Глава вторая. Окружающая среда.

Каждый период в жизни народов соответствует изменениям внешней среды.

КЛАССИФИКАЦИЯ СОЦИАЛЬНЫХ ФАКТОРОВ.—ХОЛОД И ТЕПЛО.—СУХОСТЬ И ВЛАЖНОСТЬ КЛИМАТА.—ГОРЫ И РАВНИНЫ.—ЛЕСА.—ОСТРОВА, БОЛОТА И ОЗЕРА,—РЕКИ.—МОРЕ.—КОНТРАСТЫ ОКРУЖАЮЩЕЙ СРЕДЫ.—ЧЕЛОВЕК САМ ЯВЛЯЕТСЯ СРЕДОЮ ДЛЯ ДРУГИХ ЛЮДЕЙ.

Классификация социальных факторов

«Неодинаковость черт строения и жизни земли вызвала многообразие истории человечества», и каждая из этих черт определила в безконечном разнообразии явлений то или другое соответствующее ей явление. Короче можно сказать словами Де-Грефа: «жизнь есть полное соответствие с окружающей средой». Ту же мысль выразил и Иеринг, сказав: «почва—это сам народ».

Таков основной принцип «мезологии»—учения о влиянии окружающей среды—принцип, выраженный уже более 2.000 лет тому назад Гиппократом перед его учениками-афинянами. Общия истины, высказанный им, повторялись затем множеством авторов—Монтэнем, Бодэном, Монтескье; фактическое обоснование этих положений было, однако, настолько слабо, что они оставались без серьезнаго применения в области географии и истории. Лишь в XIX веке были сделаны более существенныя наблюдения, и, по крайней мере, внешния условия, которыми пытаются объяснить зарождение исторических народов Иудеи, Греции и Италии, были описаны и изучены в ряде превосходных монографий.

Недостаточно признать в общей форме влияние природы на человека, необходимо также выяснить, какое участие в этом влиянии принимает каждое из отдельных частных условий окружающей среды. Вот почему за последнее время ученые много занимались остроумным анализом и тщательным подбором факторов и классифицировали последние согласно с их влиянием на человеческое общество.

Особенно много сделала в смысла классификации факторов, влияющих на деятельность человека, школа Ле-Плэ (Le Play); ученик последняго де-Турвилль, продолжая работу, начатую учителем, составил полный классифицированный список всех этих факторов. Этот список разсматривается его школою как «вспомогательное средство, давшее социальной науке столь же сильный толчок вперед, как толчок, данный химии ея номенклатурой», как «орудие точное и совершенное, позволяющее производить детальный и быстрый анализ наиболее сложных человеческих обществ». Такое определение, несомненно, преувеличено: орудие это, безспорно, полезное в руках того, кто применяет его по отношению к социальными группам, уже хорошо известным, может сделаться в то же время очень опасным в руках изследователей, которые, применяя его, не обладают в то же время достаточно подробными и полными сведениями по географии и истории данной местности. Дело в том, что значение различных факторов отнюдь не следует какому-либо предначертанному и не изменяющемуся порядку,—оно изменяется в соответствии со временем и с местом и является иным для каждаго народа и для каждаго отдельнаго человека. В одной местности главнейшими факторами, влияющими на человеческое общество, являются холод, сильныя бури и волнующееся море, в других—горячие лучи солнца или легкий теплый ветер.

В классификации социальных факторов, составленной де-Турвиллем, мы находим 25 подразделений, но уже с самаго начала приходится, к удивлению, заметить, что в ней не делается различия между теми условиями, которым подчиняются все люди без различия, какова бы ни была степень их культурности, и теми, которым подпадает лишь современный человек.

Между тем, имеется вполне явственное различие между факторами природы, которых человек не может избежать, и факторами, относящимися к миру искусственному, от влияния которых можно оградиться или которые можно даже не признавать вовсе. Почва, климат, способы труда и питания, кровное родство и родственныя отношения, формы социальной группировки—таковы основные факторы, имеющие влияние на историю каждаго человека, равно как и любого живого существа. С другой стороны, заработная плата, покровительство, торговыя сношения, законы государства—являются второстепенными факторами, которыми человеческия общества не были вовсе подчинены в первобытныя времена. Правда, нередко эти искусственныя условия подавляют влияние на человека естественных, но, тем не менее, классификация, имеющая общий характер, должна все же ставить на первое место воздействие первоначальной внешней среды, оказывавшей определяющее влияние на первобытное население. Должно прежде всего изучить статическое действие среды и уже затем заняться ея влиянием динамическим.

Холод и тепло

В качестве самаго первоначальнаго фактора социальной эволюции должно поставить, без сомнения, условия температуры с ея огромными колебаниями от сильнейшаго холода до сильнейшей жары и с ея непосредственными результатами—сухостью или влажностью почвы. Карта распределения густоты населения показывает с достаточной ясностью, что прежде всего климат распределяет людей на поверхности земного шара, собирая их в густыя массы в местностях умеренной и тропической полосы, если только оне достаточно орошаются, наоборот, разрежая население в холодных странах или, наконец, обусловливая полное отсутствие населения в областях, слишком холодных для того, чтобы человек мог в них поддерживать необходимую для жизни высокую температуру своего тела.

В общем, можно сказать, количество жителей, находящихся на одном квадратном километре, соответствует вполне колебаниями климата: вокруг полюсов изотерма 0° совпадает почти точно с границею мест, пригодных для существования человека. Почти все пустынные острова далекаго севера находятся в полярных областях и обладают суровейшими климатическими условиями: подвергаются постоянным туманам и вьюгам, покрыты вечными снегом и льдами. Переселявшияся народности, вытесненныя естественными переворотами в жизни нашей планеты или же другими более сильными народностями, либо инстинктивно избегали этих ужасных стран, либо погибали в них, не успев приспособиться к слишком суровой среде. Лишь в исключительных случаях встречаем мы здесь места, покрытыя слоем земли, удобренной миллионами тюленей, места, на которых летом быстро развивается целая флора злаков, достигающими иногда 5 метров в вышину. Семьи эскимосов населяют север вплоть до селения Ита, находящагося в 1300 километрах от полюса; знаменитый путешественник Пири не раз заходил с эскимосами еще далее на север. У южнаго полюса море преграждает представителям человеческаго рода путь к полюсу на гораздо более близком к экватору разстоянии,—именно, крайния поселения находятся на Огненной Земле, в 3.800 километрах от полюса.

Не кажется ли вполне очевидным, что на обоих полушариях земного шара человек избегает полярных стран, главными образом, вследствие холода, и что здесь сказывается самым явственными образом влияние среды? До того времени, как человек, благодаря науке, освободился до некоторой степени из-под власти климатических условий, никто из представителей человеческаго рода не имел возможности проникнуть в эти ужасныя страны полярнаго холода далее упомянутых маленьких поселений эскимосов,—полярныя страны были труднее доступны для человека, чем утраченный им рай! Теория, по которой человек, располагая прирожденными силами, совершенно не зависит от окружающей среды, стоит в полном противоречии с наблюдаемыми фактами, и в настоящее время едва ли кто-нибудь имеет право повторить слова Гобино: «Достаточно было бы белой расе, являющейся наиболее развитой и наиболее сильной, обосноваться, вследствие каких-либо непреоборимых условий, среди полярных льдов или под жгучими лучами экватора, и возникли бы там все те же идеи, все те же стремления и та же деятельность человека». Опыт показал полную несостоятельность этих слишком поспешных выводов,—в недавния времена мы видели, как в полярных странах экспедиции, состоявшия из путешественников той расы, которая столь превозносилась Гобино, принуждены были предаваться каннибализму и даже ускорять смерть истощенных товарищей! Вполне понятно, что оффициальныя разследования постарались затушевать эти прискорбные факты.

Эскимосы Северной Америки, называющие себя «иннуит», что значит «люди», европейские лопари и азиатские самоеды и чукчи свидетельствуют всей своей внешностью и образом жизни о господствующем влиянии на человека холода северных стран. Прежде всего, они очень малочисленны, что зависит от бедности рессурсов, предоставляемых им арктическими землями, которыя покрыты льдом на значительной части своего протяжения. На пространстве приблизительно в 7.000 километров с запада на восток, от восточнаго берега Гренландии до Чукотской земли, в области, имеющей приблизительно 20 миллионов квадратных километров поверхности и превосходящей, следовательно, в 40 раз Францию, имеется в общей сложности менее 50.000 эскимосскаго населения, и в его среде число туземцев, которые остались совершенно вне всякаго соприкосновения с европейцами и сохранили чистоту своей крови, не превышает, без сомнения, 15.000 душ. Область, занимаемая эскимосами, в 4—5.000 раз слабее населена, чем остальная часть земного шара.

Холод и снег

Северныя племена так разсеяны, что во многих местностях отдельныя группы совершенно потеряли друг друга из вида и не знают даже о существовании друг друга. Такова была судьба, например, самой северной группы гренландцев, состоявшей всего лишь из двух десятков туземцев, которые блуждали в ледяных пустынях севера между проливом Смита и Ледовитым океаном. В 1818 году их встретил Росс на берегу Ита, к северу от залива Мельвилля; они были чрезвычайно поражены при виде других людей и думали, что те спустились с луны или вышли из морских глубин,—эта кучка туземцев воображала, что она представляет собою все человечество!

Обширныя, безжизненныя пространства, среди которых живут эскимосы, доставляют им лишь крайне скудныя средства существования; потому совершенно невероятно, чтобы эти племена, действительно, могли возникнуть здесь, в этих странах вечнаго холода, населяемых ими теперь,—это возможно разве лишь в том случае, если климат в этих странах был ранее более теплым и затем охлаждался постепенно, принуждая жителей непрерывно изменяться и изменять свой образ жизни, приспособляясь к окружающей природе. Обыкновенно предполагают, однако, что обитатели дальняго севера переселились на берега Ледовитаго океана постепенно из умеренных стран, и некоторые археологи видят в них людей магдаленской эпохи, последовавших, по окончании ледниковаго периода, за отступающими на север льдами. Во время такого переселения эскимосы, без сомнения, руководились удобствами охоты и рыболовства,—они следовали за мускусными быками, за китами, моржами и тюленями. Там, где нет этих животных, отсутствуют также и следы жилищ эскимосов, в особенности в северо-западном полярном архипелаге.

В те времена, когда впервые упоминаются эскимосы в истории, многия из этих племен занимали еще местности, менее суровыя по своему климату. Девять веков тому назад, когда норманы высадились на берегах Гельланда и Винланда, значительно южнее местностей, населенных эскимосами в настоящее время, люди, с которыми им пришлось там сражаться, были не краснокожие «альгонкины», но чистокровные эскимосы «скрелингеры», родственные эскимосами полярнаго архипелага.

В настоящее время граница между этими двумя племенами почти всюду ясно намечена и соответствует особенностям природы: «там, где деревья, там индейцы,—где начинается мох, там начинаются эскимосы», говорит местная пословица. В восточной Америке истребительныя войны оросили эту естественную границу потоками крови. «Земля слишком мала, чтобы носить наши два племени», говорили эскимосы путешественнику Боасу,—слова, которыя, впрочем, повторяются с покон веков и с одного края света до другого, как только встречаются враждебныя племена или враждебные классы.

Влияние среды сказывается с очевидностью уже на внешности чистокровных эскимосов,—у обитателей южной Гренландии его труднее констатировать, так как они почти все смешались с датчанами и подчинились, как в религиозном, так и в политическом отношении, чужому влиянию. У чистокровных эскимосов-иннуитов череп удлиненной формы, но без значительных выступов, уши плотно прилегают к голове, волосы густы, нос широкий и плоский, не выдается над скулами, маленькие глаза прячутся под густыми ресницами, ноги и руки закругленной формы, без резко обозначающихся снаружи мышц. В своем толстом платье из кож и меха они кажутся какими-то шарами, и когда идут, как бы катятся.

Подобно тому, как конюх или жокей принимает вид и внешность благороднаго всадника, так эскимос, охотящейся за китами, получает удивительное внешнее сходство всей своей фигуры с тюленем,—его плоское лицо, с несколькими волосками вместо усов, с добродушным, как бы испуганным выражением, напоминаете это ластоногое. Образ жизни его также сходен до некоторой степени с тюленьим, так как продолжительные периоды полнейшей лени чередуются у него с напряженной деятельностью. Защищенный снаружи своим толстым меховым одеянием от холода, эскимос согревает себя и снутри колоссальным количеством пищи, о каком европейцы не имеют и представления. Путешественники разсказывают, что иннуит или «едок сырого», как называют эскимосов индейцы-альгонкины, способен поглотить 10, 12, даже 14 килограммов жира и мяса, не прерывая своей трапезы, но зато он способен также и очень долгое время поститься.

У эскимосов Лабрадора существует обычай, по которому юноши, в качестве экзамена, дающаго им возможность вступить в общество зрелых людей, должны выдержать многодневный поста; перед ними ставится при этом большое количество сытной пищи, и они должны удержаться от искушения и не дотронуться до нея.

Внешняя форма жилищ самоедов, так же как их одеяние и способ питания, определяется внешними условиями. В некоторых местностях, особенно в южной Гренландии, прибиваемые к берегу стволы деревьев, занесенные течением, позволяют применять при постройке хижин дерево. В других местностях, в восточной Гренландии применяются для них камни. Могущественное влияние климата требует, однако, от строителя, чтобы как деревянныя, так и каменныя жилища глубоко внедрялись в землю: стены их делаются из земли, покрытой дерном, или из слоев мха, обложенных снаружи умятым снегом. Во всей северной области, населенной эскимосами, круглая хижина, в которую можно проникнуть лишь ползком чрез узкий корридор, строится из снега, и в ней, в течение долгих зимних месяцев, живет вместе иногда до десяти семейств. Обитатели такой хижины ходят в ней совсем без платья, согреваются лишь огнем лампы из тюленьяго жира и живут в удушающей атмосфере, которая делается прямо невыносимой от скопления нечистот. Кажется, положительно, немыслимым, чтобы можно было жить в подобной обстановке,—но к чему только человек ни привыкает! Скупщики мехов и даже миссионеры, как, например, Петито, живут целыми месяцами в таких ужасных берлогах.

Когда летнее солнце освободит обитателей подобной темницы, они разрывают свою снеговую хижину, разрушают ее, и в скором времени снег тает, и от нея не остается и следа.

Само собою разумеется, климат никогда не позволял развиваться у эскимосов земледелию,—оно с трудом было заведено лишь в недавнее время, в виде устроенных кое-где огородов. Единственной их растительной пищей были ягоды, в роде морошки и клюквы, и растущий на скалах горький лишай; кроме того, вместо овощей, самоеды едят зеленую, непереваренную массу, находимую в желудке северных оленей.

Таким образом, почти вся пища, употребляемая эскимосами, животнаго происхождения и добывается ими либо путем разведения скота, либо охотою и рыбною ловлею. Чукчи во внутренних областях Чукотскаго полуострова разводят огромныя стада северных оленей, эскимосы Лабрадора живут главным образом охотой, а эскимосы Баффиновой земли принуждены нередко целыми неделями жить исключительно охотою на сухопутных животных—главным образом на мускусных быков,—береговые льды простираются так далеко в море, что мешают им заниматься рыбной ловлей с их лодок. Гренландские эскимосы, живущие по краям глубокаго моря, согреваемаго теплым течением, являются почти исключительно рыболовами и охотниками за тюленями, и всем путешественникам известно, сколько поразительной хитрости и инстинктивнаго чутья они проявляют при преследовании своей добычи летом в водах, свободных от льда, или зимою на льдах, между которыми скрываются животныя.

Метательное оружие эскимосов, предназначенное для охоты за животными, плавающими под водою, представляет собою чудо искусства и остроумия. Эскимосские художники соперничают друг перед другом в украшении оружия узорами, резьбой и гравировкой (Пэн). Говорят даже, что остроумие эскимосов, обитающих на Аляске, сказалось в открытии ими свойства спирали,—в механике они, следовательно, пошли дальше древних греков, славящихся своею изобретательностью! Они применили спираль к оконечникам своих стрел, на которых имеется короткий спиральный завиток, равномерно завернутый справа налево.

Как ни удивительно хитры и ловки охотники, иногда дичь все же отсутствует; тогда царит ужасающий голод, и этот голод, постоянно висящий угрозою, объясняет некоторыя черты нравов, совершенно незнакомыя народностям, ведущим оседлый образ жизни и собирающим ежегодно жатву со своих полей. Именно, нередко, в зависимости от необходимости, создаваемой охотой или рыбным промыслом, у самоедов ослабляются родственныя связи, существующия между отдельными членами семьи.

Женщина самоедскаго поселения у мыса Пойнт-Барроу оказалась, например, слишком слабою для того, чтобы служить носильщицей в предпринятой людьми ея племени охотничьей экспедиции,—муж, вследствие этого, развелся с ней и оставил ее в становище вместе со стариками и детьми, а с собой взяли женщину более сильную, которая могла переносить все лишения и подвергаться всем опасностями путешествия.

С другой стороны, общее благо заставляет нередко эскимосов, занимающихся рыболовством, бросать своих больных или раненых товарищей, подобно тому, как, случается, во время бури и наши матросы, доведенные до отчаяния, оставляют товарища, упавшаго в море. Как и во всех других местностях земного шара, в областях дальняго севера разыгрываются во время сильной голодовки сцены каннибализма; в некоторых общинах самоедов человеческия жертвоприношения являются даже урегулированными заранее в видах общаго блага. Нередко родители умерщвляют себя с голоду для того, чтобы дети их получили пищу. Точно также матери, в видах спасения семьи, жертвуют своими грудными младенцами.

Несколько лет тому назад открытие золотых розсыпей в Клондайке, по берегами реки Юкон и у мыса Номе сильнейшим образом изменило все экономическия условия местнаго туземнаго населения, заставив его доставлять золотоискателями рыбу и тюлений жир. Чукчи морского побережья разбогатели и могут прекрасно поддерживать своих родителей, но, тем не менее, старики, неспособные следовать за своими во время охоты, в виду грозящей им опасности погибнуть где-нибудь в покинутом становище, и теперь еще сами требуют, по своей доброй воле, чтобы их убили. В этом случае, согласно обычаю, дети и наилучшие друзья обязаны исполнять роль палачей. Они должны дать отцу или другу одуряющий напиток, а затем перерезать ему сонныя артерии и дать ему спокойно умереть на его ложе из мха. У мыса Пойнт-Барроу эта ужасная церемония дополняется еще тем, что труп старика выбрасывается собакам, а те в свою очередь поедаются затем членами общины, для того чтобы душа покойнаго избежала злых духов и послужила бы на пользу живущими. После совершения такого страшнаго обряда, люди долгое время постятся и сохраняют молчание, а когда снова начнут беседу, то старательно избегают сопоставления таких слогов, которые напоминали бы имя усопшаго.

Если не считать этих драматических подробностей, обусловливаемых призраком голодной смерти, то нет на земле племени, которых необходимость взаимной помощи и поддержки делала бы более между собою согласными, чем самоеды. Болтливые и доверчивые, они проводят значительную часть времени в посещениях друг друга и в странствованиях от хижины к хижине, от поселения к поселению; когда они снабжены в достаточной степени пищею, и когда охота и рыбная ловля не занимают всего их времени, они не останавливаются перед путешествием в несколько сот километров с целью посещения друзей. Каждый чужеземец имеет право на приют в хижине эскимоса.

Такое естественное добродушие и такой дух полнейшей солидарности являются правилом как у алеутов, так и у гренландцев.

Сухость и влажность климата

Наши предки в древности и в средние века считали жару в области тропиков такою сильною, что не допускали и возможности там существования человека,—по мнению, господствовавшему тогда, солнце жжет под тропиками так сильно, что можно сжариться, и темный цвет кожи африканцев, казалось, указывал, действительно, на начало такого поджаривания!

Великия путешествия с целью открытий, предпринятыя Васко-де-Гамой, Колумбом, Мегелланом и др., доказали, что дело обстоит не так, и что человек может свободно обитать в странах, которыя освещаются солнцем, стоящим в зените. Высокая температура не является, следовательно, таким непреодолимым препятствием к распространению человеческой расы, как холод; вернее, на земном шаре не наблюдается таких высоких температур, какия делали бы существование человека невозможным. Карта распределения изотерм показывает, что существуют участки земной поверхности, где средняя температура превосходит 30° Ц. Во многих местностях летния жары поднимаются часто, или даже постоянно, до 40°, а в некоторых случаях, если жара усиливается присутствием скал или песков, воздух даже в тени кажется нестерпимым дыханием огня,—однако, привычный человек переносит даже и эту жару без особаго ущерба.

Если имеются в жарких странах обширныя области, которыя почти или совершенно не населены, то причиной того является не чрезмерная жара, а либо чрезмерное обилие водяных паров, либо, еще чаще, отсутствие в воздухе влажности. Климатическия условия, благоприятныя для человека, должны отличаться влажностью воздуха, соответствующей не более 9/10 и не менее 2/3 того количества паров, которое наблюдается при полном насыщении воздуха парами. Как только это отношение падает до 1/4—1/5 или еще ниже, условия становятся неблагоприятными для жизни человека. К тому же, местности, не имеющия достаточнаго количества водяных паров в воздухе, лишены обыкновенно и подпочвенной влаги; это пространства, почти совершенно лишенныя растительности, лишенныя животнаго населения, а, следовательно, непригодныя и для существования человека.

Именно вследствие сухости воздуха и почвы, тянется от Монголии до западной окраины Африки огромная полоса земель, лишенных человеческаго населения и представляющих почти полную пустыню. В состав этой полосы входят пустыня Гоби, Кашгария, пустыни Ирана и Аравии и Сахара; временами, даже область Сеара в Южной Америке входит в этот район сухого воздуха, несмотря на соседство Атлантического океана: обитателями ея приходится на время переселяться по направлению к Амазонке. На протяжении приблизительно 12 миллионов квадратных километров, захватываемых полосою пустынь Старого Света с промежуточными оазисами, население достигает лишь 1.000.000, т.-е. является в 20 раз более бедным, чем среднее население континентов.

Эскимосы, которых мы разсматривали как типичное племя, подчинившееся влиянию суроваго климата, не являются, без сомнения, «первобытным» племенем, с точки зрения происхождения, так как в течение безконечнаго ряда веков они скрещивались, в то время как внешния условия непрерывно изменялись. По сравнению, однако, с теми различными племенами, которыя разсеяны в тропической полосе, эти обитатели далекаго севера могут разсматриваться как настоящие аборигены—«люди, порожденные землею». Напротив, этническия группы, являющияся наиболее изолированными в жарком поясе, например, туареги, живущие в Сахаре, или нубийцы, беджа, данакиль, или, наконец, сомалийцы, обитающие по берегами Краснаго моря и Индийскаго океана, являются народностями чрезвычайно сильно смешанными и принимающими участие в исторической жизни уже в течение долгих веков.

Их предки находились в частых сношениях с Индией, Египтом и Финикией. Город Мероэ в верхнем течении Нила был одною из их столиц и центром своеобразной цивилизации; по крайней мере, в течение уже 36 веков знакомы они с бронзой и железом, так как уже в храме древних Фив имеются фрески, изображающия пунтов или сомалийцев, вооруженных оружием, сходными с тем, какими они пользуются в настоящее время. После появления современных религий, племя беджа сперва перешло в христианство, затем в магометанство; племя данакиль и сомалийское племя смешалось с арабами и признает Магомета; некоторые из представителей этого племени претендуют даже на принадлежность к семейству самого пророка. Тем не менее, эти племена, столь различно видоизменившияся, являют нам, подобно эскимосами, типичныя черты влияния климатических условий.

Прежде всего можно заметить, что племена эти, обитающия на морском побережье жаркаго пояса,—относятся ли они к арабской, галласской или негритянской расе,—представляют все много общих черт в своем физическом строении и образе жизни. В противоположность обитателям дальняго севера, низкорослым и толстым, с неуклюжей фигурой, выпяченным животом и неловкими движениями, эти сыны солнца стройны и тонки, гибки, всегда подвижны и необыкновенно быстры в беге. Черты их правильны и определенны, полные жизни глаза резко отделяются от век, и волоса, являющиеся единственной защитой головы от жгучих солнечных лучей, спускаются гривою на плечи. Одеяние этих племен состоит из простого плаща или шарфа, хижины, в которых они находят себе убежище ночью, представляют собою не более как шалаши. Им не приходится, как эскимосам, поддерживать внутри хижины огонь. Пища всех их очень проста, так как холод не заставляет их усиливать внутреннее сгорание: некоторое количество проса, молока, масла, баранины и рыбы, если они живут на берегу моря,—это и все, что им нужно. Туземцы племени беджа и данакиль—сама воздержность; они могут поститься как самоеды, но последним и их трапеза показалась бы тяжелым постом. Путешественник Вольней свесил пищу, употребляемую в день сирийцем, и нашел, что она не превышаете 6 унций, т.-е. 170 грамм; не подлежит сомнению, что и туземцы племени беджа поглощают в день не более.

Бедуины—название, под которым понимаются все кочевники-мусульмане,—прославляют в своих песнях воздержность, подобно тому, как мы, европейцы, прославляем уменье жить и наслаждаться. «Если голод будет меня преследовать,—поет араб,—я не буду его слушать, я его обману, я его позабуду, я его умерщвлю».

Точно также и в Новом Свете папагосы Соноры свободно остаются без питья 2—3 дня под убийственным солнцем. И, вопреки всей таблицам ученых физиологов и медиков, которые определяют с точностью количество азота, углерода и воды, необходимое для каждаго человеческаго организма, бедуины и папагосы отличаются большой силою и удивительною ловкостью. Папагосы замечательные скороходы: во время игры в «кашанекон», т.-е. в «ножной мяч», им приходится в один вечер пробежать за мячом 50—65 километров.

Голая монотонная местность, скалы, серыя глинистыя или песчаныя пространства, прерываемыя редкими оазисами зелени или заросшия жидкой травою, сказываются, несомненно, и на характере и нравах этих народностей, обитающих в таких сухих и жарких местностях. Жизнь среди этих ужасных условий изменяется лишь крайне медленно, идеи и обычаи остаются в течение долгих веков все одними и теми же и все столь же простыми, определенными, не выходящими за известныя границы и до крайности однообразными.

Однако, в головах, разгоряченных лучами жгучаго солнца, разгораются в то же время очень легко гнев и страсти. В этих странах кровавое мщенье совершается с дикой жестокостью. Во время сильных национальных движений и войн за независимость или же во время вторжений в неприятельския земли, туземцы охватываются фанатизмом, и в таком случае их стойкость переходит все границы возможнаго. Это наблюдалось в особенности во время первых вторжений магометан и во время возстания махдистов против вторгшихся в их страну англичан.

Полным контрастом таких стран, отличающихся сухостью атмосферы и почвы, являются страны, где влажность воздуха и чрезмерное обилие дождей делают почти невозможным пребывание человека. В этом отношении особый контраст представляет западная сторона Новаго Света.

Тогда как некоторыя части западнаго побережья Америки, как, например, полуостров Калифорния и берега южнаго Перу, не имеют других обитателей, кроме золотоискателей, ловцов жемчуга и купцов, две обильныя дождями области, расположенныя на севере и на юге,—именно, с одной стороны, побережье Аляски, с другой, острова архипелага Хонос,—остались также пустынными, несмотря на богатство лесами, на плодородность почвы и имеющияся превосходныя гавани.

Город Жюно на Аляске, если не считать местечек, принадлежащих золотыми приискам, является самыми значительными населенным пунктом на морском берегу и тем не менее представляет собою очень небольшой промысловый и административный центр, сделавшийся столицею Аляски лишь с 1903 г.; здесь эксплуатация горных богатств, лесов и рыбной ловли позволяет быстро обогащаться, что, конечно, важнее всего в глазах корыстолюбивых янки.

За пределами городка Ситхи, выстроеннаго в прежния времена для русских чиновников и содержащаго теперь конторы некоторых коммерческих предприятий, путешествие по Аляске считается почти невозможным. Вода скопляется здесь огромными лужами во всех неровностях почвы, корни хвойных деревьев даже на крутых спусках задерживают дождевую воду, от которой слои мха раздуваются, как огромныя губки; с ветвей деревьев падаете капля за каплей, целые потоки стремятся по стволам деревьев, сломанныя ветви усыпают гранитную почву и быстро сгнивают, распадаясь в липкую грязь. Сеет ли частый ливень сквозь ветви, или поднимается от земли густой туман,—путешественник вечно пронизан сыростью и мокнет от воды или от водяных паров. Спускающияся облака и ползущия вверх волны тумана смешиваются постоянно, и человек, так сказать, не выходит из влажной ванны. Удивительно ли, что среди подобных условий жители, к тому же очень малочисленные, ведут жизнь крайне монотонную и скучную? Их главное занятие—это спасаться от дождя!

Во многих местностях, постоянно затянутых туманами и затопляемых дождями, человек не мог даже вовсе устроиться, несмотря на все другия преимущества, которыя он там встречал. Так, между различными местностями Индийскаго океана является необитаемым из-за климата большой Кергуэльский остров (ср. стр. 61 и 63), который считается крайними пунктом существовавшаго некогда южнаго материка. Поверхность его определяется в 4—5.000 кв. килом, и обладает обширными пространствами, заросшими травою, которыя могли бы быть обработаны. Как убедился на опыте мореплаватель Джемс Росс, на них с успехом могли бы разводиться стада, подобно тому, как они разводятся на лежащих в американских водах гораздо ближе к полюсу Фалькландских островах. По своему географическому положению, Кергуэльский остров, лежащий на 49° южн. шир., соответствует Парижу в северном полушарии, а средняя годовая температура его около 4° Ц., что соответствует годовой температуре Христиании или Москвы—местностями, следовательно, вполне благоприятными для существования человека. Кроме того, Кергуэльский остров обладает прекрасными гаванями, совершенно защищенными от ужасных северо-восточных ветров, и расположен на половине пути между Капштадтом и Мельбурном. Вполне понятно, что французское правительство возымело мысль принять в свое владение этот остров, который обещал получить чрезвычайно важное значение в экономической жизни. Однако, моряки, китобои и некоторые натуралисты, посетившие Кергуэльский остров и пробывшие там несколько месяцев, среди постоянных дождей и бурь, своими разсказами мало подавали надежды на успешность попыток колонизации острова. Особенно безнадежен его западный берег, подвергающийся постоянным ветрам и окутанный густыми туманами; даже альбатросы не решаются гнездиться на его скалах. Люди могут жить здесь разве лишь поневоле и страстно жаждут покинуть этот «Остров отчаяния», как назвал его Кук во время своего путешествия в 1776 г. Приспособляясь к климату, насекомыя, населяющия остров,—мухи и единственная местная бабочка,—утратили свои крылья: эти органы должны были лишь мешать им, так как стоило им только раскрыть крылья, чтобы быть унесенными ветром.

По той же причине—чрезмерной сырости—многия тропическия долины, удивительно плодородныя и богатыя драгоценными металлами, остаются совершенно не населенными: человек не может в них жить из-за непрерывных дождей. Так, например, богатыя золотым розсыпи в Каравайя, на восточном склоне перувианских Андов, были оставлены испанскими золотоискателями втуне, в течение всего XIX века, несмотря на всю алчность испанцев к золоту. Точно также склоны Андов в области Эквадора, направленные на запад к глубокой складке, которую прорезывает Амазонка, остаются почти необитаемыми, несмотря на богатство их розсыпей и на разнообразие ценных растений.

Много раз пытались авантюристы устроиться в восточных долинах Сиерра-Невады между Рио-Хаша и Санта-Марта, надеясь собрать там богатую жатву золота. Однако, дожди, которые идут там буквально ежедневно и развивают сырость, благоприятствующую размножению комаров и других насекомых, сосущих кровь и передающих заразныя болезни, постоянно заставляли их отказываться от этого намерения. Возможно, впрочем, что в будущем завоеватели, лучше снаряженные, во всеоружии науки и техники, приспособившиеся к борьбе с сыростью, сумеют восторжествовать над природными условиями и устроятся на тех местах, откуда бежали их предшественники.

Влажность почвы также иногда препятствует жить человеку в тех местностях, где влажность воздуха не настолько велика, чтобы ему мешать. Так в Ирландии «quaking bogs» или «трясучия торфяныя болота» и во многих местностях Новаго Света «tremendales» и «tembladeras» старательно избегаются путешественниками и могут быть обработаны лишь после долгаго предварительнаго осушения почвы.

Еще в недавния времена внутренняя часть острова Нью-Фаундленда оставалась совершенно неизвестной, несмотря на то, что по берегу моря деревни и местечки тянутся там непрерывно, располагаясь у богатых рыбою заливов и хорошо защищенных гаваней. Те из отважных путешественников, которым удавалось пройти с одного берега острова до другого, чрез местность, покрытую скалами, мелкими озерками, болотами и пространствами, заросшими карликовыми хвойными,—считались прямо совершившими подвиг. Особенно затрудняют путь эти заросли хвойных, в которых мелкия, стелющияся деревца так перепутываются между собою, что приходится идти по их стволам и сплетающимся ветвям. Чтобы сделать эту страну доступной для жилья, пришлось ценою огромных затрат провести колесныя и железныя дороги. Впрочем, и в настоящее время зимой передвижение по острову затруднительно вследствие постоянных снежных заносов.

Между областями, которыя, казалось бы, должны быть также необитаемы вследствие сырости, но все-таки населены людьми и дают своими жителями особый отпечаток, должно отметить озерную часть верховьев Нила, где Нил задерживается хребтом, называемыми «Ярмом реки», и образует в период дождей обширное озеро, усеянное большими травянистыми островками, которые называются, по местному, «седдами». Негритянское племя дэпка, живущее там, если не совсем в воде, то, во всяком случае, по самыми болотистым берегам или по упомянутым островкам, служит предметом постоянных насмешек со стороны всех соседей, вследствие того, что эти негры, а в особенности часть племени, известная под названием «нюэр», чрезвычайно похожи своими привычками на голенастых болотных птиц, питающихся рыбою. Они высокаго роста и на очень длинных и тонких ногах, почему про них говорят, что они ходят на ходулях; подобно аистам, эти негры стоят нередко в воде на одной ноге, поджимая другую ногу, и могут пробыть в такой странной позе более часа (см. рис. на стр. 65). При ходьбе они опускают ногу в воду с осторожностью, боясь наступить на какое-нибудь животное, и затем высоко поднимают другую ногу, чтобы перешагнуть чрез стебли трав. Такую походку сохраняют они даже и на сухом пути,—их ходьба, действительно, напоминает хождение на ходулях. Занимаясь рыбною ловлей, эти негры становятся часто на верхушку гнезда термитов, поднимающагося холмиком над равниной,—гнезда термитов здесь гораздо выше, чем в не затопляемых областях, так как термиты надстраивают себе больше этажей, чтобы уходить в верхние, когда поднимается вода. Издали такой рыболов, стоящий на верхушке красноватаго гнезда, представляет крайне курьезную фигуру, и прямо не различишь, человек ли это, или большая цапля-лопатень (Balaeniceps rex), которую арабы называют «отцом башмака» за ея широкий нос.

Негры донка ходят постоянно голые,—одежда мешала бы им ходить по воде, и сырая материя, прилегающая к коже, несомненно, была бы причиной лихорадок. Вследствие этого, здесь, как и всюду, обычай обратился в закон, и туземцам этого племени даже прямо показалось бы стыдом, еслибы им пришлось одеться! Для украшения им вполне достаточно татуировки на теле и кольц и браслетов на руках и ногах. Приходится, однако, все же позаботиться о том, чтобы кожа была покрыта чем-нибудь против сырости,—и вот часто эти негры, после пожара в степи, весело катаются в золе, на подобие мулов, с которых только-что сняли седла; когда они затем встанут, то оказываются совсем серыми или синевато-серыми, если сквозь слой пыли просвечивает их черная кожа! Впрочем, те из них, кто побогаче и владеет большими стадами, вымазывают также иногда все свое тело жиром, покрывая его затем правильно расположенными полосами коровьяго помета.

Во многих других странах земного шара, в Индии и Индокитае, в Матто-Гроссо, в Бразилии, в Гран-Хако, в Парагвае и в Аргентине, также живут племена, ведущия такой-же земноводный образ жизни, как негры-дэнка. Эти племена тоже бродят по воде, соперничают с голенастыми птицами в ловле рыбы и умудряются существовать на зыбкой почве, образованной сгнившим тростником, под которым скрываются глубокия воды. Люди эти, положительно, вечные пленники болота, в котором всякий другой, не приспособившийся к нему, человек, без сомнения, погиб бы.

Такими же пленниками окружающей природы являются и туземцы племени уараун или гуараносы, которые были описаны Гумбольдтом и сделались с тех пор довольно известными. В те времена, когда их посетил этот великий путешественник, т.-е. в начале XIX века, гуараносы были в 4 или 5 раз многочисленнее, чем теперь. В период наводнений, когда все острова нижняго течения Ориноко, расположенные между 40 его рукавами, покрывались вышедшими из берегов водами, они обитали на верхушках деревьев. Чтобы поддержать свое жилище, расположенное на много метров над водой, они соединяли верхушки нескольких пальм и устраивали над такою образовавшеюся крышею из листьев настилку для своих хижин.

Такой способ устройства жилищ не сохранился у них до наших дней. Гуараносы вступили в постоянныя сношения с европейцами—на востоке с испанцами, на западе с англичанами—и строят себе теперь прочныя баржи, которыя служат им плавучими жилищем в течение всего времени, пока их обыкновенная хижина затоплена рекою. Как только вода начнет подниматься и выходить из берегов, они устраиваются на своих баржах и становятся с ними на якорь. Их образ жизни также изменился, как в смысле приготовления различных изделий, так и в смысле добывания пищи: ранее она состояла почти исключительно из продуктов одного лишь дерева— пальмы-мауриции, теперь же более разнообразна. Несмотря на то, что они, таким образом, вкусили несколько цивилизации, гуараносы ведут себя все же во многих случаях жизни совсем иначе, чем жители твердой земли.

Так, при проведении дорог, они не ограничиваются тем, что прорубают просеку в лесу, как это делают жители более сухих стран,—срубив деревья, они кладут их поперек дороги и связывают веревками, свитыми из волокон пальм. Когда наступает разлив, вся такая дорога подымается водою с одного конца до другого и как бы превращается в плот; когда вода падает, стволы деревьев снова ложатся на землю. Замечаются также странности и по отношению к покойниками,—гуараносы не желают хоронить их в жидкой болотистой почве и потому покрывают их толстыми слоем глины и подвешивают к ветвями вблизи своих хижин или привязывают к своими баржам и таскают за ними вверх и вниз по реке. В последнем случае труп в несколько часов совершенно объедается рыбами, и тогда останки родственников благоговейно укладываются в особую корзину, служащую погребальной урной.

Даже и в столь высоко цивилизованной Европе, в среде совершенно проникнутаго современными духом городского населения, сохраняются нередко странные обычаи, выработавшиеся в прежния времена, благодаря влиянию среды,—они до сих пор находят себе оправдание в местных условиях и, надо сказать, сильно изменились под благотворным влиянием цивилизации. Так, в ближайших окрестностях Гамбурга—этого перваго по своему значению коммерческаго порта Германии и даже всей континентальной Европы—огородники и земледельцы, работающие на полях по низменным берегам Эльбы, для передвижения пользуются и теперь еще высокими ходулями. Точно также к западу от острова Нуармутье (у устья Луары) другие обитатели болот живут в хижинах, которыя они строят из глины, смешанной с мелко изрубленными тростником, и покрывают их пучками ситника, чередующимися со слоями глины, чтобы крышу не унесли морские ветры. Обитатели этих хижин также не могут передвигаться иначе, как пользуясь длинными жердями, которые помогают им перепрыгивать через рвы.

Что касается до ландескотов Гаскони, обитающих по соседству с озерами, которыя окаймляют морской берег, то они во время ходьбы представляют, положительно, единственное в своем роде зрелище, так как пользуются ходулями иногда вышиною до двух метров. Среди лугов, усеянных лужами воды и болотами, им прямо не было бы возможности следовать за своими стадами овец, которыми они живут, еслибы они не снабжали свои ноги этими курьезными подставками. При виде группы таких идущих на ходулях ландов, прямо не можешь удержаться от выражения своего изумления! Закутанные в свои овчинныя одеяния, они шествуют медленно, причем вяжут на ходу чулок или крутят нитки (рис. на стр. 67); так подвигаются они по обширным зарослям камыша и ситника, как бы получив каким-то волшебством способность скользить по верхушкам растений; зритель не может выбраться из камыша, а они свободно идут вперед и—смотришь—уже вырисовываются на краю горизонта! Еще замечательнее кажутся ландескоты, когда разсматриваешь их вблизи,—вопреки всем доводам разума, никак не можешь отказаться от мысли, что ходули—это настоящия продолжения их ног! Притом те места, которыя представляются коленями, сгибаются у них назад, а не вперед, как у простых смертных! Длинная палка, которою ландескоты пользуются с замечательною ловкостью, служит им в различных случаях то для удержания равновесия, то в качестве руки, то в качестве подпорки и еще более увеличивает курьезность их внешняго вида,—положительно, кажется, что видишь перед собой каких-то гигантских кузнечиков! В некоторых районах, еще не превращенных в леса при помощи искусственной посадки, все местные жители обязательно ходят на ходулях,—даже дети не боятся забираться на высокия ходули родителей; там нередко можно видеть, как по долине, заросшей камышем, медленно двигаются женщины, одетыя чаще всего в черное и похожия на огромных воронов, сидящих на высохших ветвях.

Горныя страны

Горы являются одним из тех элементов внешней среды земной поверхности, которые, всей совокупностью своих физических условий, сильнее всего придают особый характер обитателям и более всего влияют на выработку своеобразных нравов и привычек, иногда оригинальных до крайности. Поднимаясь высокой стеной над равниною, горы представляют резкий контраст со степями и пустынями, побуждающими человека свободно передвигаться в ничем неограниченном пространстве. В горах весь мир кажется ограниченным их крутыми скатами, и, действительно, границы, образуемыя стеною гор, бывают резки. Население жмется у подошвы горы и здесь оно многочисленно, подвижно, полно жизни, как волны озера, плещущаго у подножья утесов. Выше в горах начинаются крутыя, обрывистыя скалы и голыя каменистыя пространства,—их избегает человек.

Все же иногда чрезмерная населенность равнины заставляет людей, в поисках за средствами к существованию, проникать в ущелья гор и заселять области, которыя на первый взгляд кажутся недоступными, но в действительности вполне благоприятны для жизни колонистов.

В горных странах мы нередко находим пространства, долины, замкнутыя и окруженныя высокими стенами гор,—это совершенно особые миры, иногда достаточно обширные и настолько богатые природными рессурсами, что дозволяют существовать обширному населению; благодаря своей изолированности, такия местности могут явиться колыбелью новой, своеобразной цивилизации. Так, в Новом Свете, образовались в замкнутых долинах такия резко обособленныя этническия группы, как, напр., мексиканское племя нахюатль, племена мюйска, кихуа и аймара. Иногда долины рек, окруженныя великолепным амфитеатром снежных гор, снабжающих их в изобилии водою, являются роскошными садами; такова чудная долина Кашмира, покрытая огромными озерами. Половина Швейцарии также представляет собою полосу горных лугов и лесистых пространств, которая закрыта с северо-востока склонами Юры и превращена во внутреннюю долину.

Но если складки гор и заключают иногда обширныя, удобныя для обитания местности, дающия приют миллионному населению, то чаще все же, надо сказать, жителям высоких гор приходится довольствоваться узкими долинами, окруженными скалами и не содержащими обыкновенно по своим сероватым склонам ничего, кроме скудной растительности; нередко такия долины засыпаны скатившимися камнями, и над ними нависают скалы, угрожающия обвалом.

Сообщение таких естественных темниц с остальными миром совершается лишь с большим трудом, и во многих горных местностях их естественным центром притяжения является не та область, которая лежит ниже по течению реки, а другая, расположенная на противоположном склоне, в бассейне совершенно иной реки. Это случается, когда с одной стороны хребта имеются легко доступные и богатые растительностью склоны, по которым могут спокойно бродить стада и легко пройти человеку, тогда как по другому склону, ниже по течению реки, находится крутое и опасное ущелье. Путник предпочитает тогда лучше спуститься по скалистому склону, чем идти узкою щелью, где воды бегут с ревом и грохотом, и скалы нависают крутыми стенами. Таковы были условия, напр., в долине Кейра (рис. на стр. 69 и 71), пока там не была проведена с огромными затратами горная дорога, идущая по скалистому хребту, поднимающемуся над рекою Гиль; когда не было этой дороги, вся долина сообщалась с внешним миром лишь чрез ущелье Изоар, открывающееся на север по направлению к Бриансону.

Горные проходы бывают настолько затруднительны, что в Альпах южной Франции им дают название «clus» или «cluses»; свидетельствуя тем, что это настоящие запоры, замыкающие долину от внешняго мира,—приходится или сидеть узником взаперти, или выбирать другую дорогу, чтобы выбраться. На каждой подробной карта горной страны можно найти сотни долин, носящих название «долины Ада», «долины Конца Света» и т. п., каждая такая долина содержит свое особое маленькое, затерянное в горах, человечество,—здесь нередко находят себе приют всего лишь 2—3 семейства, заключенныя на узком пространстве и окруженныя скалами и снегами.

И если здесь оказываются замкнутыми хижины, то то же самое можно сказать и о самих обитателях их и о духовной жизни последних. Принужденный полагаться лишь на свои собственныя силы и очень малочисленныя, изолированныя общины этих замкнутых долин не могут, само собою разумеется, быть носителями столь сложной цивилизации, как обитатели просторных низменных равнин. Им приходится придерживаться первобытной техники, заниматься возделыванием своих крохотных клочков пахотной земли, уходом за стадами и охотой на горных животных.

По легенде, которую приняли и некоторые историки, не приложившие к ней достаточно острой критики, население равнин сошло, будто бы, с гор, следуя течению рек. Не подлежит, однако, сомнению, что в действительности переселение народов совершалось всюду в обратном направлении. Обитатели высоких гор, по существу,—люди равнины, которым пришлось подняться к вершинам, либо с целью избежать неприятельскаго нашествия, либо для того, чтобы спастись от голода, либо в поисках за верным убежищем и еще девственными землями. Горныя равнины являются прекрасными убежищами,—в них спасаются нередко народы-беглецы, пришедшие из самых различных стран, принадлежащие к разнообразнейшим расам и приспособленные ранее к самым различным внешним условиям.

Между массою народностей, обосновавшихся в замкнутых долинах гор, повидимому, ни одна не может разсматриваться как вполне самостоятельная и типичная, таки как подобныя бегства или переселения народов совершались в самые различные периоды истории и имели самую разнообразную судьбу. Как бы ни были, однако, разнообразны по своему происхождению и нравам обитатели горных долин, они все же находятся в более или менее одинаковых условиях внешней среды, а потому представляют и много общих черт. Прежде всего уже разреженность воздуха вызывает у них у всех одинаковыя особенности дыхания: действительно, человек, живущий на 2—3.000 метрах над уровнем моря, не получает при одном вдыхании такого же точно количества кислорода, как житель низменных местностей, и этот-то недостатки животворнаго газа вызывает, во время подъема на горы всем известную «горную болезнь», ближайшей причиной которой служит неполное выведение из организма ядовитых веществ, развивающихся в крови.

Вследствие такого «барометрическаго малокровия», развивающагося от слабаго атмосфернаго давления, временные посетители высоких нагорий подвергаются особыми болезням, не встречаемыми в низменных равнинах. Однако, человеческий организм может приспособиться и к этими условиям, благодаря особому физиологическому изменению: число красных кровяных шариков, которых насчитывается около 5 миллионов в кубическом миллиметре крови людей, живущих в местностях у морского побережья, увеличивается до 8 и даже более миллионов у обитателей высот в 4.000 метров над уровнем моря. Такое приспособление возможно, и притом не только в течение ряда поколений: даже и отдельный человек может приобрести такое же точно приращение количества кровяных шариков при пребывании в местностях с разреженным воздухом, и даже довольно быстро. Приспособление это вызвало у горных жителей характерную особенность, отличающую их от жителей равнины,—именно, иные размеры грудной клетки. Туземцы племени кихуа и аймара, равно как и тибетцы, положительно, поражают массивностью своего туловища и короткими конечностями, которыя кажутся обитателями равнины неуклюжими. Даже чистокровные потомки испанцев, устроившиеся 300 или 400 лет тому назад на плоскогориях Колумбии и Мексики, отличаются от своих собратьев кастильской расы развитием груди.

Все мы, путешественники, посещающие горы временно, в течение лучшаго сезона, и наслаждающиеся там чистым горным воздухом, ароматом трав, чудными альпийскими цветами и восхитительными горными прогулками, все мы—не даем себе труда подумать о том, какова на самом деле была жизнь первобытных обитателей гор и какова жизнь теперешняго населения, замкнутаго в горных долинах, которыя летом так живописны и привлекательны.

В настоящее время нас доставляют в эти маленькие замкнутые мирки извилистыя дороги, проложенныя над горными обрывами, или—с еще большими удобствами—железнодорожные пути, насквозь пронизывающие горные хребты, и, устав от обыденных хлопот нашей жизни, истощенные телом и душою, мы, попав в горы, стараемся лишь возстановить свое физическое и душевное равновесие. Среди величественных горных вершин нам все кажется прекрасным; не то скажут, однако, местные жители,—они хорошо знают, как тяжело жить в горных теснинах! Подобно полярным странам, многия долины Альп совершенно не видят солнца в течение некоторой части года, и в зимний день там нет прямого и яркаго света, замечается только некоторое ослабление ночной тьмы, и лишь вдали, за высокими хребтами, распространяется отблеск дневного светила! В полдень обитатели долины с трепетом следят взорами за светом зари, которая высоко, на вершинах, освещает гребень, а затем ослабевает снова и мало по малу погасает, оставляя в печальном полумраке могилы население глубокой долины. В этих долинах, подобно тому как на островах Ледовитаго океана, «темноту труднее перенести, чем холод»!

Какая радость для всех этих людей, живущих во тьме, когда весною покажется, наконец, из-за гор сперва краешек лучезарнаго светила, затем весь его диск, и оно загорается, сияющее, как божество, на небосклоне! Оно встречает и прием, достойный божества: в долине Годмар, например, обитатели деревушки Андриё, еще в недавния времена, собирались в конце лета на мосту, переброшенном через реку, чтобы проводить солнце, а затем, когда оно, через 102 дня после исчезновения (его не видно там с 1-го ноября по 10-ое февраля), снова показывало из-за гор свой золотой диск, они предлагали ему круглую лепешку из яиц, которая служила как бы грубым символом, напоминавшим по цвету и форме божественное светило,—этим они как бы старались расположить к себе солнце и заставить его заботиться о скудных продуктах их земледелия, возрастающих на безплодной почве.

Отсутствие света делает, разумеется, местность нездоровою: человек плохо развивается на дне вечно мрачных и сырых ущелий; его суставы сводит, он делается рахитичным, нередко зобатым, иногда даже кретином. Горныя местности постоянно содержат массу всевозможных больных и уродов—золотушных, хромых, слепых и глухих. Одно из селений в Альпах носило в прежния времена данное ему, вероятно, по заслугам, название: «Villard-Goitreux» (поселка зобатых),—даже собаки и куры бродили в нем, влача за собою длинные зобы! Правда, за последнюю половину XIX века гигиеническое состояние населения сильно изменилось, так как в долины проникло просвещение, принесшее свои плоды; быть может, развитие в Альпах химической промышленности также явилось причиною изменения состава воздуха.

Население в Гималаях, Пиренеях, на Кавказе и в Андах Америки является также в значительной степени чахлым: например, в долине Каука в Колумбии зобатые составляют большинство населения. Впрочем, от продолжительнаго отсутствия солнца страдают не только люди, заключенные в несчастныя деревушки глубоких, замкнутых ущелий гор,—от этого приходится терпеть и жителями городов, расположенных хотя бы и вне гор, но еще в тени, отбрасываемой ими. Ослабление солнечнаго света и тепла влечет за собою, несомненно, также соответственное уменьшение полноты душевной жизни и умаление свободы духа.

К неблагоприятным влияниям среды в высоких горных долинах должно присоединить еще загромождение проходов снегами в течение зимы. В это время обитатели находятся в таких же совершенно условиях, как в полярных странах. Снега скопляются в ущельях, громоздятся на высотах и по краям обрывов, угрожая упасть и раздавить хижины, расположенныя в долинах. Для того, чтобы не быть раздавленными, обитателям приходится иногда спасаться в естественных или нарочно выкопанных пещерах и вырывать зимой под снегом галлереи, чтобы в пещеры мог проникнуть наружный воздух. Обыкновенно съестные припасы, запасенные в течение лета, оказываются недостаточными для семей этих пещерных людей, не обладающих, к сожалению, подобно суркам, способностью запасаться на зиму толстым слоем жира и впадать в спячку. В таких случаях людям зрелых лет приходится оставлять в пещерах стариков, женщин и детей и спускаться в долину, чтобы там искать себе средств к существованию. Вместе с тем, горные жители, заключенные зимою в своей темнице, не могут долго выносить такой неволи,—их тянет на свободу, вдаль, тем более, что со своих высоких хребтов, окружающих долину, они видят весь обширный мир разстилающимся у своих ног; он притягивает их к себе, и они спускаются с гор и идут все далее и далее, как бы влекомые безграничною ширью!

Изо всех обитателей Европы чаще всего швейцарцев приходится встречать заброшенными судьбою в наиразличнейших частях земного шара. Постепенное улучшение путей сообщения во всех странах, по которым расходятся реки, берущия начало в Швейцарии,—Рейн, Рона, Тичино, Дунай,—с давних пор научило их искусству расширять поле своей деятельности, и нигде на свете это стремление за пределы отечества не вошло так в плоть и кровь населения.

Выселение на зимнее время части горных жителей происходило постоянно и, в конце концов, привело к регулярным переселениям. Обитатели ниже расположенных равнин, вследствие таких периодических посещений, совершенно свыклись с подобными странствованиями горных жителей—привыкли к ним так, как привыкают к пролету птиц. Они их принимают с полным радушием, так как гости эти приносят им продукты своей земли—полезныя или красивыя вещи, например, великолепные кристаллы, найденные в горах, ценныя растения и редких животных; горные жители предлагают также и свой труд в обмен за хлеб насущный. Необходимость заставляет их изощряться в изобретении особых ремесл,—они стараются сделаться полезными людям и путешествуют из страны в страну, торгуя чем-нибудь или оказывая какия-нибудь услуги. В Южной Америке еще недавно, перед началом европейской колонизации, когда железныя дороги еще не изменили экономических условий страны, все взрослые туземцы боливйскаго племени каллаюайя, составляющаго часть народа аполистов, в горах Аполобамба, отправлялись ежегодно в окрестныя страны в качестве торговцев лекарствами, магнитными камнями и другими средствами; они доходили даже до Лимы, Вальпарайзо, Буэнос-Айреса и Рио-Жанейро. Наиболее ловкие из них, которых можно было узнать по носимому ими большому распятию, славились как замечательные врачи. После долгих годов бродячей жизни эти indios del Peru (индейцы из Перу) возвращались в свою страну с тяжелыми кошелями, набитыми серебром, и иногда даже с целыми караванами нагруженных мулов. По возвращении, они усыновляли детей, родившихся за время их отсутствия, и обучали мальчиков своему искусству и своему образу жизни.

Торговцы, спускавшиеся с гор, обыкновенно не принимали никакого участия в раздорах тех стран, по которым им приходилось проходить, и не становились ни на чью сторону во время войн. Однако, в общем, для горных жителей всякое занятие казалось хорошим, если за него платили, и потому случалось, что временно они нанимались и в качестве воинов. Так, швейцарцы в средние века славились как храбрые вояки и служили в качестве наемников,—убивать и грабить сделалось даже их ремеслом!

Обыкновенно хвалят храбрость жителей гор, и это качество их является опять-таки следствием окружающей среды и их образа жизни. Сохраняя в своих владениях свободу и независимость, благодаря стене гор, которая их защищает, обитатели горных долин вполне естественно считают, что преимущества, доставляемыя окружающим, зависят от их собственных высоких свойств,—иллюзия столь естественная и общечеловеческая! Они признают толпу людей, живущих ниже их, на равнине, за существа более низкия и не способныя с ними сравняться. Каждая долина в горах образует сама по себе маленькую республику, вступающую нередко в союз с соседними долинами, и такая республика вполне гарантирована от нападений до тех пор, пока не нарушено согласие с соседями: ей не страшны враги, обитающие ниже, на равнине.

До того, как в горах были проведены дороги, обитатели гор могли считать себя совершенно неуязвимыми, благодаря природной недоступности их жилищ: их защищали лабиринты горных тропинок и крутые подъемы, по которым лишь они одни знали путь. Естественныя крепости, представляемыя горами, были достаточны для них, и им не приходилось строить искусственных фортов. Этим объясняется существование независимых маленьких общин посреди обширных государств. Так, на Большом Канарском острове гуанхи, прятавшиеся в пещерах своих скал, долгое время защищались от нападений испанских завоевателей. Аборы и другия гималайския племена, защищенныя не только своими горами, но и потоками рек, стремительно несущимися с хребтов в период муссонов, до сих пор независимы, несмотря на то, что находятся среди владений англичан, которые достаточно известны как завоеватели.

Положительно нет горной страны, которая в течение своей истории, или даже при современных условиях, не представляла бы примеров образования в ней отдельных общин, формирующихся в республики, независимыя от государств соседних равнин; Пиренеи, Альпы, Балканы, Кавказ, Гималаи, Куэн-Лунь, Кордильеры и Анды дают тому достаточно примеров. В Тибете Лхасса, защищенная двойным рядом хребтов, была также долго недоступной, и лишь недавно с нея сорвала покров таинственности последняя военная экспедиция англичан.

Обитатели гор являются прекрасными защитниками страны при нападении, если только, разумеется, они не испорчены монашеством, как тибетцы; в то же время они очень слабы как нападающие. Так как численность их относительно ограниченна, и к тому же они группируются в такое количество отдельных общин, сколько имеется горных долин,—их разъединенность уже заранее предначертана строением гор. Вот почему они нередко совершают разбойничьи набеги, но никогда не являются серьезными завоевателями. Все войны, в которых замешаны судьбы целых наций, постоянно разыгрывались на равнинах.

Кроме того, каждый горный массив представляет сам по себе одно столь обширное целое, что является как бы прообразом всей земли; в нем можно найти самыя противоположныя условия, вследствие различий в высоте, в условиях почвы, в наклоне и в климате. Обитатели гор собираются в группы, конечно, сообразно с климатическими или почвенными условиями или же в зависимости от какой-либо специальной причины, привлекающей их, например, к богатым копям или каменоломням. Деревушки их стараются спрятаться так, чтобы защититься от холода или же от жары, обусловливаемой присутствием известковых скал; они избегают голых скал или же слишком крутых скатов и отыскивают долины более пология, хорошо орошенныя и огражденныя хребтами. В некоторых местностях, напр., в Абиссинии, горы прорезаны такими глубокими ущельями, что невозможно перебраться чрез них, и потому оне образуют естественныя границы государств. У вулкана Килиманджаро находится не менее 83 независимых государств на протяжении 800 кв. километров, с населением приблизительно в 60.000 жителей,—естественныя границы, образованныя глубокими трещинами, разбили население на отдельныя части, как какое-нибудь стадо овец.

В обширных долинах, как, например, в долине Верхней Роны, можно легко заметить, что дома жителей теснятся по плодородным холмам речных отложений, намытых потоком. Эти холмы тем гуще населены, чем обширнее их площадь и, следовательно, чем больше масса намытаго материала, в соответствии с большею силою течения реке; точно также та сторона долины, которая обращена к солнцу, является более обработанной и покрыта насаждениями более ценных растений, например, виноградниками; да и гирлянда деревушек и селений, разбросанных на ней, гуще и обильнее.

Горы и пещеры

В равнинах каждая группа холмов, даже каждый островок пригорков представляет собою в меньших размерах то же, что и огромныя горы, и на жителях сказываются здесь те же самыя противоположныя влияния среды, но только в более слабой степени. Так, крутыя скалы, выдающияся над ниже лежащими деревнями и их полями, способствуют возникновению укрепленных замков с толстыми зубчатыми стенами и глубокими рвами, за которыми держались рыцари в средние века. На таких же выдающихся пунктах строят, впрочем, и в наши дни военныя укрепления. Точно также пещеры и подземныя галлереи гротов давали в первобытныя времена надежное прибежище жителями, спасающимся от врагов; они играли такую же роль, как высокия замкнутыя долины в горах. Некоторыя народности, например, люди магдаленской эпохи палеолитическаго периода, повидимому, даже не имели других жилищ.

Впрочем, во всяком случае, природа земной поверхности не позволяет чрезмерно сильно расширяться пещерному населению: способность разселения и сила власти принадлежит, безспорно, обитателями свободной и ровной земной поверхности, а не жителями этих таинственных лабиринтов пещер. В минувшия эпохи человеческая раса, представленная своими различными разновидностями, развивалась тем сильнее, чем более открытой и свободной была местность, чем умереннее были климат и, в то же время, чем менее поверхность земли была безплодна и чем слабее она заросла кустарниками, чем менее была завалена скалами или покрыта вязкими болотами, наконец, чем лучше она орошалась чистыми проточными водами. Не слишком большая и не слишком малая высота положения местности, среднее плодородие ея и климат без резких крайностей представляют условия, наиболее благоприятныя для поддержания и процветания первобытнаго человечества. Являются ли, однако, эти условия внешних удобств в то же время и условиями, которыя более всего помогают человеку изощрять свой гений в области открытий и интеллектуальнаго прогресса? Без сомнения, нет: необходимо известное количество препятствий, чтобы побуждать человека к непрестанной борьбе с ними; если эти препятствия слишком велики, род человеческий погибает, будучи не в силах их преодолеть; однако, он погибает также и в той среде, приспособление к которой совершается чрезмерно легко. Борьба необходима, но борьба, которая была бы посильна человеку, и из которой он мог бы выйти победителем.

Степи и номады

По сравнению с горами и с замкнутыми долинами, степи и прерии, с их плоскою поверхностью, с их бездонными рвами, с бедными водой реками и с лагунами и болотами являются местностью по преимуществу свободною, с ничем не ограниченным горизонтом; они тянутся в безконечную даль, как море, и в степи, подобно тому, как на море, можно убедиться в округлости нашей планеты по формами предметов, вырисовывающихся на краю горизонта.

Нигде человек не испытываете такого увлечения пространством, как в этих безграничных равнинах травянистых степей, описанных так тепло и с такою нежностью Гоголем и Тургеневым, воспетых с такими энтузиазмом Петёффи! Однородная серая поверхность земли без выдающихся предметов, на которых останавливался бы взор, допускает свободный размах воображения, и в этом безграничном мире, ничем не останавливающем полета мысли, человек может вообразить себя столь же свободными сыном воздуха и света, как антилопа или степная птица. Впрочем, великим повелителем в этих плоских местностях является ветер; он дует над ними как над морем, увлекает своими дуновением песок, вырывает с корнем траву. Во многих степях кочевники-монголы, как только заметят приближение бури, торопятся разобрать свои войлочныя кибитки,—они заранее знают, что поднявшийся вихрь может легко опрокинуть и разорвать их легкое жилище.

Обитатели степи свободны идти, куда придет в голову, далеко-далеко, тем не менее они не бродят по степному приволью безо всякаго плана,—они руководствуются особенностями местности и богатством ея травою; в то же время они любят группироваться семьями и племенами,—необходимость взаимной помощи и естественное влечение человека к человеку являются здесь основою образования общественных групп, подобных стадам тех травоядных животных, которыя в настоящее время, путем одомашнения, сделались спутниками кочевников. Однако, источники пищи могут изсякнуть; трава, обглоданная скотом по самый корень, не дает более пищи, крупная дичь обращается при появлении человека в бегство, и все это заставляет переселяться в те области степи, которыя расположены в более благоприятных условиях; мало по малу устанавливаются, таким образом, периодическия переселения племени, регулируемыя временами года. Такия регулярныя странствования с одного пастбища на другое являются единственными переменами в нормальной жизни обитателя степей.

Жизнь на обширной и свободной равнине, голой, лишенной древеснаго покрова и какого бы то ни было разнообразия ландшафтов, является, однако, монотонной и однообразной настолько, что обитатели степей не могут изменяться и прогрессировать сколько-нибудь быстро под влиянием окружающей среды. Если не происходит каких-либо сильных потрясений, причиняемых набегами чужих племен, продолжительными засухами, пожарами степей или какими-либо другими событиями, которыя принуждают их переселяться в другия местности,—они остаются в своих степях, в течение безконечнаго ряда веков, застыв на одной и той же ступени цивилизации. Однако, непредвиденный переворот в их существовании может произойти внезапно, и, в таком случае, все степное население со своими женами, детьми и стариками, со всеми своими домашними животными и походными жилищами приступает к массовому переселению. Так совершается полное переселение народов.

Земледельческия народности, живущия на известном разстоянии одна от другой, находящияся в различных условиях,—в одном месте—в долинах гор, в другом—на побережьях озер или рек или на опушке лесов,—не могут собраться вместе и образовать такия же огромныя скопища. Их, к тому же, удерживали бы местные интересы и привязанности, известный консервативный дух, свойственный всем земледельческим общественным группам. Другое дело—кочевыя пастушьи народности: их объединяют их занятия, нравы, образ жизни, равно как и самый вид окружающей природы и отсутствие каких-либо преград, которыя приходилось бы преодолевать. Привыкнув странствовать по степям, они легко могут собраться в большия массы, не нуждаясь ни в каких обозах для поддержания своего существования,—целый народ может соединиться в каком-нибудь одном уголке степи.

Леса

Если такия области земного шара, как травянистыя степи, облегчают перемещение человека и развивают в нем инстинктивную страсть к переселениям, то, с другой стороны, имеются также и области земли, которыя могут разсматриваться как настоящия темницы,—настолько ограничены в них владения человека. Такой областью является девственный лес,—не те леса, за которыми ухаживает человек, превращая их в парки с аллеями, стрельбищами и обширными полянами для бегов, а девственная лесная чаща, в которой люди не смогли еще побороть гигантских столетних деревьев, таинственных свидетелей седой старины.

Спутанная масса тропических растений, мрачная и влажная чаща их нисколько не напоминают наших северных лесов, производящих впечатление священных храмов,—лесов из развесистых буков и темных елей и сосен, которыя расположены на правильных друг от друга разстояниях. В тропический лес проникаешь не с чувством религиознаго трепета, а скорее с некоторым ужасом в душе; тропические кустарники, разросшиеся густо и переплетенные лианами, не принимают посетителя так радушно и приветливо, как естественныя аллеи деревьев, с ровною почвою, усеянною листвою, одетою мхом и оживленною цветами. Как только сойдешь с узкой тропинки, так всюду натыкаешься на препятствия,—дорогу преграждают стволы, корни, побеги, переплетенные чужеядными растениями. Лишь разсеянные лучи отраженнаго света проникают в этот хаос ветвей и листьев. Метрах в сорока над поверхностью земли тропический лес, быть может, и покрыт ковром ярких цветов, над которым птицы весело порхают в воздухе, разсекая крыльями зеленыя волны древесной листвы, но внизу, в густых потемках леса, человеку приходится пробираться с большими трудностями, приходится натыкаться на корни и стволы; ему может облегчить путь разве лишь тропинка, протоптанная слонами или тапирами.

Непрерывный лес, безконечныя девственныя заросли на Амазонке, в Индии или в Конго образуют на земной поверхности элемент консервативный по преимуществу: племена держатся в них без сколько-нибудь значительных изменений, в течение долгих веков. Они сохраняют здесь свой первобытный образ жизни гораздо лучше, чем в оазисах пустынь, в горах или среди ледяных полей севера, так как окружающая среда изменяется вокруг них лишь с чрезвычайной медленностью, и в течение долгих периодов они могут жить совершенно не приходя в соприкосновение с другими людьми,—этому содействует окружающая их лесная чаща и затруднительность путей, ведущих к их убежищам. Именно в лесах приходится находить в настоящее время племена если не вполне примитивныя, то все же наиболее приближающияся к первобытному типу, как мы его понимаем. Во многих местностях названия «диких» и «лесных» людей являются полными синонимами. К тому же племена, живущия в лесу, настолько зависят от окружающей среды, что стоит лишь уничтожить лес, и племя исчезнет само собою. «Кто срубает дуб, тот убивает серба»,—говорила пословица на Балканском полуострове в те времена, когда деревушки страны прятались еще в узких долинах, в тени огромных дерев.

Лесныя племена живут, как в погребе, в постоянно теплом и влажном воздухе, и потому окраска их кожи является более светлою, чем у степных племен, живущих под жгучими лучами солнца. Черты лица лесных обитателей более мягки, более округлы по сравнению с чертами соседних степных племен; характер их также более мягкий и не столь свирепый и жестокий. Можно, однако, заметить, что людям, обитающим на просторе, свойствен дух более твердый, ум—более светлый, поведение—более смелое и обращение с чужеземцами—более благородное и приветливое, чем у людей, прячущихся в лесной чаще.

В Новом Свете племенем, наиболее низко развитым, является племя айморов или ботокудов, которое обитает в глуши девственных лесов Бразилии, по рекам Дос и Иекитинхонха; это племя не умеет ни строить хижин, ни плести гамаков, ни делать корзин, ни лепить горшков, ни обрабатывать почвы. Живя среди животных, населяющих лес, и ведя общий с ними образ жизни, эти индейцы, также как и родственныя им племена, имеют зато чрезвычайно точныя и подробныя познания относительно всего окружающаго их животнаго мира. Нигде инстинкт обоюднаго понимания между человеком и животным не развит более сильно, и, тем не менее, люди не выращивают здесь животных ни для пищи, ни для перевозки тяжестей, ни для участия в охоте. Содержанию домашних животных препятствуют материальныя условия внешней среды,—как содержать здесь скот, в этих непроходимых чащах, где сам человек едва можете пробраться, где представители некоторых племен, например, туземцы, которых испанцы называют «коронадосами» или «коронованными», стригут на голове свои волосы, чтобы они не мешали при хождении по лесу, цепляясь за ветви!

Сама природа их местообитания заставляет племена, живущия в лесах, подразделяться до безконечности на группы, состоящия из небольшого числа семейств; занятием этих племен является собирание плодов и охота—кое-где, быть может, также самое первобытное земледелие. Народности, население которых исчисляется путешественниками в несколько тысячи душ, разсеяны обыкновенно на огромном пространстве, которое можно пройти лишь в несколько дней. Обыкновенно изследователю девственных лесов Новаго Света приходится встречать лишь отдельныя семьи туземцев или даже во время празднеств и собраний лишь такия сборища, как у нас в Европе в какой-нибудь жалкой деревушке.

В подобной обстановке языки и наречия дробятся так же, как расы. Каждое из этих мелких человеческих обществ изменяет постепенно свою речь, и на протяжении немногих поколений язык расщепляется на большое количество очень различных диалектов. Вследствие понесеннаго народностью поражения или вследствие какого-нибудь наводнения или другого несчастья, язык может совершенно исчезнуть вместе с народностью, которая им говорит. Всем известна история венецуэльскаго народца атуров, которые исчезли безследно и оставили после себя лишь говорящаго попугая, сохранившаго их язык. Этот курьезный факт вдохновил многих писателей и поэтов, и об атурском попугае создалась целая литература. Все видели, однако, в этом факте прежде всего его грустную сторону и жестокую иронию судьбы, заставившую птицу быть единственными наследником гения и духовной жизни целой народности. В этом случае, однако, нам бросается в глаза и другое—именно, неизбежная фатальность судьбы всех народов, которые изолируются, ведут отдельную жизнь и не входят в соприкосновение с другими народностями; это делает их совершенною игрушкою судьбы. Они уже предназначены судьбою или к гибели, или к порабощению другими племенами!

Изолированныя народности должны не только опасаться грядущей печальной судьбы, зависящей от их малочисленности и отсутствия между ними связи,—они являются также и совершенно неспособными к какому-либо прогрессивному видоизменению, так как вся их жизнь в глуши делает их неисправимыми консерваторами.

Именно среди обитателей лесов приходится встречать представителей наиболее древних типов, как по форме и строению тела, так и по взглядам и понятиям. Карликовыя племена Африки и Ост-Индии сохраняются исключительно в наиболее густых и непроходимых лесах, и их жизнь теснейшим образом привязана к первобытному девственному лесу. Каким способом может измениться их умственная жизнь в этих местностях, куда не проникают вовсе люди другого племени и других взглядов?

Даже в цивилизованной Европе, покрытой густою сетью железных дорог, дровосеки, угольщики и смолокуры, живущие в дремучих лесах, являются постоянно самыми верными хранителями заветов старых времен, хранителями сказок и легенд, давно позабытых людьми, живущими в местности, свободной от леса. Они же являются людьми, поддерживающими старинныя вольности: крестьяне окрестностей Лиона, дровосеки Шо, добыватели пробки в Гард Френэ были постоянно, даже задолго до республики, самыми ярыми республиканцами. Обитатели леса не образуют населения вполне независимаго, но для того, чтобы сохранять старинный образ мыслей, им достаточно жить, не приходя в соприкосновение с горожанами и сельскими жителями окрестных деревень.

Население островов

Группы семей или племена, оставшияся, в силу каких бы то ни было изолировавших их географических причин, вне соприкосновения с остальным живым и подвижным человечеством, обладают тем же стойким консервативным духом. При остальных равных условиях, эволюция мысли совершается тем более быстро, чем значительнее число личностей, принимающих в ней участие. Вследствие этого, затерянный в океане остров, на который попало либо путем какого-нибудь кораблекрушения, либо путем добровольнаго заселения, известное количество людей, становится мирком, чрезвычайно сильно отличающимся от соседних стран, как нравами, так и образом жизни жителей.

Один из островков маленькаго архипелага Хирта или Сент-Кильда, расположеннаго вблизи Гебридских островов, населен общиной именно такого рода: все его население состоит из двух десятков семей, живущих в покрытой зеленью долине и занимающихся исключительно лишь овцеводством и охотой на морских птиц. В течение суровых зим жители острова погибли бы с голода, еслибы суда не привозили им из Шотландии необходимаго провианта. Население этого острова так сильно отличается от населения Великобританских островов, что в прежния времена, когда сношения с внешним миром не были так часты, достаточно было придти на остров кораблю, чтобы среди всего населения распространилась какая-то заразительная болезнь. На этом же острове новорожденныя дети очень часто умирали от «восьмидневной болезни»—особаго вида столбняка, происходящаго, по всей вероятности, оттого, что главной пищей жителей являются морския птицы.

На островах Вест-Маньяр, около южнаго берега Исландии, те же самыя условия вызывают такия же ужасныя последствия.

Что касается до островных обитателей, находящихся в настоящей естественной тюрьме, на острове Тристан-д’Акунья, то они пользуются полнейшим здоровьем, вследствие превосходных гигиенических условий; они обладают даже тем, к чему пока безуспешно стремятся рабочие классы Европы,—именно, вполне обезпеченным пропитанием; тем не менее, они чувствуют себя так скверно на острове, что ежегодно просят у английскаго правительства дать им другое отечество.

Южнее Тристан-д’Акунья располагается другой остров, Диего-Альварец, с превосходными долинами и красивейшими пейзажами; моряки, потерпевшие около него кораблекрушение, неоднократно жили там без особых лишений,—однако, полная его изолированность делает также и его местом ужаса.

Болота и реки

Обитатели болот и озер, подобно жителями островов, являются иногда совершенно изолированными, и в этом случае они веками сохраняют старинные обычаи: изменения, которыя происходят в окружающем их внешнем мире, совершаются где-то в недоступной дали и нисколько не затрагивают их.

Примером такого народа, оставшагося преданным древним обычаям, можно привести племя уру, живущее у берегов озера Титикака на плотах из тростника. Еще в начале XVII столетия историк Эррера разсказывал о живущих здесь туземцах, у которых не было другого материала для постройки домов и для остальных потребностей, как «тотора», т.-е. тростник, растущий у берегов озера и плавающий толстыми слоями на небольших глубинах. По разсказам, которые, быть может, основаны на простой игре слов, туземцы уру говорили некогда племени кихуа про себя, что они—не люди, а простые «червяки,»—повидимому, они были лишены всякаго расоваго самолюбия!

За истекшие три века жизнь уру совершенно не изменилась: они живут до сих пор на плотах из тростника, в низких хижинах, построенных из того же тростинка и отчасти из глины. Обыкновенно они привязывают свой плот либо к скале, либо к пучку травы на берегу и не пускаются вглубь озера, за исключением разве того случая, когда погода особенно хороша. Тогда они поднимают паруса, также сплетенные из тростника, и очень ловко направляют парусом свой слой тростника, служащий им судном. Главнейшею основою их пищи является тот же тростник тотора,—они едят его корни с рыбою и с мясом водяных птиц. Часть убитых птиц они продают племенами кихуа и аймара, живущими на берегу, но, как, по крайней мере, говорит Базадр, они никогда не соглашаются переселиться и построить свои хижины на твердой земле и никогда не вступают в дружественныя сношения с другими племенами. Если ими приходится из-за чего-либо, волей-неволей, идти по берегу, они качаются из стороны в сторону, как пьяные.

Даже в Соединенных Штатах Северной Америки, где современная индустрия дает белым полное всемогущество в смысле истребления низших рас, уцелело все же отчасти на полуострове Флориде племя семинолей,—оно не подверглось истреблению именно благодаря обширным болотам и рекам. В настоящее время его становища посещают из любопытства, добираясь до них по очень длинным, но широким и хорошо содержимым дорогам.

Реки

Если, как мы видели, стоячая и спокойная вода разъединяет людей, то вода, находящаяся в движении, текущая, их обыкновенно соединяет. Замкнутыя долины гор, дремучие леса и непроходимыя болота, островки и озера являются консервативными элементами в истории человечества; реки, наоборот,—главные факторы жизни, так как оне вызывают возникновение судоходства, обусловливают прогресс земледелия, облегчают сношения между людьми и, одними словом, способствуют всему тому, что мы называем цивилизацией. Именно, имея в виду все те всевозможныя культурныя завоевания, которыя совершил человек, благодаря содействию рек, можем мы повторить слова Пиндара: «вода—наилучшее, что существует в мире!».

Влияние рек на историю человечества настолько могущественно, что некоторые мыслители, как, например, Лев Мечников, совершенно оставляют без внимания все остальные элементы внешней среды при разсмотрении влияния внешних условий на развитие различных народов. Мыслители эти считают реки единственными существенными факторами прогресса человечества, в течение того переходного периода, который последовал за первобытными временами и охватил продолжительные периоды первоначальной цивилизации в Египте, в Месопотамии, в Китае и Индии.

Однако, в некоторых случаях реки, благодаря различным другим условиям окружающей среды, например, вследствие того, что их преграждают естественные баррьеры или их берега, зарастают тростником и покрываются болотами, не имеют такого благотворнаго влияния на жизнь человечества или даже вовсе лишены значения. Это бывает в особенности в тех случаях, когда население внутренней части страны не может вовсе добраться до реки, вследствие того, что берега ея покрыты дремучими лесами или непроходимыми зарослями тростника.

Затем большое число рек, в особенности в тропических странах с их роскошной растительностью, являются по характеру берегов совершенно недоступными для всех, кроме жителей, занимающихся по реке судоходством. Так, в прежния времена, когда не началось еще переустройство поверхности нашей планеты цивилизацией, большинство водных путей, и даже те из них, которые позднее имели сильнейшее влияние на экономическую жизнь человечества, например, низовья Евфрата, Нил, Ян-тсе-кианг, были в течение продолжительнаго периода недосягаемы для обитателей стран, омываемых этими реками. Грин приводит в пример реки Англии, получившия в настоящее время такое огромное значение в жизни нации,—обитатели берегов этих рек, до эпохи завоевания римлянами и во время вторжения морских народов-завоевателей, тщательно избегали их. Все города в древности были выстроены на холмах, внутри страны, вдали от болот и лесов, окружавших водные пути. Вена, напр.,—один из самых крупных городов мира—долгое время не находилась вовсе на берегах Дуная; она подошла к ним лишь недавно. Точно также город Шифферштадт—уже по названию своему «город корабельщиков»—находится на берегу Рейна, извивающагося змеей между холмами, и, несмотря на то, что население его действительно издавна занималось судоходством, выстроен далеко от реки, на возвышенности.

В некоторых особенно покровительствуемых судьбою странах имеются, однако, вполне нормальныя и удобныя для человека реки; иногда такия реки явились результатом регулирующей деятельности человека, который за них принялся. Подобныя реки текут свободно; оне несутся хотя бы и не совсем равномерным, но, по крайней мере, постоянным потоком и увлекают в своем течении снесенную с берегов траву, ветви деревьев и ил. Значение их в исторической жизни безспорно.

Действительно, как могла не отразиться на духовной жизни населения такая река, не признающая пространства и времени, несущая вечно свои глубокия и широкия воды и отражающая в себе, как в зеркале, многия поколения людей? Она должна была казаться вечной и незыблемой, как Провидение, и притом, благодаря своим ежегодным разливам, своим бурным волнам и подергивающей ее легкой ряби, она являлась безконечно разнообразной и изменчивой! Откуда берется этот могучий поток воды? Первобытные люди, жившие по берегам, не могли себе составить о том никакого представления.

В чем заключалась, например, «тайна Нила» и тайна столь многих других рек, обитатели которых не знали их происхождения и потому воображали, что эти реки истекают из урны какого-либо бога или что сами реки являются божествами?

Разумеется, если обитатели побережий видели вдали горы, то у них являлось предположение, что река берет оттуда начало, но отнюдь не в виде обычных ручейков, журчащих между камнями,—ея появление должно было быть связано с чудом! Так в индийской поэме Рамайяна «божественный Ганг падает с небес на главу Сивы», затем, после продолжительных блужданий по темени Великаго Бога, «поток пересекает три мира» и служит далее на радость всего земного населения.

Куда течет река,—первобытный человек не знает этого также, но волны потока, катящияся перед ним ежедневно, увлекают его за собою и приглашают следовать в даль, посетить дальния, незнакомыя страны. Течение реки побуждает его к путешествию совершенно так, как к тому же побуждает его вид перелетных птиц, несущихся длинной вереницей в безконечную даль.

Сколько трагизма вложено поэтами в такия символическия картины, как те, в которых фигурируют легендарныя сирены или красавица Лорлея—очаровательная нимфа, выходит из волн хрустально-чистых вод и коварно увлекает человека в пучину. Первоначальное значение этих легенд было самое простое: богиня, привлекавшая и губившая молодых, здоровых и сильных витязей, это была—быстрая, игривая волна со своим хрустальным блеском, столь часто коварная и губительная!

Вид бегущей воды вызывает идеальныя стремления у каждаго человека, даже у наименее податливаго в этом отношении. Курциус доказывает в своем прекрасном произведении, что греки, даже выйдя уже из первобытнаго состояния, видели еще в бегущих водах живыя, деятельныя существа, не лишенныя страстей и принимающия близкое участие во множестве событий жизни человека, живущаго по их берегам. И если, по их представлениям, ручей является живым, если он оплодотворяет, как Еврот, или убивает людей, как Стикс или Лернейская гидра, то во сколько раз могущественнее должна была представляться ими река, сносящая целые города, затопляющая страны и преграждающая движение огромным армиям?

Вследствие таких воззрений, переход через реку разсматривался у греков постоянно как событие чрезвычайной важности, требовавшее молитв, жертвоприношений и актов милосердия. К реке они обращались как к божеству или, по крайней мере, как к незримому духу, но, в то же время, если удавалось вступить в союз с другими божествами, то являлось возможным мстить рекам и наказывать их, когда оне бывали причиною гибели людей. Так легенда разсказывает, что Кир наказал реку Гинд, притоки Тигра, заставив всю свою армию работать в течение целаго года над тем, чтобы раздробить реку на 360 каналов. С этой точки зрения, и Ксеркс, приказавший наказать Геллеспонт бичами, действовал вполне согласно с духом времени,—воды пролива с сильными течением являлись в его глазах таким же потоком, как Тигр и Евфрат.

Мы, современные цивилизованные люди, проводим всю свою жизнь в безконечном множестве мелочных занятий и получаем ежедневно огромное количество впечатлений, которыя уничтожают одно другое. Вот почему мы не можем себе составить даже сколько-нибудь полнаго представления о том влечении, том могучем призыве в даль, какое оказывает на человека вид вечно бегущей воды,—среди мертвой окружающей природы поток кажется живым и одухотворенным, он является в то же время и носителем и распределителем жизни! Река производит всегда глубокое впечатление и даже не только на лиц, привыкших к одному единственному окружающему пейзажу, но и на тех, кто много видел на своем веку. Так знаменитый натуралист Хэдсон, живший долгое время на берегах Рио-Негро, в Патагонии, старался тщетно представить себе в своем воображении, во сне или на яву, какой-либо иной пейзаж из тех, которые прежде производили на него впечатление: вместо того ему постоянно рисовалась равнина, покрытая кустарником, крутой склон, спускающийся к реке, и широкий поток, играющий в лучах света или покрытый ночною тенью и исчезающий за поворотами выдающагося мыса.

Чем более прост речной пейзаж, тем сильнее он запечатлевается. Те, кому приходилось жить на берегу Миссиссипи,—на реке, обладающей ярко выраженною индивидуальностью, реке, характерной своей длиною, правильностью течения, однообразием берегов и темной стеною тянущагося поодаль леса,—те лишь с большими трудом могут отрешиться от мысли, что эта водная масса, несущаяся с непреоборимой силою, является центральной осью всего населеннаго мира! А если уже современные цивилизованные люди не могут подавить в себе этого впечатления, то можно ли удивляться тому, что воображение первобытных обитателей берегов таких грандиозных потоков, как, например, Миссиссипи или Амазонка, является совершенно порабощенным грандиозностью картины. Живущее по Амазонке племя тапюйосов не может даже представить себе, чтобы населенное людьми место могло находиться где-нибудь иначе, как на том или на другом берегу великой реки.

Сочинения первых путешественников-изследователей—Мартиуса, Спи. Беца, Уоллеса—полны замечаний относительно курьезных взглядов туземцев, в лодках которых им приходилось путешествовать; все, что туземцам разсказывали о природе других стран, совершенно не укладывалось в их представления и понятия об окружающем. Египтяне, еще 6.000 лет тому назад, представляли себе весь мир по прообразу своей Нильской долины; он рисовался в их воображении как длинная, окруженная горами и пустынями долина с пробегающей посреди рекою.

По берегами вод, находящихся постоянно в движении,—по берегам этих настоящих «движущихся дорог»—открытие судов и способов передвижения на воде было, так сказать, уже предначертано заранее: не достаточно ли было для открытия судоходства плывущаго ствола дерева, которое могло привлечь на себя внимание детей, плескающихся у берега? Не пользовались ли также на глазах у людей таким естественным средством передвижения водоплавающия птицы, иногда даже лесныя животныя?

Точно также, вероятно, нередко приходилось человеку совершать невольныя путешествия по поверхности воды, вследствие внезапнаго выхода воды из берегов,—вода могла подхватить его на каком-нибудь образовавшемся плавучем островке или на случайно сцепившихся стволах деревьев, или, наконец, могла унести его в его собственном жилище.

В таких случаях сила необходимости являлась, несомненно, элементом, воспитывающим первобытнаго человека: в его памяти должны были сохраняться такие случаи, когда приходилось невольно нестись по реке на подобном плоту, созданном самою природою, и впоследствии, когда человек снова оказывался на берегу, он, вероятно, под влиянием таких воспоминаний, пробовал подражать природе и строил себе плот собственными силами. Быть может, в других случаях, человеку удавалось находить древесный ствол, полый с одной стороны, вследствие того, что дерево выгнило внутри; такой ствол оказывался удобными, но переворачивающимся в воде челноком, и, пригнав его домой, человек пользовался им в тех случаях, когда представлялось необходимым переправиться через реку, спуститься по ея течению или подняться к верховьям.

Во время веселых игр в реке детей и молодежи, им приходилось, конечно, плавать, держась за стволы деревьев, приходилось также, быть может, сидя на стволе, грести руками или пользоваться для этой цели ветвями или палками, и такие опыты показали, что применение подобных вспомогательных орудий облегчает работу. Отсюда явилось представление о весле, которое превратило челн как бы в живое и одухотворенное существо, подчиняющееся велениям своего господина. От ствола, выдолбленнаго случайно, природою, недалек был переход к искусственному расширению полости в стволе либо при помощи огня, либо режущими инструментами; без сомнения, такой переход совершился на берегах многих рек и у несчетнаго количества народов,—челноки, выдолбленные из одного древеснаго ствола, можно встретить, положительно, всюду на земном шаре. Затем, первобытный человек—вероятно, также случайно—научился снабжать свои суда парусами,—они заметили, что ветви, покрытыя листвою, увеличивают при ветре скорость ствола.

Построенныя таким образом лодки первобытнаго человека могут считаться очень совершенными суденышками, особенно, если принять во внимание тот материал, из котораго они сделаны: так, челнок из древесной коры на реке Нигер, или лодка, выдолбленная из ствола тополя на Тариме, или березовая пирога, употребляемая гуронами и оджибвеями Северной Америки, положительно, превосходны по своим качествам, и европеец не обладает челнами, которые могли бы выдержать сравнение с этими первобытными лодками, по легкости, по удобству управления и по быстроте починки при повреждениях. Индеец или метис Северной Америки, находясь в пути, располагает на берегу любой реки всем необходимым для постройки лодки и, благодаря этому, может безпрепятственно пересечь всю территорию Канады, Великих озер и Скалистых гор.

Речное судоходство

В виду сказаннаго, удивительным является не то обстоятельство, что почти все дикия племена знакомы с искусством ручного судоходства, но то, что существуют все же некоторыя народности, которыя живут по берегам рек и не решаются пуститься по их водам. Таковы, например, знаменитые ботокуды, которые не решались даже плавать и не умели строить лодок. В иных случаях такое явление понятно; так, например, некоторыя реки бассейна Ориноко и Амазонки населены небольшими, но очень опасными рыбками, называемыми «pirangas»; оне бросаются на человека и вонзают в него свои острые зубы,—естественно, что из-за них прибрежное население опасается пускаться в воду и потому не научилось плавать. Как объяснить, однако, что в других случаях туземцы не учатся плавать и не пользуются лодками на таких реках, воды которых совершенно неопасны? Без сомнения, в подобных случаях должно существовать какое-нибудь религиозное предубеждение, сохраняющееся в течение веков, вопреки всем изменениям окружающей среды: вероятно, это население обитало некогда на берегах запретных вод, сделавшихся такими вследствие представляемой ими опасности,—позднее эта запретность стала ненарушимым законом, которому люди следовали даже и после своего переселения на берега другой, неопасной реки.

Итак, несмотря на подобные противоречащие примеры, представляемые некоторыми племенами, и несмотря на странную логику некоторых военных держав, возвращающихся к первобытному варваризму и считающих и в наше время глубокия реки и проливы границами, разъединяющими народы,—можно разсматривать открытие судоходства на реках нашей планеты как крайне важное событие в эволюции человечества, совершившееся в разное время и во многих различных точках земного шара.

В этом замечательном открытии сказался, действительно, огромный прогресс человечества,—оно соединило способность к движению человека с такою же способностью природы, оно увеличило наши индивидуальныя, безконечно малыя силы грандиозными силами таких гигантов, как, например, Миссиссипи или Амазонка. Но, по всей вероятности, первые люди, пустившиеся по воде на вертлявом и неустойчивом древесном стволе, были предметом насмешек; их более мудрые и благоразумные собратья, остававшиеся на берегу, конечно, смеялись от чистаго сердца над этими искателями приключений, над этими сумасбродами, которые, рискуя жизнью, пускались в даль от надежной твердой земли,—ведь этой земли никогда не решались ранее покинуть их предки!

Значение рек

Сделавшись, с изобретением лодки, господами над безконечным пространством, по крайней мере в одном, в прямолинейном направлении, обитатели берегов рек, с самых первых времен, могли в широкой степени пользоваться завоеванными преимуществами. В верховьях притоков Амазонки, в Боливии, обитает племя мохосов, представители которого не решаются проникнуть в соседний девственный лес далее, как на разстояние полета стрелы или лая собаки, но зато они удивительно знают реку, все ея притоки, все ея разветвления на тысячи километров; эти дикари знакомы с иною природою, чем та, которая их окружает на родине, они умеют ладить с другими народами и находятся совсем как дома среди других условий цивилизации. Душа их не дрогнет от страха при приближении в легком челне к порогам или к водопаду; когда, подхваченные в своем челне течением, они услышат рев бурлящей воды, они во время умеют дать мастерской удар веслом и проскользнуть между камнями, избежав крушения и добравшись до спокойной воды ниже водопада. Если течение несет слишком сильно, они ловко умеют воспользоваться выступающими камнями, переброшенными через реку лианами, разселинами между скал и песчаными отмелями, чтобы пробраться в своем челне и спуститься благополучно от самых верховьев реки до ея низовий.

Ниже по течению, где река становится движущимся морем, туземцы умеют искусно избегать поднимающихся бурь, спасаясь в своем челне в середину скоплений травы, несомых водою, таки называемыми «каннарана», которыя ослабляют волнение; они также умеют противодействовать ветру, увлекающему их по направлению к верховьям реки,—с этою целью они привязывают свой челн к какому-нибудь древесному стволу, погруженному на несколько метров под поверхностью реки и продолжающему равномерно свой путь, как бы ни был силен противный ветер. При подъеме по реке, продолжающемся целые месяцы, они пользуются пассатными ветрами, дующими против течения, равно как и боковыми ветвями прибрежными деревьев.

Во время подобных путешествий, туземцы, пускающиеся в лодках в чужия страны, не только приобретают силу и ловкость, но и научаются различным местным искусствам и ремеслам, привыкают говорить на чужих языках и, возвращаясь домой, привозят с собой всевозможныя полезныя сведения и познания. Однако, ими все же остаются совершенно неизвестны пространства, которыя находятся между реками, и лишь от других народов или путем собственных изследований удалось европейским путешественникам-географам узнать о существовании саванн или свободных от лесной растительности пространств, тянущихся на огромном протяжении в области Амазонки.

Река, послужившая первыми учителем судоходства и обусловившая затем взаимный обмен знаний у соседних народов, была в то же время и первым природным фактором, научившим человека земледелию, притом почти без затраты инициативы с его стороны. Речныя воды постоянно размывают и намывают почву, принося не только плодородную землю, но также и корни, семена и ростки растений, которыя быстро прорастают на новом месте и вызывают к себе удивление и интерес местных жителей, не видавших их ранее. Если такое чужеземное растение пригодно для туземца тем, что дает пищу ему самому или его домашним животным, то каждый новый разлив реки позволяет ему подражать природе: вполне понятно, что он соберет семена или корни, принесенные рекою, и посадит их в девственную почву, намытую теми же водами. Без сомнения, такие опыты, для которых достаточно было человеку нагнуться, производились во многих местностях земного шара, и, мало-по-малу, человек научался их повторять не только на берегу реки, но и по склонами холмов и на лесных прогалинах. Даже и в наши дни еще можно наблюдать кое-где по затопляемым берегам великих американских рек подобныя первыя начала земледелия.

Итак, чем только мы не обязаны рекам, этим нашим добродетельным божествам! Оне вывели нас из состояния первобытной инертности, увлекли нас своим движением, превратили в человечество, стремящееся к прогрессу и вечно возобновляющееся, научили нас, путем сближения с другими людьми, множеству различных ремесл и искусств и, наконец, содействовали даже тому, что мы получили возможность добывать свой насущный хлеб! Мы привязаны, следовательно, к рекам, сознательно или безсознательно, безконечною вереницею событий, мы знаем, к тому же, что долины их служили путями переселения народов, и что жизнь целых наций развивалась на их берегах.

Великия цивилизации, отпрысками которых мы являемся и без которых не существовало бы человечества, в современном смысле слова, не могли бы развиться, еслибы не было Желтой реки и Голубой, не было бы Инда и Ганга, Евфрата и Нила, Сенегала и Нигера. С чувством искренняго сыновняго уважения произносит мыслящий человек эти великия имена!

С течением веков влияние факторов внешней среды изменяется иногда прямо в обратном направлении. Первоначально большия реки разъединяли народы, и животное население также различалось, напр., по обе стороны Амазонки; в начале исторической эпохи некоторыя племена не решались переходить с одного берега на другой, и огромное водное русло, наполненное движущимися массами воды, одинаково разделяло как людей, так и животных. И, несмотря на это, позднее такое непреодолимое для первобытных обитателей препятствие сделалось чрезвычайно важным средством передвижения, как для людей, так и для их могущества и для их идей. Мало-по-малу человек, спускающийся вдоль по реке, в челне, становится путешественником и по сухой земле, делается торговцем и находит себе хороший прием у всех народов; такими бродячими торговцами являются, например, в Африке туземцы племени диола, обитающие на берегах южных рек и встречающиеся всюду даже далее Нигера,—свои первые уроки они получили на мелких озерках своего морского побережья.

Море

Те же самыя явления наблюдаются в отношениях человека к морю. Сколько народов, пришедших из степей, спустившихся с гор или покинувших родные леса, останавливались на берегу моря в полном безсилии, объятые ужасом пред безграничною ширью разстилающихся пред ними вод, пред грозным рокотом волн, разбивающихся о берег! Море, которому позднее пришлось носить на себе победившие его корабли, было первоначально совершенно непреодолимой преградой для всех обитателей суши и порождало в душах их суеверный ужас.

Кроме того, некоторыя части морского побережья являлись для населяющих их людей настоящими темницами, столь же замкнутыми, как долины гор или прогалины, теряющияся в чаще девственнаго леса. Не говоря уже об островах, разбросанных у берега, мы встречаем в береговой полосе также явственно отделенные участки суши—песчаныя отмели, части берега, отделенныя болотами, или береговыя скалы, остающияся почти недоступными со стороны континента. Обитатели этих местностей лишены возможности легко сноситься с прилежащей страной и остаются насильственно заключенными в своих тесных пределах. Они являются как бы растениями, лишенными питающей их почвы,—таковы, напр., были долгое время обитатели берегов Вандеи.

Население, тесно привязанное к морю и почти совершенно лишенное связи с континентом, тем не менее процветало во многих местностях, где оно находило для себя достаточно средств к существованию; оно образовывало обыкновенно независимыя общины, умевшия хорошо приспособляться к окружающему и извлекавшия из него как возможность существовать, так и средства для культуры. В тех случаях, однако, когда обитатели океаническаго побережья сохраняют полную свободу сообщения со внутренними частями континента, что возможно либо при присутствии обширных, легко проходимых равнин, либо, когда имеются реки нормальнаго характера, обитатели таких побережий могут пользоваться одновременно и преимуществами этой связи с континентом, не утрачивая тех удобств, которыя им предоставляет море.

У некоторых берегов водная стихия способствует попыткам человека проникнуть внутрь океана. В тех случаях, когда река продолжается в расширенное устье, а устье открывается в залив, попытки выйти в море производятся в том же направлении; иногда человек заносится сюда в лодке по собственному желанию при преследовании добычи, иногда он попадает помимо своей воли, по капризу волн или ветра. Таким образом совершается переход от реки к морю,—первое знакомство с соленой стихией начинается еще в пресных водах. Заливы, защищенные от ветров, или же проливы, огражденные островами, которые тянутся иногда целой цепью, как, например, у берегов Далмации, облегчают прибрежным жителям плавание на лодках и делают условия в море подобными тем, какия находятся в реках. Таким образом, такие же точно челны могут употребляться для плавания и в море.

Речное судоходство изменяется, следовательно, мало-по-малу в судоходство прибрежное, а это последнее—в судоходство по открытому морю. Случается, что челн попадает в открытое море по воле ветра; с другой стороны, человек сам иногда пускается в море для того, чтобы не быть выброшенным на отмели или на камни. Он привыкает к тому, что море со своими неизмеримыми глубинами является менее опасным, чем прибрежныя воды с их отмелями, песчаными банками и скалами.

Впрочем, море к тому же обладает совершенно особой притягательной силой, проистекающей от того, что в нем чередуются приливы и отливы, и дважды в день море приглашает обитателей побережья ходить свободно по своему обнажившемуся дну; человек привыкает следовать за отступающими морскими волнами и обращаться перед ними в бегство, когда оне снова бросаются в стремительную атаку на берег!

Значение моря

Мало-по-малу человек знакомится с морем все ближе и ближе и познает, сколько богатств оно таит в своих недрах,—знакомиться с этими богатствами ему приходится уже вследствие того, что пища прибрежных жителей состоит почти исключительно из рыб и других «плодов моря», находимых в мелких водах, между камнями и на песчаном дне лагун.

Погоня за морскими животными должна была увлечь обитателей океаническаго побережья далеко за пределы полосы, подвергающейся приливам и отливам; точно также молодое поколение их должно было стремиться в море, влекомое жаждой приключений. Можно ли предположить, чтобы дети прибрежных жителей могли избежать увлекательной борьбы с морскими волнами? Ежедневно пред их глазами волны катятся длинными рядами, вздуваются все сильнее и сильнее при приближении к берегу, на них вырастают острые гребни, увенчанные белою пеною, и затем они, последовательно, с грохотом обрушиваются всей своей водною массою на берег! Это постоянное движение, этот шум прибоя опьяняют юношу, полнаго сил и жаждущаго борьбы,—он бросается в колышащияся волны, борется с ними, оне то поднимают его на свои гребни, то заставляют погружаться под поверхность воды. Благодаря таким играм в морских волнах, играм, развивающим силу и ловкость, человек привязывается к морю с самаго своего детства и привыкает плавать в нем с такою же легкостью и проворством, как какое-нибудь земноводное животное.

То, что путешественники разсказывают нам об обитателях Каролинских островов, о полинезийцах и других островитянах, живущих в теплых водах тропических морей, кажется, поистине, удивительным, Эти туземные жители могут держаться на морских волнах в течение целых часов, даже целых дней, и чувствуют себя в них как в своей родной стихии.

В XVIII веке, до того времени, когда многочисленныя путешествия познакомили нас с нравами обитателей островов Южного Тихаго океана, корабли становились обыкновенно на якорь в нескольких километрах от берега островов, боясь сесть на мель, и, тем не менее, их чрез кратчайшее время окружало все население соседняго острова—мужчины, женщины и дети, плескавшияся с криками радости вокруг невиданных огромными чудовищ.

Судоходство по морю должно было развиться позже плавания, и первоначально морския лодки были крайне примитивныя. Действительно, чернокожее племя батанга, родственное банту, обитающее на побережье Африки между Камеруном и Габоном, пользуется челнами, весящими не более 7—8 килограммов; такой челн человек, пристав к берегу, свободно берет под мышку; челн этот сильно вытянут в длину, узок, лишь слегка выдолблен и напоминает по своему употреблению деревянную лошадку,—туземцы садятся на него верхом и действуют ногами, чтобы управлять ими, сохранять равновесие и предохранять его от наполнения водою, вследствие ударов волн. Европейцев положительно приводит в изумление необычайный вид, представляемый этими курьезными всадниками, скользящими на своих удивительных лодках, как насекомыя, бегущия по поверхности воды; туземцы умеют справиться на них даже с волнами прибрежнаго прибоя, по которым не отваживается пуститься самый опытный пловец!

В других морях, где прибой не менее опасен, например, у Коромандельскаго берега, прибрежные жители пользуются плотами, называемыми «катамарам»,—по ними свободно разгуливают волны, грозя ежеминутно смыть гребцов. То же самое наблюдается на берегах Бразилии, вблизи Бахии и Пернамбуко; там приходится часто встречать в открытом море так называемыя «янгады» из легкаго дерева, снабженныя парусом,—поверх них ходят волны, осыпая брызгами гребцов, принужденных привязываться к плоту и привязывать к нему свои тыквенныя бутыли с водою и тяжелые камни, служащие якорями.

На подобных судах жители американского побережья, принадлежащие к племени кихуа, открыли Галапагосские острова не менее как за два века до открытия их испанцами; на них же, по всей вероятности, дошли они и до острова Пасхи, где, по свидетельствам некоторых авторов, оставили в качестве доказательства своего посещения те удивительныя скульптурныя изображения, которыя позднее были перевезены в Британский музей. В тех морях, где дуют правильные ветры, чередуясь днем и ночью или сменяясь по сезонам, предприимчивые и отважные люди находят особенно много причин, побуждающих их пуститься в море; точно также влечет их к морскому путешествию в тех местностях, где острова недалеко отстоят один от другого или где берега различных стран разделены не широкими проливом,—так в Эгейском море, усеянном островами, неминуемо должно было возникнуть мореплавание, как бы вследствие взаимнаго притяжения, оказываемаго этими островами.

Однако, далеко не все моря являются удобными для плавания, и не все ветры оказываются попутными; очень немногия воды заслуживают название «Golfo de las Damas»—«море дам»,—название, данное испанскими моряками мексиканским водам Тихаго океана, вследствие того, что, по их словам, корабль может там управляться дамской рукою. В некоторых частях океана, расположенных на пути сильных ветров, бурь и циклонов, поднимается нередко такое волнение, что, казалось бы, нет судна, которое может ему противостоять. Тем не менее, притягательная сила даже такого бурнаго моря столь велика, и, с другой стороны, столь значительна потребность в добывании из этих негостеприимных вод морских продуктов, что человек и там не останавливается перед грозящей опасностью и, рискуя жизнью, пускается в море в легком суденышке.

По окраинами континентов, среди архипелагов островов не мало местностей, в названиях которых отражаются мрачныя драмы совершившихся там кораблекрушений. У берегов Бретани, равно как и во многих других прибрежных местностях, для туземных жителей являются далеко не одними лишь географическими терминами такия названия, как, напр., «залив Покойников». Произнося название этого залива, местные жители невольно вспоминают длинный ряд печальных трагедий, разыгравшихся у его негостеприимных берегов; им приходят на память многочисленныя человеческия жертвы, поглощенныя морем; перед их умственным взором рисуются корабли со сломанными мачтами, с разодранными в клочья парусами, бросаемые волнами из стороны в сторону и выкидываемые на берег; им чудятся грозные раскаты волн, треск якорных цепей, свист бури, крики и мольбы погибающих; иногда, быть может, им представляется даже, что голоса мертвецов заглушают собою рев разъяренной стихии!

Море оказывает, как мы говорили, могущественное влияние на умственное развитие сколько-нибудь цивилизованнаго прибрежнаго населения и даже в наше время побуждает моряков к новым открытиям в области механики и географии. Еще во много раз большее влияние должно было оказывать оно на обитателей удаленных от берега островов, которые жили, подобно населению Гебридских, Оркнейских, Шетландских или Фаррерских островов, на почти лишенных растительности скалах, круто обрывающихся к морю, с вертикально спускающимися к морскому берегу тропинками.

Мы видели, что уже реки оказывают могущественное влияние на человека,—но какой ничтожной является хотя бы Миссиссипи или Амазонка, не говоря уже о каком-нибудь Рейне или Шельде, по сравнению с безграничной ширью океана! В зависимости от формы и очертаний берегов, от астрономическаго положения местности, от ветров и течений, море является спокойным или же грозными, чудно-красивым или ужасным, но при всех условиях оно постоянно подвижно, как бы одарено жизнью и волей, единой и в то же время многообразной, во всей совокупности безконечнаго множества волн, увенчанных белыми гребнями!

Все наши предания, все литературныя произведения, начиная с Одиссеи, в которой прославляется могущество «тысячеголосаго» Океана, говорят нам о величии моря; моряки, однако, совершенно иначе ощущают это величие. Им не приходится, как жителям суши, смотреть на море лишь с эстетической точки зрения,—они живут морем и благодаря морю, оно является их кормильцем, их другом, а, случается, и злейшими врагом, лишающим их самаго драгоценнаго—жизни. Они любят море, обожают его и вместе с тем чувствуют себя всецело в его власти, они как бы очарованы морем и в то же время взирают с некоторым ужасом на его воды, так как многим из них приходит на мысль при виде волн, что когда-нибудь придется опочить под их хладными покровом. Это-то вечное предчувствие и придает моряками свойственную им серьезность,—в их спокойных взорах подмечаешь как бы отблеск смерти, к которой они постоянно близки.

Полный контраст внешней среды—внутренней части континента и морских побережий—определяет также и своеобразный контраст между населением суши и населением берегов моря. Окружающия условия, при своем изменении, изменяют и характер населения. Чтобы охватить и объединить в одно целое высшаго порядка различныя и часто даже противоположныя представления и идеи, свойственныя обитателям суши и обитателям побережий, омываемых морем, приходится обратиться уже к человечеству позднейших времен, так как во времена первобытныя наблюдается всюду явственная дисгармония между этими двумя группами человеческаго общества, объединившимися лишь в позднейшия времена. «История постепенно увеличивалась с расширением морей»; она сделалась единой историей человечества лишь с того времени, как все морские бассейны были объединены безконечно великим океаном.

Во время войн, сопровождавшихся набегами и завоеваниями, племена нередко разъединялись. Алчные обитатели морских побережий, обосновавшись на островах или полуостровах, стремились удержать за собою свои рыбныя ловли или же различные морские промыслы по добыванию раковин, кораллов, янтаря, жемчуга; эти драгоценные предметы, извлекаемые из моря, они сбывали затем путем торговли в страны, отдаленныя от морских берегов. В зависимости от обстоятельств, они играли роль то торговцев, то пиратов: в тех случаях, когда они не чувствовали себя достаточно сильными, они являлись честными купцами, выменивавшими свои товары, согласно с общепринятыми правами и обычаями и с соблюдением обоюдных интересов продавцов и покупателей; в других случаях—они действовали в качестве грабителей и насильников, разорявших города, убивавших людей и похищавших жен и детей для того, чтобы обратить их в рабство.

Традиционная ненависть, царившая между первобытными племенами и обусловливавшаяся влиянием среды и образа жизни, долгое время служила оправданием всех подобных насильственных деяний.

Финикийцы и карфагеняне древности, скандинавские викинги сред-них веков и, в новейшее время, малайские и китайские пираты могут служить примерами подобных приморских народностей, живущих грабежом за счет обитателей континента. Являясь то торговцами, то пиратами, в зависимости от выгод, представляемых данным моментом, они служили одновременно как разрушителями культуры, вследствие своих разбоев, грабежей и обращения в рабство, так, с другой стороны, иногда и носителями цивилизации, благодаря привозу новых товаров и распространению новых идей; в этих случаях они служили прогрессу, скрещиваясь с другими народностями и порождая новыя этническия группы, более приспособленныя к изменениям среды.

Различные факторы внешней среды

Не подлежит сомнению, что действие того или другого элемента внешней среды—холода или тепла, гористости или ровности поверхности, степной или лесной растительности, присутствия рек или моря—действие их на ту или другую народность надлежит изучать отдельно и обособленно. Однако, отделить данную черту внешней среды от других условий, представить себе ее существующею совершенно обособленно и изучить в отдельности именно ея влияние—можно лишь путем полной и чистейшей абстракции.

Даже в тех случаях, когда влияние даннаго элемента сказывается, безусловно, сильнее всех других на материальных и моральных сторонах жизни того или другого человеческаго общества, оно, тем не менее, смешивается со множеством других воздействий, либо усиливающих, либо ослабляющих его значение. Внешняя среда является всегда безконечно сложной и разнообразной, и, вследствие того, человек побуждается тысячами различных сил, двигающихся в различнейших направлениях, то слагающихся непосредственно, то сочетающихся под некоторым углом и дающих равнодействующую, то взаимно уничтожающихся.

Таким образом и жизнь островитянина определяется далеко не одной лишь обширностью окружающей его морской стихии,—должно принять во внимание также широту, под которой ему приходится жить, силу солнечных лучей, освещающих его, колебания температуры, направление и силу ветров, мало известное, но все же сказывающееся в действительности влияние магнитных токов, обнаруживаемое склонением и наклонением магнитной стрелки. При изучении какого бы то ни было человеческаго общества необходимо также выяснить влияние строения земной поверхности, состава и цвета почвы, характера растительности и животнаго мира—одним словом всех сторон внешней природы, которыя могут влиять на внешния чувства человека, ведь, на самом деле, каждый из нас представляет собою не что иное, как некоторый итог всего, что он видел, слышал и изжил, всего, что он имел возможность воспринять и усвоить своими внешними чувствами.

Наконец, эта первичная внешняя среда, созидаемая окружающим, является не более, как лишь частью всей совокупности влияний, которыми подвергается человек. Потребности существования определяют способы питания, изменяющиеся сообразно с местностью; точно также возможность ходить голыми или же необходимость одеваться, жизнь на воздухе или жизнь в жилищах самаго разнообразнаго свойства—в гротах или в шалашах из листьев, в хижинах или в домах— все это влияет на способ чувствовать и мыслить, все это создает в значительной степени то, что мы называем «цивилизацией», т.-е. некоторое состояние, вечно меняющееся, благодаря новым приобретениям, перемешивающимся с более или менее упорными пережитками старины. Наконец, образ жизни и влияние окружающей среды усложняются многочисленными болезнями, внезапными эпидемиями, также очень различными, в зависимости от страны и от широты, и играющими большую роль в том комплексе сил, который направляет и определяет человечество.

Ко влиянию среды в пространстве, характеризующейся тысячами внешних явлений, следует присоединить влияние среды во времени, ея безпрерывныя изменения и безконечныя превращения. Если, по словам Мишле, история начинает становиться «совершенной географией», то и география становится постепенно историей, благодаря непрерывному воздействию человека на своих ближних. Каждый новый индивидуум, появляющийся на свет и отличающийся своими поступками, своими исканиями новаго или своими противоречащими традиции мыслями, становится либо героем, созидающим нечто новое, либо мучеником; будет ли он чувствовать себя счастливым, или, наоборот, сделается жертвой горя-злосчастия,—он, так или иначе, действует, и окружающий мир оказывается измененным. Человечество образуется и преобразуется, подпадая поочередно то прогрессивному движению, то вступая на путь регресса, или же пребывая в неопределенном состоянии,—все это различным образом его видоизменяет, выливает человеческую расу в ту или другую форму.

Можно ли перечислить все факторы, влияющие так или иначе на человеческое общество и постоянно как бы подновляющее его? Переселения, слияния народностей, соседство тех или других племен, торговыя сношения, политическия революции изменения семейнаго быта, права собственности, религии, нравственности, приращение или уменьшение знаний—все эти факторы изменяют внешния условия и в то же время оказывают сильнейшее влияние на ту часть человечества, которая находится в новой окружающей среде. В то же время ничто не теряется безследно: давнишния причины, хотя бы и в ослабленном виде, продолжают влиять в позднейшия времена, и изследователь может подметить их скрытое влияние в современных течениях, подобно тому, как воду, исчезнувшую из первоначального русла реки, можно бывает отыскать в подземных галлереях глубоких пещер. Вполне справедливы слова, что «мертвые управляют живыми» и «смерть владеет жизнью»! Пословица каффров говорит: «каждое явление порождается каким-либо другими явлением, и не должно забывать, что все совершающееся имеет свою генеалогию»; эту пословицу столь же полезно помнить нам, европейцам, как и чернокожим!

Динамическая среда

Итак, вся окружающая среда распадается на безчисленное множество отдельных элементов: одни из них относятся ко внешней природе, и их-то обыкновенно и обозначают названием «внешней среды» в узком смысле слова; другие относятся к иному порядку, так как проистекают из самаго хода развития человеческих обществ и образуются, увеличиваясь последовательно до безконечности, преумножаясь и создавая сложный комплекс явлений в действии.

Эта вторая «динамическая» среда, присоединяясь ко влиянию первичной, «статической» среды, образует сумму влияний, в которой определить, какия силы преобладают—трудно и часто даже невозможно. Трудность увеличивается еще тем, что нередко относительное значение этих первичных или вторичных сил, то чисто географических, то уже исторических, сильнейшим образом изменяется в зависимости от характера народа и от времени. В одном случае—сильные холода обусловливают гибель населения, даже уничтожение целой расы, или они же принуждают людей приспособляться к суровой внешней среде и придумывать средства борьбы с нею и, таким образом, косвенно содействуют прогрессу; в другом случае—присутствие моря или большой реки является основным фактором цивилизации; в третьем случае, наконец, прогресс обусловливается, быть может, тесным соприкосновением с чужими народностями, обладающими совершенно иною культурою.

Слияние какого-либо народа, далеко зашедшаго вперед на пути наук и искусств, с народностью другого происхождения и низшей культуры также является непременною побудительною причиною к новому шагу вперед или назад; примером тому может служить Рим, расцветший под влиянием греческой культуры, и вообще любая мало культурная народность, подпавшая влиянию народности цивилизованной.

Как бы то ни было, приспособление различных народов ко внешней среде, усложняемое постоянною борьбою и битвами с другими народами, не должно разсматриваться как результат исключительно только борьбы с природою или с другими людьми. Находясь почти постоянно в полном неведении истиннаго значения жизни, мы нередко говорим, что прогресс обусловливается одержанной жестокой победой,—безе сомнения, грубая физическая сила мышц всегда почти сопровождает силу воли человека, однако, последняя не может быть ею заменена. В обыкновенном разговорном языке мы постоянно употребляем слова «борьба», «победа», «триумф», как будто мы в состоянии изменить существующия внешния формы, пользуясь какими-либо другими силами, кроме сил природы. В действительности, однако, все мы сами должны приспособляться к явлениям природы, вступать в теснейшую связь с ея силами и, по возможности, призывать к себе на помощь постепенно возрастающую группу товарищей, которые обладали бы такою же способностью понимать природу,—лишь в этом случае можем мы разсчитывать создать нечто способное сохраниться на более долгое время!

В то же время все эти природныя условия изменяются сообразно с местностью и с веком,—вот почему до сих пор тщетно стараются географы создать их законченную классификацию и выяснить весь тот ряд элементов внешней среды, который влияет на развитие народностей: явления эти, до крайности разнообразныя и сталкивающияся между собой, не позволяют расположить себя в строгом методическом порядке! Уже когда дело касается лишь одной единственной личности, задача оказывается чрезвычайно трудной и имеет лишь условное и вполне субъективное значение. Без сомнения, каждая единичная личность должна прежде всего стремиться «познать самое себя», как это неоднократно рекомендовалось философами; однако, для того, чтобы познать самого себя, необходимо знать все внешния влияния, которыя содействовали образованию и развитию своего «я», должно изучить историю своих предков, выяснить все детали влияния внешней среды на образование расы, к которой принадлежишь, необходимо познакомиться также со своею жизнью в течение безсознательнаго периода своего существования, наконец, надо вспомнить все свои слова и поступки в решающие моменты жизни, когда приходилось, подобно Геркулесу, выбирать между двумя или даже тысячью различных путей, которые ведут к различным жизненным целям. Во сколько же раз значительнее являются трудности изучения, когда мысль охватывает обширныя общины людей, целыя нации? В течение жизни этих наций, к тому же, меняются даже их наименования, их властители, границы их пределов и владений, а происхождение их в большинстве случаев остается нам совершенно неизвестным.

Вот почему историки и даже столь проницательные изследователи между ними, как Тэн, при истолковании исторических фактов и характера исторических личностей ограничиваются обыкновенно изложением условий внешней среды в течение ближайших периодов,—метод, пригодный до известной степени для того, чтобы дать некоторыя общия идеи и представления, но являющийся, в то же время, очень опасным, когда приходится изучать натуры оригинальныя и одаренныя гением, т.-е. именно те натуры, которыя определяются совершенно иными элементами, чем элементы обыкновенной внешней среды, и которыя оказывают особенно сильное влияние на все окружающее. Задачи выяснения последовательности действия различных внешних условий настолько трудны, что обыкновенно историки совершенно устраняют их, выдвигая на сцену существующия якобы основныя различия между расами—расовыя особенности. После выяснения тех непосредственных влияний внешней среды, которыя являются вполне очевидными, все остальныя черты национальнаго характера историки очень охотно относят на счет таких предполагаемых расовых особенностей. Но что же в сущности сама раса со всеми своими характерными отличиями телосложения, пропорциональных отношений различных частей тела, особенностей в чертах лица, в емкости черепа и в развитии мозга, как не продукт всех предшествовавших условий,—условий безконечно разнообразных, влиявших в течение всего того долгаго периода, который протек с перваго появления основных зачатков человеческаго рода? То, что называется «наследственностью приобретенных признаков», является, по существу, не чем иным, как именно влиянием окружающих условий. Раса определяется условиями точно так же, как и отдельная личность, но для ея определения необходимо и соответственно гораздо более долгое время.

Итак, история человечества, как во всем своем объеме, так и в своих частях, может быть объяснена лишь совокупными влиянием внешних условий и сложных внутренних стремлений на протяжении веков. Для того, однако, чтобы лучше понять совершающуюся эволюцию, необходимо принимать во внимание и то, в какой мере изменяются сами внешния условия и в какой мере, следовательно, изменяется при общей эволюции их действие. Так, например, горная цепь, с которой некогда спускались в соседния долины колоссальные глетчеры и не позволяли никому подняться на ея крутые склоны, в позднейшия времена, когда ледники отступили и снегом оказался покрыт лишь ея гребень, могла утратить свое значение такого препятствия к сообщению между соседними народами. Точно также та или другая река, являвшаяся могущественным препятствием для племен, незнакомых с судоходством, могла позднее сделаться важной судоходной артерией и получить огромное значение в жизни населения ея берегов, когда это население научилось управлять лодками и судами.

Бывший некогда «Концом Света» мыс Сагрес на берегах Атлантическаго океана превратился позднее в исходный пункт для открытия новых неведомых континентов. Точно также равнина представляет для развития цивилизации диаметрально противоположныя условия, в зависимости от того, покрыта ли она деревьями, или ковром диких травянистых растений, или же плодородными полями.

Должно также сказать, что иногда природныя условия остаются совершенно неизменившимися, и, тем не менее, благодаря общему ходу истории, изменяющему относительное значение этих условий, они оказывают в другой период совершенно иное влияние. Так, внешния формы Греции оставались на протяжении истории одинаковыми, за исключением разве каких-либо мелких изменений, в зависимости от размывания и намывания берегов,—и, тем не менее, как различно было значение тех же самых частей суши и тех же самых форм поверхности в те времена, когда цивилизация тяготела по направлению к Греции и исходила с острова Кипра, из Финикии и из Египта, по сравнению с позднейшими временами, когда центр историческаго тяготения переместился в Рим! Мы видим здесь столь же яркий контраст исторических событий, как контраст в освещении горы, которая с восходом солнца заливается светом, а к закату его облекается тенью. Точно также, не возникает ли бьющая ключом жизнь среди, на первый взгляд, мертвой и спокойной природы, благодаря присутствию по соседству какого-нибудь бойкаго столичнаго города, оживленной гавани, каких-либо копей, залежей нефти и т. п.? Наконец, само развитие наций ведет к изменению внешних условий: время непрестанно видоизменяет пространство!