Глава третья. Труд.

Человек порождает творческую волю, которая созидает и перестраивает мир.

ТРУД.—ПОДРАЖАТЕЛЬНОСТЬ.—ВЗАИМНАЯ ПОМОЩЬ.—РАСПРИ И ВОЙНЫ.—НАЧАЛА ЗЕМЛЕДЕЛИЯ.—ПОМОЩЬ ДОМАШНИХ ЖИВОТНЫХ.

То многоразличие, которое представляет в настоящее время человеческое общество, обусловливается различными родами труда, вызываемыми потребностями жизни. В первобытныя времена обезьянообразные предки человека жили, питаясь плодами и зернами растении, о чем свидетельствуют их ногти, зубы, мышцы и вообще все их анатомическое строение; однако, увеличение числа семей, расширение населенной области земного шара, недостаток привычной пищи и голод изменили нравы человека, повлияв в то же время и на окружающую его среду. Человек обратился к животной пище и стал преследовать животных,—он сделался охотником и рыболовом,—стал жить за счет животных, повинуясь условиям окружающей природы.

Такое приспособление человечества к окружающему совершалось, в действительности, самыми разнообразными способами, вопреки мнению многих авторов, которые стараются дать нам якобы точныя и подробныя указания относительно последовательности, в которой оно происходило. Читающая публика нередко принимает высказываемыя ими гипотезы за неоспоримыя истины, тем более, что эти гипотезы удобны, легко воспринимаются и не заставляют много размышлять. Согласно таким рутинным взглядам, человечество прошло последовательно и в определенном, правильном порядке несколько различных стадий цивилизации. Наиболее первобытными временами для всего человечества являлись те периоды, когда люди существовали собиранием плодов, охотою и рыболовством. Затем наступил период пастушескаго образа жизни, и лишь позднее его сменил период земледельческий. Кондорсэ, перечисляя различаемые ими «10 периодов» истории человечества, особенно оттеняет «образование пастушеских народностей» и «переход к земледельческому состоянию», как два наиболее важные этапа на великом пути прогресса и цивилизации, пройденном человечеством до нашего времени. Более подробное изучение истории земли доказывает нам, однако, что такая предполагаемая последовательность различных стадий жизни человечества является не более, как чистейшим отвлечением, стоящим, к тому же, в полном противоречии с фактами. Различия в средствах добывания пищи являлись всюду прямыми последствиями особенностей в окружающих естественных условиях. Человек, обитавший в лесах, богатых дичью, житель побережий рек или морей, богатых рыбою, обитатель безконечных степей, усеянных стадами, или же горный житель, заключенный в свои узкия долины,—все они должны были вести совершенно различный образ жизни, в зависимости от господствующих условий окружающаго.

Оставляя в стороне частности обычаев, наблюдаемых у различных племен, питающихся животною и растительною пищею, можно вообще сказать, что первоначально если не совершенно всеобщим, то, во всяком случае, нормальным состоянием человечества было собирание плодов и других продуктов природы в самом широком смысле этого слова, т.-е. применение в пищу решительно всего съедобного, что только человеку удавалось находить. Голод делает каждаго всеядным: человек, потерявшийся в лесу, начинает, в конце концов, есть все, что только ему попадается съедобнаго: он ест растения и пробует, не без отвращения, различных мелких животных, червей и насекомых, рискует отравиться ягодами и грибами, но, собирая их, выказывает обыкновенно такую же осторожность, как и дикия животныя. И то же самое, что приходится делать одному человеку в лесу, приходилось делать и целым племенам, даже целым народами, пока они не приспособились к обработке земли,—им приходилось питаться всякой всячиной либо постоянно, либо в течение определенных времен года, или же в течение периодов голодовок.

Кочевой образ жизни

В зависимости от местности, первобытные способы собирания пищи определялись различными условиями окружающей внешней среды и в некоторых случаях принимали крайне своеобразный характер. Так, например, туземцы, которые обитают в каменистых и песчаных пустынях северо-западной Австралии и кочуют постоянно в поисках за источниками воды, для добывания пищи поджигают обыкновенно в степях кустарники и другия высохшия растения, так что пожар захватывает площадь в 8—10 километров в поперечнике; затем, когда пожар потухнет, все население, взрослые и дети, вооруженные заостренными палками, отправляются на поиски и роются в золе, отыскивая ящериц, змей, крыс, червей и плоды растений, которыя не были случайно сожжены огнем совершенно, а лишь слегка поджарились. Когда известный район оказывается уже исчерпанным, или когда изсякнет вся вода в соседнем водоеме, племя направляется в другую местность, где поступает совершенно так же. Так совершается весь годовой цикл жизни племени, странствующаго от источника к источнику и добывающаго пищу местными пожарами, заранее разсчитанными с полной предусмотрительностью.

В лесистых местностях первобытный человек, в те времена, когда он снискивал свое пропитание собиранием плодов, отыскивал в земле зерна, корневища и луковицы и таким образом впервые знакомился с теми элементами растительнаго царства, которыя позднее послужили к развитию земледелия. Он наблюдал, как семена прорастают и дают новыя растения, ему приходилось встречать побеги, вырастающие у основания засохшаго ствола, и подмечать, как из клубня, лежащаго в земле, показывается молодой отпрыск и выбивается из-под земли.

Возделывание растений намечалось уже, так сказать, в его представлениях, и для того, чтобы приняться за это дело, ему необходимо было лишь вооружиться терпением, запастись предусмотрительностью и уменьем спокойно выжидать результатов затраченных трудов.

Кочевой пастушеский образ жизни, который считают обыкновенно стадией цивилизации, предшествующей земледелию, требовал в действительности, повидимому, более продолжительной подготовки.

Пример Новаго Света на всем его протяжении, от островов Ледовитаго океана до архипелага, соприкасающагося с антарктическими водами, лучше всего свидетельствует о том, что земледелие вовсе не обязательно должно было возникнуть из предшествовавшаго пастушескаго образа жизни,—земледельческий образ жизни вело множество племени и народностей, обитающих в различных частях Северной и Южной Америки, тогда как нигде на обоих континентах не встречалось кочевого, пастушескаго населения. Южно-американское племя кихуа располагало, правда, одними домашними животными, именно ламой; однако, ламы употреблялись туземцами этого племени исключительно лишь для перевозки тяжестей, и основная часть населения оставалась оседлой и занималась земледелием,—никому не позволялось оставлять свои поля без разрешения властей.

В Америке ни одно племя не дошло до добывания молока от домашних животных, и точно также в Старом Свете существует много народностей, проявляющих прямо как бы отвращение к молоку. Китайцы и японцы, получившие в прежния времена с запада столько различных полезных знаний и косвенным образом получившие оттуда даже свою цивилизацию, не научились от своих западных соседей употреблять в пищу молоко домашней коровы. Возможно, конечно, что это приобретение человеческаго рода требовало значительных усилий и продолжительнаго времени; быть может, для того, чтобы оно привилось, необходимы были даже какия-либо исключительныя физиологическия особенности самих домашних животных, так как в естественном состоянии животныя эти дают молоко в количестве, достаточном лишь для их детенышей, и отделение молока прекращается, как только от них отнимают последних. Ган высказывает гипотезу, что первоначальное употребление молока сводилось к жертвоприношениям богам,—быть может, позднее молоко применялось для возлияний в честь богов, чтобы испросить прощение за умерщвление тельцов, сжигаемыми на алтаре.

Итак, развитие человеческаго общества происходило не в том порядке, как представляли себе прежние авторы,—оно видоизменялось различным образом, в зависимости от природы среды. Возьмем для примера некоторыя народности Стараго Света. Могли ли, например, хотя бы карликовыя племена центральной Африки, живущия в тени безконечнаго девственнаго леса, выработать какой-либо другой способ добывания пищи, кроме простого собирания плодов и самой первобытной охоты? Разумеется, это могло бы произойти разве лишь в том случае, если бы соседния племена, находящияся на более высокой ступени развития и отличающияся большей физической силой, научили их заниматься земледелием и меновой торговлей.

Точно также не обречены ли туземцы племени пюэр, заключенные в болотах и на плавучих островках Бар-эль-Джебела и Бар-эль-Зерафа, исключительно на собирание зерен злаков и на ловлю рыбы, до тех пор, по крайней мере, пока они не будут обладать более удобными средствами сообщения с соседними сухими областями континента? Не являлись ли также в совершенно другой части света, очень далеко от долины Нила, обитатели Лофотских островов вынужденными снискивать свое пропитание исключительно ловлею рыбы в море до тех пор, пока их не связали с остальною Европою пароходные рейсы?

С другой стороны, когда земледельческое население обзавелось уже домашними животными и научилось пользоваться их молоком, сама природа заставила обитателей обширных равнин перейти к кочевому, пастушескому образу жизни,—равнины не давали возможности существовать на них охотничьему населению, так как крупная дичь с приходом человека сделалась редкою; на них не было возможно и земледелие, вследствие того, что выпадало недостаточно дождей. Безконечно обширныя равнины годны исключительно лишь для пастьбы стад, который, уничтожив траву в одной местности, быстро переходит в другую, столь же обильную травою. Земледелец привыкает пасти домашний скот вблизи своего жилища и либо пользуется услугами четвероногих друзей при полевых работах, либо получает от них молоко или мясо, защищая их в свою очередь от нападения хищных животных,—вследствие этого он легко может превратиться в пастуха, покинуть свои родные леса или берега реки или моря, на которых он жил, и последовать за своим скотом в безконечныя степи, поросшия травою, или на соседния горныя пастбища.

Между областями, пригодными для земледелия, и областями, на которых может развиваться лишь скотоводство, располагается промежуточная полоса из местностей иного характера: это либо обширныя песчаныя или глинистыя, каменистыя или галечныя пустыни, либо покрытыя снегом плоскогория, либо, наконец, крутые горные хребты,—эти местности одинаково непригодны по своей природе как для земледельцев, так и для пастухов. Оне удобопроходимы разве лишь для купцов, путешествующих в одиночку или караванами, пешком или верхом и в сопровождении вьючных животных.

Распределение занятий

В любой естественной области контрасты почвы, растительности и продуктов страны сопровождаются также контрастами в характере и занятиях их населения. Окружающая среда поясняет характерныя различия, наблюдаемыя в людском обществе: она поясняет также, почему та или другая низкая форма цивилизации может удерживаться в течение веков, тогда как рядом земледельческия нации, живущия в условиях, благоприятных для разведения полезных растений, могут более или менее быстро прогрессировать. Во все времена нашей истории население морских и речных побережий, лесов и степей, пустынь и оазисов, плоских равнин и горных стран приспособлялось всегда в своих занятиях и образе жизни к требованиям внешней среды.

Что особенно поражает в многоразличии средств, применяемых человеком при добывании себе пропитания, это то, что различныя отдельныя цивилизации, согласно с внешними условиями, сближаются в пространстве гораздо более, чем оне являются связанными между собой во времени,—мы видим в них факты скорее географическаго, чем историческаго характера. Индейцы племени типа Северной Америки являются либо охотниками, либо рыболовами, либо земледельцами, в зависимости от тех рессурсов, которыми обладает данная местность, т.-е. в зависимости от того, будет ли она лесистою, или богатою озерами, или же покрытою плодородною наносною почвою.

Точно также кочевыя племена на севере Африки держат стада либо верблюдов, либо рогатаго скота, либо овец, либо, наконец, табуны лошадей, в зависимости от различий в почве и климате.

Случается даже, что в стране, где перемешаны два рода местностей, различныя по своей природе, например, сухия пустыни и области, более или менее богато орошаемыя, население имеет одновременно два рода занятий: каждый житель страны является в одно и то же время и пастухом, и земледельцем и потому приобретает замечательную ловкость, удивительную остроту своих чувств и редкую предусмотрительность. Когда наступает время полевых работ, он садится на своего верблюда, запряженнаго в легкую соху, захватывает с собою мешок с семенами и отправляется отыскивать плодородный клочок земли, который были бы в то же время достаточно орошен, чтобы не страдать от продолжительной засухи. На основании характера растительности и почвы и общаго вида поверхности земли, он определяет местность, пригодную для посева, затем распахивает ее, засевает и, если площадь кажется ему недостаточно большою, отправляется дальше на поиски за подходящими временными полями. В то же время при пастьбе стад ему необходимо знать страну на огромном протяжении, ему должны быть хорошо известны тысячи квадратных километров. Он должен знать, по разсказам или по собственному опыту, сколько недель или месяцев может он остаться в степи, имеются ли поблизости ручьи или ключи, с какими воинственными или мирными племенами ему придется встретиться на своем пути, сколько времени он может провести на пастбищ в горах и т. п..

Изменение среды

Изменения в политическом и социальном строе, обусловленныя общим прогрессом человечества, также изменяют границы между различными стадиями цивилизации: благодаря столкновениям между народностями и вторжениям одних народностей в пределы других, наблюдается нередко, что земледельцы завоевывают области охотничьих или пастушеских племен и приобщают их к земледелию,—так было, например, в Северной Америке и в южной Монголии. В других случаях, наоборот, мы видим обратный захват земледельческих стран кочевниками, благодаря чему поля снова зарастают травой, и жители страны, неспособные возстановить свое благосостояние земледелием, оказываются принужденными жить охотою или скотоводством; примером такого регресса цивилизации может служить древняя Месопотамия и некоторыя области центральной Азии.

В Новом Свете, где нет пастушеских народностей, возможен лишь переход от первобытных занятий охотою или рыболовством к более высокой культуре, выражающейся в скотоводстве, земледелии и промышленности.

Ни одна из стадий цивилизации не является абсолютно единичной, так как сама природа в высшей степени разнообразна, и явления эволюции в истории совершаются всюду различными способами. Такими образом, нет, например, земледельческих народностей, у которых не было бы в то же время развито до некоторой степени добывание пищи охотою и рыболовством.

Краснокожие индейцы, столь ревностно преданные охоте за бизонами, были в то же время усердными собирателями риса и могли быть названы почти земледельцами: они сеяли маис и жали его. У индейскаго племени оджибева (Чипвей) самым большим праздником было время собирания дикаго риса (Zizania aquatica), растущаго на болотах и по берегам озер. Название Меноминек, встречаемое столь часто в бассейне верхней Миссиссипи, напоминает нам о том огромном значении, которое имело здесь собирание риса в прежния времена.

Кроме того, одни и те же люди могут иногда принадлежать к различным стадиям цивилизации в зависимости от времени года. Племя хотонов, живущее в центре Монголии и переселившееся туда, повидимому, из Туркестана, переходит к кочевому образу жизни лишь после того, как оно засеет свои поля. Забайкальские казаки, обладающие обширными, хорошо возделанными землями, направляются летом во внутреннюю часть Монголии, радуясь возможности провести несколько месяцев в странствованиях по обширным пустыням. Не является ли и альпийская жизнь деревенских жителей Швейцарии такими же круговоротами с постоянными переходами от чисто земледельческаго образа жизни к пастушескому и обратно, как жизнь калмыков, халхасов или бурят? Как только пробудится весною растительный мир, они устраивают орошение своих полей, выпалывают свои посевы, затем поднимаются к своими виноградникам, где чинят канавки и подпорки; когда настает лето, они вместе со стадами, в самом радостном настроении, поднимаются на высокие горные луга, покрытые свежей и сочной травой; затем холода заставляют их вернуться в долины, и в горах остаются лишь дровосеки, которые затем спускают вниз срубленныя деревья на полозьях или по течению горных рек.

Игры

В каждой стране население разделяется на отдельныя общины, сообразно с второстепенными условиями природы страны, и в пределах каждой такой группы мы находим как бы все человечество, воспроизведенное в миниатюре. Можно сказать даже, что подобное воспроизведение человеческого рода наблюдается до известной степени и в пределах любой семьи, так как и в ней различныя занятия, начиная с таких, которыя производятся и в хижине дикаря,—хотя бы, например, приготовление пищи,—до наиболее высоких, каково чтение и письмо, т.-е., иными словами, передача мыслей на разстояние,—распределены между отдельными членами, несмотря на то, что происходит под одною кровлею. Каждая ступень цивилизации обнимает собою безконечное множество пережитков старины, относящихся к различными историческими периодам и объединяющихся гармонически в одном организме, благодаря жизни, которая воплощает передаваемыя по наследству черты самаго различнаго происхождения и различных времен в одном едином целом.

Появление в человеческой личности или в обществе какого-либо новаго качества или новой черты обусловливается всегда тем или иным импульсом извне; такой импульс необходим даже гениальному ребенку, побуждаемому чувством протеста против установившихся понятий и обычаев. Иногда этот импульс исходит из неодушевленной природы и является сильным, властным и неотвратимым. Вулканическое извержение, потоп, обусловленный выхождением реки из берегов или надвиганием моря, страшные, всеуничтожающие вихри не раз принуждали население той или другой страны покинуть свои родныя земли и направиться в страны более гостеприимныя. В подобных случаях изменение внешней среды неизбежно влечет за собою переворот в мире идей, вызывает совершенно иной способ восприятия окружающей природы, иныя приспособления ко внешним условиям, отличающимся от прежних. В силу этого возможно, что, несмотря на катастрофу и вызванныя ею бедствия, данное событие явится для населения могущественным началом, движущим в сторону прогресса. Конечно, отдельныя человеческия личности, быть может, при этом пострадают, быть может, оне утратят результаты своих трудов, запасы, припасенные на черный день,—но все эти отдельныя потери ничто в сравнении с новыми духовными приобретениями, даваемыми приспособлением к новой внешней среде.

Иногда, правда, подобное бедствие влечет за собою и не одни лишь материальныя потери; многия народности уменьшились в численности или даже были совершенно уничтожены подобными катастрофами, и в таких случаях потерпевшим народностям приходится возстановляться с затратой большого количества энергии, и лишь путем страшной борьбы удается им достигнуть той стадии цивилизации, на которой оне находились ранее,—в этой борьбе, случается, та или другая народность окончательно погибает. В своем вечном стремлении к улучшению своего существования человек оказывается иногда совершенно слабым и возвращается тогда вспять к первобытной дикости; в других случаях—он одерживает победу над препятствиями и поднимается на более высокую ступень.

Ко внешним причинам, вызывающим в человеке изменения и зависящим от неодушевленной природы, присоединяются причины, зависящия от влияния людей друг на друга в духовной области—от взаимнаго обучения их; наиболее обычною формою такого обучения является игра. Свободное, ничем не стесняемое развлечение представляет собою один из наиболее важных воспитательных факторов, влияющих на человека. То, что мы теперь называем игрою и отличаем резко от труда, было, наряду с добыванием пищи, наиболее древней формой деятельности людей. Подобно тому, как матери доставляет удовольствие обучать свое дитя движениям и звукам, которые постепенно вводят ребенка в окружающую жизнь, так точно и детям и молодым людям приятно воспроизводить действительную жизнь в своих играх.

Сила их воображения такова, что каждый из них в отдельности получает огромное удовольствие, когда представляет себе и разыгрывает различныя сцены, в которых является одновременно как актером, так и зрителем; еще больше их увлечение игрою, когда в ней принимают участие многие, и каждый из них исполняет свою роль,—надо видеть, как они тогда захвачены игрою и как искренно верят продуктам своей фантазии! Они изображают то охотника и дичь, то побежденнаго и победителя, то судью и преступника, они воспроизводят самые разнообразные случаи жизни, какие только может представить себе их пылкое воображение, они переиспытывают самыя различныя эмоции и научаются развивать то или иное из своих качеств, в зависимости от своих природных склонностей,—то, что они при этом приобретают, укореняется в них тем сильнее, что приобретение это совершается безсознательно; позднее им кажется, что они сами явились создателями приобретеннаго. У них возникает тесная связь между действительной жизнью и воображаемою жизнью игры, причем эта последняя жизнь кажется часто даже более реальной, так как в ней применяются с крайним напряжением все имеющияся в наличности силы. Эти игры молодежи не представляют собою одного лишь развлечения, как игры зрелых людей, у которых нет уже естественной побудительной причины к игре,—их можно скорее назвать полной реализацией идеалов, присущих детству и юности. Впрочем, эти идеалы человека, занятаго игрою, не отличаются от тех идеалов, которые рисуются ему во время покоя его умственной деятельности. Между играющими один научается во время игры оставаться независимым, честным и добрым товарищем, другой привыкает повелевать окружающими, третий научается подчиняться. В играх, как и в настоящей жизни, мы встречаем деспотов и рабов.

Подражание животным

Играет ли, или работает человек, он почти всегда безсознательно подчиняется примеру других, своих товарищей; большая часть проявлений, кажущихся на первый взгляд внезапными, оказывается, в действительности, не чем иным, как результатом подражательности. Так, уже в самыя первобытныя времена жизни человечества животный мир, к которому мы принадлежим и котораго мы являемся продолжением, был нашим великим учителем,—мы находим у животных примеры, воспроизводящие все явления нашей собственной жизни.

Прежде всего уже уменье наиболее существенное—именно, уменье отыскивать себе пищу—было удивительнейшим образом преподано человеку его старшими братьями—высшими и низшими животными. В те времена, когда человек был сам еще животным и едва умел поддерживать свое существование собиранием плодов, охотой и рыбной ловлей, он видел уже вокруг себя огромное количество примеров такого добывания пищи, заслуживавших подражания. На морском берегу крабы и другие раки указывали человеку те места, где скрывались те или иныя съедобныя произведения моря; человек, мучимый голодом, тщательно наблюдал за животными, отправляющимися на поиски желудей или съедобных корней, за пернатою добычею или за рыбою, и затем пробовал сам различные роды пищи, различныя ягоды и плоды, листья и корни и разную живую добычу, служившую для удовлетворения голода его четвероногим собратьями. Даже более,—человек мог научиться от животных искусству делать запасы различных пищевых веществ на черный день,—термиты, муравьи, пчелы, суслики, белки, степныя собаки должны были научить его устраивать зернохранилища и помещать в них избыток пищи, собранной в то время, когда ея много. Строения, возведенныя термитами, превосходят своею архитектурою хижины диких племен, живущих в тех же местностях; они состоят из множества удивительно выстроенных галлерей, зернохранилищ, помещений для сушки зерна и запасных магазинов. Наконец, сколько приходилось видеть человеку также лечебных средств, применяемых животными при болезни или при поранении,—они часто лечатся листьями и корнями растений!

Быть может, также и первыя начала земледелия в некоторых областях были преподаны человеку животными. По данным американскаго натуралиста Мак-Ги, первыя стадии обработки земли с целью получения жатвы наблюдаются в совершенной пустыне, именно, в стране индейскаго племени папагосов,—той части Аризоны, которая прилегает к Калифорнскому заливу. Здесь у туземных жителей находятся постоянно перед глазами произведения муравьев-работников, колонии которых усеивают равнину десятками миллионов и занимают своими полями четверть, если не треть, всей области папагосов. У каждой колонии имеется свое поле зернового хлеба, которое обрабатывается и поддерживается муравьями, собирающими затем с него жатву.

При виде этих чудес у туземных индейцев должно было пробудиться самолюбие, которое заставляло их подражать работе муравьев; и действительно, ежегодно индейцы посещают южныя области, чтобы принести оттуда с собою зерна маиса, семена тыквы и абрикосов, которыя они затем по возвращении, когда наступит период дождей, сеют в землю, орошенную ливнями. Такой способ посева возник, по всей вероятности, в древнейшия времена и послужил даже в этой стране, повидимому, главною причиною соединения папагосов в общины. «Земледелие,—говорит Мак-Ги в другой своей работе,— по происхождению своему было отраслью труда, возникшею в пустыне». Без сомнения, такой вывод слишком категоричен, но, во всяком случае, и старинная гипотеза о происхождении земледельческой культуры в областях особенно плодородных требует также более тщательнаго пересмотра.

Если уже в деле отыскания и сохранения пищи человек обязан своим учителям-животным безконечно многим, то еще более обязан он им искусством выбора или устройства себе жилища. Вероятно, многия пещеры, служившия человеку прибежищем, оставались бы ему неизвестными, еслибы он не замечал, как летучия мыши порхают вокруг разселины в скале, служащей едва заметным входом в подземныя галлереи. Точно также не мало хороших идей дали человеку птицы, строящия гнезда и умеющия так ловко переплетать волоконца, нитки и соломенки, а иногда даже сшивать листья. Мир насекомых мог тоже научить его многим техническим приемам,—они подражали, напр., пауками, умеющим плести замечательно гибкия, эластичныя и крепкия сети между двумя ветвями деревьев. В девственном лесу первобытный человек забавляется, производя шуми с известным ритмом, подобно горилле, которая ударяет в тыквенную бутылку; он пользуется тропинками, которыя протоптаны хищниками, тапирами и слонами; разсматривая следы львов, он в пустыне определяет, в каком направлении находится вода, и, наблюдая за полетом птиц, сверкающих высоко в небе своими белыми крыльями, узнает, где находится наиболее легкий перевал через горы или где располагается среди моря незаметный с берега остров.

Подражательность

Нередко пример животных научал человека искусству избегать опасности или прятаться при преследовании. Примеры других животных научили его, быть может, также притворяться мертвым, т.-е. бросаться при нападении какого-либо хищника на землю и лежать без движения, чтобы избежать ударов его когтей или клюва. Матери могли также брать хороший пример с птиц при воспитании детей, наблюдая, с какими искусством и самопожертвованием оне кормят своих птенцов, распределяют между ними пищу и затем обучают их летать, когда у них подрастут крылья. Наконец, человек получил от птиц чудный дар чувства красоты и даже способность поэтическаго творчества! Мог ли позабыть он пение жаворонка, поднимающагося вертикально к небу и испускающаго радостные и торжествующие звуки, или пение соловья, который в ночь любви наполняет воздух своими звучными трелями и то страстными, то меланхолическими переливами? В настоящее время он старается подражать птице при сооружении летательных машин,—точно также в былыя времена он подражал рыбе при постройке своих лодок, в которых спинной плавник превратился в киль, ребра—в шпангауты и боковые плавники в весла, а хвостовый в руль.

Область подражания охватывает мир людей в такой же степени, как и мир животных. Чуть только какая-нибудь народность придет в соприкосновение с другой народностью,—у нея неминуемо явится потребность походить на эту последнюю теми или другими признаками. В пределах одной и той же этнической группы индивидуум, отличающийся от других какой-нибудь бросающейся в глаза чертою характера или способностью к какой-нибудь деятельности, становится также образцом, которому подражают его сотоварищи, и, в этом случае, умственный или моральный центр тяжести данной группы должен переместиться. Обыкновенно подражание происходит безсознательно, как бы в виде распространяющейся во все стороны заразы, но, тем не менее, оно захватывает глубоко, и тот, кто им заражается, оказывается нередко коренным образом видоизмененным. Сознательная подражательность играет менее значительную роль в жизни, однако, все же и ея значение серьезно, так как человек, стремящийся к тому, чтобы быть похожим на других, может быть захвачен различными душевными движениями, например, симпатией, если дело касается его друга, покорностью—по отношению к своему господину, наконец, полетом своей фантазии, пристрастием к моде или желанием и сознательным пониманием своей выгоды.

Большинство, если не все функции умственной жизни—язык, чтение и письмо, счет, занятия искусствами и науками—предполагают существование и возможность развития способности к подражанию: без инстинкта и наклонности подражать не было бы ни социальной жизни, ни возможности развития различных профессий. Не лежит ли начало первобытных искусств в танцах, т.-е. в пантомимах, сопровождаемых ритмическими телодвижениями в такт звукам музыкальных инструментов и пению? Точно также не является ли первобытная форма судебной деятельности—именно положение «око за око, зуб за зуб»—чистейшим подражанием? Любой свод законов был в прежния времена не более как сводом обычаев: люди приняли молчаливое соглашение повторять безпрестанно те действия, которыя совершались в древности, в незапамятныя времена,—примером этому может служить хотя бы английское законодательство, которое с такою стойкостью опирается постоянно на «прецеденты», что является как бы колоколом, который вечно издает один и тот же звук. Точно также по правилами общественных приличий должно возвращать визит за визит, ужин за ужин, подарок за подарок; наконец, даже сама нравственность родилась, по существу, из идеи долга, отплаты и возвращения услуги за услугу как отдельному человеку, так и общине и всему человечеству.

Взаимная помощь

Во многих случаях подражательность соединяется и сливается со взаимной помощью,—фактором, который, как в прошедшем, так и в настоящем и в будущем, является главными двигателем прогресса человечества. Когда во второй половине XIX столетия Дарвин, Уоллес и их последователи развили стройное учение об эволюции органическаго мира путем приспособления отдельных существ к внешней среде, большинство их учеников обратили внимание лишь на ту сторону вопроса, которая была развита Дарвином наиболее подробно,—именно, односторонне увлеклись его гипотезой и хотели видеть в грандиозной драме развития органическаго мира лишь «борьбу за существование». Однако, знаменитый автор «Происхождения видов» и «Происхождения человека» признавал в своих произведениях также и «согласие в целях существования»; он говорил об «общинах, которыя, благодаря соединению большого количества членов в тесную ассоциацию, процветают наилучшим способом и производят самое обильное потомство».

Между тем, сколько так называемых «дарвинистов» не хотели совершенно признавать фактов взаимной помощи и, как бы побуждаемые видом крови к кровавыми деяниям, вопияли в изступлении: «животный мир—не более как арена, наполненная гладиаторами... Каждое живое существо приспособлено к кровавой борьбе». И под покровом науки сколько насилий и жестокостей совершалось людьми, находившими оправдание своими эгоистическими действиям в борьбе за существование! Как часто они, чувствуя себя сильными, испускали воинственные крики по направлению к более слабым—«горе побежденным»!

Без сомнения, мир являет нами безконечное множество сцен кровавой борьбы, происходящей между всеми живыми существами, населяющими землю, начиная с семян растений, которыя борятся между собой из-за комочка земли, и с икринок рыбы, которыя отнимают друг у друга морскую воду, и вплоть до огромных армий, с ожесточением истребляющих одна другую сталью, свинцом и разрывными снарядами. Однако, еще более многочисленны совершенно противоположныя картины,—взаимная помощь является важнейшими условием жизни, и без нея жизнь была бы невозможна. Если растения, животныя, люди могли развиться в обширныя общины и народности, и если в их среде огромное множество особей в общем проводит дни своей жизни, месяцы и годы вполне нормально и безмятежно, то это происходит лишь благодаря тому, что элементы взаимнаго согласия среди них одерживают победу над элементами взаимной борьбы. Уже эти простыя слова «добраго утра» или «добраго дня», которыми обмениваются между собою люди во всех странах земного шара, указывают на известное соглашение между ними, проистекающее из чувства доброжелательства друг к другу, существующаго в каждом хотя бы в зачатке. Одна арабская пословица выражает это наиболее возвышенными образом: «смоковница, смотря на другую смоковницу, научается приносить плоды». Правда, другая поговорка, исполненная еще издавна присущей человеку злобы, ограничивает доброжелательное отношение лишь членами одной и той же нации: «не смотри на финиковую пальму,—говорят арабы,—не смотри на нее, так как она ничего не говорит чужестранцу»!

Примеры взаимной помощи среди животных, приводимые в сочинениях натуралистов, очень многочисленны, и между ними нет ни одного, который не встречался бы в несколько измененной форме и в людской среде. Муравьи и пчелы представляют в этом отношении столько примеров, красноречиво говорящих о взаимной помощи, что надо только удивляться тому, как могли забыть их защитники теории постоянной и безпощадной борьбы всех живых существ между собою за свое существование. Конечно, и между различными видами муравьев ведутся войны, у них имеются победители и рабовладельцы, но, в то же время, нельзя не отметить, что, помогая друг другу, они добывают пищу, занимаются земледелием и даже такими техническими работами, как культура некоторых грибов и химическая переработка собранных семян, наконец, напомним, что они жертвуют своею жизнью друг за друга, бросаясь с полными самозабвением на неприятеля. Точно также колонии муравьев, содержащия сотни, тысячи и даже миллионы муравейников, населенных близкими видами, являют нам картины высоко развитой умственной жизни и вполне мирнаго существования. В виду всех подобных чудес духовной жизни насекомых, невольно хочется повторить слова Дарвина: «мозг муравья составляет, быть может, чудо более высокое, чем мозг человека».

Сколько находим мы также трогательнейших примеров дружбы и согласия, соединяющих представителей различных видов между птицами, четвероногими животными и, наконец, между людьми! Взаимное доверие между особями обширной группы птиц столь велико, что и самыя малыя обнаруживают иногда отчаянную храбрость; случается, что мелкия пташки вступают в бой с крупным хищником, например, трясогузки нападают на ястребов и сарычей. Вороны, уверенныя в своей силе, бросаются на орла и преследуют его, как бы насмехаясь над царем птиц. По глинистым берегам реки Колорадо, на западе Северной Америки, колонии ласточек спокойнейшим образом устраиваются над скалами, где гнездятся соколы. У некоторых видов птиц, можно сказать, нет никаких других врагов кроме человека, и в обыкновенных естественных условиях оне живут в мире со всеми окружающими, защищаемыя своим взаимным согласием,—таковы ткачи мыса Доброй Надежды и некоторые попугаи и попугайчики американских лесов.

У всех этих животных взаимная связь отдельных особей простирается до такой любви и преданности, какия редко встречаются и в среде людского общества. Так, когда охотник ранит одного из вереницы летящих журавлей так, что он, владея лишь одним крылом, должен упасть на землю, вся вереница перестраивается, и двое из соседей подлетают справа и слева и поддерживают раненаго. Точно также мелкия пташки присоединяются нередко к крупным перелетным птицам и сопровождают их во время перелета через Средиземное море,—так наблюдали, что жаворонки присоединялись к стаям журавлей, перед тем как перелетать через море; помогали ли им журавли, или нет, но во всяком случае жаворонки, по крайней мере, должны были быть благосклонно приняты, чтобы сделать совместно такое большое путешествие.

Итак, мы видим, очень далеки от истины уверения тех пессимистов, которые считают, что весь животный мир состоит из кровожадных хищников, раздирающих свои жертвы когтями и зубами и жаждущих их крови! Что бы они ни говорили, борьба за существование является отнюдь не основным законом, и взаимное соглашение играет большую роль в истории развития живых существ. Лучшим доказательством для нас в этом отношении является тот факт, что виды наиболее счастливые—отнюдь не те, которые лучше других приспособлены к хищничеству и к кровавой расправе,—напротив, счастливее всех те животныя, которыя снабжены мало совершенными орудиями нападения и помогают друг другу с наибольшим самоотвержением, т.-е. животныя не самыя хищныя, а сильнее всего любящия.

То же самое можно сказать относительно первобытных людей и дикарей, так как данныя археологии, равно как и наблюдения над современными дикими племенами, указывают нам, что существует огромное количество народностей, живущих в мире и согласии, владеющих совместно землею и производящих сообща работы; с другой стороны, примеры воинственных народностей, приспособленных исключительно к битвам и живущих лишь грабежом и разбоями, довольно редки, хотя и цитируются часто всеми авторами. У различных племен очень часто является прямо нравственным законом, что при наступлении голодовки каждый из членов племени должен сократить свою ежедневную порцию пищи, для того чтобы запасов хватило для всех на возможно более долгое время. Часто также взрослые лишают себя пищи, чтобы накормить детей. Основным фактом в жизни человечества доисторическаго периода, почти во всех странах земного шара, является то, что род или община разсматривается первобытным человеком как существо высшаго порядка, которому каждый из членов принужден платить своей работой и даже жертвовать своей собственной жизнью. Взаимная помощь у первобытнаго человека настолько совершенна, что во многих случаях она простирается даже за пределы жизни: так, когда на Ново-Гебридских островах умирает ребенок, мать или тетка его сама убивает себя, чтобы заботиться о нем в загробном мире.

Даже умерщвление стариков или, вернее, смерть их по собственному желанию, наблюдаемая во многих странах,—например, у племени батта на Суматре и в прежния времена у упомянутых уже выше чукчей Восточной Сибири,—представляет собою скорее пример взаимной помощи, чем свидетельство глубокаго варваризма тех народностей, у которых наблюдаются подобные ужасные случаи. Если в общине все живут ради всех, если страстным желанием каждого является благополучие всей группы, то в тех случаях, когда жизнь из-за недостатка пищи и сильнаго холода становится особенно затруднительной, старик, вспоминая, как он ранее отважно боролся с природою и чувствуя свою неспособность вести прежнюю борьбу вместе с окружающими, прекрасно понимает истинное положение вещей,—жизнь становится для него несравненно более тягостной, чем для старца какого-либо цивилизованного народа: тот, благодаря иным законам морали и иным общественным отношениям, продолжает хотя бы в слабой степени быть полезным членом общества или, по крайней мере, воображает, что он еще полезен. «Есть хлеб других», понимая очень хорошо, как необходима пища для более деятельных членов общины,—становится чрезмерной тяготою, и вот престарелые люди, сделавшиеся безполезными для общины, просят, как милости, своих сородичей помочь им переселиться в те края, где царит вечный покой и вечно юная, новая жизнь. Да и лучше ли отношение к престарелым родителям в нашей современной семье, когда стариков, мучимых жесточайшими болезнями и просящих со слезами, чтобы их избавили от этих мук, их окружающие, под предлогами сыновней или супружеской любви, оставляют медленно умирать в тяжких страданиях, в течение недель, месяцев и долгих лет?

Общинная форма владения собственностью, распространенная прежде почти во всех странах земного шара и местами сохранившаяся и до наших дней даже в тех странах, где вся земля захвачена отдельными собственниками, указывает нами, в какой мере взаимная помощь служила идеалом и являлась общим правилом у земледельческих народностей, достигших уже высокой ступени цивилизации. В этом случае, заботою каждаго было также общее благополучие,—об этом свидетельствуют уже самыя названия, которыми обозначались деревенския общины. У басков оне носили название «universites» (мирки), у русских—«мир», у сербов—«задруги», у бурят—«братская».

Термин «община» или «коммуна» применяется к группе людей, «которые принимают участие в исполнении каких-либо обязанностей», т.-е. к людям, которые помогают взаимно друг другу. Община же порождает тесныя общественныя отношения, которыя выражаются в разделении трапезы и в искреннем обмене своими мыслями,—человек живет не одним лишь хлебом насущным. Взаимная помощь не прекращается с расширением общности идей, с развитием образования и общественной жизни. Нет такого человека, даже среди самых закоренелых эгоистов, который никогда не пытался бы привить свои взгляды на вещи другому человеку и не старался бы заставить его глядеть своими глазами. И чем далее идет человеческое общество по пути прогресса, тем более научается каждый отдельный человек, даже совершенно безсознательно, видеть во всех окружающих—людей, себе подобных. Жизнь, бывшая первоначально у низших представителей животнаго царства, равно как и у человека в периоде его первобытной дикости, вполне растительной, принимает с развитием ума и сердца людей другой характер, более полный и совершенный. После того, как жизнь людей сделалась сознательной, у них к первичной цели, заключавшейся в поддержании своего собственнаго существования, прибавилась новая,—их сфера чрезвычайно расширилась и охватывает теперь уже поддержание существования всего человечества.

Войны

Однако, в прогрессивном движении человечества наблюдаются и шаги вспять, в сторону регресса, и иногда даже шаги ужасные. Вместо взаимопомощи, которая столько содействовала развитию у отдельных людей и у целых народностей элементов, совершенствующих ум и чувство, является часто на сцену внутренняя борьба с жестоким сплетением ненависти и мщения. Особенно легко среди охотничьих племен—этих убийц по профессии—развивается всюду на земле страсть к уничтожению, умерщвление людей. Охота, по отношению к другими животным, не что иное как истребительная война,—вследствие этого она развивает и у человека, также как у хищных животных, инстинкты коварства и жестокости и может служить косвенной причиной возникновения настоящей войны, ведущей к истреблению себе подобных. Охотник, занятый постоянно лишь мыслью о нахождении достаточного количества дичи, не может относиться иначе, как с чувством недоброжелательства, к своим соперникам, преследующим ту же добычу,—и вот наступает момент, когда ненависть к сопернику вырывается наружу, и оружие обращается человеком против своего ближняго. Такая первобытная война, порожденная охотою, имеет, следовательно, своей целью уничтожение конкуррентов,—и сколько других войн, видим мы, возникает в наше время из-за того же корыстнаго побуждения, из-за того же желания обладать и властвовать!

Благодаря непостижимому извращению понятий, эта жестокая борьба людей между собою, эта «злая война», как ее называет Гомер, одобряется и даже восхваляется многими авторами, которые совершенно искренно считают ее великой воспитательницей человечества. В этом должно видеть пережиток древних верований в благотворное влияние жертвоприношений,—верований, обусловленных страхом неизвестнаго, боязнью злых духов, носящихся в воздухе, и неудовлетворенных теней загробнаго мира, жаждущих возродиться, умерщвляя живых, «Знай, что требуется кровь для того, чтобы мог жить весь мир и все боги, знай, что кровь нужна для поддержания жизни всей нации и продолжения потомства». Если бы не была пролита кровь, ни народы, ни нации, ни царства не могли бы сохраниться. «Твоя пролитая кровь, о посредник, утолит жажду земли, которая оживится новою силой». Так пели хонды центральной Индии, закалывая жертву для умилостивления богов; они делили затем между собою ея мясо, чтобы сделать плодородными свои поля и освятить свои очаги.

У некоторых народностей в прежния времена не закладывался ни один город, не воздвигалась ни одна стена без того, чтобы первый камень не был орошен кровью жертвы. По индийской легенде, железный столб Раджадхава, указывающий центр всех городов, которые один за другим возникали в той местности, где теперь располагается город Дели, был постоянно орошен кровью,—он поставлен на том месте, где неисчислимая армия «людей-змей», т.-е. местных туземцев, была некогда зарыта в землю во славу Юриштиры, сына Панду.

Не подлежит сомнению, что война, это сложное историческое явление, захватывающее всю жизнь общества, могла служить иногда прогрессу, именно благодаря своей сложности и даже несмотря на то, что приносила с собою разрушение, смерть и всевозможныя злодеяния. Так, в некоторых случаях, столкновениям между племенами или нациями предшествовали путешествия с целью изследований; эти путешествия давали в результате ценныя сведения о ранее неизвестных странах. Затем, в других случаях, после борьбы заключались дружественные союзы и возникали более частыя торговыя сношения,—такия сношения между народами действовали особенно благотворно, так как расширяли кругозор народностей, не знавших ранее друг друга, увеличивали их знания и вызывали более тесное сближение. Эти тесныя сношения, однако, отнюдь не являлись результатом войны,—они возникали, наоборот, из побуждений совершенно противоположнаго характера, и, если бы и не было кровопролития, если бы союз двух народов предшествовал их взаимному истреблению, сближение между ними не было бы куплено тяжелыми жертвами. Между тем народ не сохраняет в своей памяти мирных событий, так как они не вызывают в нем ни страха, ни смятения,—он помнит лишь «страшные годы» и относит к этим годам все позднейшие результаты, как дурные, так и хорошие, тогда как следовало бы резко различать их и сопоставлять с теми причинами, которыми они вызваны. Не должно, впрочем, успокаивать себя иллюзиями: ненависть также порождается войною и порождает ее в свой черед; любовь между людьми вызывается лишь общею согласною работой. И опять-таки, следовательно, все хорошия последствия войны должны быть отнесены на счет взаимной помощи, несмотря на то, что они, на первый взгляд, обусловливаются взаимной борьбой!

Войны и рабство

Сколько раз, в то же время, война доводила свои последствия до крайних пределов, сколько раз она была логичной до конца и влекла за собою полное истребление племени или даже целаго народа или расы и уничтожала, таким образом, окончательно всякую возможность прогресса, так как не оставалось более живых существ, которыя могли бы стремиться к прогрессу! Ненависть, как и любовь, легко возникает в душе людей. Она вспыхивает и охватывает внезапно глубокою страстью юношей, которые ухаживают за одной и той же девушкой, и совершенно так же внезапно возстановляет она один народ на другой, если оба они стремятся завладеть одною и тою же областью охоты, областью рыболовства или просто одной и той же землею. И не только из-за столкновения интересов родится ненависть между племенами: достаточно, чтобы у них были сильно заметныя различия во внешности, в росте, в цвете кожи и в привычках, и враждебныя отношения легко могут возникнуть. Черные и рыжие муравьи при встрече тотчас же вступают в ожесточенную борьбу,—точно также часто бросаются друг на друга и человеческия народности, различающияся лишь цветом кожи, но воображающия, что оне принадлежат к различным расам или, пожалуй, даже к различным человечествам.

Иногда ненависть возникает вследствие различий в образе жизни. Библейская легенда показывает нам, что уже вскоре по сотворении мира возгорелась вражда между двумя людьми—пастухом и земледельцем,—вражда, окончившаяся смертью одного из них. Правда, та же легенда говорит, что ненависть между ними явилась по желанию Бога, так как Он отказался принять жертву земледельца и тем вызвал ненависть в его сердце против брата. Ненависть, разжигаемая разсказами, воинственными песнями и мелкими столкновениями, сохраняется еще долгое время после того, как будут уже устранены причины, вызвавшия ее,—она как бы принимает атавистический характер.

Не называют ли немецкие профессора совершенно искренно весь французский народ «наследственным врагом»? И если говорить по правде, то не было ли и у нас долгое время обыкновения называть в просторечии наших соседей по ту сторону пролива «английскими свиньями», тогда как те, в свою очередь, называли нас «французскими лягушками»?

Последствием войны является рабство, при котором у порабощеннаго человека не признается абсолютно никаких человеческих прав. Раб не имеет души, он как бы не существует. И то самое, что кажется справедливым по отношению к рабу, уже находящемуся во власти, должно быть справедливым и по отношению к рабу будущему, т.-е. ко врагу или к члену чуждаго племени: он не может иметь никаких прав, не может разсчитывать ни на какое снисхождение. Это правило нарушается, правда, многими исключениями, являющимися в силу потребностей торговли, в силу обычая гостеприимства или необходимости принимать послов, которые стоят под защитою религиозных установлений; в общем, считается, однако, все же вполне справедливым уничтожать врага и обращать его в рабство,—«враги—это ничто»!

Возникновение земледелия

Единение людей для совместной общей работы дополняется с самых давних времени применением сил природы и даже изменением самой окружающей природы. Так, первобытные предки человека соединялись в общества, чтобы устраивать себе ложе для спанья из травы и листьев и крышу из набросанных или переплетенных ветвей, подобно тому, как это делают обезьяны и многия другия животныя. Ведь уже птицы и даже некоторыя рыбы, как, напр., колюшка, строят себе гнезда, бобры возводят плотины и целые дома, обезьяны устраивают себе удобныя убежища на средних ветвях деревьев, с полом и крышей из ветвей. Подобно всем этим животным, человек должен был скоро научиться применять в самой широкой степени произведения растительнаго мира, встречаемыя в природе,—сурки, пчелы и муравьи должны были научить его также запасаться пищею на зиму.

Однако, в зависимости от особенностей окружающей среды и от природных условий, у человека возникли также совершенно особые приемы земледелия, обусловленные не заимствованием от «низших братьев» человека, а его собственным творческими гением и его даром наблюдать и делать выводы,—побуждала его к тому потребность снискивать себе средства для пропитания. Так, без сомнения, от его внимания не могло ускользнуть разсеивание зерен плодами некоторых растений, производимое с силою и иногда даже с шумом. Когда дикарь, обитающий в бразильских лесах, наблюдал, как с высокаго дерева бертолетии (Bertholetia excelsа) падает тяжелый орех, величиною с человеческую голову, и как этот орех, раскалываясь при ударе о землю или о корень, разбрасывает от себя на далекое разстояние свои семена, мог ли он не понять, что эти разбрасываемыя зерна содержат каждое зародыш такого же дерева, как то, с котораго они упали? Некоторые другие плоды меньших размеров, например, плоды «не-тронь-меня» (Imрatiеns), разбрасывают свои семена совершенно таким же способом; наконец, ползучия растения, укореняющияся своими отростками в почву, и растения с клубнями на корнях, служащими для размножения, должны были также самым наглядным образом научать человека, какими методами он должен следовать для того, чтобы ежегодно получать жатву полезных растений. Среди деревенских детей найдется, вероятно, мало таких, у которых не развилась бы внезапная любовь к возделывании растений,—кому из нас в молодости не нравилось сажать плодовое дерево! И то же самое, что делает в настоящее время каждый ребенок, то различные народы в периоде своего детства делали в самых различных странах земного шара и различным образом, сообразно с условиями окружающей среды.

Итак, земледелие возникло в сотнях различных местностей, но вполне естественно, что многие из первобытных людей обнаруживали больше склонности добывать себе пищу охотою и войною, чем возделыванием почвы. Действительно, обработка земли, посев и затем собирание жатвы требуют постояннаго напряжения, известной работы ума и большого терпения, тогда как преследование дичи или же охота за человеком—дело страсти: побуждаемый голодом первобытный человек видит в охоте настоящее удовольствие, и возможность несчастных случайностей или даже смерти делает это удовольствие лишь более острым и захватывающим. Иногда возбуждение его переходит в настоящее бешенство,—в борьбе человек не соображает, у него одно желание—побороть свою добычу, растерзать ее своими зубами, изрезать в куски.

Сотрудничество животных

Приручение животных является часто делом более легким, чем возделывание растений, так как многия из животных шли, по всей вероятности, непосредственно тому на встречу,—живя одинаковою жизнью, человек и животныя взаимно понимали друг друга. У поста Карно, в экваториальной Африке, целый ряд легко приручившихся диких животных образуете нечто в роде чрезвычайно своеобразной республики; между этими сожителями человека особенно замечательна одна из крупных обезьян, которая, по собственной своей охоте, устроилась там пастухом над стадами. Она ведет овец па пастбище со всеми приемами нашей овчарки и свирепо кусает за ноги тех из них, которыя отбиваются от стада. Когда овцы пасутся спокойно, она садится на спину той или другой из них и начинает освобождать ее от паразитов. Несомненно, ей было вполне выгодно вступить в союз с человеком, но если такой союз состоялся, то все же исключительно лишь по ея инициативе.

Во многих местностях подобный союз человека с животными возникает, так сказать, насильственным путем, так как условия почвы и климата ставят человека и животных в тесную зависимость друг от друга. Так, в Новой Мексике, в Аризоне и Соноре, коршуны, любители падали, становятся сожителями человека, и, как с той, так и с другой стороны, между этими птицами и людьми возникает чувство солидарности; когда появляется чужеземец, коршун держится в отдалении и смотрит недоверчиво, затем, когда пришелец удалится, он с видимым удовлетворением подлетает ближе,—подобно домашней птице, он является одним из членов обширной семьи птичьяго двора туземцев.

Точно также и голубь любит соседство человека и нередко ищет прибежища вблизи его жилища, даже почти под его кровлей, особенно когда заметит в вышине орла или сокола. Волк-койот в Мексике, менее тесно привязанный к человеку, является все же если не сожителем, то, во всяком случае, паразитом туземца. Он является по ночам порыться вокруг очага, чтобы собрать остатки трапезы; обыкновенно его не трогают, его признают как бы дальним родственником, и, в отплату за такую терпимость к его ночным визитам, туземцы ожидают от него деятельной защиты против злокозненных духов, витающих ночью над хижиной.

Полное приручение животных—не более, как высшая стадия тех первобытных тесных отношений человека к животным, которыя постоянно возникали на почве взаимных услуг и привычки. В Соноре и в Аризоне дикий индюк является таким же ручным, как на птичьих дворах Европы, и есть полное основание думать, что эта птица, подобно голубю, сама стала просить у человека убежища и пищи и, в конце концов, совершенно привыкла к новой среде и теперь уже не решается более пускаться в леса и в сыпучие пески. Искусство человека не участвовало в этом изменении характера птицы,—достаточно было ея природной доброты и податливости, равно как общности ея интересов с интересами человека.

Сходным образом человек и животное прекрасно понимали друг друга в довольно многих случаях при отыскании одной и той же пищи. Так, кукушки южной Африки и готтентоты сделались превосходными товарищами при совместном отыскании ульев пчел. Задачей кукушки является открыть такой улей; она указывает его пронзительными криками готтентоту, который отвечает свистками; затем, когда человек завладеет ульем, его собственные интересы заставляют его быть признательным птице и оставлять ей достаточную долю добычи, полученной общими силами.

Такой же союз человека с птицей наблюдается иногда и при рыбной ловле. Крачка или морская ласточка указывает рыбаку-лопарю на озере Палла-Ярви и, вероятно, и на других озерах Лапландии места, изобилующия рыбою, где он может забросить свои сети,—в свою очередь, она также получает часть добычи. Такие же договоры без слов, свято соблюдаемые обеими сторонами, заключались затем человеком также и с птицами, ловящими рыбу.

До того времени, как китайцы приручили баклана и стали надевать ему на шею кольцо, чтобы он не мог проглотить пойманную рыбу, птица эта была простыми сожителем домашних уток и гусей, вместе с которыми ловила рыбу и мелких животных в реках и озерах. На многих реках во внутренней части Китая свободный союз между бакланом и человеком, союз, в котором признаются вполне равныя права как человека, так и птицы, сохраняется и до сих пор и еще не нарушен сильнейшим в свою пользу. Также часто заключались союзы между человеком и птицею с целью защиты от общих врагов,—именно, защиты от змей.

На острове Мартинике, в Санта-Лючиа, лесныя птицы поднимают страшный шум и крик для того, чтобы указать человеку близость змеи-тригоноцефала, и, когда человек убьет змею, сопровождают радостными криками и громкими пением победу человека и гибель ненавистнаго врага.

Наш союз с собакою, главнейшим спутником человека в его борьбе за существование, имеет сходное происхождение. Неоднократно было замечено, что дикия или одичавшия собаки соединяются иногда десятками в стаи для преследования какого-нибудь животнаго, которое может бежать так быстро, что его не догнать одной собаке.

Точно также приходилось замечать, что, когда люди охотятся за какой-нибудь крупной добычей, к ними присоединяются дикия собаки, в разсчете на то, что после поимки дичи им также перепадет лакомый кусочек. Таким образом и возникло взаимное соглашение между охотниками и собаками, а из этого соглашения естественно должно было раньше или позже возникнуть порабощение собаки, как существа более слабаго разумом и волею. По всей вероятности, сходными же путями дошли охотничьи племена до приручения бакланов и соколов.

Непроизвольно и внезапно родившаяся дружба играла также, надо думать, некоторую роль в возникновении сотрудничества человека с животными; у некоторых видов животных она была даже, быть может, единственным побуждением к соединению с человеком. Газели и другия жвачныя, прирученныя обитателями побережий Нила, являются в большинства случаев сожителями, которые, прежде чем сделаться настоящими домашними животными, употребляемыми человеком в пищу, были настоящими его друзьями, защищаемыми им, вследствие безмолвнаго, но соблюдаемаго обоюдно соглашения.

В этом отношении негры-денка,—пастушеское племя, обитающее в верховьях Нила, в тех местностях, где река протекает чрез обширныя степи и преграждается во многих местах плавучими островами,—могут представлять собою переходную стадию. Разведение скота, который пасется среди волнующагося моря высоких трав,—единственное их занятие; домашний скот для них, как и для индусов-браманистов,—нечто в роде божества; ни одна клятва не считается у них более священной и страшной, как клятва предками коровы!

Для самих себя денка строят лишь хижины или простые шалаши, тогда как для больных коров они воздвигают большия больницы, замечательно чистыя, на совершенно сухой почве, на острове или посреди долины. Живет это племя почти исключительно молоком своих коров и овец; их лишь доят и никогда не решаются убить здоровое животное. Коровы, разводимыя неграми-денка, очень грациозны и напоминают антилоп; туземцы щадят их как можно дольше и питаются лишь мясом больных или раненых коров; они вообще очень умеренны в своих потребностях, едят только раз в день, с заходом солнца, и, тем не менее, обладают достаточною силою. Лишь иногда, во время голодовок, решаются они воспользоваться кровью своего скота, которую выпускают и смешивают с молоком. Денка почитают также одну из неядовитых змей, которая любит лакомиться молоком их коров,—в каждом жилище можно встретить множество этих пресмыкающихся, сделавшихся совсем ручными; члены семьи знают всех змей наперечет и зовут каждую из них особым именем.

Точно также обитатели Египта приручили некогда крокодила. В древности особенно жители Дендера славились уменьем приручать этих животных, водившихся в те времена во множестве в Ниле,—они ездили на крокодилах верхом.

В прежния времена, когда европейцы не успели еще выбить всех крокодилов, в озере Пир-Манго, около Карачи, эти священныя животныя собирались немедленно по зову своих сторожей и позволяли садиться на себя верхом благочестивым паломникам, которые увешивали их морды украшениями. Точно также в Палембанге дети свободно играют с крокодилами,—последние откармливаются кухонными отбросами, падающими из хижин, которыя построены на сваях в реке.

У многих племен, особенно в Южной Америке, юноши, и еще более девушки, обладают удивительным талантом приручать животных. Туземная хижина там окружена обыкновенно целым зверинцем, в котором можно найти тапиров, косуль, двуутробок и даже ягуаров; около нея видишь обезьян, кувыркающихся в ветвях над хижиной, кабанов-пекари, роющихся в земле, туканов и попугаев, лазающих по деревьями. Большия птицы агами и собаки являются защитниками всего этого многочисленнаго общества, и чужестранцу едва ли удастся проникнуть в хижину, если его не введут сами хозяева.

Конечно, современный европеец воспользовался бы половиной всех этих прирученных животных для еды, но туземцы относятся к ним не так,—они уважают право на жизнь тех животных, которыя выросли около их дома; животныя эти как бы принадлежат к семье, они оказывают различныя услуги, охраняют дом и будят человека утром, потому их не должно коснуться никакое насилие,—совместная жизнь их с человеком возникла путем обоюднаго свободнаго соглашения.

Не может подлежать сомнению, что, благодаря такой дружбе животных с человеком, развитие их умственных способностей идет быстрыми шагами вперед, точно также как в человеческом обществе ум ученика развивается тем скорее, чем интеллигентнее его учитель.

То, что правильно по отношению к человеку, правильно в такой же степени и по отношению к другим видам животных. Трудно понять, каким образом даже некоторые защитники теории эволюции, видя, в каком согласии живут домашния животныя с человеком, могли доказывать, что умственное развитие живых существ,—начиная с микробов и кончая животными такими сложными и обладающими такою замечательною хитростью, как шакал, канадский барсук, лисица, наконец, слон,—все же будто бы роковыми образом задерживалось.

Эволюция первобытных общин

По их представлениям, каждое животное остается в тесно замкнутом кругу представлений, из котораго ему нет выхода. Охотничьи собаки и преследуемая ими дичь не могут, будто бы, изменить своих хитростей и уверток, насекомыя и позвоночныя, возводящия различныя постройки, никогда не могут научиться каким-либо новым методам, певчая птица не может изменить своего мотива. Возможно, конечно, что эволюция умственных свойств животнаго совершается с большей медленностью, чем таковая человека, с тех пор как он обзавелся различными орудиями,—эта эволюция, однако, все же наблюдается у тех видов, которые преуспевают. И между эволюцией человека и таковой его низших братьев существуете значительное сходство.

Всюду, где образовались небольшия общины, миниатюрные мирки, связанные общими интересами в одно целое, составляющее некоторую индивидуальность, внешния условия создают для них определенную географическую среду: люди и элементы окружающей природы сливаются в одно целое, обладающее своей особой физиономией.

Нередко границы данной области являются очень резкими, и сами эти границы влияют на выбор человеком данной местности или даже обусловливают его. Остров или полуостров, долина, окруженная горами и высокими скалами, горное плато, опоясанное обрывами, плодородная равнина, обнесенная безплодными холмами, богато орошенные берега реки или источника—таковы эти географическия области, душою которых сделались соответствующия группы людей.

Естественная наклонность человека к общественности была причиной такого разделения человечества на группы. Во все времена, даже в те отдаленныя эпохи, когда первобытныя общины людей бродили в девственных лесах и степях, среди зарождающагося общества производились попытки таких группировок, которыя позднее разрослись и дали начало возникновению населенных мест и городов,—почки, из которых должны были развиться эти огромныя ветви, намечались давно уже на поверхности ствола!

Вследствие этого изучать те творческия силы, которыя повели к соединению людей в группы и к образованию городов и обширных столиц, должно именно в среде совершенно дикаго населения. Мы нигде не встречаем племени, идеалом которых была бы полная изолированность; исключением являются лишь те народы, которые живут в постоянном страхе перед чужестранцами.

Потребность в полном одиночестве—не более как извращение, наблюдающееся уже на более высоких стадиях культуры, либо у несчастных, охваченных религиозным помешательством, либо у людей, сломленных горями жизни,—у факиров и отшельников. Однако, и эти люди предаются одиночеству лишь вследствие того, что чувствуют себя солидарными с окружающими их людьми, которые доставляют им ежедневно хлеб насущный, получая взамен молитвы и благословения. Если бы человек был совершенно охвачен религиозным экстазом, он испустил бы свой дух, чтобы соединиться с божеством, человек же, отчаявшийся во всем, также убил бы себя, а не становился бы отшельником.

Вполне здравый человек первобытной общины, охотник, рыболов или пастух любит находиться в сообществе своих товарищей. Иногда занятия заставляют его отдельно от других подкарауливать дичь или ловить рыбу, ему случается также покидать свое жилье для отыскания лучших пастбищ,—однако, как только является возможность соединиться со своими друзьями, он непременно возвращается к их становищу, которое представляет собою первое начало населеннаго пункта.

Интересныя изследования американских этнологов показали нам, что в северных областях Мексики живет индейское племя, которому удалось совершенно изолироваться от других людей, благодаря поясу пустынь, окружающему его область со стороны суши, и благодаря водам, которыя омывают занимаемый этим племенем остров Тибурон. Это племя сэри живет в стороне от путей переселения народов и от торговых путей, почему оно прекрасно сохранило самыя первобытныя условия первых времен человечества. Оно не достигло еще даже эолитическаго периода каменнаго века,—туземцы этого племени не умеют полировать камень и пользуются необделанными камнями, привязывая их ветвям лиан или корнями.

Они находятся, следовательно, на стадии, предшествующей периоду употребления металлов; им свойственна, однако, одна особенность, которая давала им большое преимущество пред всеми другими людьми, именно, способность такого быстрого бега, что нет животнаго, которого они не могли бы утомить на бегу. Только благодаря этой быстроте бега эти индейцы и могли сохраниться и избежали гибели при массовых истреблениях туземцев, предпринимавшихся сперва испанцами, затем «цивилизованными» мексиканцами.

К ужасу всех своих соседей, индейцы племени сэри едят свои экскременты. В течение значительной части года их главною пищею являются так называемыя «варварийския фиги» или «туна», и часть этих плодов, поглощаемых ими в огромном количестве, проходит чрез организм без изменения; в течение того времени года, когда плодов этих нет, индейцам, вместо прежняго раздолья, приходится лишь собирать отбросы своих былых пиршеств, молоть их и превращать в новое кушанье. Они очень хвалят эту муку за ея, будто бы, чрезвычайно питательныя свойства и считают ее особенно важной для воинов.

Каждая из тех небольших первобытных общин, которыя находят необходимыя для своего существования и развития материальныя условия в очень тесных пределах, сохраняла бы, само собою разумеется, свою первичную форму, если бы тысячи различных факторов, действующих то медленно, то сильно и быстро, соединяясь с тысячами различных политических и социальных условий, не нарушали существующаго равновесия и не изменяли самой природы, вторгаясь в ея различныя явления. Таким образом, в жизни человечества возникали одно за другим, накоплялись и действовали различныя движущия начала, и мало-по-малу они вывели все племена и все нации, в конце концов, даже все население континентов из первобытной изолированности и создали современное человечество во всем его целом.

Но какой потоки различнейших событий, какой хаос взаимно перекрещивающихся сил, то слагающихся, то уничтожающих одна другую, какая сложность действующих одновременно безчисленных причин, влекущих за собою столь же неисчислимыя следствия, наблюдаются в течение этой долгой эволюции! За мирными соглашениями следуют столкновения, полныя кровавой борьбы, соединения людей для общаго дела чередуются с разрушением их трудов, созданных, казалось бы, на веки, заселение пустынных областей сменяется опустошением стран, обильных земными плодами,—как бы в безконечном вихре вращаются люди и элементы неодушевленной природы, рождающиеся и исчезающие как пылинки в ярком луче солнца!

В этом постоянном столкновении жизни и смерти, то одна, то другая одерживает верх,—так нам, по крайней мере, кажется, в зависимости от точки зрения, на какую мы станем. В действительности же, не доказывают ли вечныя превращения мироздания равенство обеих сил, их полное тожество, не доказывают ли они, что каждая жизнь является совокупностью смертей?

Если ограничиться лишь картиной эволюции человека и окружающих его животных, то можно с полным правом сказать, что с самых первых времен, какия нам лишь известны, и вплоть до теперешней эпохи развитие нашего человеческаго мира было направлено к соединению первоначально разсеянных групп в единое человеческое общество, все более и более тесно сливающееся, и к образованию единаго целаго с землею, на которой мы живем. Это-то люди и называют со своей особой и субъективной точки зрения—«прогрессом»!