеся двумя столбами, представляют неясные очертания гигантских изваяний.

Полуостров Капакабана, лежащий к северу от Тихуанако, был, очевидно, священным местом в первоначальную эпоху аймарской цивилизации, и слава эта сохранилась за ним до нашего времени: местная церковь заключает в себе Virgencita milagrosisima, т.e. «Чудотворную икону Пресвятой Девы», к которой прибегают за помощью больные и несчастные, а особенно золотоискатели, вымаливающие её указаний для открытия россыпей или рудных жил.

Название Копакабана, которое встречается до самой Колумбии, обязано своим происхождением не прежним кичуанским завоеваниям, а славе Озерной Богоматери. Главные древ­ности полуострова состоят из ступеней, платформ и скамей, высеченных в твердой скале; бани, называемые «термами Инки», отлично сохранились, с их тремя грифами и бассейном. На соседнем острове, называемом Титикака или «островом Солнца», сохранились только одни тропы, проложенные в скале ногами пилигримов, и некрасивые развалины, остатки стен, которые вовсе не имеют грандиозного вида циклопических построек. Горячий источник снабжает водою «бани Инки», а около него виднеется грот, в котором, по преданию, жил Манко Капак до того времени, когда он дал законы кичуанскому народу. Островок Коати, или Луны, соседний с большим островом, имеет дворец Дев, сохранившийся лучше всех других аймарских монументов.

Город Корокоро, лежащий на небольшом восточном притоке Дезагуадеро, в глубокой лощине, над которой возвышаются голые, крутые берега, обязан своею населенностью и своим благосостоянием рудам самородной меди, заключающимся в соседних горах. Металл является или в виде рассеянных в скале зерен, или кристаллами, или наконец пластинками и отдельными кусками; во многих прожилинах попадается также серебро. Эксплоатация про­изводится посредством галлерей, оканчивающихся боковыми шахтами и снабженных рельсовым путем. Руда очень богата, но на этих высотах, где нет другого топлива, кроме смолистого комарника, плавление металла совершенно немыслимо, и поэтому здесь ограничиваются тем, что куски руды раздробляют и удаляют посторонния вещества посредством промывания в воде: песок, получаемый при этом процессе, вывозится в Европу под названием barrilla. Порт Корокоро, лежащий на реке Дезагуадеро, находится прямо на западе, у деревни Калакото: через реку перекинут тростниковый мост, который во время половодья иногда сносится водою. Ниже находится место слияния Дезагуадеро с Маури. Прежде главный путь Боливии проходил через Калакото: это была большая торговая дорога, соединявшая высокие плоскогорья с портом Арика через перевал Такора и город Такну; постройка железной дороги из Арекипы в Пуно отчасти переместила направление торговли. Дорога из Ла-Паса в Такну проходит выше, у местечка Насакара, где останавливаются пароходы, приходящие с озера.

Оруро, прежний Сан-Фелипе-де-Аустриа, лежит на высоте почти 3.800 метров над уровнем моря, в равнине, покрытой солью и селитрою и открывающейся к востоку от Дезагуадеро, у склонов кордильеры Реаль. После Потоси это был самый большой город в Боливии: говорят, в XVII веке в нём насчитывалось до 76.000 жителей, т.е. в десять раз больше, чем теперь; в 1891 г. он был временно сделан столицей республики. Богатства его происходили от серебряных рудников, которые теперь большею частью заброшены; но залежи олова эксплоатируются ещё и до сих пор, и именно—на севере около Сепултураса, названного так благодаря его древним могилам, и на юге около Сорасора и Поопо. Оловоносные жилы, находящиеся в месте соприкосновения порфира и сланцевой глины, доставляли ежегодно от 1.000 до 1.500 тонн олова, но с тех пор, как Гуанчакская железная дорога, идущая по направлению к северу, захватила город Оруро, добывание олова ещё более возрасло; от Оруро начинается трудная тропа, поднимающаяся на северо-восток в ущелье Хуаллас и спускающаяся затем в Кочабамбу.

Гуанчака ещё недавно представляла собою небольшую группу хижин, т.е. маленькую деревушку, по которой проезжали редкие путешественники, державшие путь между Потоси и портом Иквикве; торопясь скорее попасть в менее суровый климат, обыкновенно наскоро переправлялись через этот голый цирк скал, раскинувшийся на склонах Серро-Косуно, на высоте 4.102 метра, над зоной древесной растительности и кустарника. Но обильная серебряная руда привлекла сюда мало-по-малу значительное население, которое скопилось в этом рудном местечке, как некогда в Оруро; стараниями одной компании соорудилась железная дорога, которая подымается с побережья Антофагасты, на Чилийской территории, до этого царства кондоров. Гуанчакская ветвь соединяется с большой Орурской линией на станции Юйюки. Эта железная дорога—самая длинная из всех линий, идущих с берегов Великого океана внутрь андских областей, и вскоре, когда будут устранены все трудности подъема, рельсы её соединятся с Арекипской линией посредством боковой ветви, которая пройдет по берегу озера Титикака; этим закончится главная часть той международной линии, которую проектировал панамериканский конгресс. Гуанчакские рудники, продукты которых дали необходимые фонды для сооружения этого дорого стоившего пути, разрабатываются только с 1874 г., а так как первые годы были употреблены на постройку заводов и установку машин, то результаты работ выразились нормальным образом только в 1880 г. В настоящее время одни эти рудники дают серебряной руды более, чем вся остальная Боливия.

Добыча в Гуанчакских рудниках серебряной руды в 1890 г.: 6.561.293 марок, или—22.086.922 франк.; расходы эксплоатации—8.834.769; чистая прибыль—13.252.153; чистая прибыль с 1877 по 1890 г.—130.000.000 франк.

На юг от Гуанчаки недавно открыты ещё новые среброносные жилы, около озера Аулагас, в Колквечаке, и в горах Липес, где, по народной поговорке, «течет серебряная река»; по обилию содержащагося в них металла, они, пожалуй, не уступают Гуанчакским.

На амазонском склоне Анд первое место занимает город Ла-Пас: самый населенный во всей Боливии, несмотря на то, что положение столицы занимал только временно, Ла-Пас может вполне заслуженно считаться настоящим главным городом республики. Про боливийское правительство можно сказать, что оно вечно кочует; превратности войн и революций заставляют его постоянно переезжать из города в город—из Сукре в Ла-Пас, оттуда в Оруро и Кочабамбу. При малейшей тревоге генералы и солдаты, министры и чиновники, забрав с собою письменные документы, вскакивают на мулов и разъезжают по городам и долинам, выискивая более спокойное место для столицы. Город Ла-Пас имел в их глазах то преимущество, что находился ближе к внешнему миру: тяготение к Европе сделало из Ла-Паса самый оживленный город в Боливии, как из Петербурга оно сделало столицу России. Расположенный в очень наклонной местности, на высоте 3.700—3.800 метров, в широкой лощине, по которой прежде текли воды озерного водослива плоскогорий, а теперь бежит лишь небольшой ручеек, один из главных истоков Бени,—Ла-Пас отделен от озера Титикаки с западной стороны только отлогим порогом; но на восточном склоне длинную и круглую покатость приходится преодолевать посредством больших, извилистых переходов. Предпринятые грандиозные работы по перерезу порога имеют целью соединить Ла-Пас с двумя железными дорогами—Гуанчакскою и Арекипскою и с его портом на юго-восточном берегу озера, деревней Чилилая, где находится боливийская таможня.

Прежде на месте Ла-Паса находилась группа индейских хижин, называвшаяся Чуквиабо, которую, в середине XVI века, Алонзо де-Мендоза заменил испанским городом, назвав его священным именем Нуестра-Сеньора-де-Ла-Пас. После войны за независимость, которая открылась восстанием в 1809 году, город этот получил патриотическое прозвание в честь решительной победы и с тех пор стал называться Ла-Пас-де-Аякучо. В том месте, где высится амфитеатр города, лощина расширяется в бассейн; одна из ярусных впадин долины была наполнена озером, которое мало-по-малу иссякло, вследствие разъедания оврага, тогда как верхняя его часть была засыпана обвалами. Дома построены на неровной почве обоих берегов, откуда виднеется извилистая пропасть, зеленеющая своими нижними долинами. Самый город стоит очень высоко, и потому его сады и общественные бульвары, идущие вдоль реки, не могут похвалиться никакими другими деревьями, кроме низкорослых пород, между которыми главное место занимают бузина и яблони, сохраняющие свою листву и в зимнее время. На горизонте, с юго-восточной стороны, возвышается сверкающая вершина Илимани. Ла-Пас обладает грандиозным монументом—собором, который построен и великолепно отделан ещё в то время, когда серебро лилось потоком из рудников Потоси. Ручей Ла-Пас и потоки соседних долин несут в своих песках золотые блестки, а груды осыпавшейся земли, на которых стоит город, заключают в себе самородки золота; но рудная промышленность утратила здесь всякое значение, и Ла-Пас обязан своим процветанием торговому обмену между земледельческими продуктами, получающимися из Юнгаса, и иностранными товарами. Город имеет несколько главных учебных заведений—университет и высшие школы; таким образом Ла-Пас является главнейшим представителем в Боливии европейской цивилизации.

По выходе из своих высоких ущелий, ручей Ла-Пас, сделавшись рекою Бени, принимает в себя последовательно несколько золотоносных потоков. В рудный округ ведут несколько дорог, но все они одинаково неудобны: одна из них идет по долине Ла-Пас и реке Короико, другая—по западному склону кордильеры Реаль и через брешь, занятую рекою Сората, Кака или Мапири, которая выходит с плоскогорья; по словам Арну-де-Ривиер, эта последняя дорога, где не встречается трудных переходов, есть лучший путь между берегами Титикаки и лесами Бени. У истока Мапири находится санатория Ла-Паса, городок Сората, который в восемнадцатом столетии, до возмущения Тупака Амару, был довольно населенным: здесь укрывались все местные испанцы; но один из потомков инков не замедлил осадить город: он устроил в верхней части города резервуар, а затем, открыв внезапно плотину, пустил целую лавину воды на город, который был таким образом разрушен, а защитники его перебиты. Сората служит ещё довольно оживленным местом торговли для рудного округа Типуани, «Потоси де-Оро»; почти вся торговля находится там в руках германских купцов.

Золотопромышленное производство в округе Типуани с 1818 по 1868 г.: добыто 43.355 килограммов, ценностью около 50.000.000 франков.

Чулумани, венчающий собою вершину одного питона, на росток от Ла-Паса, находится в прямой зависимости от индейцев, которые снабжают его всеми жизненными припасами. Другой город, Короико, расположенный севернее, на плодородной террасе, в настоящем раю банановых и апельсинных деревьев, служит главным центром плантаций кока и других юнгасских продуктов. В 1740 г. в Короико поселился ботаник Жозеф де-Жюссье, с целью изучить растение кока, которое он первый препроводил во Францию; впоследствии это растение нашло себе классификаторов в лице Лорана де-Жюссье и Ламарка. Эль-Хуанай (Гуанай), лежащий невдалеке от Типуани, но ещё ниже его, в заразной долине, где воздух почти не обновляется, представляет собою бедное селение; но всем боливийцам знакомо название этого местечка, так как из всех семейств, принимавших участие в политических движениях Боливии, нет ни одного, у которого хотя бы один из членов не был сослан в это опасное место. Группы домиков или хижин, расположенных внизу долины, представляют собою простые становища, принадлежащие подрядчикам по сбору каучука и других продуктов леса.

Кочабамба, «Равнина Озера», названа так потому, что она занимает озерную впадину, теперь уже высохшую, которая лежит на высоте 2.560 метров над уровнем моря. Этот город по населенности почти не уступает Ла-Пасу, несмотря на то, что его географическое положение на юге недоступного горного «узла», у истоков Мискве, одного из верхних притоков рио-Гранде, очень неблагоприятно для торговли. Зато климатические условия и почвенные преимущества вознаграждают за недостаток сообщений. Равнина Кочабамбы, очень хорошо обработанная, в изобилии производит пшеницу, а также и другие продукты, утилизируемые в различных отраслях промышленности, и это дает возможность существовать там разным фабрикам и заводам, как-то; шерстопрядильным, бумагопрядильным, кожевенным, мыловаренным и крахмальным. Торговля Кочабамбы составляет четвертую часть всех торговых оборотов всей республики; отсюда вывозят главным образом листья кока, зерновые хлеба, муку, крупный скот, шерсть и пиво, а ввозят бумажные ткани, большею частью северо-американского происхождения. Почти все сделки происходят на воскресных сельских ярмарках, куда туземцы стекаются из всех горных областей, иногда в количестве нескольких десятков тысяч1 Luiz F. Guzman, „Boletin del Instituto Geografico Argentino”, 1891. . Рудники в этом округе более не эксплоатируются.

Распределение труда сделало из каждого местечка этого департамента, Аркве, Клиза, Мискве, специальный рынок того или другого продукта—шерсти, сыра, скота, лошадей, картофеля, кока или зерновых хлебов. Нужно спуститься из области собственно гор, чтобы попасть в другую зону, разнящуюся по населению, обычаям и произведениям. Санта-Круц-де-ла-Сиерра, или «Горный», далеко не оправдывает своего названия, так как стоит у входа в равнины, на высоте всего 442 метров; но этот город обязан таким названием сыновней любви своих жителей: покинув старый город, находившийся в гористой области, жители перенесли прежнее название и на новое свое местожительство. Несмотря на незначительное возвышение Санта-Круцских равнин, город, расположенный во внешнем углу центральной Андской цитадели, в местности, где свободно разгуливают восточные пассаты, пользуется очень здоровым климатом. Река Пирай или Сара, на которой стоит Санта-Круц, не судоходна; но рио-Гранде, текущая по близости в восточном направлении, вполне судоходна; кроме того, по всем саваннам и лесам проложены хорошия колесные дороги, которые расходятся во все стороны. В 1849 г. обвал горы открыл существование озера, из которого вышел серный источник.

Служа естественным исходным пунктом для боливийских путешественников, направляющихся на восток, в страну чиквитосов, в Матто-Гроссо и Парагвай, Санта-Круц занимает на континенте центральное положение. Отсутствие удобных сообщений значительно удаляет его от жизненных центров; но когда Южная Америка, живущая пока ещё чисто внешней жизнью, будет охвачена промышленностью до самой глубины, то исключительные преимущества Санта-Круц или какой-нибудь другой соседней местности не замедлят проявиться. Там несомненно возникнет один из больших мировых городов, так как там пересекаются главные диагонали континента и противолежат, обращенные друг к другу, различные естественные области—плоскогорья и равнина, покатость амазонская и покатость ла-платская. Окрестные поля и долины, открывающиеся в Сиерре между боковыми отрогами, отличаются замечательным даже для Юнгаса плодородием; они производят в изобилии и хорошего качества все плоды тропической зоны; но трудность доставки не позволяет Санта-Круцу вывозить свои товары: из этой «Обетованной Земли» вывозится только небольшое количество сахару и кофе. В настоящее время Санта-Круц-де-ла-Сиерра, город почти неизвестный, представляет собою глухое местечко, где рады всякому путнику, который заранее может быть уверен, что найдет там самое искреннее, радушное гостеприимство. В обыкновенное время почти всё мужское население находится на работе на окрестных плантациях; дома остаются одни женщины, которые составляют нечто вроде республики, где воля их—закон2 Francis de Castelnau, цитированное сочинение. . Когда Гуго Рек посетил Санта-Круц в 1860 г., в этом городе на одного мужчину приходилось 15 женщин.

Боливийский город Потоси, который два века тому назад был самым населенным городом в Новом Свете, насчитывавшим, благодаря своим рудникам, до 160.000 жит., теперь занимает в республике только четвертое место. Впрочем, он стоит почти на необитаемой высоте 4-х километр, над уровнем моря (4.061 метр.); дети, рождающиеся в этом холодном крае, или вскоре умирают или живут глухими и слепыми. Как и в Серро-де-Паско и Гуанчаке, народ толпами стекался к этим негостеприимным горам, где не растет ни одного куста, привлекаемый серебряными рудами. Потоси основан в 1545 г. под названием Вилла-Империаль, подле другого тоже очень богатого серебряной рудой города Порко. Он стоит у подошвы рудной горы, желтого и голого Серро-де-Потоси (4.688 метров), который, как говорят, был ещё недавно серебряным конусом; действительно, металлические жилы пересекают его по всем направлениям; более пяти тысяч галлерей превратили серро в огромный лабиринт, но углубления теперь по большой части засыпаны обвалами, а глубокие колодцы заполнены водою. Впрочем, рудные работы, прежде столь плодовитые, не совсем ещё заброшены, и годовое производство определяется в 4 миллионе франков; конечно, эта сумма слишком незначительна в сравнении с теми сокровищами, которые извлечены из этой знаменитой горы и по самым скромным исчислениям оценены свыше 8 миллиардов франков; одна эта гора доставила миру двенадцатую часть всех драгоценных металлов, которые находятся в обращении со времени открытия Америки. Город, отчасти разрушенный, имеет великолепные здания, свидетельствующие об огромных богатствах, которыми располагали тогда строители. Монетный двор, стоящий теперь без употребления, оканчивается прекрасным срубом, балки которого были привезены из ла-платских лесов Саладо, т.е. за тысячу километров, из-за андских хребтов. Не менее замечательное сооружение представляет также водопровод: озера, питаемые снегами Сиерры-Андакахуа и сдерживаемые запрудами, доставляют городу и рудникам громадное количество воды, далеко превышающее потребность в ней. В окрестностях Потоси находится несколько минеральных ключей.

Сукре, который ещё в начале 1892 года был оффициальной столицей Боливии, находится, как и Потоси, в верхнем бассейне Пилькомайо, но стоит на противоположном склоне и гораздо ниже, именно—на высоте 2.694 метров; этой-то относительно умеренной высоте он и обязан тем значением, которым пользовался во время процветания Потоси: богатые жители этого последнего города выбрали Сукре местом своего отдохновения и санаторией; потосийские женщины приезжали сюда разрешаться от бремени. Город носил тогда кичуанское название Чукичака (Чукизака), что значит «Золотой Мост», которое само по себе уже свидетельствует о богатстве страны драгоценными металлами. Кроме того, его называли ещё Ла-Плата (Чукизака-де-ла-Плата), а его оффициальное название было пожаловано ему в честь маршала Сукре, победителя при Аякучо. Город занимает покатую террасу у подошвы гор, окруженную глубокими оврагами, в центре великолепнаго амфитеатра гор; в нижней части города, по берегу реки, тянутся прекрасные бульвары. Университет и школы доставили Чукизаке, принадлежавшей ещё тогда Перу, может-быть, несколько преувеличенную славу «Перуанских Афин». Помимо того, Сукре имеет довольно важное значение как земледельческий центр, по производству хлебных и других растений умеренных земель. Гончары выделывают в Чукизаке небольшие сосуды из глинистой земли и у жителей есть странная привычка—в разговоре грызть эти глиняные вещицы, как будто бы они были сделаны из шоколада, и умеренное потребление этой жирной глины, повидимому, не влечет за собой никакой болезни. Также и в Ла-Пасе, без всякого вреда для здоровья, едят глиняные клецки, употребляя их вместе с картофелем1 Weddel, цитированное сочинение. .

Города Южной Боливии—Синти, Туписа и Тариха, расположенные в более низкой зоне, где температура гораздо выше, окружены роскошными полями. Синти, прежний Камарго, стоящий на притоке Пилькомайо, прячется в зелени между красноватыми стенами голых гор; его виноградники дают лучшее вино во всей Америке. Туписа, стоящая на притоке верховья Сан-Жуана, одного из главных рукавов Пилаи, служит главными воротами, через которые идет торговля с Аргентиной. К северу от этого города, на сиерре Чоролье, эксплоатируется один рудник, лежащий на огромной высоте 5.308 метров, т.е. на пол-километра выше Монблана2 Hugo Reck, „Petermann’s Mittheilungen”, 1867 Heft VII. . Тариха, расположенная на высоте 1.770 метров, в другом речном бассейне, в бассейне притока реки Бермехо, славится от Анд до Ла-Платы своими великолепными садами; ягоды, фрукты, овощи и зелень произрастают здесь почти без всякого ухода. Тариха напоминает Южную Италию по своему прекрасному небу, суровым горам, по долинам, отличающимся необыкновенным плодородием, и по превосходному качеству своих продуктов. Частые революции в Аргентине сделали Тариху местом убежища для побежденных политиканов. В этом городе, как и в Синти и Санта-Круце-де-ла-Сиерра, число женщин значительно превышает число мужчин, которые уходят на заработки в гасиенды1 Weddell, цитированное сочинение. .

К востоку от андских предгорий, в равнинах и долинах киквитосов, единственными жилыми местами являются деревни миссионеров и становища индейцев; одно из них, местечко Тринидад, лежащее на правом берегу Маморе, служит столицей департамента Бени, всей северо-восточной части республики.

По течению Парагвая расположено несколько военных постов.

Главные города Боливии, с приблизительной цифрой их населения: Ла-Пас—62.000 жит.; Сукре (Чукизака)—27.000; Кочабамба—30.000; Потоси—16.000; Санта-Круц-де-ла-Сиерра—12.000; Оруро—15.000; Гуанчака—8.000; Тариха—12.000; Корокоро—9.000; Туписа—3.500; Синти—2.000; Тринидад—7.000; Сората—2.000 жит.

VII

Эмиграция очень мало увеличила боливийское население, столь незначительное в сравнении с огромным протяжением территории. Европейцы и северо-американцы в редких случаях селятся в этой стране; во всей Боливии не наберется и тысячи этих иностранцев. Зато пограничные зоны изобилуют эмигрантами из Перу, Чили и Аргентины, которые являются сюда в качестве горнорабочих, поденщиков или купцов; чилийцы прямо-таки наводнили рудную область Гуанчаки. С другой стороны, и боливийцы охотно изменяют своим плоскогорьям ради более умеренных и плодородных земель, лежащих по соседству. Таким образом между прибылью и убылью эмигрирующего населения устанавливается естественное равновесие. Если не произойдет больших социальных перемен, могущих видоизменить систему землевладения и открыть массовой иммиграции обширные восточные равнины, достаточные для прокормления миллионов людей, Боливия, по заселению своей территории, должна рассчитывать только на самое себя, а известно, что в течение ХIХ-го века прогресс в этом отношении двигался очень медленными шагами; правда, в обыкновенные годы рождаемость значительно превышает смертность, иногда даже на две трети, но это население гибнет от эпидемий, которые истребляют его массами, и тогда целые округа превращаются в пустыню. Констатировано, что зона средней высоты заселяется быстрее других: в нижнем поясе хотя рождаемость и очень многочисленна, но зато смертность не уступает ей; в верхней же зоне, на пуне, семьи мало рождают детей. Даже в этих высоких областях индейцы хуже выносят климатические невзгоды, чем белые и метисы: здесь свирепствует так называемая «желтая лихорадка», впрочем, совершенно иная, чем та, которая поражает жителей Антильских островов и Бразилии; эта болезнь имеет заразный характер и убивает больного в какие-нибудь два-три дня. Кроме того, боливийские индейцы страдают ещё особым недугом—кожным крапом, который происходит от исчезновения красящего вещества. Почти ни один мозетенес или коракарес не избегает этой болезни2 Weddell, цитированное сочинение. .

Земледелие, долгое время находившееся в загоне, вследствие общего тяготения к горнозаводскому делу, в настоящее время отвоевывает себе надлежащее место в боливийской промышленности, и в некоторых округах, особенно в департаменте Кочабамбы, оно прогрессирует очень быстро. Отличаясь трудолюбием, туземцы толково занимаются культурой, скотоводством, приготовлением сыров и консервированием ягод и фруктов; главную их пищу составляет картофель, но они едят его в виде chuno, т.е. после того, как его хватит морозом, что совершенно изменяет его вкус. На склонах Юнгаса индейцы оказываются такими же искусными земледельцами, как крестьяне Виваре и генуэзской Ривьеры: для того, чтобы не давать своим наклонным полям обваливаться или сползать, они устраивают по откосам их особого рода подпорки из обломков скал; бока холмов обрезаны утесами и поднимаются ярусами, при чём терраса каждого яруса, или pircas, имеет свою особую культуру, которая содержится в образцовом состоянии. Кроме альпака, боливийцы разводят сильную породу ослов, единственных вьючных животных, которыми пользуются в восточных равнинах. Боливийские крестьяне были бы образцовыми земледельцами, если бы могли работать в свою пользу; но у них нет решительно никакого имущества. Стада принадлежат по большей части крупным землевладельцам, которые их отдают в аренду не отдельным лицам, а целым деревням, нескольким семействам или племенам. Точно также культурные земли составляют часть огромных поместий, которые, за отсутствием самих владельцев, поручены надзору управляющих. Аймараские рабочие, которым воспрещено всякое честолюбие, находят себе утешение в частых праздниках, оканчивающихся всегда оргиями чича. Пьянство среди народа развито до последней степени.

Продуктивная часть Боливийской территории мало-по-малу присоединяет к себе ещё новую зону земледельческой культуры, именно—область восточных Юнгасов. В недавнее время землевладельцы, которым правительство уступило обширные пространства в этих благоприятных областях, занимались исключительно эксплоатацией хинного дерева; так называемые cascarilleros’ы, т.е. «собиратели хинной коры», целыми бандами ходили по лесам, выискивая высокие прямые деревья, с которых обдирали кору. Период хинной культуры повел за собою даже истребление лесных деревьев в долинах Юнгаса1 „Nature“. January 25, 1883;—Luigi Balzan, „Bolletino della Societa Geografica Italiana“, Septembre, 1891. . ; пришлось вновь насадить четыре миллиона деревьев, из которых пятьсот тысяч уже приносили плоды, когда распространение этих деревьев в Индии, на Яве и в других странах уронило промысел каскарильи в горах Боливии, где почти не имелось дорог2 Andrd Bresson, „Bolivie“. : с двадцати франков за килограмм коры цена сразу упала на несколько франков. Плантаторы во многих местах должны были бросить эту эксплоатацию, и большинство их перешло на культуру кока. Ценность собранного в 1885 году в Боливии кока определена в 8.591.650 франков. Некоторая часть прекрасного юнгасского кофе привозится также и в Европу.

На смену хинной коре явился каучук, и эта новая отрасль промышленности больше подвинула вперед дело исследования восточных притоков Мадейры и Амазонской реки, чем все работы ученых специалистов. В бассейне знаменитой Мадре-де-Диос caucheros’ы исследовали уже все долины и проложили по ним дороги; при этом для того, чтобы избежать бесполезнаго кружения по одной и той же тропе, они прокладывали их в виде продолговатых овалов, благодаря чему за дневной обход можно было обследовать по крайней мере до полутораста деревьев. Водный поток Абуна, который течет параллельно Мадре-де-Диос и впадает в Мадейру, севернее, носит ещё другое название—Кара-майу, или «Каучуковая» река. По свидетельству Гильома, этот промысел начался на берегах Мадре-де-Диос в 1883 году и быстро распространился по всей области, которая в настоящее время по всем направлениям исхожена собирателями каучука: в 1890 году насчитывали около трех тысяч человек, занимающихся в этой части Боливии приготовлением или вывозом каучука; для сгущения сока к нему подмешивают маслянистый плод attalea. Каучуковые деревья производят, смотря по их величине и крепости, от 22 до 110 литров соку, и обыкновенно сбор второго года бывает обильнее первого. Каучуковое дерево, эксплоатируемое в Боливии, есть сифония из семейства молочайных растений: оно встречается в трех разновидностях, начиная с 13-го градуса южной широты, по направлению к северу. Mozos, или рабочие—почти все перуанцы; хозяева сплошь и рядом закрепощают их долговыми обязательствами, которые делают из них настоящих рабов; пойманные беглецы умирают иногда под ударами линька.

Рудная промышленность, некогда столь процветавшая, но после войны за независимость низведенная до полного упадка, теперь снова начинает подниматься: отняв у Боливии обширную рудную область, Чили узнало цену того, что ещё оставило ей, и мало-по-малу забирает себе в руки и это остальное, по крайней мере посредством своих капиталов, достаточных для возобновления разработки заброшенных рудников и для исследования новых металлических жил. Эксплоатация золотых россыпей потерпела здесь неудачу; хотя высокая долина Ла-Паса и носила прежде название Чоквеяпу, т.е. «Усеянная золотом», но она далеко не оправдывает такого названия; в данном случае её значительно опередили речные области Мапири, Типуари и некоторых других потоков Юнгаса, где этот драгоценный металл добывается посредством промывки золотоносных речных песков. Геолог Уедделль исследовал эту рудную область, где находится станция Путтилемонди, которая дает ещё самое значительное количество золотых песчинок1 L. Balzan, тот же сборник. Luglio, 1892. . Главным продуктом рудной промышленности, разжигающим страсти ярых спекулаторов, по-прежнему остается серебро, как и в славные времена потосийского процветания. Большая часть боливийских рудников отличаются замечательным богатством. В Гуанчакских рудниках, которые за последнее время заняли одно из первых мест в мире, руда содержит семь тысячных серебра; но в рудах Оруро зачастую попадаются прожилины, заключающие в себе чистого металла одну десятую; в других местах содержание серебра достигает половины и даже трех четвертей. Почти вся экспортная торговля Боливии, заключавшая прежде шерсть и хинную кору, состоит теперь из серебра, меди и других металлов.

Рудное производство Боливии в 1890 год.: 57.451.500 франков.

Европа, Чили и Соединенные Штаты оплачивают продукты боливийской горной промышленности мануфактурными товарами, а Аргентина продает Боливии вьючных животных и крупный рогатый скот. Наибольшая доля во внешней торговле республики принадлежит Великобритании.

Прогресс в рудной эксплоатации, промышленности и торговле стоит в прямой зависимости от развития путей сообщения: ценность Гуанчакских рудников поднялась с тех пор, как дополнением к деятельности плавильных заводов, товарных складов, деревень и культур явилась железная дорога, которая ведет к чилийскому порту Антофагасте. Благодаря этой дороге, имеющей до Оруро протяжение в 924 километра, Боливия располагает теперь главным стволом рельсовой сети, к которому легко могут присоединяться боковые ветви; с этих высот, переходящих за 4.000 метров, остается только спуститься, с восточной стороны, к городам Сукре, Ла-Пасу, Кочабамбе, Санта-Круцу-де-ла-Сиерра и к льяносам; на самих же плоскогорьях дороги могут быть построены вровень с берегами озера и соединят таким образом свою деятельность со службою пароходов, которые ходят по этому озеру; от порта Пуно или Пуэрто-Перес до Чилилая начинается колесная дорога, направляющаяся на юго-восток к Ла-Пасу, по которой организовано правильное движение дилижансов.

Внешняя торговля в Боливии в 1897 году:

Ввоз—24.467.100; вывоз—23.121.320, в том числе вывоз серебра—14.876.000 боливиано (1 боливиано=2 франкам 20 сантим.).

Проблема легких сообщений с за-границей посредством Великого океана близка к разрешению, по крайней мере для Западной Боливии, так как для этого достаточно лишь соединить почти горизонтальной линией рельсов два конечных пункта—Гуанчаку и Пуно; но Центральная и Восточная Боливии остаются всё ещё без естественных выходов к Амазонской реке и Ла-Плате. Эти два склона пока ещё составляют только предмет толков и обсуждений, не идущих дальше проектов. Англичанин Чорч предпринял постройку железной дороги для обхода на Бразильской территории порогов Мадейры; открытие этой дороги облегчило бы вывоз в Манаос и Пара всех продуктов боливийских равнин, орошаемых судоходными реками. Но предприниматель потерпел такую неудачу, которая наверно надолго отнимет охоту возобновить это дело. Ходили также толки о других проектах железных дорог на амазонском склоне, но этим дело и ограничилось. Так, Лабре, один из главных исследователей Северной Боливии, предлагает проложить рельсы к западу от зоны речных порогов, пересекая долину Бени выше её водопадов; одна ветвь этой дороги соединит Пурус с портом Лабреа и поставит таким образом Боливию в прямое сообщение с Амазонской рекой посредством двух рек, Пуруса и Мадейры2 Н. Guillaume, „The Scottish Geographical Magazine“. May, 1890. . Этот путь имеет то преимущество, что он откроет, в Матто-Гроссо, реки Гуапоре и Маморе для товаров, привозимых водою по рекам Бени и Мадре-де-Диос. Пароходов в бассейне Маморе и Бени выше порогов было четыре в 1890 году.

Со стороны Аргентины железнодорожное сообщение поставлено лучше: здесь рельсовый путь, поднимающийся от Буэнос-Айреса к Боливийским Андам, доходит уже до ближайших к границе городов, и его без всякого труда можно было бы продолжить по долинам до городов Тариха, Синти и Сукре. Это положило бы конец изолированности Боливии, но в то же самое время несомненно породило бы политическую опасность, вроде той, какую представляет на другом склоне Чилийская железная дорога, идущая от Антофагасты до Гуанчаки. С одной стороны, политической независимости Боливии угрожает влияние Чили, поддерживаемое рудной спекуляцией, с другой—Аргентина, которая уже требует возврата одной части Боливийской территории, тоже представляет собою очень опасную соседку: Буэнос-Айрес, самый большой город Южной Америки, мог бы припомнить, что бывшая провинция Чаркас, т.е. целая Боливия, была некогда ему подчинена.

По направлению к Парагваю города Боливийской сиерры соединены только кое-какими дорогами, проложенными в лесах и саваннах, хотя расстояние между ними по прямой линии не превышает 650 километров. Препятствия, в виде болот или скал, легко бы можно было обойти, так как в этой зоне с двойным склоном между Амазонской рекой и Ла-Платою совсем нет больших рек; колючий кустарник, затрудняющий во многих местах путь пешеходам1 Thouar, „Bulletin de la Societe de Geographie de Rochefort“ n° 3, 1890-91. , не мог бы остановить строителей, расчищающих почву огнем и железом. Пилькомайо, которая с первого взгляда кажется большой дорогой нижнего Парагвая, могущая служить и путешественникам, и торговле Боливии, совсем не судоходная река, как это удостоверили Крево, Туар и многие другие путешественники, исследовавшие её берега. Дорога тут должна идти сухим путем.

В 1832 г. некто Мануэль-Луис де-Олиден предложил боливийскому Конгрессу построить через страну чиквитосов дорогу, из Санта-Круц-де-ла-Сиерра к берегу Парагвая, выговаривая себе за это право пользования для колонизации большой территорией на берегах реки. Его предложение было принято и, уступая ему порт на Парагвае, при устье Отуквиса или любой по соседству в другом месте, в то же самое время отдали ему безвозмездно территорию в «двадцать пять миль протяжения», т.е. около 19.000 квадратных километров, с тою целью, чтобы она была заселена эмигрантами, и этим привлечена торговля между центральною областью Боливии и её восточной колонией. Но громадность расстояний и междоусобные войны, долгое время опустошавшие лаплатские области, исключали всякую возможность заселения территории иностранными колонистами, и концессионер, поселившийся в Сант-Яго, в стране чиквитосов, ограничился устройством нескольких плантаций и проложением кое-где дорог. Двадцать и тридцать лет спустя после этого неоффициального устройства маленького государства в большом государстве, на картах фигурировало ещё это имя Олиден и имена портов и деревень, существовавших лишь на бумаге.

Проект железнодорожной сети, составленный с первых лет боливийской независимости, несколько раз с тех пор возобновлялся в различных формах, и для исследования лучшего пути снаряжались многочисленные экспедиции. В 1885 г. боливийское правительство разрешило постройку двух дорог: одна из них в 1.220 километров должна была соединить Сукре с барранкой Чакамоко или «портом Пачеко».на Парагвае; другая, короче,—всего в 275 километров,—шла из Санта-Круц-де-ла-Сиерра к лагуне Качерес, принадлежащей тоже к судоходной ветви Парагвая. Но это предприятие остановилось в самом своем начале: после нескольких месяцев работы, концессионер, которому правительство уступило безвозмездно территорию в 15.000 квадратных километров, не считая обещанной трети с будущих таможенных доходов, отказался от предприятия; он успел только проложить к западу от порта Пачеко проезд в 30 километров длины, при 20 метрах ширины2 „Boletin del Instituto Geografico Argentino“, tome XII, cuaderno IX, 1892. . Но как бы то ни было, можно сказать, что восточная часть дороги, заключающаяся между чиквитоским Сант-Яго и портами Пачеко и Варгас, открыта для путешественников и для товарных грузов во всякое время года. Когда новые пути сделают из Парагвая большую торговую дорогу Боливии, то страна, так сказать, повернется в другую сторону: вместо того, чтобы смотреть на запад, она повернется к востоку и будет ближе к Европе на целых десять дней пути; столица Сукре восторжествует над Ла-Пасом, который занимает теперь в Боливии привилегированный пост передового стража в деле цивилизации. Если бы политические соображения ближе к сердцу принимали интересы народного блага, то первою заботою боливийского Конгресса было бы—открыть эти доступные пути, имеющие такое существенное влияние на судьбы страны; этим бы они внесли новый поток в промышленную деятельность, в дело образования и в общее оживление, приобщив всю страну к разностороннему участию в культурном движении всех наций. *Длина железных дорог в Боливии в конце 1896 г.: 1.000 километр.; длина телеграфной сети в 1898 г.: 6.641 километр.*

Народное образование, по закону «безплатное и обязательное», в 1890 г. было распространено только среди шестидесятой части всего боливийского населения.

*Начальных школ в Боливии в 1897 г.: 569, с 37.000 учащихся; средних учебных заведений 17, с 2.057 воспитанниками; университетов 6*.

VIII

Боливия, образовавшаяся в 1825 г. под названием «Республики Боливара», находилась под особым покровительством «Освободителя», которого народ называл «Отцом родным» и облек верховною властью в качестве президента. Ему было вверено государственное устройство страны, и под его непосредственным руководством был издан «Боливийский Кодекс», т.е. Конституция, которую он надеялся сделать хартией для всей федерации южно-американских республик. Это, в несколько осложненной форме, было организацией новой наследственной монархии. Основные положения конституции Боливара заключались в следующем. Прежде всего всякая власть должна была исходить прямо из народа, выбиравшего делегатов. Делегаты, в свою очередь, выбирали весь состав должностных лиц и членов трёх законодательных палат, составляющих Национальный Конгресс: палаты трибунов, сенаторов и цензоров. Члены палаты трибунов выбирались на четыре года и вырабатывали постановления, относящиеся до финансов, мира и войны; палата сенаторов, выбираемая на 8 лет, занималась главным образом делами судебного и духовного ведомств. Цензоры—члены третьей палаты, предназначенной быть посредницей в случае недоразумений между двумя первыми, выбирались пожизненно; на их обязанности лежало толковать смысл конституции и следить за правильным исполнением двумя другими палатами утвержденных законов и договоров.

Что касается до президента, избираемого также пожизненно, то он разделял свои обязанности с вице-президентом, своим будущим преемником, которого назначал по своему личному усмотрению. В 1836 г. боливийский Конгресс единогласно вотировал этот Кодекс, но конституции Боливара в значительной части суждено было остаться мертвой буквой, благодаря постоянной внутренней неурядице. Ни в одном из испано-американских государств, столь часто потрясаемых междоусобными войнами, политические убийства не были так многочисленны, как в Боливии.

В настоящее время правительство Боливии, также как и в других южно-американских республиках, заключает в себе троицу различных и независимых одна от другой властей: этого требует конституционная фикция. Законодательную власть представляют две палаты, члены которых назначаются всеобщей подачей голосов: сенат, состоящий из 16 уполномоченных, и палата из 64 депутатов. Исполнительная власть, или, иначе говоря, президент, должен быть назначаем также народом, но чаще всего он сам себя назначал, являясь во главе своего войска перед Конгрессом; почти все президенты были из военных, силою достигавшие этого почетного места и силою же свергавшиеся с него, чтобы в конце концов умереть от руки убийцы или где-нибудь в ссылке. При нормальных условиях, президент, назначаемый на четыре года, разделяет власть с советом пяти министров: финансов, внутренних дел, военным, юстиции, публичных работ и иностранных дел. В случае смерти или отставки президента, его замещает вице-президент, которого, в свою очередь, может, при необходимости, заменить второй делегат. Президенту предоставлено право назначать главных должностных лиц, как гражданских и политических, так и военных; он же назначает и отрешает от должности префектов, су-префектов и коррехидоров (судей). Судебное ведомство заключает в себе кассационную палату, окружные суды и уездные; кроме того, в его распоряжении имеются судебные следователи и «приходские алькады». Отдельные департаменты управляются префектами, которые пользуются высшею властью, как в «административном, так и в военном отношении». Так как каждый главный город провинции имеет свой муниципальный совет, то остается по крайней мере тень самоуправления.

*Армия в мирное время состоит из 2.000 человек; но кроме того существует национальная гвардия, в которой обязаны служить все граждане. Общая численность армии и резервов—около 82.000 чел.* В Чако были основаны военные колонии. Бюджет, вечно страдающий дефицитом, пополняется главным образом рудничными налогами и таможенными пошлинами, которые обременяют ввозные товары различными таксами, начиная с 15% и до 35%; но на таких обширных границах, контрабанда действует довольно свободно.

Бюджет Боливии, по росписи на 1899 г.: доходы—7.973.190; расходы—8.104.200 боливианосов; государственный долг в 1898 г.: внешний—1.519.218, внутренний—3.707.541 боливиано.

Для незначительной торговли города Санта-Круц-де-да-Сиерра с «верховьем» рио-Пара­гвай даже выгодно, что боливийскому правительству не удавалось облагать таможенными пошлинами ввозные товары. Хотя таможенные чиновники и сидят на своих местах, но, без антуража военной власти, они совершенно игнорируются коммерсантами: по словам Фернандеса, боливийская казна потеряла таким образом целые миллионы пиастров, со времени бесплодного опубликования тарифных правил1 „Boletin del Instituto Geografico Argentina“, 1892. . Вознаграждение Чили за последнюю войну производится из кассы таможенной конторы, которую Боливия держит в Чилийском порте Арика: две пятых годового дохода отдаются правительству Чили. Товары, идущие в Боливию через Арику, Антофагасту, а со стороны Аргентинской республики через Тупису, не обложены никакими специальными пошлинами за транзит.

Следующая таблица дает список департаментов Боливии, с их подразделениями, поверхностью, по определению Гуго Река, населением (по оффициальным данным 1890—93 годов) и главными городами.

Департаменты	Провинции	Поверхн. в квадр. килом.	Население	Столицы
Ла-Пас	Муньекас	111.367	593.779	Чунта
Омазуйос	Хачакаче
Ингави	Корокоро
Ла-Пас	Ла-Пас-де-Аякуччо
Сикасика	Сикасика
Ларекаха	Сората
Юнгас	Чулумани
Инквизиви	Инквизиви
Оруро	Карагуас	55.886	189.840	Квизиколло
Оруро	Оруро
Париа	Поопо
Потоси	Порко	140.457	360.400	Порко
Липец	Сан-Кристобаль
Потоси	Потоси
Чаянта	Чаянта
Чикас	Туписа
Кочабамба	Тапакари	69.341	360.220	Тапакари
Аркве	Аркве
Кочабамба	Кочабамба
Клиза	Клиза
Мискве	Мискве
Айопая	Индепенденсиа
Бени	Кауполикан	764.223	26.750	Аполобамба
Майос	Тринидад
Юракарес	Чиморе
Санта-Круц	Санта-Круц	372.759	112.200	Санта-Круц-де-ла-Сиерра
Валле-Гранде	Валле-Гранде
Кордильера	Сант-Яго
Чукизака	Ямпараец	188.334	286.710	Сукре (Чукизака)
Томина-и-Ацеро	Падилла
Синти	Синти (Камарго)
Тариха	Тариха	296.167	89.650	Тариха
Консепсион	Консепсион
Салинас	Салинас

Глава VIII Чили

I

Южная республика андских областей занимает на берегу Великого океана длинную полосу в 4.900 километров по прямой линии, не считая береговых иссечений: в длину эта полоса земли охватывает более половины южно-американского побережья, заключающагося между Панамским заливом и мысом Горн. Широта этой территории вовсе не соответствует громадному развитию её по линии меридиана: первобытная Чили, до новейших присоединений к ней боливийских и перуанских провинций, повсюду ограничена Андским хребтом, который здесь очень близко придвигается к берегам Тихого океана, а к суживающемуся концу континента, заключающагося между береговыми архипелагами и равнинами Патагонии, она сводится даже к некоторым скатам необитаемых гор. Внутри материка, государство такой узкой, сравнительно с длиной, формы не могло бы существовать: силою обстоятельств оно разбилось бы на отдельные части, имеющие каждая свой специальный центр притяжения. В Европе имеется такой пример на Италии; эта приморская страна, географическая индивидуальность которой характеризована так прекрасно, тем не менее распадалась на от­дельные государства и даже была разделена между иностранными державами. А между тем Апеннинский полуостров, в сравнении с непропорционально длинною территориею Чили, представляет в своей общей форме замечательное единство.

Продолжительное существование Чили в виде однородного государства, даже более тесно сплоченного, чем большая часть других политических общин Южной Америки, объясняется обладанием морем. Это воды океана, непрерывно движущиеся, вследствие Полярного течения, с юга на север, вдоль чилийского берега, доставили стране такое географическое един­ство. Постоянная смена приходящих и отходящих судов сблизила все пункты побережья, сделав их центром большой порт республики, Вальпарайзо, расположенный к тому же в середине длинной линии берегов. Так в древние времена создалось, благодаря господству на море, могущество Финикии, а затем и Греции, которые могли разростаться многочисленными колониями по берегам Средиземного моря. В средние века, при тех же условиях, Венеция основала на всём восточном берегу Адриатического моря прибрежную империю, а ныне Великобритания, «царица морей», весь свет оцепила гирляндою своих колоний, которым суждено существовать до тех пор, пока будет длиться первенство Англии на море.

Крепко сплоченная, как единая страна, Чили даже стремится к разростанию, и до сих пор во всех столкновениях с северными соседями судьба ей видимо благоприятствовала. В 1878 г. Боливия, следуя дурным советам Перу, которая, видя истощение своих доходов с гуано, задумала поправить свои финансы увеличением налогов на селитру,—имела неосторожность нарушить условия с чилийскими негоциантами, эксплоатировавшими залежи селитры. Следуя девизу «Por la razon о la fuerza», т.е. «если не доводами, так силою», Чили вступилась за нарушенные права своих граждан, людей богатых, принадлежавших к местной аристократии, и через несколько месяцев после объявления войны, чилийский флот высадил свои войска на Перуанскую территорию, между Иквикве и Арикою. Эта кампания была длинным триумфальным шествием чилийцев, хотя некоторые шаги их стоили больших жертв; так, например, им дорого обошлась вылазка у Такны и взятие штурмом двух циркумваллационных линий—Чориллоса и Мирафлореса, защищавших Лиму. В силу трактата, предъявленного победителями, Чили, захватившая ещё раньше у Боливии департамент Кобиджи, увеличила свои владения перуанским департаментом Тарапака, в пределах которого и находились селитренники, послужившие яблоком раздора; при этом она выговорила себе право пользоваться впродолжении десяти лет доходами с Такны, Арики и всей окружной территории до самых Анд. Эти северные пустыни, которые чилийские патриоты некогда называли преградами, «поставленными самим Провидением» для защиты страны от всякого нападения с севера1 Porez Rosales, „Essai sur le Chili“. , были перейдены самими же чилийцами, которые без стеснения присоединили территории, лежащие за ними. Поверхность Чили, распространившаяся почти на 275.000 квадратных километров, увеличилась таким образом почти вдвое и сразу стала в полтора раза больше Франции. Если Чили добровольно уступит Боливии департамент Такны за 10 миллионов пиастров, или если, как надеются боливийцы, отдаст им его в подарок, чтобы обеспечить себе долговременный союз, то этим она лишь укрепит свое величие, при­совокупив к славе подвиги великодушие.

Чили, держава морская, увеличилась приобретением земель, уединенно лежащих среди океана. Островки Сан-Амброзио и Сан-Феликс, а равно группа островов Жуан-Фернандес, расположенные по меньшей мере в тысяче километров от континента, достались, весьма естественно, Чили вследствие их относительного соседства с этою территориею; затем та же южно-американская держава захватила лежащие среди Океании большой остров Пасхи и островок Сала-и-Гомец. До окончательного завладения островом Пасхи или Вайху, чилийским кораблем, остров этот считался принадлежащим Франции, так как колонист, поселившийся там за много лет до этого захвата, был француз, среди рабочих-таитийцев, также французских подданных.

Но как ни хорошо вооружена Чили среди южно-американских наций, ей однако пришлось немало пострадать от пограничного государства, Аргентинской республики, от которой она отделена только мысленными границами, ещё окончательно не обозначенными на оффициальных картах. Такая граница, охватывающая не менее 5.000 километров, неизбежно порождает частые распри и, за недостатком братского доверия и добродушия, улажение вопроса между тяжущимися сторонами требует очень тонких дипломатических соображений. По крайней мере при разделении Огненной Земли пришлось устранить очень сложное затруднение. До 1881 г. Магеллания и архипелаги южной оконечности континента оставались нераздельными; с той и с другой стороны заявлялись притязания на владение всеми этими землями. В силу трактата, заключенного в Буэнос-Айресе, пограничная линия следует по вершине водораздела, между склонами Тихого и Атлантического океанов, только до 52° широты. Достигнув этой параллели, граница прямо устремляется на восток вдоль градуса, до точки своего скрещения с 70° долготы, на запад от Гринвича (72°20’21" от Парижа); там начинается правильная линия границы, следуя по вершине холмов до мыса Дунгенес, который образует пограничный столб при атлантическом входе в Магелланов пролив. В самой Огненной Земле граница восстановляется у мыса Эспириту-Санто и продолжается прямо на юг до пролива Бигль, совпадая с 68°34’ долготы к западу от Гринвича (70°54’21" от Парижа). Весь архипелаг островов, лежащий к югу от Бигль-Чаннель, принадлежит Чили; таким образом южный утес Нового Света, мыс Горн и островки Диего-Рамирец составляют часть Чилийской территории, тогда как архипелаг Штатов,—Staaten-Ijland,—лежащий не на юге Огненной Земли, а на её восточной оконечности, принадлежит Аргентине; это последний хребет Андов. Что касается Магелланова пролива, то он считается нейтральным и свободно открыт для прохода судов решительно всех наций; договаривающиеся державы обязываются не воздвигать никакой крепости, никакого укрепления, которые бы нарушали свободное судоходство по большому между-океанскому проливу. Рассматривая длинную андскую границу, проходящую с севера на юг между двумя государствами, приходится согласиться, что самый текст трактата дает повод к различным препирательствам. Он постановляет, чтобы «раздельная линия шла по самым высоким вершинам обоих склонов водораздела». Но эта линия, перескакивая с вершины на вершину, вовсе не совпадает с линией водораздела двух противоположных склонов. Для первого примера возьмем хоть гору Аконкагуа, этот высочайший массив Южной Америки,—которой из двух республик она должна принадлежать? Если пограничная линия пройдет по самым высоким гребням гор, то она коснется верхушки этой горы, которая станет между-народным рубежом. Если же пограничная линия будет совпадать с вершиною водораздела между двух склонов, то весь массив Аконкагуа очутится на Аргентинской территории. Далее в трактате говорится, что размежевание должно быть произведено тремя делегатами, из которых двое являются представителями обоих пограничных государств, а третий назначается с общего согласия для уничтожения равенства голосов. В случае важного разногласия, в качестве решающего голоса должна быть призвана одна из дружественных держав. А между тем сколько раз на обоих андских склонах возникали раздоры между соседними государствами, сколько раз поднимался вопрос о военных приготовлениях, о тайных союзах и будущих присоединениях! *Существующие пограничные споры с Аргентиной отданы на решение британского правительства, и третейский суд по этому делу заседает теперь (1900 г.) в Лондоне*.

Поверхность Чилийской территории в различные эпохи, по Вагнеру и Супану:

В 1880 г., вместе с островами Жуаном-Фернандес, Сан-Амброзио, Сан-Феликс, и пр.—298.716 кв. кил.; в 1881 г., после раздела Магеллании—493.716; в 1883 г., после трактатов с Боливией и Перу,—776.000; в 1888 г., после присоединения островов Пасхи и Сала-и-Го­мец,—776.124 кв. кил.

По численности населения Чили, уступая Бразилии, Аргентине и Колумбии, занимает четвертое место в ряду наций Южной Америки; но она быстро прогрессирует в этом отношении: население возрастает во всех провинциях, особенно в центральных, вокруг столицы и её порта Вальпарайзо и в земледельческих районах. Южная часть, между островом Чилоэ и мысом Горн, почти совершенно пустынна, а также северные области, завоеванные у Боливии и Перу, относительно в десять раз менее населены, чем первоначальные провинции.

Народонаселение Чили по последней переписи (28 ноября 1895 г.):

Пространство—776.122 квадр. килом. Население—2.712.145 жителей. Плотность—3,6 на кв. кил.

К этому надо прибавить около 50.000 индейцев.

Географическое исследование Чили, значительно более подвинувшееся вперед, чем во всех других андских странах, не прекращается до сих пор. Оно началось позднее, чем исследование атлантического побережья Южной Америки, но зато дебютировало весьма важным открытием извилистого пролива, который перерезывает южную часть континента. Однако, Магеллану, на долю которого выпало, в 1521 году, счастье первому пройти в эти между-океанские ворота, некогда было задерживаться для обследования берегов пролива, и он продолжал свое кругосветное путешествие по безграничным водным пустыням. Маленькая эскадра Лоайсы, посетившая пролив пять лет спустя, не сделала никаких новых открытий в этих морских пространствах, несмотря на то, что снега, туманы и штормы продержали её несколько месяцев в этих водах; только одно судно этой эскадры, выброшенное бурею за восточное устье пролива, плывя наугад к югу, дошло до места, которое показалось капитану «концом земель», и которое, без сомнения, было одним из южных островов Магелланова архипелага. При выходе из пролива другое судно, под командою Гуевары, направилось на север и достигло берегов Новой Испании, не видевши, впрочем, ни одного берега Южной Америки. Когда, наконец, Алонзо-де-Камарго удалось, в 1540 г., пройти вдоль южно-американского побережья между Магеллановым проливом и одним из портов Арекипы, сухопутные экспедиции в чилийские страны были уже начаты. В 1534 г. испанский король издал декрет, которым жаловал Альмагро в ленное владение Нуево-Толедо, на юге Перу, повелевая завоевать его и колонизировать. Эта страна, ещё неизвестная испанцам, называлась у племени кичуа Чиле; это название и упрочилось за территорией, обозначая, по всей вероятности, страну «Холода». Сравнительно с берегами Перу, побережье Чиле (Чили) действительно отличалось более низкою температурою и даже в один из сезонов—холодною. В 1545 г. Альмагро, следуя по пути плоскогорий, а затем, свернув на восток, чтобы отмстить за убийство испанских посланников, перешел Анды в самой высокой их части и вступил в обширное владение, которое ему надо было покорить. Страна Капайапу, или Копиапо испанцев, была подвластна империи кичуа и даже не пыталась сопротивляться; повинуясь приказам брата инки, который сопровождал Альмагро, она добровольно сложила к ногам пришельцев свои сокровища. Завоеватель перешел Коквимбо, а затем на дальнейшие открытия командировал своего лейтенанта, Гомеца де-Альварадо, который проследовал берегом «почти до самого конца света», до такой страны, где жители ходили одетыми в тюленьи кожи и где дожди шли неизсякаемо. Где была граница этой экспедиции? Очень может быть, что река Мауле, так как за нею начинаются лесистые области, населенные индейцами, которых ещё не смягчило завоевание кичуа, и которые, конечно, храбро отразили бы вторжение чужестранцев. У них не было золота, чтобы привлекать завоевателей, которые и вернулись в Перу, следуя береговым путем, по бесплодным пустыням Атакамы и Тарапаки. С этими двумя маршрутами, туда и обратно, должны были связываться все другие завоевательные и колонизаторские экспедиции.

В 1540 году Педро-де-Вальдивиа возобновил дело исследования южно-американского побережья. Немного далее того места, где остановился Альмагро, он основал город Сант-Яго, который остался главным городом испанской колонии, сделавшейся республикою Чили; затем, двигаясь всё дальше, он достиг Биобио, границы Арауканской территории. Но здесь завоеватели столкнулись с людьми решительными. Сначала им удалось основать там несколько военных постов и даже колоний, но им вечно приходилось быть настороже, в виду неожиданных нападений и открытых бунтов, которые почти не прекращались; но на юге этих общин, остававшихся независимыми, продолжались постепенные присоединения береговых областей к большой чилийской колонии. После смерти Вальдивиа, убитого одним арауканцем, преемник его, Гарсиа Гуртадо-де-Мендоза, достиг острова Чилоэ, в сопутствии поэта Алонзо-де-Эрсилья, который писал свою знаменитую поэму «La Araucana» на древесной коре.

Это было в 1558 г., и в том же году мореплаватель Ладрильерос снова исследовал Магелланов пролив, с целью изучить его течения, так как составилось почему-то мнение, и совершенно неосновательное, будто воды в этом проливе имеют постоянное течение, как в реке, от восточного устья к западному; вопреки сложившемуся мнению, Ладрильерос констатировал, что воды находятся в полном равновесии на обеих сторонах прохода, и плавал туда и обратно между «Южным морем» и «Северным морем»1 J. G. Kohl, „Geschichte der Magellan’s-Strasse“. . Но колонизация в собственном смысле не шла дальше острова Чилоэ, где в 1566 г. основалась колония Кастро, и на который впродолжении более двух веков испанские документы указывали как на конец христианского мира, la fin de la Cristiandad. Морская экспедиция, под управлением кормчего Фернандо Галлего, разбилась у одного из островов Магелланова архипелага, под 49° южной широты; Жуан Фернандец был счастливее в своем путешествии между Каллао и Вальпарайзо: плывя по открытому морю, чтобы избежать опасных береговых ветров, дующих с юга, он открыл острова, которые названы его именем; эти острова получили важное значение, как морская станция, где проходящие суда могут запасаться провиантом.

В то время, как открытия испанских мореплавателей оставались вне Иберийского полуострова почти неизвестными, экспедиции в этих же морских пространствах английских пиратов наделали много шуму. В эту эпоху воспоминания о достопамятном кругосветном путешествии Магеллана и эль-Кано совершенно затерялись в отдаленном прошлом, и даже сами испанцы как, например, Эрсилья в своей Араукании, говорили, что этот путь исчез «может-быть, потому, что не умели найти входа в него, а может-быть и по той причине, что какой-нибудь остров, выброшенный разбушевавшимся морем и бешеным ветром, загромоздил пролив». Для испанского правительства такое неведение было даже желательным. Каждому капитану судов, плавающих по Южному морю, отдавался самый строгий приказ не принимать ни одного иностранца в состав экипажа: ворота громадного океана, покрывающего половину света, должны были оставаться неизвестными. Как раз в это именно время Франсис Дрэк собирался грабить испанские колонии Нового Света, на берегах Тихого океана. В 1578 г. он разыскал и удачно переплыл Магелланов пролив, затем, повернув на юг, открыл на западной стороне архипелага конечный пункт Америки, который с восточной стороны уже был открыт Гоцесом. Это кругосветное путешествие, которое Дрэк завершил мысом Доброй Надежды, обогнув область Молуккских островов, было рядом грабежей, каких так удачно не совершал ещё никто из корсаров: зато Франсис Дрэк разом приобрел и славу, и богатство.

Хотя не столь знаменитым, но не менее плодотворным в другом смысле было путешествие, предпринятое в следующем году мореплавателем Сармиенто-де-Гамбоа для исследования Магелланова пролива. Он первый из мореплавателей вынес из своих изысканий научные наблюдения. Высадившись на Магеллановом архипелаге у большого острова Мадре-де-Диос, он тщательно изучил все земли, отделявшие его от пролива, исследовав каналы, заливы и бухточки; определив точное положение гаваней, измерив различные глубины морских областей и высоту гор, проследив режим ветров, течений, приливов и отливов; большая часть названий, данных им, увековечились в географической номенклатуре. Переплывая Магелланов пролив, он увидел во сне большой город с башнями и куполами и почувствовал в этом как бы указание свыше осуществить видение на деле. Несколько лет спустя, именно в 1584 г., он действительно вторично посетил пролив, но на этот раз не целою экспедициею, а на одном судне, оставшемся от значительного флота, отправившагося из Кадикса; в этот свой приезд он основал последовательно два города,—один у восточного входа в пролив, Номбре-де-Жезус, другой—в центре пролива, на берегу длинного полуострова, который оканчивается мысом Фровард, или «Угрюмым». Этот город, на долю которого выпало с тех пор быть ключом пролива, охраняющим проход от вторжения всех врагов Испании, получил название Сан-Фелипе или Филиппополис; здесь основалась колония из четырех сот человек, включая в это число 30 женщин. К сожалению, Сармиенто, несмотря на чудеса энергии и настойчивости, проявленные им, не мог снабдить новых колонистов достаточным запасом провианта. Семена, привезенные ими из Испании, не взошли, и несчастные чужеземцы, брошенные на произвол судьбы, кое-как только поддерживали существование рыбною ловлею, так как город осадили патагонцы. В три года все жители Филиппополиса перемерли от голода и истощения. Кавендиш, пират, пошедший по следам Дрэка, нашел в развалинах города одни только закоченелые от холода, трупы: «Голодный порт» (Port Famine),—как он назвал это роковое место, был и самими испанцами прозван «Puerto Hamdre». Памятником Сармиенто служит одна лишь великолепная снежная гора, возвышающаяся на юге пролива, на восточном полуострове Огненной Земли.

После англичан, в Магеллановы области пустились голландские корсары, Маху, Кордес, Себастиан-де-Верт, Оливье-ван-Норт; но их экспедиции мало прибавили к познанию географии этой страны. Более века прошло со времени открытия Магалланом пролива, а между тем, несмотря на то, что Годес и Дрэк видели «конец земель», всё ещё господствовало мнение, что Огненная Земля связана с большим антарктическим материком. В эту эпоху один амстердамский негоциант Исаак Лемер, ученый географ и смелый предприниматель, убежденный в ложности общего мнения и в существовании свободного моря, не задумался снарядить два судна на поиски этого моря. Экспедиция отправилась в 1615 г. под командою его сына, Иакова Лемера, и ван-Шутена, Достигнув юга континента, они на одном уже только оставшемся у них судне вступили в морскую область, где поднимались высокие валы, шедшие с юго-запада, и где киты проходили длинными ватагами. Мореплаватели решили, что здесь-то и должен быть искомый проход, «королевский путь» между двумя океанами. Действительно, это был пролив, который с тех пор стал носить имя Лемера. На востоке они оставили длинный остров Штатов, который они считали частью австрального континента, затем обогнули на юге на большом расстоянии мыс Горн, который они принимали за мыс Огненной Земли, и вступили опять в Тихий океан, поднявшись до Магелланова пролива, прежде чем повернуть в обратный путь через Молуккские острова. На острове Яве Лемер и Шутен сделались жертвами монопольного режима: свои же соотечественники арестовали их и отобрали у них судно, обвинив в нарушении прав «Индийской Компании», которая имела исключительную привилегию на исследование морей юга.

После голландских открытий, испанцы старались узнать, нельзя ли запереть этот «Королевский путь», который облегчал доступ к Тихоокеанским колониям Испании. К берегам Огненной Земли был командирован Нодаль, с целью тщательного изучения их и обследования нового пролива. Он действительно совершил объезд вокруг этого острова и всего его архипелага; но результатом этой экспедиции было вынесенное убеждение в полной невозможности защитить эти морские пространства военными укреплениями; это вскоре и подтвердилось на деле, когда в 1624 г. голландский адмирал Л’Ермит провел здесь весь свой флот, который отправился на завоевание Чили и Перу. Впрочем, адмиралу этому более посчастливилось в географических исследованиях, чем в военных предприятиях: он открыл залив Нассау и узнал, что мыс Горн принадлежит к группе совершенно отдельных островов, известных теперь под его именем, которое испанцы изменили в Ермита. Другой голландский мореплаватель, Гендрих Броуер, сделал подобное же открытие на территории Штатов, констатировав её островное положение: с тех пор мореплаватели, рыболовы и буканьеры, отправлявшиеся в эти морские области, знали, что Атлантический и Великий океаны соединяются здесь посредством широких проливов. Во всех этих исследованиях принимал участие один только французский мореплаватель, именно Маркин, который переплыл Магелланов пролив в 1713 г., чтобы достигнуть западного берега Америки; но, вместо того, чтобы следовать по «длинному рукаву», или Long Reach, он отклонился в боковой канал пролива, который теперь известен под названием его судна—Барбара.

Время от времени в Чили наезжали иезуиты-миссионеры и составляли карты её, более точные, чем карты первых мореплавателей. В 1646 г., миссионер Оваль издал в Риме карту Чили, которая была лучше всех, существовавших до тех пор: Сансон д’Аббевилль прямо только перепечатал её, десять лет спустя, не прибавив к ней ничего нового. Другие миссионеры переходили Анды с тою целью, чтобы основывать среди патагонцев восточного склона религиозные общины, так как в 1782 г. один из исследователей Рио-Негро, Базиль Вильярино, нашел на берегах озера Нахуель-Хуапи развалины древних миссий. Изгнанные из Чили иезуиты вывезли оттуда драгоценные географические документы. Игнацио Молина издал, между прочим, в Болонье научное сочинение о Чили, в котором резюмировались все сведения относительно этой страны, существовавшие в конце последнего века до периода политического и социального преобразования, наступившего вскоре после того. Один французский священник, Фёлье, определил в начале XVIII века приблизительную длину чилийских берегов. Эти наблюдения были исправлены только в XIX столетии мореплавателями различных наций.

После образования Чилийской республики, Великобритания с целью создать торговые сношения со странами, до тех пор закрытыми для её негоциантов, организовала достопамятную экспедицию Кинга и Фиц-Роя, в которой принимал участие натуралист Дарвин, тогда ещё молодой и никому не известный. Это десятилетнее путешествие, начавшееся в 1826 г. и окончившееся в 1836 г., положило начало новой географической эры этих южно-американских областей. Целью этой экспедиции было тщательное исследование Аргентины и Чили, по тому же маршруту, которого Гумбольдт и Бонплан держались на другой оконечности континента. Экипаж Adventure и Beagle пополнил во всех деталях карты Магеллановых земель. На юге Огненной Земли они открыли замечательный фиорд Бигль-Ченнель, который, походя на широкую реку, окаймленную ледниками, извивается между Огненной Землей и южными архипелагами; таким образом они исследовали все боковые излучины Магелланова пролива—Отвей-уатер, Скиринг-уатер; на севере западного входа в пролив они объехали все его продолжения—канал Смита, канал Мессиер и другие фиорды, извивающиеся между лабиринтом островов, уже посещенных Сармиенто. К северу от Чилоэ и залива Релонкави, им почти не пришлось изменять плана берегов, уже достаточно хорошо обследованных; в отношении этой местности главные заслуги этой экспедиции состояли в наблюдениях, сделанных Фиц-Роем и Дарвином по части геологии берегов, колебаний уровня почвы, метеорологии, флоры, фауны и всех явлений планетной жизни; с этими наблюдениями связываются все последующие исследования их преемников. Братья Филиппи сделали важные изыскания по геологии и естественной истории в Атакамской пустыне и в южных областях республики. Клод Гай исследовал физическую и политическую историю Чили и резюмировал наблюдения других географов в прекрасном сочинении, которое может считаться настоящею чилийскою энциклопедиею. Геолог Домейко, геодезист Моеста, астроном Жиллиз сделали, в свою очередь, драгоценные вклады в географию этой страны, которая, кроме того, была посещена и описана многими путешественниками. Из всех южно-американских государств Чили имеет наиболее подробные и точные карты. С 1848 г. Эме-Писсис начал свои работы по триангуляции Чили, которые продолжались шестнадцать лет и дали ему возможность составить карту в масштабе одна 250.000-я,—обнимающую более десяти градусов широты, от Кальдеры, на прежней боливийской границе, до рио-Котен, или Империаль, на юге Араукании: это—населенная часть Чили, где находятся коммерческие порты, рудники, железные дороги. С тех пор эта первая, пробная топографическая карта значительно пополнена и исправлена съемками в центральной области и год-от-году дополняется на севере и на юге, в территориях, недавно завоеванных у Перу и Боливии и в Магеллановых архипелагах. В 1875 г. гидрографическое бюро в Чили стало издавать карты побережья; с тех пор её моряки принимают участие и в трудах по исследованию чилийских берегов, наравне с европейскими и северо-американскими их собратьями. В 1882 году судно Romanche высадило в Оранжевой бухте, недалеко от архипелага мыса Горн, группу французских ученых, командированных для наблюдения над прохождением Венеры по диску солнца, и эти ученые в свободное время делали точные съемки лабиринта проливов и фиордов и изучали естественную историю и этнологию страны.

II

На всём своем протяжении, от границ Перу до самого южного пункта континента и даже дальше—до островной горы мыса Горн, чилийская почва постепенно поднимается, чтобы образовать один или несколько кряжей большой Андской цепи; эта горная система прерывается только у южной оконечности проливами фиордов или прежними рукавами высохших морей.

На север от Такны, Кордильера, возвышающаяся над приморскими равнинами в сотне километров от побережья, начинает изгибаться параллельно берегу; но вулканические скалы Перу продолжаются и в Чили, и эруптивные конусы господствуют над широким пьедесталом, образуемым закраиной плато. Вулкан Кандараве (4.800 метров) или Потупака—с которого текут два ручья, впадающие, один—в Тихий океан, а другой—в боливийскую рио-Мауре,—выбрасывает ещё до сих пор пары, и фумароллы его отлагают в кратере громадные кучи серы. Другие горы вулканического происхождения, покрытые снегом, питают истоки рек Такны и Мауре, главного притока Дезагуадеро. Главный конус этой группы, Такора (6.017 метров), и его сосед Чипикани, оба снеговые, господствуют на севере над перевалом Гуаилиллас или Уаилиллас (4.495 метров), откуда моря не видно, а приметны только темные силуэты гор с белыми снеговыми пятнами; из трещин этих гор поднимаются облака паров1 S. George Squier, „Peru“. . Вершина водораздела находится на 300 метров ниже, с восточной стороны, и с этой вершины виден на юго-востоке стоящий на Боливийской территории изолированный конус Сагама или Саяма, который поднимает свою дымящуюся вершину на 6.415 метров; по ту сторону чилийской границы, в самой цепи Кордильерских гор, находится вулкан Помарапе (6.250 метров), который также выбрасывает пары. Далее на юг возвышается Паринакота (6.376 метров), отделенная озером Чунгарра от хребта с вершиной Гуалатиери (Уаллатири) в 6.000 метров, стоящею, подобно Сагаме, на севере, и Ислуге или Ислуе (5.200 метров), на юге, внутри горной цепи, образующей внешнюю закраину плато. Туземцы говорят, что из вулкана Ислуги часто слышится подземный гул.

В этой области Анды делятся на два хребта, заключающие в себе котловины с ровным дном, которые, вероятно, прежде содержали озерную воду, а теперь они известны под названием pampas; одна из них—пампа Хуаско, а другая—пампа Чакарилла; обе лежат на высоте 3.850—3.860 метров. Овальный цирк гор, в которых они заключены, имеет свой главный гребень на восточной стороне; там возвышаются две невады, Иквима (6.175 метров) и Торони (6.500 метров). Западный хребет, где господствует две вершины, Тата-Ячура (5.182 метра) и Ябрикоя, почти такой же высоты, понижается на восток от Иквимы и образует нечто вроде правильной платформы, высотою в 4.160 метров, которая походит на стол и потому называется mesa. Она служит наружною ступенью восточного хребта, т.е. настоящей Кордильеры, которая здесь носит название сиерра-де-Силилика и имеет высочайшие пики и вулканические вершины с действующими ещё кратерами. Туа, Чало или Чела, Олка, Мино, высота которых варьирует между 5.000 и 5.300 метрами, а также вулкан Оллагуа (5.590 метров) представляют собою главные трубы очага лавы и паров, который простирается под восточной цепью; кроме того, на западном боковом отроге возвышается вулкан Сан-Педро2 Hugo Beck, „Petermann’s Mittheilungen”, 1865. Heft VIII. . Все эти горы ориентированы в некотором беспорядке, отклоняясь то вправо, то влево от нормальной оси орографической системы. Высочайшая вершина в этой области Анд, Аукаскилуча или Аукакильча (6.170 метров) возвышается даже совершенно отдельно среди Боливийской территории над пространствами солончаков.

Эти вулканы, эти снеговые горы окружены слишком обширными пустынями, слишком бесплодными равнинами и оврагами, чтобы могли быть посещаемы многими путешественниками. Большая часть из них были наблюдаемы лишь издали или с ущелий, которые извиваются у их подножий. Старались только отождествить их точным образом, измерили или, по крайней мере, вычислили их приблизительную высоту, но восходить на них никто не пытался. Исключение составляет только гора Оллагуа (5.885 метров), которая, благодаря Антофагаста-Гуанчакской железной дороге, огибающей её подошву, возбуждала больший интерес, чем другие вулканы. Инженер Ганс Бергер первый поднялся на неё до самого кратера, в конце 1888 г. До высоты 4.700 метров он мог, вместе со своими спутниками, взбираться верхом на мулах, но дальше откосы становились слишком крутыми, чтобы продолжать путь с такими удобствами; пришлось спешиться и почти карабкаться по глубоким пескам, а затем по мелким каменьям, пробираясь между снеговыми расселинами, пока наконец удалось достигнуть нижней закраины кратера, находящейся ещё на 350 метров выше конечных выступов горы. Ни одна из пяти вершин, господствующих над кратером, не имеет отверстий для выхода паров и лавы. Нынешний кратер не имеет обычной формы полукруглой чаши: это—совокупность трещин и ямин, образующих в каменной массе род решета, через которое со свистом и громом вырываются белые клубы водяных и серных паров; все щели и дыры этого решета окаймлены ярко-желтыми кристаллами. Когда эти расселины перестанут выбрасывать серу, они, по всей вероятности, будут совсем завалены кристаллическим снегом, как погасшие сольфатары, расположенные ниже, на склоне горы. За действующими жерлами виднеются заваленные отверстия, между прочим, жерло Порунпы, усеченного конуса, возвышающагося всего на 3.500 метров над цоколем пампы. На окружности горы видны следы ледников, с их полукругом морен: они свидетельствуют о том, что прежде климат здесь был более сырым, как и во всей Кордильере.

На юг от вулкана Оллагуа, главная горная цепь, заключающая все вулканические отдушины, идет сначала правильно с севера на юг, затем развертывается по направлению к юго-западу, чтобы соединиться, под широтою Копиапо, с западным стволом Анд, связывающим все сходящиеся отроги, которые спускаются, чрез Атакамскую пустыню, с высоких земель к океану. На цоколе главной кордильеры возвышаются или круглыми шапками, или острыми пирамидами по крайней мере тридцать потухших вулканов, все более 5.000 метров высоты: вулканы Атакама, Ликанкаур, Токонадо, Хласкар, Тумиса, Сокаира следуют один за другим с небольшими промежутками. Другие массивы огненного происхождения виднеются с правой и левой стороны главной горной цепи. «Вулканы» Антопалла, достигающие в самом высоком своем пике 6.370 метров высоты, стоят среди восточных солончаков, тогда как Сокомпос (5.980 метров), Гуанакуеро и Лулайлако (6.600 метров) вздымают свои снежные конусы гораздо западнее, на одной из наружных ступеней1 Phillippi, „Lettre а М. Alph. de Candolle”; „Globe”, Tome V, nov. 1885 до января 1886 года. . Эти горы, мало известные, несмотря на их громадную высоту, превосходящую одною или двумя вершинами даже высоту массивов Чимборасо, вполне доступны для восхождения, так как склоны их отлоги, и если путешественнику представляются какие-либо затруднения, то разве только в виде недостатка воды, потому что дождевая вода вся поглощается ноздреватою почвою. До сих пор восхождение было совершено только на Ликанкаур; Щтейнман, восходивший на эту гору до высоты 5.400 метров, т.е. на 400 метров ниже верхнего конуса, нашел в том месте, до которого добрался, следы человеческих жилищ, и ему казалось, что он видел следы тропинки, ведшей на вершину2 „Petermann’s Mittheilungen”, 1883. . Вся Атакамская область до самого моря занята горами, которые большею частью идут параллельными хребтами по направлению с севера на юг; но между ними есть массивы и неправильные контрфорсы значительной высоты. Ближайшие к морю горы превышают 2.000 метров: одна из гор береговой цепи, Триго, достигает 2.673 метров; Серро-Негро, стоящая на восток от Антофагасты, поднимается на 3.343 метра3 Josiah Harding, „Journal of the Geographical Society”, 1876-77. . Горы Караколес, или «Раковин», названные так от находимых там аммонитов, также превышают 2.000 метров.

За нормальною линиею берегов находится вал скалистых гор, который связан с континентом. Это—хребет Мехильонес, выдвигающий свой южный конечный мыс на 1.264 метра и охватывающий на побережье две глубокия вырезки, на севере—залив Мехильонес, а на юге—бухту Жоржа или Чимба. Равнина, которая с восточной стороны этой внешней цепи соединяет оба залива, есть, очевидно, не что иное, как морское дно, поднятое в очень недавнюю эпоху. Самые глубокие слои, лежащие на твердой скале, содержат толстый кремнистый пласт, вроде трепела, почти целиком образовавшийся из остатков морских животных, инфузорий, морских ежей и кораллов. Над ними лежат раковистый песчаник, гипс и кучи каменной соли; затем верхние слои состоят из песков, в перемежку с створками раковин, вроде тех, какие в настоящее время живут в соседних морях4 Philippi, цитированное сочинение. .

Пик Юнкал (5.342 метра) и на юго-западе пик Донья-Иньес (5.560 метров) суть первые большие вершины Андской кордильеры в пределах прежнего Чили. Немного южнее находится горный узел, который связывает различные кряжи: с одной стороны атакамские, с другой—боливийские и аргентинские. Здесь заканчиваются древние озерные бассейны, которые представляют обширные ровные пространства между различными кордильерами; вследствие различия в климате, отличающемся здесь большей влажностью, возвышенные земли в этой местности более изрыты котловинами и долинами и представляют, по крайней мере на склоне, обращенном к югу, к аргентинским равнинам, расположенные ярусами откосы, составляющие цепи гор. Так образуются массивы, которые с южной стороны представляют группы вершин—Серро-Азуль, Серро-Пейнадо, Негро-Муерто, Серро-Браво,—тогда как на севере, у между-андских плоскогорий, это не что иное, как несколько выступающие рубцы возвышенных земель.

Узкая зона долины Чили в собственном смысле, без недавно присоединенных территорий, разделяется ещё, с точки зрения орографического рельефа, на три параллельные полосы, идущие с севера на юг различною шириною: это—Андская кордильера, береговая цепь и, между ними, продольная долина, прерываемая местами, в северных областях, поперечными уступами. В Южной Чили промежуточная долина, хотя очень извилистая и в некоторых местах представляющая даже нечто вроде ущелья, сдавленного противоположными мысами, остается открытою и имеет постепенный наклон. На юге она усеяна озерами, затем, ещё более понижаясь, почти сравнивается с морем, образуя большой морской резервуар, полу-озеро, полу-залив; ещё дальше равнина переходит в пролив и образует длинную улицу каналов, которая продолжается между наружными островами Магелланова архипелага—продолжением краевой цепи и Андскою кордильерою, подножие которой погружено в море. Береговая цепь гораздо ниже Андской, а в некоторых местах она уступает в высоте даже поперечным кряжам, которые соединяют её с главным остовом; но как с той, так и с другой стороны замечается некоторое соответствие в рельефе выступов. Самые высокие вершины Чилийских Андов находятся на восток от Квиллоты, Вальпарайзо и Сант-Яго, между 32 и 34 градусами южной широты; под тою же широтою и береговая цепь содержит свои высочайшие пики.

Из этих двух параллельных кордильер более высокая та, которая, по своему образованию, принадлежит к позднейшему времени. Береговой рубец, образующийся главным образом из холмов с мягкими очертаниями и волнистыми вершинами, состоит, в северных и центральных провинциях, из гранита и других кристаллических горнокаменных пород, в южных же слои его заключают слюдяной сланец, а третичные пласты, называемые здесь cancaguas1 Diegos Barros Arrana, „Elementos de Geografia Fisica”. , лежат со стороны моря на венчике древней формации. Острова, продолжающие на юге береговую цепь, принадлежат к той же палеозойской эпохе. Большая Андская кордильера, позднейшего происхождения, состоит преимущественно из метаморфического порфира вторичной эпохи, являющагося в других местах в виде известняка, мергеля и песчаника; помимо того, во многих местах на цоколе прежних земель, виднеются вулканические скалы, трахиты и новейшие лавы. Что касается до продольной долины, заключенной между двумя стенами гор, то она покрыта озерными пластами, относящимися к третичной эпохе и напоминающими своей формацией земли Боливии, по которым протекает Дезагвадеро, и Атакамскую пустыню: они состоят из песчаника и глины, сверх которых наброшены обломки скал и гравий, нанесенные с Анд лавинами и потоками. Ископаемые здесь очень редки, но кое-где попадаются следы растительности, а в илу, наполняющем углубления поверхностных слоев, случается находить кости «андского мастодонта»2 A. Passis, „Memoire sur lа constitution geologique de lа chaine des Andes”. . В южной области, где промежуточная борозда долин становится чуть заметною, в поперечных цепях констатировано углубление, соответствующее оси средней долины.

Горный узел, в котором связываются отроги Атакамы, Боливии и Аргентины, имеет высокую вершину, почти в 6.000 метров, которую называют «вулканом» Копиапо и по близости которого действительно находят громадные отложения серы. На юг от этого величественного массива Аргентино-Чилийская кордильера расширяется в плоскогорье, горы которого относительно не особенно велики, но перерезаны трудно проходимыми длинными ущельями, где вечно завывает ветер. Один из этих перевалов, очень оживленный, благодаря тому, что соединяет Фаматинские рудные области—в Аргентине, с Копианскими—в Чили, носит название Портоцуэло-де-Коме-Кабальос (4.426 метр.), что значит «проход Конееда». Другие тропы переходят Анды южнее, через пороги Пулидо и Пиркас-Неграс. Эти дороги отличаются от обыкновенных горных дорог своими длинными скатами и большой продолжительностью перехода через плато. Масса кордильеры состоит в этих областях из землистых, желтоватых холмиков, рассеянных без всякого видимого порядка и покрытых местами снегом. В пейзаже нет ничего живописного, ни грандиозного: простые кучи обрушившихся камней, и там, и сям выступающие конусы черных скал, поднимающихся, как, например, Серро-дель-Потро и Серро-дель-Кобре, на несколько сот метров над длинною, волнистою поверхностью нагорья. В наиболее защищенных глубинах показывается редкая трава, в перемежку с выветрившимися солончаками, белыми как снег. По краям дорог валяются скелеты животных и торчат деревянные кресты, знаменующие могилы путешественников. Эти «кордильерские пампы» очень опасны для переходов зимою, начиная с мая по ноябрь, и особенно во время смены сезонов, когда свирепствуют страшные бури, несущие с собою пронизывающий холод, от которого путнику совершенно негде укрыться, так как на дороге не встречается ни одной скалы. Но летом Катамаркаские и Риояские погонщики мулов бродят сотнями по этим пустыням, с табунами лошадей и мулов, которых у них покупают чилийские горнопромышленники1 Martin de Maussy, „Description de la Confederation Argentina”. .

На юге от Серро-дель-Кобре, Кордильера представляет тот же самый характер; впрочем, контрфорсы, которые на востоке всё время расширялись, со стороны Аргентины суживаются, тогда как на другом склоне, к морю спускаются довольно высокие отроги. Одно из этих боковых звеньев, которое отделяется от Андов у массива Трес-Круцес (4.669 метров), образует поперечный кряж Донна-Анна и оканчивается у самого берега, между долинами Хуаско и Коквимбо, группою Пахональ, в 2.048 метров высоты. Ещё южнее, между речными бассейнами, проходят другие поперечные цепи, но ни одна из них не достигает такой высоты, как Пахональ. Даже главный гребень в этой части своего протяжения понижается: перевал дель-Азуфре открывается на высоте 3.645 метр., т.е. на несколько сот метров ниже других проходов большой Чилийской кордильеры; но этот перевал мало посещается, по причине его косого направления в цепи двух выходящих оттуда долин. Ни в каком другом месте Андский хребет не придвигается так близко к берегам Великого океана. Немного южнее перевала Азуфре до моря считается по прямой линии всего 107 километров, а до аллювиальной равнины, по которой извивается рио-Иллапель, не наберется и 38 километров2 Carte d’Aime Pissis, в 1:250.000. . В этом месте горные хребты, возвышающиеся на Аргентинской территории, но которые перерезываются притоками рио-Сан-Жуана, присоединяются к главному выступу и утроивают его толщу.

Отклоняясь на юго-восток, кордильера сразу принимает высоту самых больших андских массивов. Серро-дель-Мерседарио превышает даже Чимборасо, Хуаскан, Иллимани и Сахаму: его громадный снежный купол, по которому проходит аргентино-чилийская граница, возвышается, по определению Писсиса, на 6.798 метров, но он ещё уступает в высоте своему южному соседу, Аконкагуа, исполину Андских гор (По Эме Писсису, высота его 6.834 метра; по Полю Гюссфельдту—6.970 метр.). Некоторые вершины, стоящие по бокам Мерседарио с юго-восточной стороны и которые Гюссфельдт обозначает названием массива Рамада, имеют более 6.000 метров. Хотя двуглавый Аконкагуа отстоит на 150 километров от океана, он виден с открытого моря и очень часто бывает свободен от облаков. Окруженный многочисленными контрфорсами, изрезанный на всей окружности извилистыми долинами, гигант этот довольно трудно доступен; верхняя его часть, на высоте около 2.000 метров, вздымается великолепным конусом над цоколем возвышенностей, вокруг западных и северо-западных склонов, тянется широким поясом фирновое поле, изрезанное трещинами; но переход через это поле не особенно труден, а ещё выше почти безснежные откосы только потому и неудобны для восхождения, что там слишком редок воздух и налетают неожиданные вихри. В 1883 г. Гюссфельдт два раза пытался подниматься на эту гору, но вынужден был останавливаться на высоте 6.560 метров, не доходя 400 метров до самой верхушки. Чилийцы часто называют Аконкагуа вулканом, но совершенно неосновательно; эта гора состоит из порфировых горнокаменных пород, без всякого следа кратеров, пепла или лавы.

Массивы Рамада и Аконкагуа отделены друг от друга брешью, получившей большую известность в истории Чили: это Валле-Эрмосо, или «Прекрасная Долина» (3.565 метров), называемая также лос-Патос или «долина Уток», по имени аргентинской реки, к которой спускается эта долина. Редко какой-нибудь путешественник отважится пройти с одного склона на другой по этой окольной дороге; но в 1817 г. генерал Сан-Мартин провел чрез эту долину всю свою армию, чтобы обойти испанские войска, поджидавшие его южнее, на перевале Кумбре; благодаря этому обходному движению, республиканские войска могли дать сражение роялистским солдатам в местности по своему выбору и одержали первую большую победу, которая повела к освобождению Чили. Между этими горами для путешественников существует другой проход, именно в южной бреши Аконкагуа, где вскоре должна пройти железная дорога. Этот проход не имеет своего собственного имени: его называют то просто Кумбре, т.е. «Вершина», то по имени одного аргентинского города Пазо-де-Успаллата, а иногда—Кумбре Иглезиа, в отличие от другого прохода, находящагося на 150 метров выше, с южной стороны горы, по которому зимою часто возят почту, так как он меньше заваливается снегом. По Гюссфельдту, самый низкий, всего чаще практикуемый перевал, под которым пройдет железнодорожный туннель, находится на высоте 3.760 метров. По краям этой дороги, очень легкой, незаметно поднимающейся последовательными террасами, расставлены через известные промежутки так называемые casuchas, т.е. будки, предназначенные для хранения дорожными рабочими их инструментов, но где также путники могут укрываться от непогоды во время больших бурь. Обыкновенно перевал этот переходят рано утром, чтобы не застиг ветер, который начинает дуть около десяти часов1 Martin de Moussy, цитированное сочинение. . Самый порог представляет горизонт, ограниченный со всех сторон голыми кручами; на юге виднеются скалы фирновых полей. На чилийском склоне узкая долина, замкнутая в скалах черного порфира, вмещает в себе зеленые воды лагуны Инка, резервуара без видимого истока; но прекрасные источники, которые струятся ниже, у подножия первых обитаемых жилищ, исходят, без всякого сомнения, из этого озера, пробиваясь под слоями мореновых обломков его южных берегов и чрез черное ущелье Пасо-дель-Сольдадо.

Наверху краевого кряжа, между чилийским склоном и Куйо—аргентинским Пьемонтом—стоит гора, носящая довольно обыкновенное в географической номенклатуре Чили название Юнкал. Она не достигает 6.000 метров, но важна, как центр разветвления боковой цепи, которая тянется на запад и северо-запад, чтобы образовать порог Чакабуко (1.286 метров), северную границу большой средней равнины Чили, где находится столица Сант-Яго. Тупунгато, гора эруптивного происхождения, следующая за Юнкалом в южном направлении, возвышается на 6.178 метров, и её верхний конус покрыт снежными массами. У её южного основания открывается проход Портильо-де-лос-Пиукенес (4.200 метров), названный так от одного злака, покрывающего склоны соседних гор и берега небольшого озера на чилийском склоне; его называют также Портецуело-де-Сан-Хозе, по имени потухшего вулкана (6.096 метров), который возвышается на юге, обратив к западу свой обширный, зазубренный кратер; в 1843 году землетрясение разрушило одну из соседних стен, обломки которой загромоздили долину на пространстве «более трех миль»1 Diego Barros Arana, цитированное сочинение. . Из снегов, заваливших кратер, вытекает ручеек, который соединяется с рио-Маипо, выходящей из другого вулкана, носящего такое же название. У выступов долины река эта прерывается водопадами.

Вулкан Маипо (5.384 метра), повидимому, тоже принадлежит к числу потухших, как и Сан-Хозе: не сохранилось никакого предания об его извержениях. Этот конус с очень длинными склонами стоит почти изолированно на широком гребне Кордильеры, заканчивающейся двумя остроконечными вершинами. Кратер, окружностью почти в 3 километра и наполненный снегом, наклоняется к востоку, в 2.000 метрах над озером дель-Диаманте, резервуаром с зеленою водою, откуда выходит на Аргентинскую территорию один из главных истоков реки, носящей то же наименование. С вершины, на которую Гюссфельдт восходил в 1883 г., открывается далекий вид на горы, сероватые со стороны Чили, черные со стороны Аргентины, которые покрыты снегами и исполосованы короткими ледниками: в обширном горизонте виднеется несколько узких полос зелени. На востоке, по направлению с севера на юг, вырисовывается другая кордильера, параллельная кордильере раздельного хребта, но на 1.500 метров ниже этой последней. У южного основания конуса, ущелье, или paso Маипо (3.473 метра), пересекает границу чуть заметным порогом, тогда как южнее более высокая брешь (4.110 метров), называемая Гюссфельдтом Атравесио-де-ла-Ленья, образует узкий гребень с крутыми склонами. Из этой выемки виднеется на юге, но уже вне Чилийской территории, вулкан Оверо (4.740 метров), покрытый черною лавою, серым пеплом и ледником, спускающимся вкось.

В этих областях снежные поля представляют особенную арборизацию, которая здесь получила название nieve penitente, т.е. «снега кающихся», вследствие того, что выступы фирна принимают под действием ветра и солнца формы монашеских фигур в клобуках: кристаллические частицы, которые не поддаются таянию и испарению, разветвляются самыми причудливыми фигурами, между шпицами которых, достигающими иногда высоты человеческого роста, проглядывает черная почва2 Paul Gussfeldt, цитиров. сочинение. . Под тою же широтою, как и вулкан Оверо, только уже на Чилийской территории, в боковой долине, образуемой двумя горными цепями, параллельными большой Кордильере, Гюссфельдт описывает великолепный ледник, который спускается до зоны культуры и жилищ. Исходный пункт ручья Лос-Сипрезес («Кипариснаго»), выходящего из этого ледника между двумя источниками, Агуа-де-ла-Вида и Агуа-де-ла-Муерте, и сливающагося с Качапоалом или Рапелом, находился в 1882 г. на высоте 1.910 метров; а туземцы показывают глыбу, лежащую на высоте 1.730 метров, которая тридцать лет тому назад достигала языка ледника. Писсис3 „Annales de la Universidad de Chile“, 1860; „Petermann’s Mittheilungen”, 1867, Heft X. определял нижнюю границу льда в 1860 г. на высоте 1.785 метров. Происшедший в 1848 г., во время сухого сезона, обвал ледника неожиданно открыл выход водам озера, которое настоящей лавиной низверглось в Качапоал, опустошая на пути прибрежные поля и деревни4 Plagemann, „Petermann’s Mittheilungen”, 1887. Heft II. . На стенах гор выше ледника попадаются исписанные камни.

Главная цепь, изрытая эруптивными отверстиями, выдвигает на высоте 4.478 метров правильный кратер Тингираирика, который за весь исторический период не имел ни одного извержения; далее к югу следуют хребет Лас-Дамас и вулкан Петероа (3.635 метров), который выбрасывал лаву или пепел в 1762 и в 1837 годах. Перевал Лас-Дамас получил свое название от астронома Сульяка, который обходил эти страны в 1805 г.: по его словам, этот горный проход так легок и удобен, что «даже дамы вполне свободно могут ходить по нём пешком». Высота его достигает 3.000 метров, и нет ни одного места, где бы растительность исчезала совершенно1 Martin de Moussy, цитированное сочинение. . Ущелье Планшон проходит на высоте 3.023 метров по самым склонам вулкана Петероа, и индейцы часто гоняют по этой дороге скот, который они скупают у аргентинских скотоводов и продают на рынках Чили. С заселением Сан-Рафаэля, в Аргентинской республике, этот Андский проход, относительно очень невысокий, несомненно, приобретет весьма важное торговое значение. Многие инженеры находили этот перевал наиболее удобным местом для проложения шоссейной или даже железной дороги, так как он лежит почти на одной широте с Буэнос-Айресом.

Вулканы, скучившиеся на юге вокруг Дескабезадо, или «Безглаваго» (3.888 метров), представляют следы прежних извержений, но в настоящее время находятся в покое; они составляют массив, помещающийся целиком на Чилийской территории, в гидрографическом бассейне Мауле, который питается их снегами, их маленькими ледниками и озерками, рассеянными в высоких долинах. Уединенный вулкан Лас-Иегуас (3.457 метров), или «Кобылий», потухший также уже с незапамятных времён, стоит в том же бассейне, на запад от главной цепи; теперь это не что иное, как nevado, подобно горе Серро-дель-Кампанарио (3.672 метра), возвышающейся на востоке, и своей северо-западной соседке, Невадо-де-Лонгави (3.207 метров). Перемена климата, выражающаяся в понижении средней температуры и увеличении сырости, обнаруживается уже в самом внешнем виде гор, с их снежными и ледяными покровами. Гора Невадо-де-Чиллан, купол которого, не превышающий, по всей вероятности, 3.000 метров (по Писсису, 2.735 метров; 2.879 метров), высится южнее, между 36 и 37 градусами широты, изливает на южном и восточном склонах значительный ледник, который не расплавлялся при самых сильных извержениях. Пласты снега, наносимые зимою, перемежаются во многих местах со слоями пепла, и траншеи, вырытые в фирне, показывают на большую глубину правильное попеременное напластование снега и вулканических камней. Вулкан высится не в виде одинокого конуса: он состоит из четырех вершин—Старой, Красной, Белой и Черной, откуда лава разлилась потоком на протяжении 40 километров. Впродолжении четырех лет, с 1861 по 1865 год, Невадо-де-Чиллан находился постоянно в действии и выбрасывал груды шлака. Лавина грязи завалила горный ручей Чиллан, и жившие в нём рыбы погибли, отравленные кислотами. В окружности горы появились горячие ключи различного минерального состава, фумароллы, сольфатары2 R. A. Philippi, „Petermann’s Mittheilungen”, 1863. Heft VII. .

В ста километрах на юг от Невадо-де-Чиллан, тоже на Чилийской территории, стоит почти столь же высокий вулкан Антуко, отделяясь от границы только узкою продольною долиною, наполненною водами озера, развертывающагося параллельно хребту: это—озеро Лаха, с лесистыми берегами, откуда вытекает река того же названия, одна из главных ветвей реки Биобио. Впродолжении исторической эпохи Чили, Антуко почти постоянно обнаруживал кое-какие признаки деятельности, хотя бы в виде легких клубов пара, исчезавших в голубом небе; но в предании не сохранилось ни одного случая, когда бы извержения этого вулкана причинили катастрофу. Что касается дальнейших вулканов, следующих один за другим в южном направлении, как-то: Трилопе, Каллакви, Монквимаи, Ллаима или Империал (3.010 метров), из которых все, за исключением последнего, ниже 3.000 метров, то все они находятся в состоянии бездействия. Эта часть Кордильеры перерезана удобопроходимыми ущельями; проход Антуко, открывающийся на юге вулкана того же названия, имеет, по исчислению Домейко, всего 2.100 метров высоты, и индейцы пользовались им во все времена; склоны его вовсе не крутые, и снег держится далеко не круглый год. Эта естественная брешь самой природой указана, как место для проложения железной дороги между Южным Чили и счастливым уголком Аргентины—Бахиа-Бланка. Впрочем, для этой цели предлагают также выбрать порог, образуемый гребнем на юге Ллаимы, и который уже назван, как перевал по преимуществу, именем Пасо-де-лос-Андес (проход через Анды).

Главная кордильера держится почти на одинаковой высоте, от 2.500 до 3.000 метров, проходя по восточной стороне южных провинций Чили в собственном смысле. Вулкан Вилларика, который с 1640 г. не раз видели курящимся, и откуда по ночам вылетают светящиеся пары, достигает 2.840 м. высоты; две горы, Риньигуэ и Пуэгуэ или Пунтиагудо, тоже переходят вершинами за границу снегов, которая находится на высоте 1.500 метров, под этой широтой; Озорно, замечательно правильный конус, имевший небольшие извержения в 1839 и в 1869 гг., возвышается только на 2.300 метров; что касается «вулкана» Калбуко, стоящего на юг от озера Лланквигуэ, то он, повидимому, никогда даже не имел кратера1 R. A. Philippi, „Petermann’s Mittheilungen”, 1863. Heft VII. . Первенствующею вершиною в этой переходной стране, где кончается континент Чили и начинается побережье Магеллановых фиордов, является Тронадор, или «Гремящий» (2.984 метра); названием этим он обязан не вулканическим извержениям своим, а лавинам, снегам и льдам, которые с грохотом низвергаются в долины2 Martin de Moussy, цитированное сочинение. . На севере этой горы, немецкие колонисты, поселившиеся в Южном Чили, открыли, в 1856 г., проход, который ведет прямо через горную цепь к «Тигровому озеру», или Нахуэль-Хуапи,—прекрасному водному бассейну, откуда выходит одна из главных ветвей рио-Негро. Этот перевал, называемый boquete Перец Розалец, находится на высоте всего 838 метров. В XVIII веке иезуиты-миссионеры уже знали проходы, соседние с Тронадором, так как они имели свой стан на аргентинском склоне, на одном островке Нахуэль-Хуапи. За этим ущельем, по направлению к югу, следует другое, на восточной стороне которого находится узкая ложбина фиорда Релонкави, первого фиорда, открывающагося на юге континентальнаго Чили; это один из самых узких фиордов, и растительность, покрывающая его стены, такая темная, что он имеет какой-то особенно мрачный и грозный вид3 R. A. Philippi, „Petermann’s Mittheilungen”, 1860, Heft IV. .

В огромной кривой, превосходящей 12 градусов по широте, которую описывает ещё Андская кордильера на юге от Тронадора, главная горная цепь и её контрфорсы нигде не представляют таких значительных высот, как на северных и центральных больших массивах. Вулкан Яте или Иебкан, господствующий над фиордом Релонкави, достигает 2.124 метров; следующая, в южном направлении, гора, Хорнопирен, на которую в 1872 г. всходил ботаник Даунтоун, имеет всего 1.610 метров. Гора Минчинмавида или Чалпирен достигает 2.420 метров; затем, далее на юг, следуют горные вершины Чана, Корковадо, Миллимоя (Мелимою), все почти одинаковой высоты. На острове Магдалена возвышается гора Моталат или Менталат (1.660 метров), занимающая своим основанием весь остров, который окружен круглым рвом, словно укрепленный замок. Денивелляция в несколько сот метров превратила бы все береговые горы в похожие друг на друга острова, так как они представляются в виде уединенных массивов или конусов, образующих скорее ряд, чем цепь в собственном смысле.

Полагают, что эти ещё неизследованные горы—вулканы, но ни история, ни предание ничего не говорят об их извержениях; только Дарвин упоминает про Минчинмавиду, говоря, что она курилась в 1835 году. Самая высокая из измеренных гор этой части системы, Сан-Валентин, стоящая у самого основания полуострова Тайтао, достигает 3.876 метров; но боль­шинство вершин, обозначенных на морских картах,—ниже 2.500 метров. Однако, если горы магелланового кряжа не составляют по высоте своих вершин большой горной цепи, то во всяком случае они имеют величественный вид: смелый профиль их откосов, разнообразие водных площадей, отражающих в своих прозрачных водах горделивые утесы, обилие ярко-зеленых лесов и чудные снега, ослепительно сверкающие своею девственною белизною, а затем хрустальные ледники, залегающие в долинах и теснинах;—всё это придает горам замечательно красивый вид. Каждый питон имеет, по всей вероятности, свое название, данное патагонцами или тегуэль-че; но так как эти названия остались, по большей части, неизвестными, то многие высоты получили свои наименования от мореплавателей, каковы, например, горы: Фицрой, Стокс, Пайн, Бурней, Ладрильерос, составляющие часть Кордильеры. Континентальный кряж оканчивается мысом Фровард, у основания которого соединяются два фиорда Магелланова пролива—«атлантический» и «тихоокеанский».

Береговая горная цепь Чили совершенно обособлена от Андской кордильеры только на юге от холмов Чакабуко, между Сант-Яго и Вальпарайзо. Эта цепь, состоящая из суровых утесов, местами очень крутых и трудно проходимых, представляет множество проходов всеми своими долинами или ущельями, через которые вылились в океан бывшие озера внутренней равнины. Одна из вершин этой цепи, Коллигуэ, стоящая на юго-восток от Вальпарайзо, достигает 2.230 метров; но южнее не встречается больше уже ни одной вершины, которая бы могла равняться по высоте с этою горой: даже главный хребет, Нахуэльбута, или «Большой Тигр», гранитная цепь, тянущаяся параллельно берегу в стране арауканов, не достигает 1.500 метров; далее на юге, Кордильера Пелада и другие береговые возвышенности, состоящие из слюдяного сланца и канкагуа или третичного песчаника, содержащего лигнит1 R. A. Philippi, цитированное сочинение. , имеют, в среднем, всего 600 метров высоты; самая высокая их вершина—860 метров. На морском склоне эти холмы, с голыми скатами и круглыми вершинами, имеют печальный и однообразный вид. Многие из них сохраняют ясные следы террас, которые Пеппиг, Дарвин и другие ученые считают за прежние пляжи, обточенные океанскими водами: каждая из этих ярусных платформ была выровнена морскими волнами. Таким образом следы прежнего морского уровня находят на сотню метров выше нынешнего, из чего можно предположить, что произошло или поднятие берегов, или понижение моря. О движениях уровня свидетельствуют ещё, кроме того, банки новейшего раковинного образования, совершенно такия же, какие находят в соседних морях и какие покрывают некоторые террасы2 Charles Darwin, цитированное сочинение. ; но из этого не следует, чтобы те последовательные ступени, которые видны со стороны гор, у выхода долин, были непременно морского образования: они могут быть продуктом размывания, совершаемого внутренними реками в барьере холмов, которые отделяют их от моря3 Sd. Suess, „Antlitz der Erde“. , а что касается до раковистых слоев новейшего происхождения, то это, может-быть, не что иное, как Kjorken­moddinger, т.е. кухонные отбросы: туземцы—арауканы, хилоты и хоносы—имели обыкновение вырывать вдоль берега ямы и наполнять их съедобными раковинами, которые прикрывали горячими камнями, травою и землею; всюду можно видеть остатки таких очагов или curantos. Впрочем, поднятие земель не составляет общего явления: на одном из островов Чонос, Филиберт Жермен констатировал оседание местности, выразившееся в том, что береговой лес был по частям совершенно поглощен водами4 Philibert Germain;—Fonck, „Zeitschrift far Ethnologie“, vol. IV, 1870. .

Другой вопрос, возбуждающий много споров у геологов, заключается в быстрых колебаниях уровня, происходивших в этой части чилийского берега. Самые сильные землетрясения имели место в 1822, 1835 и 1837 гг., вдоль залива Консепсион, под тою же широтою, на какой стоят вулканы Чиллан и Антуко. По единогласному удостоверению жителей, как сообщает Мариа Грахам, сотрясение 1822 г. имело следствием поднятие всего берега Вальпарайзо, или отступление моря, на протяжении почти 100 миль. В 1835 г. Фицрой и Дарвин констатировали поднятие почвы в заливе Консепсион; для самого города разница уровня составляла полтора метра, а остров Санта-Мариа, повышенный в косом направлении, поднялся своим южным концом на два с половиною метра, а северным—на три метра: в своей совокупности этот толчек выдвинул над водою видимую массу земли в таком количестве, что по своему весу она равнялась 363 миллионам таких пирамид, как Хеопсова1 Fitzroy;—Darwin;—Lyell. . Но постепенно прежний уровень восстановился: в четыре месяца исчез всякий след этого внезапного поднятия.

На юг от крайнего мыса, земля продолжается островом Чилоэ, который прежде назывался Чили-гуэ, т.е. «Часть Чили»: с открытого моря виден лишь залив, врезывающийся внутрь земель, но не пролив или «канал» Чакао, который отделил остров от южного полуострова Льянкигуэ. Также как и соседняя земля, самый большой выступ рельефа или вал Чилоэ представляет с западной стороны: это—продолжение береговой цепи, с крутыми холмами, высотою в 600 и даже 700 метр.; однако, самый высокий питон (975 метр.) возвышается на южной оконечности Чилоэ. Почва постепенно понижается к восточному берегу, т.е. к продолжению средней чилийской равнины, а пролив усеян островами и островками, как ок­рест­ности Сант-Яго усеяны пригорками и холмами. В Чилойским архипелаге насчитывают около двадцати островов; ещё больше этих островов на юге, в архипелаге Чонос, где они делятся на второстепенные группы лабиринтом каналов. Карты разлагают это огромное скопление на тысячу отдельных земель; но, соединяя общие контуры всех этих надводных масс, можно признать, что архипелаг Чонос, вместе с полуостровом Тайтао, выдвинувшимся южнее, составляет большой раздробленный полуостров, отделенный от патагонского побережья длинным фиордом, рукавом канала Мораледа. С севера на юг эта развалина, похожая на разрушившуюся плотину, развертывается в длину почти на 350 километров, при ширине у основания в сотню километров; но самый перешеек, заключающийся между двумя заливами и содержащий в середине круглое озеро, состоит из двух узких полос наносной земли. В центре самого высокого полуостровного массива возвышается гора Серро-Энсинас (1.200 метров).

Озеро Сан-Рафаэль, заключенное в перешейке, который соединяет полуостров Тайтао с контрфорсами горы Сан-Валентин, представляет одно из замечательнейших явлений на чилийском побережье. Ледник, возвышающий свои белые утесы на сто метров над водою, врезывается далеко внутрь озёрного бассейна, при выходе из галлереи темных скал, представляющих резкий контраст с иглами сверкающего льда. Он сползает по дну на глубине более 200 метров, до тех пор, пока подъемлющая сила, производимая его относительной легкостью в более плотной среде, не разломит его на куски. Кругом озера стоит постоянный грохот, происходящий от обвала глыб, а по поверхности длинными вереницами плавают tempanos или льдины, из которых некоторые имеют до 30 метров высоты. Течение гонит их в исток озёра, в рио-де-лос-Темпанос, а оттуда в залив Слонов, где пресная вода, получающаяся от тающих льдин, перемешивается с морскою. Каменья и ледниковая грязь способствуют постоянному повышению озерного дна: перешеек Офкви, низкая коса, ограничивающая озеро с юга, целиком состоит из обломков, наносимых с континентальных гор. Другой, ещё более значительный ледник, спускающийся с того же массива, как и Сан-Рафаэльский, находится в южной части перешейка, по которому протекает ленивая река, служащая для этих сырых земель водосточною трубою. В 1766 г. миссионер Гарсиа открыл интересную лагуну и прошел из залива в залив, перетаскивая на себе лодку через волок Офкви, который легко преобразовать в большой судоходный канал2 Enrique Simpson, „Anuario hidrografico de la marina de Chile“, nov. 1, 1875. .

На юг от полуострова Тайтао, изгибающагося на юго-западе в виде краббовой клешни, море совершенно свободно от островов на пространстве почти 100 километров; затем опять идут береговые архипелаги, под различными названиями, которыми английские моряки хотели увековечить имена своих правителей. Группа островов Веллингтон тянется почти у самого берега Магеллании, отделяясь от континента сначала проливом Мессиер, а потом узким каналом, извилистым, как река; в некоторых теснинах, именно в Инглиш-Нарроу, где канал суживается до 100 метров, и на повороте острова Сауморец, горы с гранитными стенами и сланцевыми откосами представляют грандиозный вид: суда копошатся, как насекомые, у основания громадных вершин1 Lucien Н. В. Wyse, „Bulletin de lа Societe Geografique de Lyon“, 1876—1877. , омываемых приливными волнами, которые бегут здесь с быстротою речных. Питон, оканчивающий группу с южной стороны (1.170 метров), получил название «Собор», благодаря своим куполам, колокольням и колоколенкам, которые выточило в этой горе время, а снега украсили белыми дорожками и карнизами. Новейшие исследования экспедиции Albatros и чилийского гидрографа Серрано показали, что этот архипелаг, считавшийся прежде за один остров, состоит из нескольких второстепенных групп, при чём был открыт внутренний канал, по которому плавание более безопасно, чем по проливу Мессиер. Точно также все исследования, которые производились далее на юге, в архипелагах Мадре-де-Диос, герцога Йоркского, Ганновер, королевы Аделаиды, способствовали от­крытию массы новых островов в рукавах фиордов, которые извиваются между горами. Очень может быть, что земли, принимаемые теперь за полуострова, на самом деле представляют собою острова: тот или другой кажущийся перешеек может быть перерезан проливом. Во всех этих фиордах вода имеет значительную глубину, которая превосходит даже водную толщу соседних морских пространств, но самая эта глубина представляет большую опасность для судов, застигнутых бурею: им трудно найти хорошую якорную стоянку под защитою берегов. Симпсон измерял глубины канала Мораледа, на восток от архипелага Чонос, и нашел от 140 до 320 метров.

Несмотря на бесконечное разнообразие разветвляющихся линий, какое представляет внутренний лабиринт фиордов, архипелаг Огненной Земли вполне соответствует другим Магеллановым землям по внешней кривой, необыкновенно изящной. Этот архипелаг начинается у западного входа Магелланова пролива «Столбом», или мысом Пиллар (535 метров), всегда окруженным пеной. Длинный копьеобразный остров, часть которого он составляет, есть «Земля Запустения» (Desolation-Land), напоминающая на южной оконечности Нового Света другую «Безотрадную Землю», находящуюся на северной оконечности. Затем, в сопровождении множества мелких островков, следуют острова Санта-Иньес, Кларенс и, наконец, треугольная территория в 50.000 квадратных километров, заканчивающая собою Америку,—Огненная Земля. Это название вызывает обыкновенно в уме представление о вулканах и обгорелых скалах. А между тем к этому большому острову гораздо более подходит название «Дымящаяся Земля» (Tierra de Humos), которое дал ему Магеллан, первый открывший его, но которое Карл V почему-то изменил в Tierra del Fuego, на том основании, что «нет дыма без огня»1 Рорреr, „Boletin del Instituto Geografico Argentino“, 1887, VIII. . Пар, который знаменитый мореплаватель видел стелющимся по равнинам, под низким сводом голубого неба, и который, без сомнения, служил сигналом, передававшим от племени до племени о приближении неизвестных людей на больших судах,—как нельзя лучше согласуется с суровым, тоскливым пейзажем берегов, омываемых неприветливыми водами Полярного океана.

Огненная Земля со всеми прилежащими островами представляет на узком пространстве последовательное развитие различных зон, которые идут в Южной Америке с востока на запад. Её береговая часть на западе и на юге, теряющаяся в архипелагах конечного мыса, принадлежит зоне Андского хребта: она унизана крутыми снежными высотами, заваливающими долины своими льдами и выдвигающими в море длинные, зубчатые мысы, которые разделяют разветвляющиеся бухты, глубокие фиорды. Первою горою в Андской области Огненной Земли является великолепная Сармиенто (2.020 метров), «Мон-Сервен» Магеллании, опоясанная до восьмой части своей высоты темным лесом, над который высятся громадные кучи снега, наполняющие впадины извивающихся ледников2 Darwin, „A Naturalist’s Voyage Round the World“. ; это, конечно, не вулкан: его высокие вертикальные стены не имеют ничего общего с эруптивными горнокаменными породами3 John Ball, „Notes of a Naturalist in South America“. . Имя другого знаменитого исследователя этих южных морей, Дарвина, тоже увековечено одною горною цепью Огненной Земли, которая тянется на севере вдоль канала Бигль и оканчивается около аргентинской границы горою Франсе (2.150 метров). Дальше, в Лаплатской территории, цепь уже понижается. Гора Рогатая имеет всего 1.318 метров, а гора «Трех Братьев», стоящая на самой окраине континента, немного только выше 500 метров. На острове Штатов андский кряж образует более крутые скалы и более возвышенные вершины4 Martial, „Mission francaise de cap Horn“. .

Концентрически к гористой закраине, состоящей из кристаллических скал, внутренняя или средняя зона Огненной Земли развертывается холмами, которые покрыты густыми лесами вечно зеленых деревьев; за этою областью сплошного леса, на севере и востоке, по направлению к Атлантическому океану, идет переходная полоса, где деревья растут с промежутками, как в парке. Вся остальная часть Огненной Земли, у Магелланова пролива и у восточных берегов, представляет собою обширную равнину третичной формации, нечто вроде Патагонии в миниатюре, где не видно ни одного кустарника: это совершенно голая земля, которая со стороны моря оканчивается утесами или перерезывается глубокими оврагами с высокими краями, у которых море размывает основание, унося обломки в прибрежные бухты. Контраст между обоими берегами—Атлантического и Тихого океанов,—полный: насколько один искромсан, извилист и растянут бесчисленными иссечениями, настолько другой развертывается правильным полумесяцем от пролива Магеллана до пролива Лемера. Что касается островов и островков, которые узкий канал Бигль отделяет от главного корпуса, именно—Хост, Наварин, архипелаг Уолластон, мыс Горн, то все они принадлежат к системе Андской кордильеры; это вершины плоскогорий и гор, пьедесталы которых глубоко погружены в воды Атлантического океана. Черная скала мыса Горн выставляет свои гребни на 150 метров выше валов, которые беспрестанно раскатываются в Южном океане.

Океанские земли, принадлежащие Чили, слишком удалены от побережья, чтобы можно было рассматривать их как земли, находящиеся в естественной зависимости от южно-американского континента. Их разделяют пропасти в несколько тысяч метров. Самая северная группа, Сан-Амброзио, открытая Жуаном Фернандецом, представляет собою архипелаг скал, почти недоступный для судов: он их назвал «Islas Desventuradas»—«Заблудшими островами». Самая высокая вершина Сан-Амброзио имеет 254 метра; Сан-Феликс или Морро-Амарилло достигает 183 метров; другая скала, высотою в 53 метра, замечательная своими двумя башнями в виде колоколен, своими базальтовыми столбами и глубокими изгибами, похожими на паперти, получила название «Питерборский Собор», которое ей дал один английский моряк в воспоминание о своем отечестве.

Группа, носящая имя Жуана Фернандеса, открывшего эти острова, известна, как и ост­рова Сан-Амброзио, с 1574 года, когда этому испанскому мореплавателю, плывшему от Перу к Чили, пришла счастливая мысль направить судно в открытое море, чтобы миновать Полярное течение, идущее вдоль побережья. Этот маленький океанический мирок состоит из двух островов и одного островка. На востоке выступает остров Мас-а-Тиерра, или «У земли», продолжающийся к югу островною горою Санта-Клара; в 160 километрах западнее виден остров Мас-а-Фуера, или «В открытом море», лежащий совершенно одиноко. Самый обширный из этих островов, Мас-а-Тиерра, обозначаемый иногда специально именем Жуан Фернандес, состоит в действительности из двух отдельных земель—довольно низкой, на юге, и более высокой—на северо-востоке; в центре возвышается пирамидальная вершина Юнкве, или «Наковальня», высотою в 983 метра, выходящая своею верхнею оконечностью за пределы области лесов: между каменьями только кое-где показывается низкорослый кустарник. Остров Мас-а-Фуера, хотя и меньше о. Мас-а-Тиерра, тем не менее имеет более величественный вид: его пик возвышается на 1.850 метров. Окруженные со всех сторон необъятными пространствами воды, обвеваемые резкими ветрами, острова Жуан-Фернандец получают с моря много дождя. Дождливый сезон, продолжающийся с апреля по сентябрь, характеризуется северными и северо-восточными ветрами, которые приносят с собою частые ливни; но и во время летнего сезона, с октября по март, дождь также идет по ночам и по утрам; тучи рассееваются после полудня.

Остров Пасхи и Сала-и-Гомец, которыми завладела Чили, принадлежат к группе островов Океании.

III

Чилийские реки, принадлежащие к западному склону Андов, не могут иметь значительного протяжения, вследствие узкости ската; к тому же почти все долины спускаются к Великому океану кратчайшим путем, перпендикулярно к Кордильере: в сухом климате земель, присоединенных на севере, и прежних северных провинций, реки представляют собою просто уади, пересыхающие в низовьях или даже уже в горных барранках; южнее это—горные ручьи, перерезанные порогами и водопадами, имеющие медленное течение только перед самым впадением в море.

Северные овраги, называемые rios, благодаря тающим снегам, смачивающим их песчаное русло, известны только как политические и административные границы; таковы: рио-Сама, отделяющая (1892 г.) Чили от Перу; рио-Камаронес, на которую претендует Перу; рио-Лоа, служившая прежде общей границей между Перу и Боливией; рио-Папозо, которая до трактата 1883 г. ограничивала с юга Боливийскую территорию. Река Копиапо, протекающая по Чили, теряется в песчаных равнинах, не достигая моря. Рио-Хуаско, текущая под более влажным небом, обыкновенно доходит до моря; только иногда её отделяет от него песчаная коса. Река Элкви или рио-Коквимбо, вода которой отведена в судоходный канал, и Лимари тоже с трудом достигают своих устий. Первыми постоянными реками Чили можно считать Чоапу и Аконкагуа, питаемые снегами двух высочайших гор Южной Америки. Далее к югу, в сырой части страны, Маипо, принимающая в свое русло воды ручейка, проходящего через Сант-Яго,—тоже настоящая, река.

Каждый из потоков, следующих дальше по направлению к югу до пролива Чакао, изливает весьма значительную в сравнении с своим бассейном массу воды, так как годовое количество дождей и снегов правильно увеличивается в этом направлении. Несмотря на свое короткое протяжение, Рапел и Матакуито тоже реки постоянные; через последнюю ходит паром. Мауле, бывшая неприступная граница империи инков, изливает в море излишек воды, в десять раз больший, чем Маипо. Итата, по обилию воды равняется с Мауле, а Биобио, долина которой занимает значительнейшую часть средней равнины, раскинувшейся между Андами и береговою цепью, катит вдвое больше жидкой массы, чем Мауле. Один из её притоков, рио-Лаха, выходящая из озера, покоющагося у восточного основания вулкана Антуко, круто спускается с гор в равнину: водопады его верховья считаются грандиознейшими во всём Чили. Рио-Каутен, или Империал, стоящая гораздо ниже по величине бассейна, катит также и меньше воды, но морской прилив поддерживает в ней течение до 24 километров от устья. Толтен, также как все другие реки южной оконечности Чили в собственном смысле, получает излишек вод озера, именно озера Вилларики. Валдивиа, выходящая из другого озерного бассейна и широко открытая у своего устья, представляет собою великолепный судоходный поток, которым пользуются пароходы. Рио-Буэно, загроможденная у входа баром, заключает в своем бассейне три главных озера Чили: Ранко, развертывающееся обширным овалом, усеянным островами, Пайегуэ и Рубанко, вытянувшиеся в виде узких долин. Хотя по величине бассейна Буэно и уступает другим чилийским рекам, тем не менее это всё-таки самая могучая из всех этих рек: она катит воды больше, чем Сена, Сомма или Шаранта. Что касается самой южной реки, Маулен, окаймленной болотами или nadis, то это не что иное, как водослив большого озера Льянкигуе, самого обширного из всех водных площадей Чилийской территории. Прибыль и убыль воды в чилийских реках, соответствуя временам года, подчинены строгому закону периодичности. Уровень рек поднимается зимою, в июне, июле и августе, под влиянием дождей, затем постепенно понижается до середины лета, т.е. до декабря и января, когда он снова начинает повышаться вследствие таяния снегов.

На юге, в Магеллановых землях, несколько быстрых рек низвергаются из высоких долин цепи, или струятся с их ледников; но одна из них всё-таки берет начало на восточном склоне Андов и пересекает горные цепи глубокими клюзами:—это рио-Палена, долина которой, извивающаяся на юге вулкана Корковадо, выходит в фиорды против южной оконечности Чилоэ; выше прохода бара, эта река судоходна на довольно большое протяжение внутрь материка. Палена орошает плодородную местность, где, по преданию, находился мифический город de los Cesares или Ciudad Encantada,—Эльдорадо южных областей континента1 Serrano, „Annuario hydrografico de la marina de Chile“, 1886. T. XI. . Гром, раздающийся иногда в горах и происходящий, по всей вероятности, от лавин, индейцы приписывают дьявольскому наваждению. С Кордильеры спускаются две ещё более многоводные реки, и полагают, что своей главной ветвью или некоторыми притоками они берут начало тоже в загорной пампе, на Аргентинской территории: это рио-Айсен и рио-де-лос-Хуэмулес. Эта последняя река судоходна до бокового ледника, опирающагося на пемзовые стены, которые лед быстро разбивает, заполняя собою их трещины; из этой реки отделяется поток черноватой грязи2 Enrique Simpson, „Annuario hydrografico de la marina de Chile“, T. I. 1875. .

Озера Северного Чили, высохшие от испарения, обратились в солончаки или в болота, но их прежние контуры до сих пор ясно обрисовываются, обманывая путешественников своим миражем. Громадные пласты наносов, сползшие с Андских гор, загромоздили эти озерные впадины—Аскотан, Атакаму и соседния лагуны. В лагуне Салар-дель-Кармен, лежащей на восток от Антофагасты, лот нашел глубину 88 метров, не дойдя до грунта дна. Настоящие озера с чистой ключевой водой и значительной глубиной находятся только в Южном Чили, у основания ледников, которые, по всей вероятности, ещё недавно наполняли эти бассейны своими ледяными глыбами. Лагуна Негро, находящаяся близ источников Маипо, имеет 270 метров глубины. Чем южнее, тем озера постепенно всё увеличиваются в числе и размерах до Льянкигуэ и залива Релонкави, который сам был прежде озером. Все эти озерные площади очень глубоки: в Льянкигуэ, например, невдалеке от берега, нашли глубину в 108 метров. Река Рубанко или Льянкигуэ—её часто называют именем большого озера—отчасти питается теплыми источниками. Невысокие пороги из гравия, разделяющие аракуанские озера, и в которых ручьи легко прорывали себе русла, состоят, повидимому, из древних морен.

Реки Чили, по Annuario hydrografico и другим документам:

Название рек	Поверхн. бассейна в кв. килом.	Длина в кил.	Расход воды в куб. метр. в сек.
Копиапо	10.800	250	0
Хуаско	10.510	220	2
Элкви (Коквимбо)	8.800	150	2
Лимари	6.500	160	3
Чоапа	9.567	160	5
Итата	11.000	177	180
Биобио	18.590	356	450
Каутен	12.670	320	175
Томпен	5.200	250	100
Валдивиа	15.000	135	375
Аконкагуа	8.900	260	10
Маипо	13.150	250	27
Рапел	16.430	220	261
Матаквито	6.700	270	100
Мауле	20.000	225	277
Буэно	18.000	245	500
Маулен	3.990	118	250
Палена	(?)	(?)	200(?)
Айсен	(?)	(?)	300(?)
Хуэмулес	(?)	(?)	300(?)

IV

Длинная полоса Чилийской территории представляет все переходы от жары к холоду и от суши к влажности: в среднем изотермическая температура уменьшается на пол-градуса с каждою параллелью широты по направлению от экватора к полюсу. С другой стороны, она варьирует всюду соответственно высоте. Таким образом каждый пункт Чили имеет свой специальный климат. При одинаковой широте, средняя температура западного побережья Нового Света обыкновенно ниже, чем на восточных берегах, приблизительно на три с половиною градуса: чтобы найти в Чили климат, аналогичный по годовой высоте температуры с климатом Буэнос-Айреса, следует подняться на девять градусов широты севернее, до Атакамской пустыни1 Diego Barros Arana, „Elementos de Geografia Fisica“. .

Два крайних времени года, лето и зима, очень ясно обозначены в Чили, где вся населенная часть страны находится в умеренном поясе, к югу от южного тропика. Центр тяжести Чили, между Сант-Яго и Вальпарайзо, пересекается 33 градусом широты и, следовательно, целиком находится уже в южном умеренном поясе: от одного до другого периода года наблюдаются значительные контрасты. В Вальпарайзо средняя летняя температура почти на 6 градусов превышает среднюю зимнюю; в Южном Чили, например, в Валдивии, контраст, ещё более резкий, соответствует тому, какой наблюдается в Западной Европе. Чередование жаров и холодов совпадает с чередованием ветров, при чём пассатные ветры почти не ощутительны в Чили вследствие заграждения Андскою кордильерою. Общая структура страны, вытянувшейся длинною полосою с севера на юг, вынуждает воздушные течения принимать направление, параллельное меридиану,—или от полюса к экватору, или от экватора к полюсу. Весною и летом преобладают южные ветры или полярные течения, зимою же господствуют северные ветры. Но когда эти главные ветры стихают, движения воздуха ограничиваются легкою сменою бризы, при чём морской ветер дует днем, освежая атмосферу внутренних областей, а материковый—по ночам. Иногда эти земные ветры или, как их там называют terrales, принимают характер «трамонтаны», т.е. северного ветра; зачинаясь в аргентинских пампах, на востоке Кордильеры, они соединяются обыкновенно с нормальным течением пассатов. Они известны под вульгарным названием puelches, каким называют патагонские племена внутренней области; действие их зачастую сравнивают с Пиренейским «antan» — южным ветром, или с «vaudaire, foehn» Валлисских и Граубюнденских Альп: это попеременно то теплые, то холодные ветры. В конце лета, когда они спускаются с Андов в южные области Чили, пробежав по бесплодным равнинам пампы, они приносят с собою зной и поднимают температуру на 8 и 10 градусов против нормального; в конце зимы и в начале весны наблюдается как раз обратное, явление: пройдя громадные снежные пространства, они понижают температуру на столько же градусов, на сколько шесть месяцев тому назад подняли.

Северный Чили страдает недостатком воды, особенно боливийские и перуанские области, присоединенные южною республикою. На береговом пространстве в 1.000 километров, за исключением Пизагуа, нет ни одного ключа1 John Ball, „Notes of a Naturalist in South America“. . Про Атакаму можно сказать, что там вовсе не бывает дождей: рудокопы, прожившие там несколько лет подряд, не видели ни одной капли дождя; там так уверены в безусловной сухости климата, что для проложения железных дорог пользуются прежними руслами текучих вод. Так, наприм., железнодорожная линия, идущая от порта Чапьярал к рудникам Саладо, занимает ложе реки—постоянной или временной,—которая прежде текла в море, а теперь теряется в песках, не доходя пятидесяти километров до берега. В этих областях стачивание камня и изменение формы рельефа обусловливаются не работою воды и снегов: разрушение скалистых выступов в пустыне Атакама объясняется главным образом большими суточными скачками температуры. Подвергаясь в течение дня постоянному действию солнечного зноя, затем быстро охлаждаясь за ночь, когда температура падает на 40—50 градусов против полуденной, камень претерпевает попеременные движения расширения и сжатия, от которых трескается в различных направлениях, соответственно свойству горнокаменной породы, и быстро распадается. Некоторые выступы расщеплены по листкам, «словно книга», другие разлагаются концентрическими пластами, облупливаясь, как кора у чинара; от действия воздуха кристаллы полевого шпата превращаются в каолин, и все эти обломки накопляются у подошвы вершин землистыми кучами. Более устойчивые массивы, на которые атмосферные влияния действуют не так разрушительно, возвышаются в виде башен и обелисков над окружающими равнинами, покрытыми бесчисленным количеством мелких каменьев, кусков кварца, халцедона и других кристаллов2 Pissis „Salpetres et Guanos du desert d’Atacama“. .

Писсис высказывает гипотезу, что образование селитряных пластов, которыми так изо­билует пустыня Атакама и, севернее, пампа Тамаругал, также можно приписать действию климата. Для объяснения этого явления были предложены различные теории: сначала предполагали, что эти залежи произошли путем химического преобразования гуано; но в таком случае в них должны бы были оказаться ещё другие вещества, которых в действительности нет. Равным образом нельзя объяснить это образование и разложением водорослей, выбрасываемых на плоский песчаный берег, так как ни в одном из этих отложений не встречается морских раковин; напротив, почти всюду селитра перемешана с мелкими каменьями, присутствие которых трудно объяснить в том испаряющемся бассейне, какой представляет собою возвышенный лиман. Наконец, эти селитряные пласты залегают не в глубинах, а покрывают обыкновенно восточные склоны или находятся по соседству с верхним гребнем береговой цепи, вдали от всякого известкового образования и от всякой слоистой породы, какие несомненно оставили бы после себя морские воды. Некоторые объясняли происхождение этих селитряных залежей действием вулканических паров, которые могли преобразовать таким образом соль прежних озерных впадин плоскогорья. Писсис же приписывает это разложению полево-шпатных скал, раскалывавшихся послойно под влиянием воздуха и перемен температуры; с течением времени эти разложившиеся скалы образовали землю, состоящую из каолина, окиси железа, из известковых и натровых солей, изменявшихся, в свою очередь, в азотно-кислую соль или селитру и в хлористый натрий. Но все эти постепенные и медленные химические процессы могли иметь место только в безводных землях; там, где почву орошают дожди или ручьи, они немыслимы; таким образом эти отложения могли скучиваться только на склонах бассейна, противуположного Сиерре, откуда вытекают воды. В пампе Тамаругал пласты азотно-кислой соли покрывают в одной меже поверхность почти в 1.250 квадратных километров различною толщиною, доходящею в некоторых местах до трех метров; по исчислению инженера Смита, количество селитры, содержащейся в поверхностных слоях пампы, достигало в 1860 г. 63 милл. тонн. Кроме того, присутствие подземных залежей селитры узнается по многочисленным трещинам, которые перерезывают почву по всем направлениям, образуя бесчисленные многоугольники, наполненные мелкими камешками, что придает равнине весьма странный вид, вроде мозаичной мостовой. Эти трещины почвы соответствуют расселинам, образовавшимся в селитряных массах, уменьшившихся, вследствие кристаллизации, в объеме и разделившихся на призмы, вроде базальтовых столбов. Но что значат эти пространства в сравнении с солончаковыми поверхностями, образовавшимися в этих безводных областях из осадков испаряющихся бассейнов,—прежних озер, от которых осталась одна только соль?

Былое существование воды всюду обнаруживается в этих пустынях многочисленными следами. Ручьи и реки оставили после себя глубокия ложа, и до сих пор ещё попадаются остатки растительности, некогда окаймлявшей их берега. В горной стране, лежащей между Иквикве и Гуантахая, нашли следы громадного леса, в настоящее время полузарытого, ветви которого совершенно уничтожены временем, но огромные стволы существуют ещё до сих пор; насколько можно судить, эти деревья принадлежали к растительным формам, ныне уже не существующим ни на побережье, ни на плоскогорье: индейцы убеждены, что бог Пачакамак обратил их в камни, чтобы погубить греховный народ, живший под их тенью. По некоторым признакам можно предполагать, что осушение сделало значительные шаги вперед с эпохи завоевания. В некоторых пустынных областях Атакамы попадаются развалины построек, которых никто бы не подумал воздвигать в местах, совершенно необитаемых из-за чрезмерной сухости. Самое название «Сан-Фернандо-де-ла-Сельва», данное Копиапо, не свидетельствует ли о существовании некогда леса в этом климате, который сделался с течением времени слишком сухим для лесной растительности? Из многочисленных документов известно также, что река Копиапо, высохшая теперь в своем нижнем течении, некогда достигала моря, и один из соседних оврагов носит название Quebrada Seca, в отличие от сырой долины, по которой протекали воды. Точно также название города Тоторал, означающее «Тростники», сохраняет память о прежнем болоте, которое существовало ещё в конце испанского режима1 Pisson, „La Plata’s Monatsschrifi“, 1876. .

Южный ветер, дующий вдоль чилийского берега, постепенно согревается, по мере приближения к экватору, и вместе с тем становится суше, так как жара увеличивает его способность поглощать водяные пары. С другой стороны, северные ветры, с потерею своей высокой температуры, становятся влажнее, и водяные пары разрешаются дождем. На берегах собственно Чили пропорция дождевой воды увеличивается вместе с широтою: в то время, как в Копиапо дождь идет всего только один раз в год, в Коквимбо случается, в среднем, три или четыре ливня; в Сант-Яго нормальное количество дождливых дней—21, а в Валдивии—1502 Diego Barros Arana, цитированное сочинение. ; рио-Маулен вполне оправдывает свое индейское название, означающее «Дождевая река». На Магеллановых архипелагах дожди выпадают в течение всего года. Кинг, плававший в проливах Мессиер и Смита, впродолжении 41 дня измерил толщину слоя выпавшей дождевой воды в 3 слишком метра. Это чрезмерное обилие влаги, переходящей в более высоких сферах в снега, объясняет большое количество ледников, которые достигают моря под широтами, соответствующими областям северного полушария, где зимние снега очень редки. Так, ледник Сан-Рафаэль, омываемый своею конечною лагуною, находится под 46°36’ широты, на таком же расстоянии от экватора, как устье Жиронды, а нижняя граница постоянных снегов опоясывает на высоте 1.200 метров горы, откуда спускается ледяной поток. В противуположность этому, на горе Аконкагуа, находящейся по крайней мере на 1.550 километров севернее, не видали снега даже на склонах в пять и шесть тысяч метров высоты.

Даже на Чилоэ влажность климата чрезмерная. Зимою дождевые облака тянутся по небу почти беспрерывною вереницею. «Здесь дождь идет шесть дней в неделю»,—говорит местная пословица, а «на седьмой небо застилается тучами». Летом эта серая облачная завеса прорывается несколько чаще, показывая в свои прогалины клочки голубого неба, но и в это время года очень редко выпадает подряд несколько ясных дней: горизонт всё-таки остается окутанным густым туманом, за которым скрываются дальние леса и холмы. Выпадающая влага, представляющая ежегодно слой в 2 или в 21/2 метра, обращает подлесье в болота: пахарям приходится с великим трудом выжигать такие леса, деревья гниют на месте, малейшая буря валит их; никакая культура, даже посев хлебных растений, здесь немыслимы, так как семена плесневеют в сырой почве1 Jose de Moraleda, „Exploraciones geograficas у hidrograficas”. . Магеллания походит на Аляску не только формою своего побережья, которое изрезано лабиринтом каналов, но и своими проливными дождями, а также своими лесами, растущими на затопляемой почве. Однако, грозы в собственном смысле здесь редки, хотя бури бушуют иногда очень свирепо: из боковых проходов Магелланова пролива налетают иногда сильнейшие порывы ветра, williwaws английских моряков, которые сравнивают их с лавинами. Туземцы говорят, что они всегда замечали совпадение между землетрясениями и потопами2 Darwin;—Domeyko — A. Plagemann, „Petermann’s Mittheilungen”, 1887. Heft III. . Снега и льды, залегающие в горах Кордильеры, выше чилийских равнин, показывают в одно и то же время среднюю температуру страны высотою своей нижней границы на склонах, и обилие влажности—количеством и мощностью ледников, изливающихся в долины.

Огненная Земля, треугольный полуостров, лежащий между Атлантическим и Тихим океанами, представляет совершенно особый климат. Полярное течение, которое несет громадные глыбы льда, отрывающиеся от антарктических ледников, и катит холодные воды почти 4° температуры по стоградусному термометру, наталкивается на выступающие волнорезы островов. Большая часть этой водной массы, среднею шириною в 500 километров, следует направлению, которое ей указывает ориентация побережья, сначала от юго-востока к северо-западу, а затем к северу. Проходя с среднею скоростью 45 километров в день, за исключением некоторых пространств, где эта скорость сокращается до 20 километров, или даже видимо нейтрализованное северными ветрами, это береговое течение,—говорит Гумбольдт, со слов ученого физика, наиболее содействовавшего его открытию,—идет вдоль побережья Чили, затем огибает берега Перу и, повернув с востока на запад, теряется в большом Экваториальном течении. Подойдя к подводным берегам конечного плато Южной Америки, полярное течение выделяет из себя вправо рукав, который вместо того, чтобы следовать направлению Атлантического берега, мимо Патагонии и Аргентины, уклоняется на восток, к мысу Доброй Надежды: это происходит потому, что тепловатые воды, принадлежа к атлантическому Экваториальному течению, текут с северо-востока на юго-запад до самой оконечности континента и отталкивают водную массу полярного происхождения; по словам Поппера, средняя скорость этих вод экваториальных морей, имеющих температуру 10°, превышает 33 километра в день, в пространствах, соседних с Огненной Землей. В фуэгийском организме влияние двух течений, движущихся в обратном направлении на противуположных фасах южно-американского полуострова и разнящихся по температуре на 6 градусов, производит очень большой климатический контраст между тем и другим берегом.

В самом деле, относительно холодная атмосфера, омывающая западные берега, которую ещё более охлаждают горные снега и воздушные течения, идущие с юга, быстро спускается по направлению к востоку, чтобы заменить теплый воздух, поднимающийся в пространство над восточными берегами. Таким образом зарождается тот свирепый ветер, который разгуливает по восточным равнинам Огненной Земли, не позволяя рости на этой голой степи ни одному дереву, тогда как под защитою гор, в складках, защищенных от бурь, тянутся боль­шие дремучие леса. Юго-западный ветер, дующий большую часть года и редко, кроме как зимой, уступающий место восточным ветрам, приносит холода и дожди, но главное количество вод остается на горах, которые высоко вздымаются на перерез вереницам облаков. Количество атмосферных осадков постепенно уменьшается по направлению от Тихоокеанского берега к Атлантическому: в то время, как, по свидетельству Поппера, на гористом юго-западном склоне дождь идет по крайней мере триста дней в году, в Парамо, на берегу атлантической бухты Сан-Себастиана продолжительность дождей едва достигает того же числа часов.

Температура в Эль-Парамо, под широтою 53°1’3": средняя температура: +6°,1. Крайния температуры: +28° (в один из январьских дней 1890 г.);—15° (в две июньские ночи 1888 г.). Средняя температура лета: +10°,3; средняя температура зимы +1°,3 (по Попперу).

Климатические контрасты обусловливаются рельефом, контурами, термическими условиями течений, и объясняют соответственные контрасты в флоре, фауне и в жизни человеческих племен.

Метеорологические условия некоторых городов Чили:

Названия	Широта	Высота места	Летняя темпер.	Зимняя темпер.	Средняя темпер.	Среднее колич. дождей
Иквикве	20°,23’	10	24°	15°	19°	0,003
Копиапо (за 5 лет)	27°,22’	396	19°,5	11°,1	15°,3	0,025
Вальпарайзо (за 5 лет)	33°,1’	46	17°,1	11°,6	14°,1	0,34
Сант-Яго (за 5 лет)	33°,27’	535	18°,6	7°,6	12°,9	0,42
Валдивия (за 27 лет)	39°,49’	13	16°	7°,7	11°,7	2,69
Анкуд (за 2 года)	41°,46’	53	13°,1	7°,8	10°,4	2,33
Пунта-Аренас (за 1 год)	53°,10’	10	9°,7	2°,2	6°,4	0,56

V

Влияние почвы и климата проявляется в флоре. В то время, как в большей части стран растительность увеличивается в своем разнообразии и блеске по направлению от полюсов к экватору, в Чили наблюдается совершенно противоположное; так как здесь температура нормально уменьшается с севера на юг, то влажность в том же направлении увеличивается, и действие её с избытком компенсирует уменьшение жары. Красота лесов и разнообразие растительных форм прогрессируют до 39 и до 40 градусов широты; здесь, можно сказать, флора достигает апогея своего величия: чилийские леса представляются во всём своем великолепии, поражая разнообразием своих лиан и паразитных форм; но к югу от этой области флора начинает оскудевать: действие холодов, наконец, пересиливает. Тем не менее, древесная растительность, отсутствующая в северных областях Чили, держится на юге до самого мыса Горн. Почти все деревья чилийской флоры сохраняют и зимою свою листву: контраст времен года здесь не отмечается обнажением ветвей, как в умеренной зоне северного полушария, где одни только хвойные деревья остаются зелеными. Другое отличие состоит в том, что в Чили нет, как в Западной Европе, обширных лесных пространств, заключающих в себе какую-нибудь одну древесную породу, как, наприм., сосновые леса во французских ландах, или буковые в Нормандии1 Aime Pissis, „Geografia Fisica de la Republica de Chile”. .

На террасах и пустынных плато боливийского Чили и в солончаковых равнинах Атакамы не растет ни былинки: не увидишь там не только дерева, но даже и травы; несчастные мулы, привязанные у домов, грызут с отчаяния палисадники, выкрашенные зеленой краскою, представляя, вероятно, в своем воображении горные пастбища1 John Ball, цитированное сочинение. . Южнее этой проклятой земли, растительность проявляется прежде всего в кактусах; первыми деревьями, которые хоть несколько нарушают унылое однообразие склонов, покрытых индейскими смоковницами или quiscos, являются кустарники с редкой листвой, колючие, смолистые, представляющие на воздухе очень малую площадь испарения. У Копиапо, где начинается древовидная растительность, междуандская равнина остается ещё совершенно голою; деревья растут только на обеих Кордильерах—на береговой и на Андской; с одной стороны—росы и туманы, с другой—дожди, грозы и тающие снега доставляют влагу, в количестве, необходимом для произростания древесных форм, которые перемешиваются здесь с кактусами и бромелиями. Спускаясь ещё южнее, видишь, как постепенно расширяется зона редких деревьев, и затем вступаешь в область рощ: даже на равнине уже попадаются отдельные деревья; ещё ниже, на юг от реки Аконкагуа, служащей климатическою границей обеих половин Чили, открывается зона самородных лесов, которые растут всюду, где ещё плуг не коснулся почвы. Наиболее характерным деревом равнин можно считать пеумо (cryptocarya peumus)—вечно-зеленое дерево с густою листвою, непроницаемой для лучей солнца, дающее мелкие красные плоды с смолистым вкусом. В Сант-Яго показывают пеумо, под которым, по преданию, Педро де-Валдивиа имел совещание с индейскими предводителями, до основания города2 John Ball, цитированное сочинение. . В этой прибрежной области, на пространстве почти 350 километров, между 32 и 35 градусами широты, некогда в изобилии произростал один вид пальмы, единственный во всём Чили; но эта пальма, богатая содержанием сахара, скоро останется только в садах и насажденных парках, на-ряду с экзотическими формами, так как земледельцы срубают её, не насаждая вновь. Бамбук не растет в Чили: его заменяют здесь однородные формы растительности.

На юг от Качапоала, бук и «кипарис», отличный от европейского рода, начинают появляться в лесах; дальше, в Араукании, на скалах гор, попадается пиньон (arancaria imbri­cata), одно из немногих фруктовых деревьев, которыми обладал Чили до прибытия европейцев. Антарктическая область начинается деревом fitzroya patagonica, ошибочно называемым лиственницей (alerce), которая появляется только южнее, в лесах Валдивии, и не выходит из пределов континентального Чили, так что на архипелагах она совсем не встречается. Напротив, чилойский капарис (libocedrus tetragona) распространился на островах Гуайтека; но это дерево представляет слишком большую ценность, как строевой материал, и потому бродячие дровосеки беспощадно истребляют его. Леса Магеллановых архипелагов состоят из roble или «дуба» (fagus dombeyi) и разных других видов бука, составляющих значительную часть шестидесяти девяти пород, насчитываемых в Чили; затем следуют ароматическое дерево (drimys winteri), листья которого походят на лавровые, и ещё некоторые другие разновидности; древовидные фуксии (fuchsia macrostemma), в три и четыре метра высоты, и цикадеи попадаются до самых берегов пролива3 Lucien N. В. Wyse, „Bulletin de lа Societe de Geographie de Lyon“. Janvier 1877. . Но в этих холодных и сырых областях деревья и кустарники не покрывают сплошь растительную почву: обширные пространства заняты торфяниками и болотами. Озерная область континентального Чили, к северу от залива Релонкави, даже на скатах представляла собою ещё в середине ХIХ-го века непроницаемую чащу quilas (chusquea)—ветвистого камыша, целыми массами покрывающего саванны и болота и забирающагося даже в леса, где он заполняет все промежутки между стволами деревьев. Эта квила Южного Чили соответствует квиско Северного Чили, а в промежуточной зоне растут индейские смоковницы на склоне, обращенном к солнцу, а на теневом скате—камыши4 R. A. Philippi, „Petermann’s Mittheilungen”, 1860. Heft IV. . В 1851 г. все эти quilanto, или тростниковые поросли, на протяжении почти 80 километров, были сожжены пожаром, и колонисты воспользовались работою огня, чтобы завладеть землею и занять её под культуру5 Ch. Darwin;—J. Ball, цитированные сочинения. .

Во всём Чили наиболее девственный, дикий вид имеет Араукания; леса, поражающие разнообразием своих растительных форм, чередуются здесь с открытыми равнинами и саваннами; но нигде Анды не имеют таких чудных лугов, какие украшают швейцарские Альпы; деревья растут по склонам гор до самой линии снегов, разнообразясь только по видам и меняя характер; они питаются главным образом своими огромными корнями, которые стелются на громадных пространствах, крутясь по земле; стволы и перевившиеся между собою ветви имеют ту же извилистую форму перекоробившихся корней; листва, с твердою, жест­кою поверхностью, развертывается на самом конце ветвей густою массою, которая, расстилаясь сплошною завесою, защищает растения от действия непогоды. На андских плоскогорьях Северного Чили соседство постоянных снегов обнаруживается присутствием льяреты, древесного растения из семейства зонтичных, конический корень которого глубоко внедряется между обломками скал, а самый зонтик распускается, плотно приростая к камню и покрывая его таким образом как бы плесенью. Льяреты попадаются ещё на высоте 5.000 метров: путешественники, проходящие по этим бесплодным областям, не имеют другого топлива, кроме подземных стеблей этого растения.

Обезлесение успело уже изменить вид местностей. Во многих местах почва, прежде покрытая густыми деревьями, утратила свое растительное украшение. Соседство моря, а, в южных областях, судоходные реки, затем постройки дорог, как колесных, так и железных, вызвали промышленную эксплоатацию строевого леса, хвойных и чашконосных деревьев, так что некоторые ценные породы близки к искоренению, что, например, произошло с сахарною пальмою. С другой стороны, вокруг городов производится новое насаждение дерев, и боль­шая часть европейских видов отлично натурализировались: дубы, ввезенные сначала в качестве декоративных растений, всё более и более прививаются, благодаря быстроте их роста, здесь более сильного, чем в Европе; из них образуются целые леса, особенно в провинциях Сант-Яго и Колчагуа. К экзотической флоре принадлежат тополи, излюбленные бульварные растения, айланты, эвкалипты, каштановые деревья и ивы, ввезенные в различное время в течение этого столетия; первый чилийский тополь, выросший из отростка, привезенного из Мендозы, находится в саду одного монастыря в Сант-Яго1 John Ball, цитированное сочинение. . Яблони, обратившиеся в Араукании в дикое состояние, дают такие обильные урожаи, что упавшие яблоки, уносимые течением реки Биобио и собираемые на берегах, иногда бывали достаточны для снабжения жителей поморья большими запасами сидра. В провинциях, ближайших к экватору, акклиматизировали также различные виды тропической зоны, но только в орошаемых садах. Что касается пищевых растений, то состоявшийся обмен коснулся самых драгоценных видов; наиболее дорогие сорта доставлены променом: Европа дала пшеницу и виноград; Чили отплатил картофелем. В южной области и на острове Чилоэ встречается ещё в диком состоянии papa, но этот клубень, много уступающий корнеплоду, развитому культурой, не выростает до крупной величины, и вся сила его роста уходит в стебли и листья. Одна разновидность, распространенная на острове, представляет ряд концентрических слоев, белых в перемежку с фиолетовыми.

Острова группы Жуан-Фернандец получили большую часть культурных растений, которые ввезли колонисты, ссыльные или свободные, а вместе с пищевыми растениями континента появились «сорные травы» и многие другие растения, которые нашли себе на острове климат, подходящий к чилийскому. Но до прибытия человека в Мас-а-Тиерра местная флора существенно отличалась от южно-американской и скорее даже приближалась к флоре Новой Зеландии: большинство видов существовали исключительно на этой океанической земле; особенного внимания заслуживает одна пальма, не встречающаяся нигде в других местах; её называют просто chonta, как и все пальмы на языке квичуа. Почти все древовидные породы этого острова принадлежат к ароматическим видам. Сандальное дерево, которое считали исчезнувшим с архипелага, существует здесь и до сих пор в уединенных местах, трудно доступных для дровосеков2 Juan E. Lopez, „Annuario hidragrafico de la marina de Chile“, Том II. 1876. .

Относительно небогатая фауна Чили заключает в себе весьма ограниченное число млекопитающих: там нет ни обезьян, ни даже ягуаров; вигонь встречается редко, если не считать недавно присоединенных северных провинций; но гуанако бродят в южных областях целыми бандами. Гуемул1 Гуельмул, гельмул, гермул (cervus chilensis), которого изображают на чилийском щите, как единорога на британском гербе, свойствен не одному только Чили: он попадается также в Перуанских Андах, но уже под названием cervus antinensis, которое ему дали натуралисты. Область распространения этого животного разделялась промежуточной зоной Атакамы; но в собственном Чили этот олень очень редок и водится во множестве только в Магеллановых землях; другая самая маленькая порода оленей, пуду, живет тоже преимущественно в южных провинциях. Шиншилла, несмотря на свой роскошный мех, боится стужи; этот маленький грызун не отваживается заходить в области высоких Андов, а на юг дальше 32° широты: его встречают лишь в береговой цепи и в промежуточной зоне на Андских предгорьях. В Чили водится также вид, соответствующий северо-американскому бобру, именно коипу, или болотный бобр (myopotamus coypus), живущий по берегам озер и рек.

Фауна птиц гораздо богаче, чем фауна млекопитающих, и отличается большой оригинальностью; многие породы совсем не встречаются в других странах, даже в Аргентине, хотя эта последняя отделена от Чили одною Андскою кордильерою. Кондор, который в экваториальных Андах парит лишь над высокими землями, в Чили спускается в низкие часта Андского склона и долетает на юг до Патагонии. Три или четыре вида колибри порхают вокруг цветов в садах Южного Чили. В лесах можно видеть также попугаев, область распространения которых доходит вплоть до Магелланова пролива: Сармиенто видел их уже в 1580 г. Эти птицы, блестящее оперение которых служит, повидимому, отражением яркаго тропического света, отлично выносят густые туманы, дожди и серое небо Патагонских Анд; но в своей совокупности птичья фауна сырых архипелагов не отличается разнообразием пород, если не считать морских птиц. Пресмыкающиеся, здесь довольно многочисленные, представляют резкие переходы между видами сухих областей и сырых: в то время, как в Атакамской пустыне и в областях Копиапо и Коквимбо преобладают ящерицы, сырые и болотистые южные страны изобилуют лягушками и жабами. В Чили совсем нет черепах, хотя они водятся в Аргентине, по другую сторону Андского порога. Здесь вовсе не приходится бояться ни ядовитых животных, ни змей, ни насекомых, разве лишь одного паука, который живет в хлебах; его укол крайне опасен в жаркое время жатвы. На южных сырых островах пресмыкающихся совсем нет. На юге, в Магеллановом архипелаге и в Огненной земле, фауна насекомых представляет замечательное сходство с фауной Северной Европы: даже соответствующие виды, которые встречаются на северной оконечности Нового Света, более удаляются от форм крайнего юга, чем заатлантические.

Реки Чили крайне бедны рыбою, а андские озера и совсем лишены её2 Aime Pissis, цитированное сочинение. , но моря изобилуют животными организмами. Ракушковые (mytilus chorus) окружают острова Чонос обширными мелями. Фукусы (macrocystis pyrifera) в 100 и 120 метров длиною, растущие на 50-метровой глубине у Магеллановых берегов, вокруг мысов и рифов, составляют особый мир, кишащий мириадами серпул, раковин, микроскопических и разных паразитных животных различной величины, а также миллионами рыб, прячущихся между их длинными нитями. Целые луга этих фукусов, разстилающиеся впереди скал, могут задержать судно, идущее полным ходом, которое без всякого, впрочем, вреда для себя врезывается в этот густой ковер эластичных трав.

Архипелаг Жуан Фернандец, имеющий свою собственную эндемическую флору, не лишен также и своей фауны: там ловится один вид бакалао, отличающийся от нью-фаундлендской трески, и лангустa (palinurus frontalis) огромных размеров, которую рыбаки продают на рынках Вальпарайзо. Окрестные морские пространства изобилуют сивучами, нерпами и морскими львами. На главном острове живут два вида колибри, из которых один свойствен исключительно этому архипелагу, а другой встречается и в Чили. На островке Мас-а-Фуера попадается ещё третья разновидность, не встречающаяся ни на континенте, ни на большом острове. Эти три вида колибри принадлежат к роду eustephanus, поражающему натуралистов своими многочисленными разновидностями1 Alfred Russell Wallace, „Humming Birds“, „Fortnightly Review“, Dec. 1877. .

VI

Когда испанцы проникли в эту страну, вместе с Альмагро и Валдивией, кичуа, владели северной частью Чили до реки Мауле, но весьма вероятно, что они её не колонизировали; они только управляли ею и старались подчинить народ своим законам. Очень может быть, что до известной степени это им удалось в некоторых округах, так как предание говорит, что владычество их продолжалось в течение целого века и политика их всегда отличалась большою последовательностью.

С другой стороны, они приходили из таких дальних областей, отделенных от Чили высокими горами и негостеприимными пустынями, что их численность всегда должна была быть ограниченною. В стране не осталось ни малейшего памятника их долговременного пребывания, если не считать нескольких глифов, между прочим, глифа Пиетра Пинтада, в Атакаме. Этот «Раскрашенный Камень» свидетельствует о том, что цивилизованные индейцы Севера пришли в Чили не только из долин Аргентинских Андов, но также и прямым путем, направляясь через пустынные прибрежные равнины.

Если в Северном Чили не находим уже прежних властителей, то, по крайней мере, там открыли расу соперничавшего с ними народа—аймара. Народцы атакама, липец, оставившие свои названия в наследие одной части плоскогорья и прибрежной пустыне, принадлежали именно к этому этническому корню. Чунгосы, живущие в окрестностях Кобии и занимающиеся рыболовством посредством поплавка, сделанного из надутой тюленьей кожи2 Alcide d’Obigny, „L’Homme American“. ,—тоже чистокровные аймара. Но в оазисах пустыни и далее на юг, во всех прибрежных областях, куда земледелие, промышленность и рудные работы привлекали белое население, индейский тип смешался с типом современного объиспанившагося чилийца; калчакви, живущие за горами, составляли прежде, очевидно, довольно значительную часть чилийского населения. В одной из долин, где лучше всего сохранилась индейская раса, именно—в Хуаско, с городами Валленар и Фрейрина, встречается ещё тип, вполне отличный от европейских выходцев: туземные индейцы имеют темную кожу и очень энергические черты лица; в общем, они превосходят других чилийцев красотою своих форм и крепостью мускулов, благородством манер и изяществом походки.

Территория собственно Чили была занята, во время прибытия Альмагро, могущественной нацией молу-че, или «воинственных людей»: они получили от испанцев название арауканцев, которое произведено, повидимому, от одного кичуанского слова, произносимого гортанным звуком: Аукаес, что значит «Мятежники». Сначала они устояли против кичуа, затем, с тою же энергией отстояли свою независимость против белых. Однако, они не составляли единой нации. Разделенные и подразделенные на множество племен, кланов и семейств, все они были сами себе господа и не признавали над собой ничьей власти. Каждая семья имела свою отдельную хижину, на берегу ручейка, под сенью большего дерева. Никакой кацик не мог командовать в мирное время; у них не было ни господ, ни рабов; все считались равными; даже родительская власть была ограничена до последней степени: отец не смел ни наказывать, ни даже бранить своего сына. Законов не существовало вовсе. Преступления не карались никаким наказанием, но потерпевшему предоставлялось лично или через членов своего семейства искать должного возмездия. И, несмотря на полное отсутствие социальной и политической связи, арауканцы сплотились в один сильный народ, когда их независимости стала угрожать опасность. Семьи примкнули к семьям, племена к племенам, и все аруанцы восстали под предводительством toqui или военачальников, которых они, по своему усмотрению, сменяли, если те оказывались недостаточно деятельными в этой ожесточенной борьбе. Они говорили, что их предки взирали на них с неба, шествуя в виде звезд по млечному пути1 Elie Reclus, „Revue d’Anthropologie“. 1884. .

Война началась с 1550 г.; испанцы, поставившие целью водвориться в этой стране, принадлежали к числу тех победоносных ветеранов, которые привыкли давить людей под ногами своих лошадей. После первых сюрпризов, происшедших вследствие незнакомства с неприятельскими силами, арауканцы перешли в наступление, разрушали испанские города и крепости, похищали оружие, скот и лошадей, организовав даже при этом отряд конницы, которая рассеивала отдельные банды. Метрополия должна была высылать частые подкрепления, чтобы защищать северные колонии против арауканских вторжений и возвратить себе города, построенные на их территории; арауканская война обошлась Испании гораздо дороже, в смысле человеческих жертв, чем завоевание Мексики и Перу, а между тем вся соединенная армия арауканцев представляла собою войско, гораздо малочисленнее того, которым был окружен Атагуальпа, последний перуанский царь из рода Инков, когда Пизарро взял его в плен и вытащил на позорище на площадь Каямарки. Таким образом испанцы, которые знали цену храбрости, должны были отдать дань уважения своим врагам, и лучшую из поэм эпохи открытий и завоеваний, Araucana, Алонзо де-Эрсилья, один из участников войны, посвятил доблести туземцев.

Борьба эта прошла через три поколения, и после вековой войны победа осталась за индейцами. По договору 1641 г., утвержденному в 1655 году, представители Испании торжественно признали независимость воинственных арауканцев, эти последние, в свою очередь, приняли на себя обязательство не допускать на свою территорию никого из врагов Испании: они оставались верными этому обязательству в силу простого недоверия ко всем вообще иностранцам, и когда английские или голландские пираты появлялись около их берегов, они отказывали им помогать в их нападениях на испанцев. Вначале территория, владение которой было обеспечено за ними, занимала огромное пространство, расстилаясь между морем и Андами, между заливом Арауко и рекой Калле-Калле или Валдивиа, она заключала в себе почти 70.000 квадратных километров, представляя для колонизации самые благоприятные по климату и почве земли, отличающиеся при том живописными пейзажами. Но если насильственное завоевание не возобновлялось, то происходило постепенное мирное вторжение, и арауканцы, свободные по названию, в действительности утратили свою политическую независимость. Они не раз пробовали вернуть её, и один авантюрист, бывший стряпчий одного французского городка, пытался даже образовать королевство и основать династию на арауканской территории; но господство Чили трудно уже было побороть. Чилийские военные суда господствуют по всему побережью и могут высадить во всякое время свои войска в любом из открытых портов; внутри страны воздвигаются один за другим города, соединенные между собою колесными дорогами, прорубленными в лесах; железнодорожная сеть с каждым годом углубляется всё дальше в равнину, разделяющую две кордильеры, Береговую и Андскую, и разрезывает, таким образом, Арауканию на два отдельные звена. Наконец, сами туземцы утратили уже первоначальную чистоту крови. В прежния времена, во время войн, они зачастую похищали испанок, и эти пленницы рождали им сыновей, по типу весьма близких к белым; теперь же чилийцы берут себе жен из арауканок, вследствие чего раса день ото дня всё более и более смешивается.

Прежнее деление арауканцев вовсе не соответствовало родовым или племенным различиям, а указывало в действительности только на место их жительства. Пикун-че были «Жители Севера», место обитания которых ограничивалось с юга рекою Мауле; пехуен-че, более многочисленные, предки нынешних арауканцев, жили в стране pehuen, т.е. араукарий; гуилли-че, или «жители Юга», занимали остальную часть континентального Чили, тогда как пуэль-че, или «жители Востока», т.е. транс-андийцы, населяли земли, принадлежащие теперь Аргентине. На острове Чилоэ также были свои арауканцы, известные под названием кунчосов и пайсов, объиспанившиеся потомки которых получили название хилотесов. Прибрежные жители рек и озер назывались лубу-ке (леву-че), т.е. «жители вод». Архипелаг Чонос напоминает об арауканском народе того же имени, от которого в 1871 г. оставалась всего одна семья, на острове Гуайтека. Мумии, найденные на одном мысе, свидетельствуют о том, что хоносы погребали своих покойников таким же способом, как и кичуа.

Весьма возможно, что прежде число арауканцев доходило до ста тысяч, но с течением времени оно значительно уменьшилось вследствие войн, а ещё более вследствие ассимиляции туземцев в смешанной нации испанского языка: в настоящее время их насчитывают всего около сорока тысяч. Хотя они и живут в полном довольстве, владея землею и скотом, тем не менее вымирание их прогрессирует с угрожающей быстротою. Сила сопротивления эпидемиям у них гораздо меньше, чем у европейцев: особенно оспа и диссентерия похищают много жертв среди них, а спиртные напитки, приготовляемые их соседями колонистами, отравляют их1 R. A. Philippi, „Petermann’s Mittheilungen”; 1861. Тетрадь IV. . Отличаясь, в общем, коренастым телосложением, но без выдающихся мускулов, они далеко не такого высокого роста, как родственные им патагонцы; частая верховая езда сделала из них отличных наездников. В молодости лицо у них совершенно круглое, без выдающихся скул, что делает их похожими на женщин, но с годами скулы обнаруживаются всё заметнее; нос, в молодости очень широкий, принимает более правильную форму, и вся физиономия получает выражение благородства и важности, не лишенное известной мягкости и кротости. Цвет лица у них бледно-желтый, не такой темный, как у кичуа. Они говорят на звучном, мерном наречии, которое вполне соответствуют красноречию, свойственному этому воинственному народу. Встречающиеся в их языке слова кичуанского происхождении свидетельствует о том, что аруканцы, хотя и отстояли свою независимость против северных завоевателей, тем не менее заимствовали от них часть цивилизации, между прочим, искусство считать и знание ремесл. Впрочем, арауканцы очень быстро схватывают всё, чему их научают, и почти не уступают чилийцам в земледелии и скотоводстве. Одна из их игр, chuera или linao, почти ничем не разнится от крикета англичан.

Арауканы, живущие в глуши, в долинах Андов, придерживаются многих суеверий: так, например, они питают страх к Quecubu, или злому духу, и прибегают к колдунам, чтобы заговорить себя от гнева или недоброжелательства этого грозного божества. В смерти они не видят окончательного и безвозвратного прекращения жизни, и потому рядом с трупами зарывают также и драгоценности, которыми владел покойный; ещё недавно у них существовал обычай приносить на могилах жертву, закалывая лошадей, но мало-по-малу право наследственности вытесняет этот обычай. Подобно древним кичуа, они погребают своих покойников в сидячем положении и с пригнутыми к груди коленами. С женами они обращаются очень хорошо, как и вообще все первобытные жители, и ни одна замужняя женщина никогда не подвергалась побоям; но очень распространенный обычай полигамии позволяет богатым арауканам покупать себе нескольких жен, вследствие чего бедные молодые люди остаются неженатыми; в этом и лежит одна из главных причин быстрого вымирания арауканов.

Онасы, аонасы, яканы или «большой народ», которых встречают рассеянными в Восточной Магеллании, т.е. на острове, специально называемом «Огненной Землей», суть несомненно патагонцы, как и патагонцы, живущие в Аргентинской республике, но они должны были эмигрировать с континента в очень отдаленную эпоху, ещё гораздо раньше прибытия европейцев, так как у них нет лошадей; на этом основании англичане дали им прозвище «Foot indians», «пешие индейцы». Ещё в недавнее время их насчитывалась тысяча, а по другим источникам—даже две тысячи человек, но сколько их остается в настоящее время,—достоверно не известно. Прирожденные охотники, они преследовали скот белых жителей, как лесную дичь, не будучи в состоянии понять, как могут пять или шесть пастухов нуждаться для себя в стольких же тысячах баранов: они находят совершенно естественным производить дележ. В недалеком будущем они, без сомнения, все погибнут, так как их преследуют вооруженные ружьями наездники, которым за голову индейца выдают, в виде премии, фунт стерлингов1 Maurice Maitre;—Georges Duloup, „Les Regions de la Terre de Feu“. ; от целого народа в скором времени останутся одни дети да девушки, живущие на фермах, да и те несомненно смешаются со смешанной уже расой аргентинских колонистов. По внешнему виду и по образу жизни онасы имели много общего с тегуель-че, живущими на континенте: подобно этим последним, они питались мясом гуанако, которых убивали из лука. Их язык настолько похож на идиом тегуель-че, что эти два племени отлично понимали друг друга; но наречие онасов настолько резкое, что Бриджс сравнивает его с «звуками, производимыми при полоскании горла».

Единственные фуэгосы, или «огненно-земельцы», заслуживающие это название в смысле «аборигенов»,—это туземцы, обитающие в западной и южной частях Магелланова архипелага: таковы, на западе, алакалуфы, на юге—яхганы, или, как их прежде называли,—текеника; это, по всей вероятности, потомки древне-американской расы, которая некогда населяла половину материка к югу от Амазонской реки2 Hyades et Deniker, „Mission du cap Horn“;—Deniker, „Nouvelles Geographiques“, 2 июля 1892. . Фуэсосы, малорослые (в среднем, рост их от 1м,37 до 1м,38), резко отличаются от анасов, родственных великанам-патагонцам; голова, лицо и нос у них совершенно другой формы. Их относительно большой череп кажется ещё больше от маленького роста; в то время, как у европейцев голова составляет лишь 12 или 13 сотых общего роста, у фуэгоса-яхгана она достигает 14-ти сотых. Лицо выглядит угловатым и имеет нередко косоугольную форму, низкий и узкий лоб возвышается над небольшими, но обыкновенно хорошо открытыми глазами; у некоторых, впрочем, веки лежат косо. Приплюснутый нос, тонкий и сдавленный в переносье, оканчивается очень широкими ноздрями; рот, обыкновенно очень большой, составляет одну из характерных черт лица. Губы—толстые. Прекрасный звучный яхганский язык имеет 44 различных звука; по свидетельству Бриджса, их словарь состоит по крайней мере из тридцати тысяч слов.

Фиц-Рой и Дарвин считали яхганов, составляющих наиболее многочисленную группу фуэгасов, за антропофагов, но это несправедливо: они больше уже не едят ни своих стариков, ни даже врагов1 Hyades, „Tour du Monde“, июнь 1885, выпуск 1276. . Главная их пища состоит из моллюсков, особенно из ракушек: по близости их жилищ всегда можно видеть огромные кучи раковин. Яхганы совсем не носят одежды: они остались верными первобытному обычаю прикрывать свое тело звериною шкурою, которую они передвигают с одного места на другое, смотря по тому, откуда дует ветер. Исследователи, посетившие их, не добились никаких сведений о происхождении яхганов и о времени переселения их на Огненную Землю: в народе не сохранилось об этом никакого предания; равным образом они не открыли никаких фактов, которые свидетельствовали бы о религиозном культе этого народа; узнали только, что яхганы верят в будущую жизнь, и что неизвестное внушает им суеверный страх, так как они верят, что покойники нападают иногда на живых, чтобы съесть их. Они сжигают своих покойников или закапывают их под кучею раковин; но, сознавая свою скорую гибель, они уже не дорожат своими прежними обычаями: так, например, молодые люди уже не подвергаются жестоким обрядам посвящения, после которых они имели право считать себя настоящими мужчинами. Яхганы не имеют собственных имен и в разговорах называют друг друга или по месту жительства, или по какой-нибудь другой примете. Песни у них существуют, но какие-то односложные: большею частью они мурлычат себе под нос какой-нибудь мотив, повторяя всё время одно и то же слово или какой-нибудь слог, но танцев у них совсем нет: их общество слишком раздроблено для того, чтобы они могли предаваться коллективным манифестациям, в которых такую большую роль играют взаимные симпатии и эстетическое чувство2 Hyades, „Revue de l’Есоlе d’Antropologie de Paris“, 15 ноября 1892. . Со времени прибытия на архипелаг английских миссионеров, смертность туземцев приняла угрожающие размеры: тиф, оспа и чахотка уносили из каждого десятка по человеку, а то и больше. В 1884 г. Бриджс определил число яхганов в 949 человек, шесть же лет спустя, в 1890 г., от них оставалось не более 300. Чахотка, появившаяся в 1881 г., редко щадит свои жертвы; однако, те больные, которые во-время успевают убежать от миссионеров и вернуться к прежнему дикому образу жизни, на холоду и ветру, имеют некоторые шансы спастись от преждевременной смерти3 Hyades et Denicer, цитиров. сочинение. .

Алакалуфы ещё малочисленное яхганов, так как Бриджс определяет их численность всего в 150 человек; они занимали прежде гораздо большую территорию на берегах Магелланова пролива; это те самые печераи, которых Бугенвилль, Кинг и Фиц-Рой назвали так по одному слову, постоянно вертящемуся у них на языке. Рыболовы по преимуществу, они строят большие пироги и плавают на них по морю до самых отдаленных островков, ловя тюленей и морских птиц; они питаются главным образом моллюсками и рыбой, хотя знают употребление лука и стрел, которыми и пользуются для охоты за гуанако. Их язык совсем иной, чем у яхганов или ямана, т.е. у «людей»,—самых южных из всех американцев. Но они ведут совершенно такой же образ жизни, как те, и походят на них наружностью, так что их можно считать принадлежащими к одной и той же этнической группе. Этих дикарей часто изображали как существа, не принадлежащие к человечеству, как «приматов», едва возвышающихся над обезьянами4 Ch. Darwin, цитированное сочинение, , неспособных даже развиваться и учиться, как это делает животное. Однако, попытки воспитания, сделанные Бриджсом и другими ревностными миссионерами, доказали противное. Фуэгосы—тоже люди, и истребление их будет зачтено в число человеческих преступлений, как и искорение белым человеком тасманийцев и многих других рас.

Эти южные племена, онасы, яхганы, алакалуфы, войдут лишь весьма незначительной долей в массу чилийской нации; но арауканы и различные группы молу-че в большой мере способствовали её образованию. Завоеватели страны все поженились на туземных женщинах, так как первая испанка, Иньеса Суарец, приехала туда только в 1541 г. Скорее индейцы, чем европейцы по происхождению, но испанцы по языку, чилийцы резко выделяются среди южно-американских населений. Они обладают большим спокойствием и хладнокровием, чем их соседи Центральных и Северных Анд: у них меньше пылкости; но зато больше выдержки и постоянства; часто они называли себя англичанами Нового Света, сравнивая себя с перуанцами или, точнее, с жителями Лимы, уподобляемыми французам. Они слывут скрытными, суровыми, даже жестокими; в последнюю войну с Перу они обходились с побежденными без всякой пощады. Арауканцы по расе, чилийцы не чистые кастильцы и по языку. Испанская речь подверглась гораздо большим переменам в Чили, чем в Перу и других иберийских колониях Нового Света. Испанец из Европы, приехав в Вальпарайзо, не сразу понимает местных жителей, хотя они и говорят на испанском языке, не только по причине нескольких арауканских слов, вошедших в местный говор, но также вследствие усвоенной чилийцами привычки проглатывать окончания слов1 Pruner, „Bulletin de la Societe d’Anthropologie“, Том IV. 1863. .

VII

Такна, бывшая ещё недавно перуанским городом, с 1892 г. стала самым северным чилийским городом. Расположенная на очень большом расстоянии к северу от Сант-Яго, именно на 1.720 километров, она представляет по своему населению, в котором довольно много людей африканской расы, совершенно особый характер, имеющий мало общего с другими городами собственного Чили. Город этот раскинулся на высоте 560—580 метров, в котловине, на берегу речного русла, вода которого почти вся отведена в ирригационные каналы, орошающие фруктовые сады окрестностей. Впрочем, местных продуктов не хватает для продовольствия Такны, так что часть съестных припасов она получает из долины рио-Сама, служащей общей границей для Перу и Чили. До постройки железной дороги из Мольендо в Пуно, Такна была складочным местом почти всех товаров и металлов, привозимых из Ла-Паса и Оруро к берегам Великого океана: ущелье Такора, у входа в которое и стоит Такна, служило главной дорогой для торговли Боливии. Чтобы вернуть Такне её прежнее значение, нужно бы было продолжить по горе линию железной дороги, которая идет из порта к столице провинции, проложенная уже почти полвека тому назад. Большинство жителей этого города принадлежит к боливийцам.

Арика, лежащая на побережье, около того места, где безводное русло реки Льюты впадает в море, занимает весьма важную в строении континента позицию. В этом месте, где скрещиваются оси Перуанских и Чилийских Андов, подземные толчки производят частые колебания: нигде почва не подвергается столь частым сотрясениям, как здесь, и иногда землетрясение разражается с необычайною силою. Город, разрушенный в первый раз в 1605 г., ещё не раз в середине следующего столетия страдал от этого бедствия. Землетрясения 1868 и 1877 годов были ещё гибельнее по своим последствиям, так как город за это время успел значительно разростись в торговом значении. Во время этих двух катастроф землетрясение распространилось и по окрестностям города, расходясь отсюда, как из центра колебаний. Но низкие дома, на широких фундаментах, выстроенные из листового железа, отлично выстаивают при этих подземных толчках. Вся опасность приходит с моря: сначала наступает сильнейший отлив, который все суда, стоящие на рейде, оставляет на мели, затем, вдруг, вся громада вод с неимоверною силою устремляется на берег, гоня туда же суда и ломая на своем ходу все препятствия. В 1868 г. такой грозный прилив сорвал с якоря фрегат и вогнал его почти на 2 километра внутрь земель; затем в 1877 г. новый прилив двинул его опять почти на 800 метров в море, не потопив многочисленных семей ариканцев, водворившихся в его остове2 Charles Wiener, „Perou et Bolivie“. . Эти бедствия, впрочем, нисколько не помешали городу отстроиться вновь: он занимаете слишком выгодное местоположение, на смычке побережья, у естественного выхода Такорского ущелья, чтобы мореплаватели могли забыть этот путь, издали приметный по morro в 268 метров, круглой горе, побелевшей от гуано, которая возвышается с южной стороны города. До постройки Арекипской и Антофагастской железных дорог, Арика была главною пристанью между Вальпарайзо и Каллао: она продолжает вести значительную торговлю по отпуску металлов и шерсти, доставляемых Боливиею.

Торговое движение Арики в 1889 году: ввоз—3.049.747 пиастров; вывоз: перуанские товары—16.198; боливийские—6.585.517; итого—6.601.715 пиастров.

Движение судоходства, кроме каботажного, в 1889 году:

Вошло: 585 судов (почти исключительно пароходов), вместим. в 536.593 тонн; вышло: 569 судов (почти исключительно пароходов), вместим. в 523.064 тонн.

Равнина, окружающая Арику, представляет собою песчаную и каменистую пустыню, но на северо-восток, у деревни Алута, в речном русле собирается настолько воды, что почва может производить в небольшом количестве маис и люцерну. Прежде страна эта была гораздо населеннее, о чём свидетельствуют остатки построек и многочисленные могилы, в которых мумии смотрят на вас своими большими желтыми, как у кальмаров, глазами1 J. J. von Tschudi, цитированное сочинение. .

Пизагуа, Юнин, Мехильонес-дель-Норте, Калета-Буэна, Иквикве, Патильос, следуя один за другим вдоль берега, по направлению с севера на юг, представляют собою торговые и промышленные города, которые населены почти исключительно суровыми, деловитыми купцами и промышленниками, все почти людьми бессемейными; все эти города возникли благодаря эксплоатации селитры и других химических продуктов, добываемых на востоке береговой цепи, в пампе Тамаругал. Самый населенный из них, Иквикве, представляет отличную якорную стоянку, благодаря защите со стороны трех утесов, некогда покрытых гуано. Тем не менее суда не могут приставать к самому берегу, и перевозка груза между берегом и судном производится на габарах. В середине этого века Иквикве был бедной деревушкою, с группою глиняных мазанок без крыши, которая считалась здесь совершенно излишнею роскошью в виду того, что дождей в этом крае почти никогда не бывает. Но современные постройки, вывезенные из Америки, и Англии, имеют крыши, которые устраиваются в виде террас; стены у новых домов деревянные или из листового железа, с широкими воротами, предоставляющими свободный доступ морской бризе. Иквикве, как и Арика, находится в зоне сильных землетрясений, которые несколько раз разрушали город; но он ещё более, чем Арика, отдален от всякого источника воды и от всякой зоны культуры. В былое время вода, овощи и плоды доставлялись сюда из Арики. Впоследствии машины, дистиллирующие морскую воду, дали Иквикве возможность обходиться собственными средствами; в настоящее же время существует водопровод, несущий воду из деревни Пики, лежащей в высокой Андской долине; но морскою водою продолжают пользоваться для мытья улиц, которые сверкают на солнце гранями своих кристаллов, словно мостовые, вымощенные алмазами. Благодаря дорого стоющей ирригации, в городе удалось развести несколько деревьев, преимущественно норфолькскую сосну, которые украшают главную площадь и общественный бульвар, устроенный на юге, вдоль пляжа; но Иквикве ещё не настолько богат, чтобы окружить себя зеленою оградою, за которую бы прятались неприглядные пустыри, серая глина, движущиеся дюны и красно-серые скалы, дающие фиолетовый отлив при лучах заходящего солнца.

К югу продолжается другой, горнозаводский, город, где беспрестанно свистит пар. Металлургическая деятельность возрастает в Иквикве в такой же пропорции, как и торговля, которая ежегодно привлекает к этому бесплодному берегу сотни судов. В Иквикве преобладает влияние Англии. Англичане владеют береговыми заводами, кораблями, пристанями и портовыми складочными магазинами; они же построили железнодорожную ветвь в 400 почти километров протяжения, которая соединяет Иквикве с местечком Нориа и с окрестными селитряными промыслами; далее разветвляются дороги к северу, касаясь всех селитряных промыслов, расположенных на восточном склоне береговых гор, в пампе Тамаругал, а затем круто спускаются к порту Пизагуа.

Движение судоходства в портах Иквикве и Пизагуа в 1887 г.: вошло: в Иквикве—270 суд., вмест. в 319.345 тон. В Пизагуа—154 суд. в 181.222 тон. Вышло: из Иквикве—394 суд., вмес. в 445.355 тон. Из Пизагуа—365 суд. и 375.403 тон.; итого в Иквикве—664 суд., вмес. в 764.700 тон.; в Пизагуа—519 суд. и 556.625 тон.; вместе с каботажными: в Иквикве—2.092 суд., вмес. в 15.324 тон.; в Пизагуа—1.307 суд. в 865.779 тон.

Ценность торгового обмена (в пиастрах): ввоз в Иквикве—5.575.520; ввоз в Пизагуа—1.155.566; вывоз в Иквикве—18.454.674; вывоз в Пизагуа—15.266.224; итого: в Иквикве—24.030.194; в Пизагуа—16.421.790.

Рудная промышленность была почти целиком перенесена в эту провинцию, получившую название Тарапака от одного скромного местечка, расположенного на востоке солончакового плато Тамаругала, при выходе одной Кордильерской долины. В прежния времена занимались в особенности разведками серебра, и центром притяжения была деревня Гуантахая, лежащая в пятнадцати километрах на восток от Иквикве, на высоте тысячи метров, между горами, богатыми металлоносными месторождениями. С 1556 г., времени открытия этих месторождений, Гуантахайские рудники доставили серебра почти на 1 миллиард 750 миллионов франков т.е. почти столько же, сколько Серро-де-Паско. В настоящее время они почти покинуты, и город Иквикве, обязанный им своим существованием, занимается торговлею и транспортом химических продуктов, которые были известны и прежде, но находились в пренебрежении. Гуано, покрывавшее островки Иквикве, было первым, которое стали эксплоатировать с промышленными целями, для вывоза; но с 1827 г. опустошенные скалы стоят совершенно голыми1 Ed. de Rivero, „Memorias Cientificas“. . В начале XVIII века Иквикве посетил Фрезье: в ту эпоху перуанские земледельцы получали ежегодно гуано в количестве 10—12 грузов гоэлет2 Frezier, „Relation du Voyage de la mer du Sud“. .

По линии железной дороги, к западу от пампы Тамаругал, тянется длинный ряд заводов, прекрасно оборудованных, с машинами новейшей конструкции; побочные ветви соединяют их с ломками caliche. Работа кипит здесь день и ночь, при солнечном и при электрическом свете, и количество селитры, извлекаемой из почвы, всё более и более возрастает; в 1889 г. оно достигло громадной цифры 921.400 тонн, представляющих стоимость в 150 миллионов франков. По отзывам инженеров, залежей селитры, оставшихся в почве, хватит на поддержание этой огромной эксплоатации ещё на полстолетия, впродолжении которого английские спекуляторы и чилийское правительство будут делить между собою громадные барыши. Но очень может случиться, как это и было с гуано, что предположения инженеров не оправдаются, и истощение произойдет раньше, чем рассчитывают организаторы этой промышленности. Как бы то ни было, но эти бесплодные области, осужденные, повидимому, на вечное запустение, имеют такое оживленное торговое движение, каким не может похвалиться никакая другая провинция Чили, как рудная, так и земледельческая; помимо большой торговли Иквикве и Пизагуа, они поддерживают также торговлю всех промежуточных портов. Пристань Калета-Буэна, находящаяся между двумя главными портами, пользуется автоматическою железною дорогою, вагоны которой скользят по наклонной плоскости на высоте 800 метров. Рабочее население, в количестве тридцати тысяч человек, считая женщин и детей, группируется около заводов и магазинов компании. Рабочих на Тамаругальских селитряных промыслах в январе 1890 г.: 8.267 чилийцев; 2.729 боливийцев; 1.282 перуанцев; итого—12.278 человек. (Child. Les Republiques Hispano-Americaines).

Кроме того, здесь можно встретить много боливийских торгашей, как мужчин, так и женщин, которые спускаются сюда с плоскогорий, ища заработка в разносной торговле. Вода и некоторые съестные припасы, люцерна, овощи, коренья доставляются из деревни Пика, лежащей в Андской долине, южнее Тарапаки; даже в недрах пампы земледельцы умудряются добывать из почвы кое-какие продукты: они снимают с земли соляную кору и, добравшись до влажного песку, сеют в нём люцерну, пока возрастающая соленость не сделает невозможной дальнейшую культуру. Эти иногда утилизируемые земли известны под названием canchones.

Порт Патиллос, или «Утиный», названный так потому, что состоит из трех островков, как бы плавающих среди залива, тоже принимает участие в селитряном промысле, но не в таких размерах, как Иквикве, так как его железнодорожные линии не доведены ещё до конца; между тем солончаки и селитряники плоскогорья тоже очень богаты и современем, когда северные промыслы этого рода истощатся, они могут заменить их. Не очень давно иссяк другой источник богатства, находившийся на юге от Патиллоса. Мыс Пабеллон-де-Пика, возвышающийся у северного основания горы Карраско, был прежде покрыт громадными залежами гуано, которые эксплоатировались ещё раньше, чем на архипелаге Чинча. В 1877 г. землетрясение, разразившееся в Иквикве и Арике, почти совершенно разрушило деревню Пабеллон: из четырех сот домов осталось всего два1 Wauvermanns, „Bolletin de la Societe de Geographie d’Anvers“. 1884. .

Южнее следуют пристани: Хуаниллос, Токопилла, с медеплавильными заводами, и Кобиха, или Ла-Мар; эта последняя гавань пользовалась прежде большою известностью, так как это был единственный боливийский порт на Тихоокеанском побережье; но недостаток дорог, ведущих внутрь страны, полное отсутствие морских выгод, а также отдаленность от населенных городов Боливии лишили Кобиху возможности воспользоваться торговою монополиею, какая была ей предоставлена. Токопилла расположена ещё того хуже: это не что иное, как узкий пляж между волнующимся морем и темными утесами; но она была выбрана пристанью потому, что внутри, на вьючной дороге, по которой ходят мулы к Караколесским рудникам, находятся эгады (запасы пресной воды). Среднее торговое движение Кобихи и Токопиллы: 550 судов, общею вместимостью—5.200.000 тонн. Ценность торгового обмена в этих двух портах:—6.000.000 пиастров.

Порт Мехиллонес или Мехиллонес-дель-Сур, занимающий более выгодное местоположение, лежит, подобно другому Мехиллонесу, находящемуся между Пизагуа и Иквикве, на южном берегу бухты, усеянной ракушками (отсюда и название его); но бухта эта глубже той и лучше защищена высоким мысом Морро-Мехиллонес (870 метров), некогда покрытым гуано. Благодаря правильному ветру, дующему здесь с юго-востока, и замечательно спокойному заливу, где не выступает ни одного рифа, ни одной мели, суда могут входить в эту гавань, как в закрытый бассейн порта; волны катятся здесь мягкими переливами, и ни разу ещё буря не волновала этого тихого залива2 Andre Bresson, „Bolivie“. . Мехиллонес, повидимому, предназначен для сообщений с плоскогорьями Южной Боливии, и когда в 1870 г. в горах Западной кордильеры открыты были богатые месторождения Караколесского серебра, к этим бесплодным берегам ринулась толпа спекулаторов; на берегу залива быстро вырос город, построились склады, гати, и рельсы избороздили плоскогорья. Но с другой стороны полуостровной цепи, в которой Морро-Мехиллонес служит передовым мысом, возник соперник, Антофагаста, который своим богатством скоро опередил его, несмотря на то, что лишен гавани. Мехиллонес, разрушенный землетрясением в 1877 г., прекратил свое существование как город: в 1885 г. в нём насчитывалось всего 23 жителя. Многие из домов стоят, покинутые жильцами, на пляже; однако, железная дорога обслуживает серебряные рудники Серро-Гордо.

Антофагаста,—второй Иквикве по внешнему виду, по своей истории и быстрому развитию,—состоит тоже из железо-деревянных домов и из группы фабрик и заводов; Иквикве—город селитры, Антофагаста—город серебряной руды, но он не монополизировал экспорта этой руды, и по торговле стоит гораздо ниже Иквикве. Торговые обороты Антофагасты в 1889 г.: ввоз—1.378.041; вывоз—2.533.347 пиастров.

Железная дорога, выходящая из Антофагасты и огибающая горы, чтобы подняться к боливийским плоскогорьям, имеет то преимущество перед Иквикскою дорогою, что проникает гораздо дальше внутрь страны; в 1892 г. она уже превосходила по длине своей все прочия линии восточного склона Анд, имея протяжение в 90 километров. Подъем по этой железной дороге продолжается обыкновенно три дня. Первая станция приводит к рудникам Караколеса, или города «Раковин», названного так по причине многочисленных ископаемых, которых юрские воды отложили на порфире. Самый значительный город в этой рудной области, Плацилла, расположен на высоте 2.980 метров, в понижении, образуемом пустынею Атакама, над которою с восточной стороны господствует вулканическая кордильера. Он даже не связан ветвью с Антофагастскою железною дорогою, так как его рудное производство, которое в благоприятные годы достигало шестидесяти миллионов франков, значительно понизилось1 Andre Bresson, цитированное сочинение. . Покинув эту бесплодную область, где всё нужно доставать со стороны—жизненные припасы, топливо, даже воду,—большая часть горнорабочих последовали за строителями железных дорог в Боливию, заманиваемые гуанчакскими рудами, ещё более богатыми, чем караколесские. На длинном подъеме плоскогорья встречаются, один за другим, два неболь­ших оазиса—Калама, или «Царица пустыни», и Чиучиу,—лежащие в долине Лоа, которая на этой высоте, более 2 000 метров, ещё катит немного воды, доставляемой тающими снегами. Чиучиу снабжает Антофагасту фруктами и овощами. Железная дорога пересекает реку Лоа виадуком в 357 метров длины, висящим на высоте 129 метров над рекою.

К югу от Антофагасты побережье, всё ещё бесплодное и скалистое, без древесной растительности, окаймленное береговыми горами, развертывается без больших иссечений. По берегам бухточек, защищенных от ветров и морских волнений, ютятся небольшие деревни и города, служащие все одной и той же цели—вывозу минералов, серебра, золота, меди и химических продуктов: селитры и соли. Одна из этих пристаней получила название Бланко-Энкалада, в память героя национальной независимости. Папозо, стоящий на старой границе Боливийской территории, вывозит главным образом медь, добываемую в Ребентоне. Талтал, который железная дорога соединяет с селитряниками Качинала (2.270 метров), лежащими у основания Андов, сделался одним из деятельных портов Чили, особенно по отпускной торговле, и, подобно Иквикве и Антофагасте, дополняется предместьем, застроенным металлургическими заводами. Торговля Талтала в 1889 г.—3.096.204 пиастр., из которых—2.522.538 пиастр. приходилось на вывоз. Движение судоходства в 1891 г., без каботажного,—175 судов, вместимостью 192.827 тонн. Движение судоходства в 1891 г., вместе с каботажем: 725 судов, вместимостью 749.476 тонн.

Менее значительный, город Пан-де-Азукар, названный так от горки соседнего островка, получает также по железной дороге медь из Каризалилло и Чаньярала-де-лас-Анимас (называемого так в отличие от другого Чаньярала), а вывозит серебро, медь, буру, доставляемые Чаньяралом-Альто и другими эксплоатируемыми местностями андских долин и промежуточной равнины.

В сравнении с новыми городами побережья большой рудный город Копиапо почти не имеет истории; он лежит внутри земель, на высоте 395 метров, на правом берегу речного ложа, которое некогда было занято рекою, до бесконечности разветвляющеюся в своем верховьи. Здесь когда-то жило индейское племя копаяпу, а испанский город возник с первых времен завоевания: он служил входными воротами в собственно Чили на границах Атакамской пустыни. Но процветания своего он достиг только в 1832 г., когда Жуан Годой открыл, в 80-ти километрах южнее, близ Чаньярсильо, серебряные руды, откуда извлекли массу сокровищ. В Копиапо, перед горным институтом, воздвигнута статуя этого счастливого горнопромышленника.

Ежегодная ценность серебра, добываемого в округе Копиапо, около 30.000.000 франков. Железная дорога соединяет город с его портом Кальдерою, лежащим в 82 километрах к северо-западу, а другие линии присоединяют к этому главному стволу все окрестные рудные области.

Торговые обороты Кальдеры: от 60 до 80.000.000 франков в год. Движение судоходства: более тысячи судов, общею вместимостью в миллион тонн. Кальдерская железная дорога, первая в андских областях, обращенных к Великому океану, построена в 1851 г.: одна только южно-американская линия старше её, именно Демарарская, проходящая по английской Гвиане. Между Копиапо и Фаматиной, находящейся на аргентинском склоне Анд, ведется деятельная торговля через перевал Ком-Кабаллос и другие горные проходы; в недалеком будущем трудные горные тропинки будут заменены рельсовым путем, который уже намечен в проекте. Близ Имилака, одного из придорожных местечек, выпали во множестве метеорные камни.

Горнопромышленная зона продолжается на юг от Копиапо, и города распределяются таким же образом—центры эксплоатации внутри, грузовые пристани на берегу. Так Иербабуэна, лежащая у подошвы Серро-де-ла-Плата, соединяется с портом Карризаль-Бахо, который образует рудный центр по производству меди, вместе с своим соседом, Карризаль-Альто. Долина Хуаско, развертывающаяся южнее, представляет уже другой характер. Здесь воды достаточно для обильного орошения высоких долин, и город Валленар, расположенный у слияния двух рек, представляет уже земледельческий центр, производящий отличное вино. Индейскоё смешанное население Фрейрины, лежащей ниже, на речном русле, своим благосостоянием обязано земледелию, и из порта, носящего такое же название, как и река—Хуаско, вывозят виноград и другие фрукты.

В бассейне реки Эльки, богатом и рудами, и земледельческой культурою, население скучилось до тесноты, и города здесь многочисленнее, чем в бесплодных северных областях. Центральная аггломерация долины, город Эльки, называемый также Викунья, окружен садами, откуда вывозятся овощи и фрукты, виноград и главным образом фиги. Серена-де-Кокимбо, построенный при устье реки того же наименования, на южном берегу её, осененном тополями, приобрел более важное значение, как главный город области; эта первая испанская колония в той области, центр заселения и торговое складочное место страны, не имеет порта, хотя и построена на берегу моря; это объясняется или тем, что морское дно поднялось от внутреннего толчка, или засорением бухты наносами. Суда пристают в 8 километрах к юго-западу, в надежном рейде Кокимбо, который защищен от морских волнений выступом берега. Прежде Кокимбо вывозил только медь, которой в 1889 году было отпущено отсюда 11.761 тонна; но, сделавшись оживленным портом республики, он распространил свою деятельность и на другие товары. Железные дороги, расходящиеся по разным направлениям: на восток—к долине Эльки, на юг—к Овалле, метрополии Лимарийского края, на юго-восток—к второстепенным портам Ривадавиа и Тонгой, с каждым годом расширяют свою деятельность. Торговое движение в Кокимбо в 1889 г.: ввоз—9.948.575 франк.; вывоз—14.876.450 фр. Общее движение судоходства: 454 суда, вместимостью—468.339 тонн.

Но путь, который примкнет к Сант-Ягской ветви, перерезав промежуточные понижения между Андами и береговыми горами, ещё далеко незакончен. Он захватит города Комбарбалу, Иллапел и Петорку. Иллапел сообщается прямо с морем посредством порта Вилас, а Петорка вывозит свои товары через низкую долину Лигуа, которую железная дорога соединяет с долиною рио-Аконкагуа. По берегу следуют один за другим несколько небольших портов—Эль-Папудо, затем бухта Кинтеро, более надежная и лучше расположенная, чем бухта Вальпарайзо в прежнее время, когда она ещё не была снабжена молом и пристанями. Бухта Кинтеро, где высадился корсар Кавендиш, занимает на севере рио-Аконкагуа такое же положение, как Вальпарайзо на юге той же самой реки.

В данном параллелограмме Чилийской территории долина, орошаемая рекою Аконкагуа, от Анд до Великого океана, может считаться точною чертою середины. Здесь проходит центральная железная дорога, соединяющая столицу с главным портом республики, и здесь же окончится большая транс-андская дорога. Санта-Роза-де-лос-Андес, известная больше под последним сокращенным названием «лос-Андес», представляет собою чилийскую станцию, которая на этом международном пути занимает такое же место, как аргентинская станция Успаллата. Расположенный на высоте 830 метров, в аллювиальном бассейне, который прежде занимало озеро, город лос-Андес кажется издали лесной деревней: все дороги и ручьи равнины окаймлены тополями. Ниже, Сан-Фелипе-д’Аконкагуа занимает второй бассейн озерного происхождения, куда впадает река Путаендо, на берегах которой раскинулся город Сан-Антонио-де-ла-Унион или Путаендо. За Сан-Фелипе, по берегу реки следуют ещё нес­колько поселений до Киллоты, центра хорошо обработанных плантаций; благодаря именно плодородию Киллоты, строители железной дороги Вальпарайзо—Сант-Яго и решили сделать большой крюк, по направлению к северу. На юг от Киллоты, на одном из холмов массива, отделяющего Вальпарайзо от Сант-Яго, возвышается город Лимач.

«Валь-Парадис»—Кинтил индейских аборигенов—был назван так завоевателем Сааведрою в память его родного города, Вальпарайзо в Старой Кастилии1 Vicuna Mackenna, „Historia de Valparaiso“. ; но внешний вид чилийского города вовсе не оправдывает этого лестного названия; красные или сероватые склоны холмов, с их редкою растительностью в виде низкорослых, отдельно стоящих деревьев, могут показаться привлекательными только тем путешественникам, которые прибывают сюда с унылых берегов Перу, песчаных и выжженных солнцем. В течение долгого времени порт, занявший такое видное место в мировой торговле, оставался бедной деревней, часто подвергавшейся нападениям корсаров. В 1578 г., когда население его состояло всего из 250 человек, он был разграблен Дрэком, а шестнадцать лет спустя другой пират, Ричард Хокинс, торговый соучастник королевы Елизаветы, произвел новый набег. Но счастливое положение Вальпарайзо на берегу, соседнем с столицею и с плодородными равнинами внутренних областей, сделало его причастным ко всем прогрессивным движениям Чили, и процветание его соразмерялось с преуспеянием всей страны. Но, несмотря на все географические преимущества, бухта этого города не достаточно врезывается в берег, чтобы служить хорошим портом: та часть её, которая выгибается к западу, почти не имеет выступа для защиты судов от северных ветров, иногда здесь очень опасных; пришлось прибегнуть к искусственным сооружениям, и посредством плотин и насыпей стараются продолжить остроконечный выступ бухты, образующий начало мола.

Очертание побережья обусловливает и расположение города. Длинная набережная извивается по изгибу береговой линии, а три параллельные улицы тянутся у подошвы холма, пересекаясь поперечными дорогами. Ближайшие к морю два ряда домов расположены на пляже, который расширился на несколько сот метров, что можно объяснить или землетрясениями, или морскими наносами2 Claude Gay, цитированное сочинение. . По склонам лепятся длинные предместья, соединенные с нижним городом лестницами; одни из этих предместий застроены лачугами бедняков, другие же—красивыми виллами с киосками и садами, откуда открывается прелестный вид на город и рейд, на море и горы. Как торговый город, Вальпарайзо не может похвалиться замечательными монументами; но зато гордость его составляют разные современные грандиоз­ные учреждения—арсеналы, верфи, заводы и морское училище. На рейде происходит оживленное движение; в мирный 1890 год, суда, перебывавшие в этом порту, составляли, в сложности, вместимость в 2.400.000 тонн; даже в следующем году, в период блокады, осад и битв, тоннаж достигал почти 1.900.000. Движение судоходства в порте Вальпарайзо в эти два года: в 1890 г. прибыло—1.267 судов, вместимостью—1.204.145 тонн; вышло—1.270 судов, вместимостью—1.203.077 тонн. В 1891 г. прибыло—1.048 судов, вместимостью—945.523 тонн; вышло—1.209 судов, вместимостью—940.260 тонн. *В 1892 г. прибыло судов заграничного плавания: 641, вместим.—995.371 тонна; каботажных: 613, вместим.—521.271 тонна.*

Так как большая часть этой торговли ведется с Великобританией, то в Вальпарайзо преобладает английское влияние: в некоторых кварталах английская речь слышится так же часто, как и испанская.

Стиснутый между холмов и морским берегом, Вальпарайзо, при быстром разростании, должен был занять западный мыс, отвоевав себе таким образом у моря часть территории, которой ему не хватало на континенте; но и этого нового квартала, вместе с другими, раскинувшимися на уступах холмов, всё-таки недостаточно для многочисленного населения, с каждым годом всё более и более прибавляющагося. С восточной и северо-восточной сторон, за набережною и пристанью, ряды домов продолжаются у подошвы утеса, примыкая к другому красивому городку, Винья-де-Мар, где находятся морские купанья, отели и дачи. Винья-де-Мар и другая дачная местность, Салто, служат станциями единственной железной дороги, соединяющей (1892) Вальпарайзо с столицею через Киллоту и долину Аконкагуа. Другая горная дорога, хотя и более короткая, но зато очень трудная, ведет в Каза-Бланку, или «Белый Дом», прежний постоялый двор, вокруг которого образовался город. Наконец, третья дорога, которая в скором времени должна быть заменена железною, идет по побережью на юг, к Сант-Яго, через Сан-Антонио и долину Маипо.

Столица Чили была основана уже три с половиною века тому назад. Белая мраморная статуя завоевателя Педро-де-Валдивиа, воздвигнутая на холме Санта-Лючиа, возвышающемся над городом, имеет надпись, гласящую о том, что «полководец» и первый губернатор Чили поставил здесь свой гарнизон в полтораста человек и основал город Сант-Яго в 1541 году. Происходя родом из Эстремадуры, он дал колонии свое родовое название Сант-Яго-дель-Нуево-Экстремо, теперь уже забытое; хотя этот город по населению и по значению превосходит все другие города одинакового с ним названия, но иногда в отличие от других его называют специально «Чилийским» Сант-Яго. В южном материке он не имеет соперников на всём побережье Великого океана, а на западном побережье всего Нового Света его превосходит один только Сан-Франциско. Соответственно количеству своих жителей, которых насчитывают около двухсот тысяч, Сант-Яго занимает огромное пространство, так как в этой стране землетрясений нет, дома большею частью низкие, даже в многолюдных кварталах, имеющие по одному, по два или по три patios, т.е. дворов, обсаженных деревьями. Ряды построек прерываются широкими улицами, площадями и бульварами, утопающими в зелени густых деревьев; с вершины холмов, господствующих над Сант-Яго, эта столица скорее походит на огромный парк, чем на город. Апельсинные деревья наполняют воздух благоуханием. Воды канала Маипо, над которым работали более четверти века, с 1817 по 1844 г., превратили бесплодные пастбища в чудесный сад.

Расположенный на высоте 535 метров над уровнем моря, на широкой, гладкой равнине, разделяющей две кордильеры, Сант-Яго раскинулся на пространстве нескольких километров по левому берегу одного притока Маипо,—Мапочо, воды которого почти всегда поглощены каналами. С другой стороны речного ложа тянутся обширные поместья, которые соединяются мостами с главною частью города. Центральный проспект представляет собою роскошный бульвар, засаженный в четыре ряда тополями, украшенный статуями и киосками и орошаемый фонтанами. Каждая улица, каждый бульвар оканчиваются перспективою гор; с западной стороны поднимаются серые или красноватые высоты береговой цепи, а с восточной—предгорья Андской кордильеры и просека верховья Мапочо, веселая долина, взвивающаяся наверх, к снежным питонам. Дома и население скучиваются по мере приближения к главной «площади», на которой помещаются собор, муниципалитет, почтамт и, под portales, или крытыми галлереями—лучшие и богатые магазины. Сильное движение народной толпы в центре города само по себе говорит за то, что находишься в настоящей столице, «Андском Париже». Холмик Санта-Лючиа, скала вулканического происхождения, возвышающаяся на 70 метров с восточной стороны города, тоже принял метропольный вид; если здесь нет таких грандиозных сооружений, как афинский Акрополь или римский Капитолий, зато есть прекрасные сады, целые плантации экзотических цветов, мраморные фонтаны, изящные киоски, завлекательные кафэ, европейский театр и масса красивых построек. С вершины открывается чудный вид на город, бульвары, обработанные равнины и амфитеатр гор. Астрономы Джиллис, Моеста и Обрехт констатировали странное явление: холм этот ежедневно от действия солнечных лучей как бы разбухает, что не трудно заметить с помощью микрометрических инструментов.

Как резиденция правительства и административный центр, Сант-Яго имеет несколько общественных монументов, отличающихся некоторым архитектурным изяществом. В этом городе сгруппировались почти все высшие учебные учреждения республики: университет с несколькими факультетами, национальный институт, земледельческие и горные школы, художественные, ремесленные и коммерческие училища, музыкальная консерватория и военная академия, получившая огромное значение в этой стране, охваченной военною славою. За городом находится обсерватория, которая стоит вовсе не для виду только, как в Боготе и Квито, а представляет действительно ученое учреждение, где идут постоянные работы. Публичная библиотека, располагающая 70.000 томов и 40.000 манускриптов,—самая богатая во всех андских, областях: кроме того, при каждом учебном заведении имеются свои частные прекрасные библиотеки. В Сант-Яго есть также художественный музей, где художники каждый год выставляют свои произведения в Салоне, подобно тому, как это делается в больших европейских городах. Естественно-исторический музей обладает полною коллекциею южно-американских животных, а также гербарием, в котором коллектировано несколько тысяч растений, классифицированных в строгом порядке. Помимо того, ботанику изучают на живых растениях в ботаническом саду, где собрано более 2.400 культивированных видов, на образцовой ферме, которая служит в то же время излюбленным местом прогулки, а также во многих городских и окрестных парках. В Сант-Яго существует пятьдесят ученых, литературных и артистических обществ. Здесь торговля не так всецело овладела энергией человека, как в Вальпарайзо. Эти два города, составляющие в общем один организм, резко разнятся друг с другом по характеру: Puerto представляет космополитический центр, Pueblo—чисто чилийский город; насколько первый поглощен торговыми делами, настолько второй занят политикой и наукой, разнообразя их удовольствиями.

Сант-Яго и Вальпарайзо два раза были оспариваемы с оружием в руках сначала во время войны за независимость, а затем при борьбе между «легалистами» Конгресса и диктатором Бальмаседою: исход столкновения каждый раз решался где-нибудь по соседству того или другого города. На севере, у основания порога Чакабуко, который отделяет долину Аконкагуа от большой средней равнины Южного Чили, находится поле битвы, где в 1817 г. три тысячи сан-мартинцев, перешедших Анды через незащищенное ущелье лос-Патос, одержали победу над испанскими ветеранами. Но этим борьба не кончилась, и окончательное торжество республиканских инсургентов наступило только в следующем году, после битвы при Маипу (Маипо), лежащем на реке того же названия, на юге от Сант-Яго. Что касается недавней междоусобной войны, то она разрешилась битвою у подошвы импровизированных валов Вальпарайзо, где и суждено было померкнуть счастливой звезде диктатора. Республика была в то время разделена: легалисты удержали за собою северные рудные области и располагали таможенными доходами: у них в руках был капитал. Президент властвовал в южных провинциях: он делал долги и взимал подати. Внешняя государственная власть на всех иерархических ступенях, за исключением морской, работала в свою пользу, но зато против неё было общественное мнение. Сражение при Вина-дель-Мар решило участь Бальмаседы, и легалисты победителями вступили в Вальпарайзо и Сант-Яго.

К югу от столицы долина Мапочо, продолжением которой служит долина Маипо, почти совсем загорожена береговой цепью; проходы, или, вернее, тропинки, проложенные в этих горах, ещё долгое время после войны за независимость были заняты распущенными солдатами обеих армий, сущими разбойниками, наводившими ужас на путешественников. Город Мелипилла, где до сих пор ещё (1892 г.) нет железной дороги, для вывоза своих горшечных изделий, пончо (верхних одежд) и земледельческих продуктов, пользуется очень трудными путями сообщения с маленьким портом Сан-Антонио, который соединен рельсовым путем с устьем Маипо, недоступным для судоходства. Но по оси средней междукордильерской долины идет большая дорога, частью колесная, частью рельсовая, по линии которой следуют один за другим главные города: Сан-Бернард, лежащий у подошвы своего холма с двумя вершинами, затем другие, менее значительные станции и, наконец, богатый Ранкагуа, расположенный невдалеке от правого берега Качапоала, одного из главных рукавов Рапела. По соседству, на юго-востоке, находятся минеральные источники Гоквенеса, самые людные во всём Чили: из скалы струятся хлористые и иодистые воды различной температуры. От Гоквенеса расходятся во все стороны тропинки, ведущие вверх на горы и к ледникам Кордильеры.

В бассейне Рапела расположены города Ренго и Сан-Фернандо; дальше, около Матаквито, лежит город Чурико, основанный в середине ХVIII века и сделавшийся, со времени открытия железной дороги, одним из главных центров чилийской торговли: здесь оканчивается дорога Аргентинской республики ущельем Планшон. Чирико домогается присвоить порт на Великом океане постройкою железной дороги, которая пересекает береговую цепь и войдет в долину Льико, где находится глубокое озеро Вичуквен, вроде пруда Берр; оно имеет 35 метр. глубины (площадь его равна 1.500 гектаров), что вполне достаточно для плавания больших судов; но между, озером и рейдом Льико придется прорыть канал в два с половиною километра, а самый рейд защитить молами и волнорезами1 „Annuario hidrografico de la marina de Chile“. . Талка превосходит Чурико по населению и по торговле, благодаря своему положению в центре плодородной долины Мауле, на перекрестке, соединяющем её с морским портом. Порт этот—Конститусион, прежний Нуево-Бильбао, стоящий на нижнем краю устья Мауле, в цирке невысоких холмов, прогрессирует очень быстро, несмотря на речной бар, где при отливе водный слой не превышает одного метра: при западных ветрах вход в реку делается совершенно недоступен. Многие инженеры предлагали построить искусственный порт в бухточке Калета, на юге устья, или же соорудить плотины, которые, очистив проход, сделали бы Конститусион одною из больших чилийских гаваней2 А. Leveque, тот же сборник. . Служа портом для Талки и окрестных селений, Конститусион вывозит уже много товаров: пшеницу, муку, шерсть, вино и строевой лес. Южнее, небольшой порт Куранипе служит гаванью для департамента, главный город которого носит название Гоквенес, одинаковое с сант-ягскими минеральными источниками.

Линарес, Параль и Сан-Карлос, станции железной дороги в средней долине, тоже являются деятельными городами. Чилан, расположенный на реке Нубле, притоке Итаты, и давший свое название вулканическому снежному массиву Кордильеры, принадлежит к числу больших городов Чилийской провинции; он прославился своими ярмарками, торгующими скотом. Посредством ближайшей станции Буллес, он сообщается с портом Эль-Томе на заливе Талкахуано, тогда как главная дорога продолжается к югу и вступает в долину реки Биобио, по которой поднимается в Арауканию. Эта область, и без того уже одна из населеннейших в Чили, обещает быстро разростись, благодаря всем её завидным преимуществам, именно: прекрасному климату, удобству перевозки грузов по судоходной реке, хорошо защищенному побережью, плодородию почвы и рудному богатству. В других частях республики земледельческие и рудные округа лежат обособленно, тогда как здесь, в бассейне реки Биобио, они перемешиваются между собою.

Приморский город Консепсион, служивший исходным пунктом колонизации, принадлежит к числу исторических городов Чили. В 1511 году, вскоре после основания Сант-Яго, Валдивиа учредил военный пост на правом берегу Биобио, около того места, где находится в настоящее время столица Юга; но он не мог устоять против индейцев и, попав в плен в одной кровопролитной битве, погиб в мучениях пытки. Немногочисленные колонисты должны были бежать в Сант-Яго. Несколько лет спустя город возродился под охраной крепости. Но на долю его выпало ещё немало страданий; нападения арауканцев, землетрясения, наводнения, разлития рек,—все эти бедствия заметно тормозили его развитие, и в 1752 г. он был вновь построен уже на нынешнем своем месте, в 12 километрах от устья Биобио. Раскинувшийся на берегу широкой реки, воды которой омывают его красивые набережные, Консепсион представляет прелестный вид; но этот приморский город не имеет порта, так как бар задерживает большие суда, и должен пользоваться соседними гаванями: на севере—Талкохуано и Эль-Томе, на юге—Коронелем, Лотою и Арауко. Железно-дорожный мост, пересекающий Биобио в виду Консепсиона, может считаться шедевром современного инженерного искусства; он состоит из 62 пролетов, поддерживаемых двойными колоннами, всаженными в песчаное русло реки, и имеет общее протяжение 1.864 метра, превосходя таким образом длиннейший из всех мостов в континентальной Европе—Сызранский на Волге, который имеет 1.460 метров. На южной оконечности моста находится предместье Сан-Педро, окаймляющее линию железной дороги, которая продолжается на юг в область каменноугольных копей. Набережная реки защищена от палящих лучей солнца роскошнейшими чилийскими деревьями.

Консепсион, отстоящий от океана на 12 километров по речному пути, находится почти на таком же расстоянии по железной дороге от бухты Талкахуано (Талкагуано), прорезывающей морское побережье с северной стороны. Эта бухта, хорошо защищенная с западной стороны полуостровом Алтос-де-Тумбос, а с северной—островом Квирикуино и береговым мысом, представляет великолепный закрытый бассейн, защищенный от всех ветров, а главное от юго-западных штормов, самых опасных на этом побережье; тем не менее в 1835 г. сотрясение моря нанесло Талкахуано чувствительное поражение, разрушив его постройки. Чилийское правительство захватило себе южную оконечность бухты, где устроило свой арсенал, сделав это место главным стратегическим опорным пунктом на южном побережье; в виду города устроен искусственный порт, который, благодаря запруде, имеет даже при отливе до 8 метров глубины1 „Annuario hidrografico de lа marina de Chile“, т. V, 1879. . В этом порте счастливо скомбинировались все преимущества: хорошая якорная стоянка, легкость защиты, соседство большого города и многоводной реки, значительные руды каменного угля и металлургические заводы. Но крепостной характер его с стоящими на рейде военными судами и выстроившимися по берегу фортами отстраняет от него мирные торговые суда, запуганные его тяжелыми формальностями; значительная часть торговли отошла отсюда к другим местам бухты, далее на восток—в Пенко, где некогда стоял Консепсион, и в Эль-Томе, где кончается ветвь Чилана. Эти порты вывозят пшеницу и вино, главные товары провинции. Общее торговое движение в портах обширного, естественного бассейна Талкахуано, включая сюда деятельность всех гаваней, определяется почти тремя миллионами тонн. Ценность торгового обмена в Талкахуано в 1889 г.:—7.898.883 пиастра. Движение судоходства в Талкахуано, включая каботажные суда: 1.310 судов, общею вместимостью 1.223.800 тонн.

Бухта Арауко, открывающаяся на юге от Консепсиона, представляет в увеличенном виде залив Талкахуано с более широким устьем. Город Арауко, давший свое название целому округу и провинции, а сам получивший его от индейцев-арауканцев, у которых было завоевано это место, служит тихою торговою гаванью, тогда как Коронель и Лота, лежащие на восточном берегу бухты, кипят шумною промышленною деятельностью. Эксплоатация угольных пластов, которые были открыты в третичных формациях побережья, на протяжении почти 150 километров к югу от Томе, обставлена здесь большими удобствами, чем где бы то ни было, благодаря чему здесь учредилось несколько компаний, которые изрыли всю эту местность шахтами. Продукт этот, по качеству своему уступающий английскому каменному углю, но превосходящий обыкновенный лигнит, начал появляться на рынках с 1855 г.; сначала он имел весьма незначительный сбыт; теперь же этим топливом пользуются во всём Чили и даже во всей окружности Великого океана; годовое производство угольного округа бухты Арауко превышает 400.000 тонн2 Theodore Child, „Les Republiques Hispano-Ameracaines“. , составляя таким образом более двух третей всего каменноугольного производства в стране. Имея наклонный скат к западу, Лотские каменноугольные залежи погружены в самое море, и одна из главных копей, вырабатывающая ежедневно 350 тонн, эксплоатируется целиком в подводных шахтах. Самый глубокий колодезь, пробивающий три пласта угля, два первых в 1 метр толщины, а третий в 1м, 60, имеет глубины 280 метров. На копях этих работает от трех до четырех тысяч человек, которые, впрочем, не бросают ради этого промысла и своих земель, посвящая четыре месяца в году земледельческим работам: паханию, посеву и жатве. Значительнейшая часть каменного угля потребляется на месте, поглощаясь различными заводами—стеклянными, кирпичными и медеплавильными. По своей обширной промышленности Лота и Коронель представляют наиболее деятельные центры Чили. Целый лес вечно дымящихся заводских труб составляет полный контраст с роскошною растительностью парка, раскинувшагося на мысе между двумя городами. Город Лейбу, расположенный не на этой бухте, но всё-таки при устье одного ручья, тоже имеет некоторое значение, как порт, занимающийся вывозом угля, доставляемого из внутренних областей. Месторождения меди, найденные в соседней сиерре, не находят себе энергичных эксплоататоров.

Поднимаясь вверх по Биобио в юго-восточном направлении от Консепсиона, достигают Насименто, небольшого города, где Валдивиа основал военный пост, разрушенный впоследствии арауканцами. Лежащий выше другой город, Ангол, имел ту же участь. Все города этого округа, Лос-Ангелес, Муллен, Коллипулли и Трайгвен, находятся на территории, которая долго оспаривалась арауканцами и чилийцами, пока, наконец, эти последние не завладели ею посредством колонизации и убийственного алкоголя. В настоящее время аванпостом белых служит город Трайгвен, большой рынок по продаже плугов, строевого леса и хлебных растений; окрестности его, представляющие сплошные нивы, тянутся на необозримое пространство вдаль, к вновь распаханным местностям; на востоке железная дорога пересекает Малеко по очень красивому мосту в 426 метров, построенному над рекой, на высоте 96 метров. Южнее, на рио-Каутен или Империал, чилийские земледельцы перешли к очень энергическим захватам: заняв Нуэва-Империал, они двинулись к Темуко, стоящему на пол-пути к Андам; в недалеком будущем, несомненно, культура охватит всю территорию, так как эта часть земледельческого Чили одна из самых здоровых. В XVII веке, когда испанцы возвратились на то место, где возвышался их первый город Империал, они нашли всю эту мест­ность превращенною в один сплошной, старый сад, где вместо улиц тянулись аллеи, засаженные фруктовыми деревьями, вывезенными некогда из Кастилии—сливовыми, персиковыми и абрикосовыми1 Bernabe Cobo, „Historia del Nuevo Mundo“. . В силу закона, изданного в 1883 г., в обширной территории, принадлежавшей некогда арауранцам, некоторые участки земли были оставлены во владении представителей арауканских семей. В 1889 г. более тысячи ста семейств получили в кадастровое владение пространство в 39.202 гектара.

Валдивиа, название которого напоминает первые времена завоевания, занимает положение, подобное Консепсиону: он также стоит на берегу большой реки, отражающей в своих прозрачных водах дома набережной, в некотором расстоянии от моря, и дополняется портом Эль-Корал, защищенным от западных ветров скалистым лесом. Этот порт сделается, несомненно, одной из наиболее деятельных морских гаваней Южного Чили, но эта область, ещё мало исследованная и покрытая лесами и озерами, стоит нетронутая в ожидании колонистов: главными предметами вывоза служат кожа, лес, живой скот и пиво немецкого производства, так как Валдивиа полу-немецкий город. Торговые обороты Корала, в среднем, составляют 15.000.000 франков. Движение судоходства достигает 300.000 тонн.

Города и другие населенные центры рассеяны с большими промежутками. Озорно, стоящий на боковом притоке рио-Буэно и давший свое название соседнему вулкану, отстоящему, впрочем, от города на сто километров, был основан в числе других городов в конце XVI века, но вскоре разрушен арауканцами. Возобновленный в 1788 г., он оставался простым станом до середины настоящего столетия, когда колонизаторы направили в эту сторону немецкую земледельческую эмиграцию. Порты, находящиеся на оконечности континентального Чили, также обещают в будущем широкое развитие; впрочем, Пуэрто-Филиппи и Пуэрто-Домейко, названные так по имени двух главных исследователей страны, не могут рассчитывать на очень блестящее будущее, которое всецело принадлежит Маулину, занимающему выгодное положение при устье одноименной с ним реки, на судоходном лимане, около пролива Чакао, между материком и островом Чилоэ; Калбуку стоит у восточного выхода этого пролива; Пуэрто-Монт, прежний Мелипулли, занимает бесподобное положение на конце озерного фиорда, образующего залив Релонкави, и при выходе большой средней Чилийской равнины. Несмотря на то, что чилийское и немецкое население здесь ещё очень незначительно, Пуэрто-Монт, основанный в 1853 г., быстро приобрел важное значение: вместе с различными земледельческими товарами отсюда отправляются большие экспорты цельных деревьев.

Остров Чилоэ по климату, свойству почвы, по культуре и населению может считаться составной частью Южного Чили, и города его носят тот же самый характер. Кастро, основанный в 1566 г. на земляной косе восточного берега, остался бедным местечком: суда избегают опасного архипелага, за которым он скрывается. Чакао, лежащий на канале того же имени, против материка, приютился на краю пролива, усеянного подводными рифами, где вечно бушуют волны; поэтому торговое движение направляется далее к западу, именно к порту Анкуд, прежнему Сан-Карлос испанских основателей; суда останавливаются там вдали от берега, но находят себе вполне безопасную якорную стоянку в широкой бухте, где собирались прежде китоловные суда. С тех пор, как рыболовство прекратилось в этих водных пространствах, Анкуд вывозит почти исключительно земледельческие продукты и строевой лес. Каждый год чилоты, в количестве двух тысяч человек, перекочевывают на время на южные архипелаги, где занимаются рубкою леса и охотою за тюленями. По окончании работы все возвращаются домой на остров. Излишек островного населения, вместо того, чтобы эмигрировать в южные ненаселенные земли, устремляется целыми толпами к городам континента.

Острова, изрезанные Магеллановыми фиордами, не особенно привлекают к себе посетителей. Колонистов трудно заманить в эти области бурь, проливных дождей и снегов; тем не менее пароходы нашли уже несколько пристаней, сделав шаг к дальнейшему утверждению своих владений. На берегах Пулена основалась гасиенда для разведения скота; это один из удобнейших портов Южных Андов, где в одной меже лежит около 200.000 гектаров пахатной земли; один немец основал станцию Мелинка на одном из островов архипелага Гуайтека; французы устроились на острове Хонос и занимаются там консервированием ракушек; на юг от островных групп Хонос и Уэлингтон находятся хорошо защищенные порты Отвей и Конвей, которые представляют надежное убежище для судов, застигнутых бурею. В гаванях Порт-Эден, находящейся на юге Инглиш-Нарроу, Пуэрто-Буэно,—у северного входа пролива Смит и Муньоц-Гомеро,—у южного входа в тот же канал, в Кинг-Вилиамланде, моряки также находят спокойные водные пространства, лес, пастбища и чистую воду.

Ещё недавно берега Магелланова пролива и Огненной Земли считались необитаемыми, а потому обреченными на вечное забвение и как бы несуществующими для культурных людей. Частые кораблекрушения, происходившие у мысов и рифов островной окружности, запугивающие рассказы бывалых моряков о грозных бурях близ мыса Горн, проливных дождях и холодах этой области, наконец, обширные внутренние пустыни, вечные снега и ледники береговых гор,—всё это доставило этой окраине Южной Америки дурную славу, увековеченную самими названиями, которые дали мореплаватели, отважившиеся ступить на эти неприступные берега: «Голодный Порт», или Пуэрто-Хамбре, в Магеллановом проливе; бухта «Не входи» или «Но-Энтранс»—на острове Даусон; а на Огненной Земле—Анкшиос-Пойнт, или «мыс Тоски»1 Julio Popper, „Boletin del Instituto Geografico Argentino“, 1891. . Тем не менее такой важный проход, как Магелланов пролив, имеющий 560 километров длины, куда отважно проникают даже парусные суда, не говоря о пароходах, для которых он имеет такое громадное значение,—не мог оставаться без гавани. Уже в конце XVI века известный галисийский лоцман Сармиенто сделал попытки к основанию колонии на берегах пролива, и если бы не целый ряд препятствий, которых не в силах был преодолеть этот отважный энергичный человек, то город Сан-Фелипе, занимающий выгодное положение на проливе, мог иметь все шансы на существование: недостаток съестных припасов стяжал ему печальную репутацию «Голодного порта». До образования прибрежных постов на оконечности мыса Фровард, был поставлен столб, указывавший на то место, где находился ящик для писем, вверенный попечению моряков всех наций.

В 1843 г., когда чилийское правительства вернулось к проекту Сармиенто, на Пуэрто-Хамбре был устроен исправительный дом для ссыльных, но впоследствии место ссылки было переведено дальше на север, на полуостров Брунсвик, лежащий на том же берегу пролива. В 1852 г. был основан город Пунта-Аренас, также в качестве исправительной колонии, почему первоначальное его развитие шло медленно; но с того времени, как он сделался городом свободной промышленности, он быстро разросся. Расположенный, как показывает само его название, на песчаной равнине, он имеет далеко непривлекательный вид, но важное значение его несомненно, как места, где проходящие суда могут делать запас провианта. С 1868 г. в окрестностях этого города разработываются золотоносные месторождения, но главное его богатство заключается в угле, который доставляется сюда из соседних копей. Помимо того, здесь быстро развивается другая отрасль промышленности—скотоводство, и не только на континенте, но также и на Огненной Земле1 Albert Davin, „Cinquante mille milies dans l’ocean Pacifique“. , именно на берегах бухты Грант-Генте: здесь всюду основываются ранчо, для которых главным рынком по снабжению съестными припасами и для вывоза служит порт Пунта-Аренас. В 1882 г. немецкая научная экспедиция, приезжавшая наблюдать прохождение Венеры по диску Солнца, имела пребывание в этом крайнем городе континента.

Главные города Чили, с цифрой их населения, по переписи 1895 г.: Сант-Яго—256.000 жит.; Вальпарайзо—122.000; Консепсион—40.000; Талка—33.000; Чиллан—29.000; Серена-де-Коквимбо—16.000; Иквикве—33.000; Такна—9.000; Сан-Фелипе-де-лос-Андес—11.000; Курико—13.000; Копиапо—9.000; Квиллота—10.000; Ангелес—8.000; Муллен—8.000; Линарес—7.000; Антофагаста—14.000; Сан-Карлос—7.000; Сан-Фернандо—7.000; Гоквенес (Мауле)—7.000; Консепсион—40.000; Лимаче—6.000, Ангол—7.000; Коквимбо—6.271; Парал— 6.000; Ранкагуа—7.000; Ренго—6.000; Томе—6.000; Овале—5.000; Валдивиа—8.000; Сан-Бернард—5.000; Валленар—5.000; Талтал—5.000; Иллапел—5.000; Пизагуа—4.000; Арика—4.000; Анкуд—3.000; Талкахуано—5.000; Санта-Роза-де-лос-Андес—3.000; Пуэрто-Монт—3.000; Токопилла—2.000; Пунта-Аренас—3.000 жит.

Океанические острова Чили, принадлежащие в административном отношении к провинции Вальпарайзо, имеют очень незначительное население; некоторые из них представляют собою даже пустыни: таковы Сан-Феликс и Сан-Амброзио, где растет лишь кое-какой кустарник, да попадается несколько залежей гуано, отложенных тюленями. Мас-а-Тиерра и Мас-а-Фуера вначале единственными своими обитателями имели коз, пущенных Жуаном Фернандесом, да одичавших кошек, убежавших с судов. Сделавшись в конце века местом сборища морских разбойников, которые запасались здесь сырым мясом и водой, эти острова таким образом оживлялись временным появлением жителей; тем не менее наиболее посещаемый остров, Мас-а-Тиерра, был совершенно пустынным, когда в 1704 г. один английский капитан бросил здесь моряка Александра Селькирка, история которого, в соединении с приключениями другого матроса, покинутого на острове Тобаго, послужила Даниэлю де Фое фабулой для известной повести Робинзон Крузо. По близости наиболее посещаемой якорной стоянки показывают до сих пор одну пещеру на северном берегу, служившую жилищем несчастному моряку; экипаж одного английского фрегата поставил на этом месте мраморную доску, на которой вкратце изложена история Селькирка. Сначала Мас-а-Тиерра служил местом ссылки, куда Испания, а потом и Чили ссылали своих преступников: но теперь этот остров, вместе с другим, наружным уступлен одному богатому скотоводу; в 1878 г. население Мас-а-Тиерра состояло всего из 54 человек.

Что касается острова Пасхи, то правительство сделало из него колонию преступников, где главным образом занимаются разведением скота; остров этот ведет кое-какую торговлю с Таити. В 1874 году, когда островом Пасхи завладело чилийское правительство, один французский колонист, поселившийся там, управлял островом чрез посредство «королевы»; эта «королева» каждый вечер собирала у себя совет женщин и диктовала свои повеления рабочим, мужьям этих законодательниц. Духовная власть на острове сосредоточивалась в руках священника, который приобретал её по конкурсу, отличившись в плавательном состязании, устраиваемом между двумя островами—большим и соседним маленьким1 Juan E. Lopez, „Annuario hidrografico de la marine de Chile“, том II, 1876. . Сала-и-Гомец, простая базальтовая скала, не представляет никаких рессурсов.

VIII

Население Чили, как и вообще андских областей, особенно увеличилось с падением колониального режима: оно разрослось даже значительно быстрее, чем в Колумбии, если только первоначальные статистические данные и настоящие переписи не ошибочны. С 1810 г. численность чилийцев увеличилась почти в пять раз: с 700.000 она поднялась в 1895 г. до 3.314.000 человек. Уже в течение пятидесяти лет наблюдается правильный естественный прирост.

Плотностью чилийское население может сравниться с европейским только в центральных провинциях, где находятся два больших города, Сант-Яго и Вальпарайзо. Севернее и южнее этой зоны население довольно редкое. Как и во всех других странах, куда устремляется эмиграция, города имеют более значительное население, чем деревни, но не достигают ещё перевеса. По переписи 1885 года, горожан насчитывалось 1.062.544, а сельских жителей 1.464.776; только в некоторых областях горожане преобладают над сельчанами, именно в обеих столицах, затем в рудном округе Коквимбо и в трех северных провинциях, отнятых у Боливии и Перу,—в Такне, Тарапаке и Антофагасте. Население Чили не представляет почти никакой разницы в количестве мужчин и женщин; между тем подобно тому, как и в других странах, где правильно ведутся гражданские ведомости, здесь констатирована большая смертность мужчин: так, по переписи 1885 г. значилось 92.023 вдовы против 44.561 вдовца.

Чилийское население по полам в 1885 г.: 2.527.320 челов., из которых 1.263.640 мужчин и 1.263.680 женщин.

Переселения, не будучи значительными, всё-таки способствует в некоторой степени колебанию годового равновесия в населении. Хотя в Чили имеются ещё огромные простран­ства некультивированной земли, тем не менее есть несколько сотен тысяч чилийцев, которые не владеют никакой земельной собственностью и в качестве эмигрантов ходят искать счастья или в Куйо, т.е. в пограничные аргентинские провинции, или в Боливию и Перу и даже в Калифорнию. С другой стороны здесь совершается правильный приток иммигрантов, если не считать времени недавней войны: одних привлекают рудные работы в северных провинциях и в Консепсионе, других—торговля и промышленность Сант-Яго и других прибрежных городов; наконец земледельцы, все почти немцы и швейцарцы, направляются в южные провинции, где правительство наделяет их землями, отнятыми у арауканцев. Пропорция иностранцев возрастает от переписи до переписи гораздо больше, чем численность всего населения.

Количество иностранцев в Чили в разные десятилетия: в 1854 г.—19.609; в 1865 г.—23.220; в 1875 г.—26.635; в 1885 г.—35.197; в 1895 г—72.812 (в том числе: 8.296 испанцев, 7.809 французов, 7.587 итальянцев, 624 британцев, 1.570 швейцарцев, 1.490 австро-венгерцев, 7.049 германцев и 2.063 других европейцев).

Возрастание населения главным образом обусловливается перевесом рождаемости над смертностью: в 1898 г. родившихся было 104.536, умерших 83.919.

Земледельческая зона Чили начинается только в провинции Коквимбо. Она охватывает всю континентальную область и остров Чилоэ, земледельческие богатства которого обусловливаются более правильными и обильными дождями. Если рудная зона доставляет больше груза судам, больше прибыли торговле и больше доходов национальному бюджету, то земледельческая область одинаково питает как северное, так и южное население, снабжая своими избытками даже других прибрежных жителей Великого океана. Чилийская мука, которой вывозят ежегодно, в среднем, два миллиона гектолитров, отбила у Северной Америки торговлю этим продуктом с Перу, Боливией и Экуадором; даже более того—она конкурирует с калифорнийской мукой на побережье Центральной Америки. Земледелие здесь стоит на такой же высоте, как в умеренных странах Европы и, за исключением картофеля, на полях Чили можно видеть исключительно растения, вывезенные из Старого Света, культивированные или сорные травы. Как и во Франции, главным продуктом земледелия является пшеница, которой в нормальном году снимается с полей 10 миллионов гектолитров, т.е. почти десятая часть всего сбора во Франции; годовой сбор других хлебных злаков дает 3 миллиона гектолитров. Одну из производительных культур современного Чили составляет виноград; вначале здесь разводили, преимущественно в долине Хуаско, исключительно мускатную лозу, которую ввели с первых годов завоевания. Французские лозы стали акклиматизировать только с половины XIX века; но в настоящее время их разводят во всех виноградных округах, от Хуаско до Валдивиа: пространство, занимаемое чалийскими виноградниками, охватывает уже почти сто тысяч гектаров. Но выработываемое в Чили вино всё-таки значительно разнится от французского вина по аромату и качеству: «тамошний виноград всегда отзывает немного мускатом». Спрос и вкус потребителей способствуют фабрикации в Чили вина, более приближающагося к портвейну и хересу, чем к бордоскому или бургонскому1 Th. Child, цитированное сочинение. . Кроме того, из муската очень часто выделываются не вино, а нечто вроде chicha, подобно напиткам, приготовленным из маиса. В 1888 г. количество вывезенного вина не превышало 5.000 гектолитров; но зато ввоз сделался почти невозможным, благодаря громадным пошлинам, около 200 франков на бочку. Целые леса европейских яблонь, частью уже одичавших, дают в южных провинциях горы яблок, из которых приготовляют сидр, называемый так же, как и виноградное вино, чича2 R. A. Philippi, „Petermann’s Mittheilungen“. 1886. Heft 10. . Бобы, мед, орехи и табак принадлежат к числу наиболее распространенных земледельческих продуктов. Во всей Южной Америке только в одном Чили занимаются шелководством, которое приобрело здесь некоторую экономическую ценность; в 1890 г. производство коконов достигло 5.000 килограммов.

Как страна гор и узких долин, Чили не богат скотом и вынужден покупать его на равнинах, лежащих к востоку от Андов. В прежния времена, когда индейцы пампасов совершали частые набеги на Аргентинскую территорию, в их грабительских экспедициях принимали участие также чилийские купцы: индейцы продавали им по низкой цене ворованный скот, который те перепродавали на ярмарках Чиллана3 A. Ebelot, „Revue des Deux Mondes“, 15 декабря 1887. . Наиболее благоприятную для скотоводства область, представляет Огненная Земля, южное продолжение Патагонии: многочисленные выгоны окаймляют уже берега Магелланова пролива и его боковых бухт. На Огненной Земле земледельческая промышленность исчерпывается культурою овощей и главным образом картофеля, а также и некоторых ягод, как, например, земляники. Все попытки акклиматизировать здесь хлебные растения не привели ни к чему: сильные юго-западные ветры и утренние морозы, которые дают себя иногда чувствовать даже в разгаре лета, т.е. в январе, не позволяют дозревать этим растениям.

Ещё недавно в некоторых отдаленных округах земледельческая промышленность находилась в первобытном состоянии. Во время путешествия Чуди, в 1838 году, на острове Чилоэ не было ни одного плуга, и при пахании туземцы пользовались ничем другим, как заостренными палками. Один всовывал рогатину глубоко в землю, а другой подводил свою палку под первую рогатину, и, действуя ею, как рычагом, разрыхлял землю и разбрасывал её комками по сторонам. В настоящее время крупные чилийские землевладельцы уже обзавелись машинами и усовершенствованными инструментами, выписанными из Европы и Соединенных Штатов; если же они не всегда пользуются этими новейшими научными изобретениями, то только вследствие дешевизны ручной работы или других преимуществ прежнего производства. Так, во многих местах они молотят хлеб по старой привычке, вытаптывая его ногами лошадей: при таком способе молотьбы они получают очень хорошую солому, которая идет на корм, или как строительный материал, смешанная с битой глиною.

Если само земледелие сделало большие успехи в своем развитии, то участь земледельцев, быть-может, наоборот, ещё более ухудшилась. Лишенные собственной земли, они работают на жалованье по найму или по контракту у помещиков, владеющих огромными поместьями, занимающими иногда по 200.000 гектаров; таково, например, имение, в котором находятся минеральные источники Гоквенеса1 Paul Gussfeldt, „Reise in den Andes“. . При этом плату рабочие получают очень мизерную, вследствие чего вынуждены гнездиться в жалких лачугах и жить впроголодь, питаясь чем попало: отсюда и является громадная смертность среди peones или huasos. Между ними inquilinos составляют род аристократии, так как, хотя они жалованья получают и меньше, но зато, подобно «пограничными» крестьянам Центральной Франции, получают в пользование домик и участок земли где-нибудь на границе, чтобы защищать поместья от грабителей. Этот режим крупного землевладения и крайняя дешевизна заработной платы делают невозможной какую бы то ни было конкуренцию для иностранных земледельцев—немцев, швейцарцев или итальянцев. Европейские колонисты вынуждены жить отдельно, в мелких имениях, которые чилийское правительство отводит им в южных, мало населенных провинциях. Все эти условия ставят колонистов в очень тяжелое положение, и им приходится выдерживать трудную борьбу, прежде чем добиться относительного благосостояния. Туземцы не ставят этих gringos’ов ни во что, мелкие чиновники всячески притесняют их, купцы надувают, и они каждую минуту рискуют очутиться в низком положении пеонесов, так как у них нет даже достаточной выдержки, чтобы терпеливо переносить страдания. В среднем правительство ежегодно продает по пятидесяти тысяч гектаров на сумму шести—восьми миллионов франков. В Магеллании земли не продаются, а сдаются очень большими участками в аренду на двадцать лет.

Рудные богатства ставят Чили ещё выше Перу и Боливии, столь прославившихся своими металлоносными месторождениями; но во всяком случае следует оговориться, что большая часть чилийских руд находится в территории, принадлежавшей прежде этим двум государствам Центральных Анд; эти присоединенные провинции можно считать за одну обширную руду серебра, меди, селитры, буро-кислого натра и каменной соли.

Менее всего Чили производит золота; но всё-таки, начиная с середины XVI века и до 1888 г. включительно, общее количество добытого золота оценено почти в миллиард2 По Ад. Сотбиру, 937.070.175 франков. . В 1880 г., когда эта отрасль рудной промышленности находилась почти в полном упадке, были открыты новые руды, которые поддержали это производство. Добыча золота в Чили в 1888 г.: 2.454 килограмма, ценностью в 8.558.325 франков.

Серебра, которым особенно изобиловал бывший биливийский округ Караколес, лежащий на северо-восток от Антофагасты, добывалось ежегодно до тридцати миллионов, и эта сумма несомненно современем увеличилась бы, если бы не пала цена на этот металл.

Производство серебра в Чили в 1888 г.: 197.421 килограмм, ценностью 30.600.250 франков.

Что касается до разработки меди, то Чили в этом отношении недавно ещё занимал первое место: в 1879 г. он один доставил 50.000 тонн меди, т.е. треть всего медного производства в мире, исчисленного в 150.000, но с тех пор Чили опередили Соединенные Штаты и Испания: теперь он занимает только третье место, и в 1888 г. доставил лишь восьмую часть из общего количества 260.000 тонн, добытых во всех медных рудниках в мире. Производство меди в Чили в 1888 г.: 31.240 тонн, стоимостью в 64.354.400 франков.

Если к этому прибавить железо и другие металлы, то годовое производство собственно руд превысит сто миллионов франков. Чили, имеющий такое незначительное, в сравнении с Францией, население, по рудной промышленности в четыре или пять раз превосходит эту страну.

Селитра, добываемая в областях Северного Чили с сухим климатом, доставляет эксплоататорам гораздо больше дохода, чем металлы. Иностранные инженеры, почти исключительно англичане, имеют под своим ведомством почти тринадцать тысяч рабочих, чилийцев, боливийцев и перуанцев, которые роют землю на возвышенных солончаковых пампасах, извлекая оттуда каличе; затем этот продукт обрабатывается тут же на месте на многочисленных химических заводах, построенных на уступах Кордильеры, после чего идет уже в продажу, как составная часть пороха, или, что ещё важнее, в качестве искусственного удобрения. Эта промышленность, послужившая к заселению совершенно необитаемых, повидимому, областей, быстро разрослась и сделалась главнейшею статьею дохода. Благодаря этому богатству химических веществ, к которым надо присоединить ещё каменную соль и буро-кислый натр, а также благодаря обилию каменного угля, которым особенно славятся окрестности Консепсиона, промышленники могут основывать на месте фабрики, вместо того, чтобы вывозить сырой материал на заводы Великобритании, откуда он распространялся бы в обработанном виде по всем частям света.

Селитряное производство в Чили: в 1830 г.—1.380 тонн; в 1860 г.—63.020; в 1874 г.—284.420: в 1888 г.—784.250 тонн, ценностью в 169.330.980 франков.

Каменноугольное производство в Чили в 1890 г.: 580.000 тонн, ценностью в 6.000.000 франков.

Начало мануфактурной промышленности в Чили положили медеплавильные, серебро-рафинировальные, химические и чугуно-плавильные заводы, устроенные здесь по образцу таких же заведений в Старом Свете. Можно сказать, нет той отрасли человеческого труда, которая бы не породила в Чили фабрик, с новейшими механическими приспособлениями, занимающими массу рабочих рук. Хлеб южных провинций дает работу большим мукомольным фабрикам. Вина-дель-Мар, близ Вальпарайзо, Пенко и Том, около Талкахуано, славятся сахарными заводами; Сант-Яго изобилует ткацкими фабриками; в Пенко и Лате фабрикуются различные глиняные и терракотовые изделия; в Ллай-Ллай работают бумажные фабрики; в Чиллане был основан первый в Южной Америке гвоздевый завод. Благодаря заводской и фабричной промышленности, крестьяне мало-по-малу обращаются в пролетариев-рабочих; а между тем рельсы, машины и вагоны всё-таки привозят из-заграницы.

Торговля, поддерживаемая главным образом рудными произведениями, затем земледельческими продуктами и в меньшей уже степени мануфактурными товарами, настолько обширна, что ставит Чили, принимая во внимание малочисленность его населения, в ряду тех стран, где внешняя торговля ведется весьма деятельно. 1890-й год, когда Чили обуревали политические раздоры, был особенно неблагоприятен для торговли; тем не менее общая сумма торговых оборотов достигла почти миллиарда франков, цифры весьма крупной по сравнению, например, с торговлею Франции. Первое место во внешней торговле Чили принадлежит Великобритании. В 1880 г. 44% всего ввоза числилось за Англией, тогда как на долю Германии, второго по значению клиента Чили, приводилось 23%, а Франции всего 12%; остальные 21% распределялись между всеми другими странами. По вывозу эти три торговые страны идут в том же порядке; но пропорциональное отношение Англии ещё более поразительно: по вывозу на её долю приходится 68%, т.е. более двух третей всего торгового движения Чили. Соединенные Штаты занимают в торговле Чили четвертое место; а непосредственно за ними следует Перу; при всём том, если бы были известны торговые операции, производимые без ведома таможни, то оказалось бы, что Аргентинская республика, пограничная с Чили на таком огромном протяжении, ведет с своею соседкою гораздо более обширную торговлю, чем это значится по оффициальным данным; главным образом она поставляет в Чили скот, который проводит через Андские ущелья и продает в чилийских городах, как убойное мясо.

Ввоз аргентинского скота в 1885 г. по оффициальным сведениям:

Рогатого скота— 73.682 голов; мулов—3.555; лошадей—2.505 голов.

Кроме того, Чили ведет кое-какую торговлю с странами, лежащими за Великим океаном—с Австралией, Китаем и Индостаном.

Вывоз из Чили в 1898 г.:—168.000.000 песо; ввоз—102.000.000 песо.

Кроме звонкой монеты и некоторых других предметов транзитной торговли, Чили вывозит только минеральные и земледельческие продукты. В 1898 г., селитры было вывезено на 91.000.000 песо; вывоз земледельческих продуктов достигал 10.000.000 песо. Что касается до ввоза, то главным образом он состоит из мануфактурных товаров, тканей, машин, инструментов, галантерейных вещей и оружия; затем следуют всевозможные предметы продовольствия, вина, ликеры и табак.

Один из чилийских портов, Пунта-Аренас, свободно открыт для судов всех наций, и его положение на полпути между двумя портами Магелланова пролива делает из него космополитический сборный пункт. По направлению с севера на юг следуют один за другим пятнадцать «правоспособных» портов, т.е. открытых для внешней торговли; это—Арика, Пизагуа, Икикве, Токопилла, Антофагаста, Талтал, Калдера, Карризал-Бахо, Коквимбо, Вальпарайзо, Талка-хуано, Коронель, Корал, Пуэрто-Монт и Анкудо. Другие порты, очень многочисленные, служат лишь для каботажной торговли. Пороги Андов, через которые Чили ведет торговлю с Аргентинской республикой и Боливией, тоже называются «портами», как во французских Пиренеях: это—puertos secos или «сухопутные порты», названные так в противоположность морским портам прибрежья. Во времена испанского владычества только один из них мог похвалиться оживленною деятельностью: это—Кумбре, находящийся между Санта-Роза и Успалата; в настоящее же время к услугам торговли имеется пятнадцать таких портов, и при том количество их год-от-году возрастает. Прежде была очень распространена контрабандная торговля аргентинским скотом, который проводился через недоступные ущелья горных хребтов; но с тех пор, как по уступам гор, вдоль границы устроены таможенные посты, торговля эта значительно уменьшилась.

Чилийское судоходство в своей совокупности определяется почти двадцатью миллионами тонн в год. Движение судоходства в 1889 г.:

Прибыло—11.109 судов, вместимостью в 9.723.998 тонн; вышло—11.286 судов, вместимостью в 10.174.173 тонн.

Однако национальному торговому флоту принадлежат лишь две пятых всего тоннажа: остальные три части принадлежат Англии и другим европейским и американским нациям. Торговый флот в 1868 г. состоял почти из двух-сот судов разной величины, общею вместимостью в 86.400 тонн. Пароходы, составляющие около пятой части этой флотилии, отправляют береговую службу и ходят вдоль побережья Великого океана до Панамы на севере и Пуэрто-Монт на юге; кроме того, пароходное судоходство производится на реках и озерах Южного Чили. К услугам берегового плавания различные европейские компании, английские, французские, германские, представляют свое частное пароходство, и одно из таких обществ, Pacific Steam Navigation Company, располагает целым флотом судов, общею вместимостью более 100.000 тонн.

В 1810 г. в Чили существовала всего одна колесная дорога, именно между Вальпарайзо и Сант-Яго. В настоящее время, помимо множества колесных дорог, существует сеть железных, важнейшие линии которых продолжают сосредоточиваться около Вальпарайзо, главного порта Чили. Линия, поднимающаяся в долину Аконкагуа до Санта-Роза-де-лос-Андес, отделяет от себя ветвь к югу, к станции Льяй-Льяй; эта ветвь пересекает порог Чакабуко, чтобы спуститься к Сант-Яго и войти в среднюю долину, по которой она тянется до самой Араукании; в начале 1892 г. конечною станциею этой линий на Арауканской территории была Виктория. Далее к югу сеть железных дорог покрывает всё пространство до устья рио-Толтек, охватывая собою все питомники главной линии, расположенные между Валдивиа и Пуэрто-Монтом. Готовых дорог, считая их боковые ветви, идущие с одной стороны к морю, а с другой—к Андам, насчитывалось в конце 1897 г. 4.286 километров.

За исключением Чанаральской линии, в общем не имеющей большого значения, все железные дороги Северного Чили, построенные исключительно с целью эксплоатации руды, обязаны своим сооружением частной предприимчивости, и для пассажирского движения почти не приспособлены. Самыми важными из всех этих предприятий была постройка дороги, которая, выходя из Антофагасты, поднимается вверх на боливийские плоскогория: уже на Чилийской территории эта линия представляет длину в 440 километров. Дороги, служащие для эксплоатации селитряников, ведут к трем портам, Пизагуа, Икикве и Патиллос, и имеют общего протяжения 393 километра; а ветвь, проведенная в области медных руд в округе Копиапо, простирается на 242 километра. В то время, как казенные дороги, охватывающие земледельческую южную область, представляют собою один главный ствол, от которого в правую и левую стороны расходятся побочные ветви,—северные рудные железные дороги почти все обрываются отдельными линиями, соединяющими только рудные местности с грузовыми портами, не составляя собою одного цельного ствола. Впрочем, такая цельная линия, с боковыми расходящимися ветвями, обошлась бы здесь слишком дорого, так как пришлось бы пересекать поперечные отроги Андского хребта, представляющие по направлению с севера на юг целый ряд, недоступных валов. В то время, как в южных провинциях главными инженерными работами по проведению железно-дорожной линии надо считать мосты, особенно через реки Биобио и Маллеко в Араукании,—в северных провинциях наиболее важными постройками являются дорого стоющие туннели.

Недавняя междоусобная война сразу прервала почти на всех линиях начатые работы. Наемные рабочие, подряженные как казною, так и частными компаниями, должны были побросать свои кирки и заступы и взяться за оружие; капиталы, ассигнованные на постройку железных дорог, были поглощены интендантством, и многие кладки были совершенно заброшены. Но после войны эти работы снова были возобновлены, так что в 1892 г. всех про­ектированных дорог насчитывалось более 800 километров. Помимо того, приступлено к работам по перевалу через Анды; для этой цели намечено три дороги, северная, центральная и южная, которые должны одинаково вести в Копиапо, Санта-Роза-де-лос-Андес и в Юмбал близ Консепсиона. Главное внимание строителей направлено на линию железной дороги, имеющую соединить Вальпарайзо прямым путем с Буэнос-Айресом, осуществляя таким образом проект трансконтинентальной железной дороги, составленной Уильройтом ещё в 1863 г. На этом огромном пространстве в 1.490 километров в 1892 г. оставался лишь небольшой, нетронутый промежуток в 64 километра; но этот интервал явился только потому, что здесь путь загорожен огромными, недоступными валами, где почти невозможно пробить туннели. С чилийской стороны, где склоны значительно круче, чем на аргентинской, подъем на одну из горных стен устроен по спиральному туннелю, описывающему правильный винтовый круг. Один за другим следуют пять туннелей, в 13.080 метров общей длины, а последний, самый длинный, имеющий 5.065 м. длины, проходит ниже Кумбре на высоте 3.178 метров, чтобы снова спуститься уже на аргентинском склоне: самый меньший радиус закривлений надо считать в 100 метр. Вполне понятна вся важность этой транс-андской дороги, которая соединит прямым путем две столицы и сразу изменит весь маршрут пассажирского и товарного движении между Европой и Чили, сократив переезд на тринадцать дней сравнительно с круговым путем по морю мимо мыса Горн или чрез Магелланов пролив. В настоящее время суточное движение путешественников через ущелье Кумбре не превышает двадцати пяти человек в ту и другую сторону, что составит за пять летних месяцев 7.500 человек1 Theodore Child, цитированное сочинение. . Можно было надеяться, что через несколько лет это количество увеличится в десять, а может быть даже в сто раз. К сожалению, финансовые катастрофы, стачки рабочих и всевозможные другие препятствия значительно тормозят ход работ, всё более и более затягивая это грандиозное предприятие. Если акционерам удастся провести свое предложение об увеличении основного капитала, то два звена дороги будут соединены у Кумбре в 1899 г.

В своей совокупности железно-дорожное дело представляет значительную часть национального богатства.

Состояние железных дорог в Чили к 1-му января 1892 г.:

Длина линий—2.899 килом.; стоимость линий, считая по 120.000 франков за километр—350.000.000 миллионов; доходы казенных дорог, имеющих 1.106 километров протяжения—8.482.306 песо; расходы— 6.953.590 песо; количество пассажиров—3.581.838; количество грузов 1.667.225 тонн.

К этому надо присоединить небольшие городские линии Сант-Яго, Вальпарайзо, Консепсиона, Копиано и других городов, которые главным образом работают по пассажирскому движению. Сеть рельсовых дорог в Сант-Яго в 1891 г.—60 километров. Движение пассажиров—32.386.953.

Что касается до обыкновенных дорог, считающихся за национальные или проселочные дороги, то в своей совокупности они охватывают сто тысяч километров, но из этого громадного количества далеко не все дороги могут похвалиться исправным состоянием.

Почтово-телеграфное движение быстро за последнее время развивается. Кроме частных телеграфов, принадлежащих разным компаниям, здесь работает правительственный телеграф, сеть которого в 1890 г. имела 11.537 километров, при чём частных депеш было передано 620.000. Кроме того, имеется телефонное общество, которое связало своими проволоками более сорока городов республики, а через 514 почтовых учреждений было переслано 44.334.000 писем, журналов и других документов, что составит 14 писем на каждого человека,—цифра, которая ставит Чили на видное место среди всех южно-американских государств. Заграничная корреспонденция определяется 40.000.000 посылок. Помимо того, почтовое ведомство, в качестве приватной службы, заведует продажей литературных произведений национального творчества.

По количеству школ и учащихся во всех андских республиках Чили уступает одной только Венецуэле, но зато значительно превосходит её по научной и литературной деятельности. Всё количество детей, посещающих первоначальные школы, можно определить в сто тысяч, что составит тридцатую часть всего населения.

Школ в Чили в 1890 г.: 1.201 первоначальных народных школ; 101.954 числящихся учеников: 53.103 мальчика и 48.541 девочка; 68.097 действительно посещающих школы: 35.335 мальчиков и 32.762 девочки; 547 частных первоначальных школ с 27.517 учениками: 14.449 мальчиков и 13.688 девочек; лицеистов и гимназистов: 6.014; студентов в университете: 1.199.

Даже небольшие города и те имеют лицеи, гимназии или какие-либо другие средние учебные заведения; Сант-Ягский университет разделен на столько же факультетов, как и европейские высшие учебные заведения того же рода. В главных центрах Чили, в Сант-Яго, Талке и Консепсионе, существуют практические земледельческие школы. Замечателен тот факт, что в чилийских семьях девочки получают совершенно такое же образование, как и мальчики: в этом отношении южная республика значительно опередила другие андские государства. Но в Чили, так же, как в Перу и Колумбии, образованная молодежь почти всю энергию, отдает адвокатуре и «политическим наукам», иначе говоря, избирательной борьбе и журналистике.

Книгопечатание было введено в Чили только в 1820 году; в настоящее время здесь насчитывают более двух сот периодических изданий. В одном Сант-Яго в 1890 г. издавалось семь ежедневных газет и тридцать пять других журналов и обозрений; в Вальпарайзо таких изданий было шестнадцать.

IX

Политическое устройство Чили, столько раз менявшееся легальными путями и нарушенное недавнею междоусобною войною, было организовано в 1833 г., после периода диктатуры и разных пробных опытов, последовавших за испанским режимом. Прежняя колония преобразовалась в «единую нераздельную» республику, которою управляют три власти, законодательная, исполнительная и судебная. Всеобщей подачи голосов там не существует. Правом голоса пользуются женатые люди, имеющие не менее двадцати одного года, а холостые—не моложе двадцати-пятилетнего возраста, обязательно грамотные, имеющие какую-либо земельную собственность, или занимающиеся каким-либо ремеслом или вообще доходною профессией. Таким образом мелкий люд остается лишенным права подачи голосов: во время выборов 1876 г. количество избирателей не достигало даже пятидесяти тысяч человек, при населении в 2.150.000 человек. Ревниво оберегающая свои привилегии, денежная аристократия, заправляющая судьбами республики, оставила в руках граждан весьма не опасное для своей власти оружие; но между президентом, располагающим королевскими прерогативами, и Конгрессом, состоящим преимущественно из богатых и влиятельных членов, иногда происходят конфликты из-за раздела власти, во время которых обе спорящие стороны стараются заручиться расположением народа.

Национальный конгресс состоит из двух палат, представляющих собою законодательную власть. Палата депутатов избирается непосредственно гражданами, пользующимися избирательным правом, по 1 депутату на 30.000 жителей; депутаты являются выборными представителями департаментов, тогда как сенаторы, которых втрое меньше, назначаются провинциями также по выборам. Каждое трехлетие общие выборы совершенно обновляют состав палаты, которая в 1892 г. состояла из 94 членов; но палата сенаторов обновляется лишь в половинном своем составе, так что они отправляют свою службу в течение шести лет. Сенаторы и депутаты одинаково могут быть избираемы на вторичную службу. Президент республики, назначаемый на пять лет, этого права не имеет и под-ряд два пятилетия служить не может. Граждане, пользующиеся правом голоса, назначают на каждый департамент втрое больше «избирателей», сколько имеется депутатов, и эти-то делегаты, которых в 1891 г. было 284 человека, и назначают президента. Этот последний выбирает шесть министров и пять из одиннадцати членов государственного совета, шесть остальных членов которого избираются Конгрессом; он назначает пожизненно членов магистратуры, а также определяет по собственному усмотрению большинство высших должностных лиц; гражданское управление департаментов и провинций находится под прямым его ведением; он командует войском и в военное время может отменять все личные гарантии. Он пользуется даже правом представлять вновь назначенных епископов на утверждение папы и разрешать издание папских булл.

Судебная власть состоит из верховного суда, в составе семи членов, из шести апелляционных судов, находящихся в Сант-Яго, Консепсионе, Ла-Серена, Такне, Талке и Вальпарайзо, и второстепенных судей в главных городах департаментов и округов. Свод чилийских законов, скопированный, за некоторыми исключениями, с кодексов других американских республик, был скомпилирован венецуэльским юрисконсультом Андресом Белло. Одиночное заключение, введенное в Сант-Ягской тюрьме, применяется и в большей части других исправительных заведений.

Один из пунктов конституции гласит, что «религия в Чили римско-католическая, апостольская, исключающая открытое исповедание какой бы то ни было другой религии». Однако частное соблюдение этих не-римских обрядностей было разрешено ясно выраженным особым законом, проведенным в 1865 г. Влияние Церкви, как политической власти, значительно уменьшилось со времени несчастия 1868 г., когда более двух тысяч женщин сгорели при пожаре в церкви иезуитов. От духовенства были отняты многие привилегии: члены его не имеют более права заседать в Государственном Совете; оно не представляет собою более особого ведомства и в гражданских и уголовных делах пользуется одинаковыми со всеми правами; от него отнята десятина, управление школами, владение кладбищами и заведывание статистикой рождений и смертей; с 1884 г. закон установил гражданский брак. Несмотря на эти ограничения власти, католическая церковь всё-таки находится под покровительством правительства и пользуется от него содержанием. Страна разделяется оффициально на одно архиепископство,—Сант-Ягское,—три епархии, Ла-Серена, Консепсион и Анкуд, и два викарства, Тарапака и Антофагаста.

Войско в мирное время не превышает 6.000 человек, но при постоянном составе 959 офицеров. Национальная гвардия, в состав которой входят все чилийцы, способные носить оружие, должна доставить по первому призыву 78 отрядов в 51.090 человек. Военная академия, учрежденная в Сант-Яго, выпускает ежегодно двадцать офицеров с высшим военным образованием, а молодые люди подготовляются к военной службе в кадетских корпусах. Чилийское правительство сдало, по контракту, все работы по укреплению побережья европейскому инженеру, который на всех указанных ему пунктах построил форты, снабженные всеми защитительными средствами, выработанными новейшей наукой. Флот, состоящий из 1.665 человек экипажа, имеет в своем распоряжении 32 военных судна и торпедо различных размеров. Одно из таких блиндированных судов вмещает 6.902 тонны.

Финансы Чили обременены долгами, особенно увеличившимися со времени междоусобной войны, когда диктатор открыл усиленный заем, который «легалистское» правительство волей-неволей должно было признать, чтобы не пошатнуть своего собственного кредита на иностранных рынках.

Чилийский бюджет в 1898 г.: Доходы— 88.472.693; расходы—87.726.307 песо.

Общественный долг к 31-ому декабря 1898 г.: внешний—18.070.080 фунт. стерл.= 240.934.400 песо, внутренний (включая муниципальный)—72.892.119 песо.

В годовом бюджете, после министерств общественных работ, военного и морского, главные расходы падают на министерство финансов по уплате процентов на заемный капитал. Значительнейшая часть доходов получается с таможенных пошлин, главным образом из Иквикве, а потом из Вальпарайзо; затем следуют доходы с казенных железных дорог, с национальных имуществ, с гербового сбора и с поземельных налогов. Несмотря на свой огромный долг, значительно превышающий боливийский, экуадорский, колумбийский и венецуэльский, Чили пользуется лучшим кредитом и может мало-по-малу выкупать свои ассигнации, общая сумма которых в конце 1892 г. дошла до 51.000.000. В качестве кредитора Перу, Чили заведует продажею берегового гуано и значительную часть из вырученной суммы оставляет в свою пользу; кроме того, Чили предстоит получить десять миллионов пиастров, если народное голосование присудит возвратить Перу спорную провинцию Такну, находящуюся под властью Чили.

Чили делится на провинции, которые, в свою очередь, подразделяются на департаменты и муниципалитеты. Большинство провинций и департаментов носят названия своих столиц:

Провинции и столицы	Департаменты и столицы	Население в 1885 г.	Количество муниципалитетов
Такна	Такна	36.255	3
Тарапака	Тарапака	33.051	10
Пизагуа	12.035	3
Антофагаста	Антофагаста	16.549	3
Токопилла	4.664	1
Талтал	12.423	3
Атакама	Копиапо	29.205	6
Фрейрина	13.434	3
Валленар	15.446	3
Чанарал	5.558	1
Коквимбо (Серена)	Ла-Серена	36.772	5
Иллапел	31.863	4
Комбарбала	15.158	2
Овале	60.719	7
Пуэрто-де-Коквимбо	16.065	2
Элкви (Викуна)	15.767	2
Аконкагуа (Сан-Фелипе)	Сан Фелипе	34.314	3
Анол (Санта-Роза)	33.691	4
Путаендо (Сан-Антонио-де-ла-Унион)	29.975	3
Лигуа	14.101	2
Петорка	32.044	5
Вальпарайзо	Вальпарайзо	115.147	7
Каза-Бланка	14.406	2
Лимаче	25.030	1
Квиллота	48.737	6
Сант-Яго	Сант-Яго	236.870	16
Виктория (Сан-Бернандо)	38.170	6
Мелипилла	54.713	7
Ранкагуа	Ранкагуа	35.315	5
Качапоал (Пенко)	21.693	3
Майпо (Буин)	30.633	3
Колчагуа (Сан-Фернандо)	Сан-Фернандо	79.742	9
Кауполикан (Рени)	75.945	9
Чурико	Чурико	58.402	6
Вичуквекс	41.600	5
Талка	Талка	70.036	5
Курепто	31.315	3
Лонтуе (Молина)	32.121	3
Линарес	Линарес	45.007	2
Парал	31.695	2
Лонкомилла (Сан-Жавье)	33.950	3
Мауле (Коквенес)	.Гоквенес	45.950	5
Итата (Квирихуэ)	46 000	5
Конститусион	32.195	3
Публе (Чилан)	Чилан	60.767	5
Юнгай	30.446	3
Булнес	18.473	2
Сан-Карлос	40.185	4
Консепсион	Консепсион	40.302	3
Лаутаро (Коронель)	32.004	3
Талкахуано	6.716	1
Рере (Юмбель)	46.355	4
Пучакай (Флорида)	24.137	2
Коэлему	32.945	3
Арауко	Лебу	18.004	2
Каньете	28 577	3
Арауко	27.077	2
Биобио (Ангелес)	Лайа (Ангелес)	51.354	4
Насименто	16.990	2
Мулхен	33.424	2
Маллеко (Ангол)	Ангол	19.095	2
Трайгвен	24.408	4
Коллипулли	15.989	3
Каутин (Темуко)	Темуко	16.111	2
Империал (Нуева-Империал)	17.180	2
Валдивиа	Валдивиа	32.482	5
Унион	18.456	2
Льянквигуэ	Мелипулли (Пуэрто-Монт)	15.690	3
Карелману (Калбуко)	20.896	4
Озорно	26.223	3
Чилоэ (Анкуд)	Анкудо	24.527	3
Кастро	35.020	5
Квинчао (Арао)	13.873	3

КОНЕЦ ВОСЕМНАДЦАТОГО ТОМА

Оглавление восемнадцатого тома

ЮЖНАЯ АМЕРИКА. ОБЛАСТЬ АНДОВ	4

Глава I Общий вид континента	4

II	16

III	21

IV	26

Глава II Антильские острова у берегов Венецуэлы	38

I. Тобаго, Тринидад, Маргарита, «Острова под ветром»	38

II. Тобаго	39

III. Тринидад	41

IV. Маргарита и соседние островки	50

V. „Острова под ветром“—От острова Орчилья до острова Аруба	52

Глава III Венецуэла	55

I	55

II	57

III	77

IV	82

V	89

VI	104

VII	111

Глава IV Колумбия	113

II	119

III	133

IV	148

V	150

VI	156

VII	172

VIII	207

IX	215

Глава V Эквадор	220

I	220

II	222

III	230

IV	233

V	237

VI	240

VII	249

VIII	254

IX	256

Глава VI Перу	259

I	259

II	261

III	269

IV	272

V	275

VI	279

VII	293

VIII	317

IX	325

Глава VII Боливия	328

I	328

II	332

III	334

IV	337

V	339

VI	347

VII	354

VIII	358

Глава VIII Чили	360

I	360

II	367

III	381

IV	383

V	387

VI	392

VII	397

VIII	413

IX	421