Глава пятая. Семья, класс, народ.

Центром тяжести является полное равноправие между отдельными индивидуумами.

ГРУППИРОВКА СЕМЕЙ.—МАТРИАРХАТ И ПАТРИАРХАТ.—СОБСТВЕННОСТЬ.—ОБРАЗОВАНИЕ КЛАССОВ.—ЦАРИ И РАБЫ.—ЯЗЫК.—ПИСЬМЕННОСТЬ.—РЕЛИГИЯ.—МОРАЛЬ.

Побудительная причина, заставляющая каждаго человека украшать себя и стараться нравиться, влекла к соединению полов для выполнения естественной функции и, вследствие того, должна была вызвать образование семейных групп. Но, подобно тому как украшения безконечно различались сообразно со внешней средой и с материалами, которыми мог располагать человек, так точно и общественныя формы, обусловленныя соединением полов, были крайне разнообразны в разных местностях и в разныя эпохи. У различных видов животных также встречаются всевозможныя формы соединения полов, и такое же многообразие наблюдается среди первобытных людей в доисторическия и даже историческия времена. Смешение полов, лишенное каких-либо определенных правил, общее пользование женщинами по известным правилами, полигамия или полиандрия, первенство мужа или жены, наследование после смерти старшего брата вдовы его младшим, наконец, временная или постоянная моногамия—таковы были главнейшия формы брачных отношений. На первый взгляд, легко вообразить, что все первобытные люди вели один и тот же образ жизни,—однако, вероятнее, что они напоминали наши современныя дикия племена, у которых наблюдаются самыя различныя формы брачных отношений. Многие социологи допускали, действительно, общее, ни на чем, впрочем, не основывающееся заключение, что «первобытным состоянием человека вообще было полное смешение мужчин и женщин одной и той же общины». Но какое же мы имеем основание думать, что это должно было быть так, если уже за пределами человеческаго рода, среди мира животных, встречаются проявления всех упомянутых форм брака и многия из них свидетельствуют о взаимном выборе самца самкою или обратно?

Брачныя отношения

Изследования, произведенный Дарвином и позднее Гузо, Эспинасом, Ромэнсом и многими другими, сделали совершенно несомненным, что семья, действительно, существует в животном царстве, хотя и в очень разнообразных формах. У многих видов наблюдаются даже примеры моногамических семейных отношений и постоянной, неизменной любви, которую присяжные моралисты считают единственной заслуживающей титула «супружества»,—впрочем, этот род брачных отношений, несомненно, более редок, и чаще всего наблюдается смешение полов, видоизменяющееся различными способами. Потому очень вероятно, что те же самыя отношения преобладали и у большинства первобытных людей. В обособившемся обществе, которое подвергается всем опасностям со стороны внешних стихий, со стороны животных и вражеских племен, его коллективная личность обнимала собою всех индивидов— мужчин и женщин и детей—и сближала их столь тесно, что частная собственность не могла возникнуть и разъединить их: все они составляли в совершенно равной степени отдельныя части обширной семьи.

Оскар Браунинг доказывает, что во многих странах, несомненно, существовал период, когда присвоение женщины отдельным мужчиной разсматривалось как покушение на права общества. Подобно тому как всегда можно было сказать относительно присвоения себе земли отдельными личностями, что «собственность—это воровство», так точно в те времена можно было сказать: «брак—это похищение». Человек, который похищал женщину у своих сограждан и делал ее как бы своею собственностью, своим личным и частным достоянием, должен был считаться нарушителем права собственности и преступником по отношению к общине.

Однако, в этой области резкия изменения обычаев и настоящие перевороты в понятиях должны были случаться часто. Любовь не применяется к традиции,— она идет на пролом, сама изменяет все и создает, в конце концов, новыя установления. Так «мужья-братья» первобытной общины, не решаясь завладеть лично для себя «сестрою», т.-е. женщиною, принадлежащею к той же общине, не стеснялись, в то же время, похищать женщин чужих общин. Вероятно, часто влюбленный юноша прятался в кустарниках у ручья, к которому должна была придти за водой девушка, подкарауливал свою добычу и с торжеством уводил ее к себе в деревню, чтобы владеть ею в качестве единственнаго и полновластнаго господина, а не в качестве мужа-общинника.

Таково было начало эксогамических браков, т.-е. браков с женщинами из чужой общины; первоначально они происходили путем насильственнаго похищения и лишь затем, вследствие частых повторений, приняли нормальный характер и стали общепринятыми. И в наше время не мало известно стран, где похищение молодых девушек и женщин совершается с насилием, без молчаливаго соглашения с похищенною жертвою или с ея родными. Чтобы понять причины этого, должно прежде всего принять во внимание, что среди многих народов и во всех частях света постоянно свирепствовали войны. Когда все страсти борящихся напряжены, когда жизнь и свобода ближняго находится во власти победителя, и когда самое искусство убийства и грабежа разсматривается как нечто достойное славы и похвалы, конечно, победитель может считать себя в праве распоряжаться как ему заблагоразсудится с пленными и присваивать их себе,—в силу этого Ахиллес, напр., требовал себе Бризеиду, как свою собственность; даже среди народов, считающих себя цивилизованными, солдаты на войне проявляют дикий атавизм инстинктов и совершают насилия и грабежи.

Впрочем, у многих первобытных народов похищение женщин происходит при вполне мирных условиях и освящено обычаем. Так туземцы племени сиа-пош в Гиндукуше были обычаем принуждены брать жену чуждой общины; желающий добыть себе жену подкрадывался к хижине, где спала намеченная им девушка, и пускал в эту хижину стрелу, окрашенную кровью,—если надо было, он был готов и на самом деле пролить кровь того, кто попробовал бы преградить ему дорогу. Совершенно так же поступали и древние германцы, у которых слово «brut-luft»—«бег за невестой»—употреблялось в смысле «женитьбы».

В западной части Балканскаго полуострова мирдиты—народность христианской религии и республиканских нравов—считали для себя прямо безчестием не иметь своей женою дочери кого-нибудь из мусульман—их наследственных врагов, живущих в долине. Мусульмане, с своей стороны, иногда ожесточенно защищали своих дочерей и сестер от таких похищений, но еще чаще смотрели на совершившееся совершенно спокойно, так как знали, что для горных жителей похищение женщин является как бы законом природы, освященными традицией,—они тем более относились к этому хладнокровно, что, во время перерывов между постоянными военными стычками, получали обыкновенно от похитителей денежный выкуп в установленном обычаем размере. В этом случае мы имеем промежуточную форму между простым похищением первых времен и настоящей покупкой жены, каковая практикуется, например, на Кавказе у черкесов.

Итак, настоящее похищение женщин сохранилось и до сих пор. Еще более многочисленны различные обычаи, свидетельствующие о первобытном характере эксогамических браков. Примерами этих сохранившихся из древности обычаев полна история. В Греции сохранились воспоминания о «героическом» браке, в Индии—о союзе, заключенном по примеру Ракхаза; во всех частях земного шара самыя различныя племена при заключении брака симулируют похищение; похищение римлянами сабинянок воспроизводится всюду в различнейших играх и празднествах, при которых извлекаются шпаги, мелькают в воздухе палицы, но уже не проливается более крови. Является даже вопрос, не представляют ли собою шафера, сопровождающие жениха и невесту в нашей брачной церемонии,—вооруженных сотоварищей, которые с той и другой стороны проливали кровь, чтобы помочь добыть или помочь охранить жертву любви? Обычаи и установления, подобно народам, имеют многоразличное происхождение: пережитки ненависти и злобы часто переплетаются с пережитками дружескаго согласия в одно драматическое действие, в котором действующия лица, забыв первоначальное значение, видят уже лишь одно собственное удовольствие. Как бы то ни было, во все времена союз мужчины с женщиной должен был порождаться взаимным влечением. В одной из глав Маха-Бхараты мы находим описание всех законных способов брака, которых насчитывается восемь,—повидимому, они соответствовали обычаям тех различных народностей, которыя в различныя эпохи слились в одно целое, образовавшее население Индостана.

Матриархат

Различныя формы полового общения, начиная от полнаго смешения полов до свободнаго союза, обусловленнаго обоюдным согласием, не могут быть поняты, если оставить без внимания третий элемент того тройственнаго союза, который представляет собою семья,—именно, ребенка. В социальном организме ребенок имел крайне важное значение: он впервые обусловил тесную связь группы из двух индивидов разнаго пола, позднее он же дал основание к возникновению моногамической семьи. Если не принимать во внимание преимущественнаго влияния ребенка, то остается необъяснимым возникновение матриархата; в недавния времена самое существование этой формы брачных отношений не было известно, теперь же мы знаем на основании множества документальных данных и огромнаго количества наблюдений, что матриархат господствовал в течение долгих веков у очень многих народностей. Некоторые авторы старались даже доказать, что все человечество в своем первоначальном развитии прошло чрез фазу матриархата, т.-е. управления семьи матерью. Гипотеза эта, однако, очень сомнительна, особенно в виду того, что у наиболее низко стоящих первобытных племен, каковы, например, многия отсталыя народности Бразилии и индейския племена Калифорнскаго побережья, матриархата не наблюдается,—его приходится искать у племен, имеющих за собою уже многие века цивилизации. Самым варварским состоянием общества является тот период, в течение котораго в семье мужчина главенствует, не вследствие того, что он отец своих детей, а исключительно лишь потому, что он обладает большею силою и доставляет наибольшую часть пищи, идущей на про-питание семьи, расточая в то же время удары своей мощной рукой и врагам, и слабейшим членам семьи. Дети при этих условиях могут быть всецело предоставлены матери; она ухаживает за ними и воспитывает их, но отец, тем не менее, не оказывает ей никакого уважения и не считает ее себе равною,—она не более, как родильница, кормилица и служанка, тогда как он остается над нею господином.

Настоящей матриархат требуете уже некотораго утончения нравов и является стадией гораздо более высокой, чем времена владычества мужчины, основаннаго на силе, чем эпоха смешанных браков, если такие действительно существовали, и чем тот период, когда женщинами обладали сообща все полноправные члены семейной группы. Даже в эти периоды, когда за общиной тащилась целая масса детей, они должны были вполне естественным образом группироваться около своих матерей и таким образом должны были способствовать увеличению значения матери в управлении семьей; при благоприятных обстоятельствах развивалось таким путем и социальное или даже политическое право матери. Вследствие того, что отец был неизвестен или, по крайней мере, не имел никакого значения, так как разсматривался как лицо совершенно случайное,—вокруг очага матери соединялись те, кого она выкормила и приучила к жизненной борьбе. Таким образом, власть матери развивалась в среде первобытнаго варварства и дала первый импульс к возникновению цивилизации. У племен, живущих по берегам Южной Америки, где связь мужчины с семьей в большинстве случаев сильно расшатала, и где почти господствует безпорядочное смешение полов, естественным путем начинает возникать матриархат.

Основное значение ребенка в образовании матриархата остается вне всякаго сомнения, но известно также, что и влияние географической среды должно было иметь некоторое значение в этой социальной эволюции. Так, в странах, где собирание плодов и корней было главным способом нахождения пищи, женщины имели гораздо более шансов получить также значение в смысле доставления материальных средств. Эти шансы еще более увеличивались в тех странах, где велось мало войн и мужчина, вследствие этого, не занимал перваго места в семье в качестве защитника и завоевателя. Неизвестно, впрочем, действительно ли война во все времена давала превосходство мужчинам, так как легенды об амазонках в Старом и Новом Свете являются настолько общераспространенными, что нельзя не допустить существования в древности воинственных племен, находившихся под управлением женщин. К тому же, мы имеем не одне легенды: примеры того, что женщины выступали в качестве настоящих предводителей на войне, существуют и в истории.

Существовали ли амазонки или нет в качестве отдельных политических общин,—не подлежит, во всяком случае, сомнению, что многия племена признавали полное превосходство женщин, и что у других племен мужчины, хотя и обладали властью, заявляли все же всегда о своей принадлежности к семейству матери, а не отца. Геродот в одном месте своей истории, сделавшемся знаменитым, говорит, что ликийцы носили имя матери, а не отца, и что их родство считалось по их отношениям к матери. Ликийския надписи подтверждают это сообщение великаго путешественника-историка, так как в них упоминаются также лишь имена матерей. К собранным Бахофеном примерам матриархата в древности Мак Леллан и многие другие путешественники добавили достаточное количество примеров из жизни современных нецивилизованных народов.

Чтобы привести наиболее типичную форму таких социальных отношений, мы можем указать, например, на горных жителей Ассама, к югу от Брамапутры,—именно, на племена гарро и хазия. Даже и в настоящее время, несмотря на влияние индусов и других соседних племен патриархальнаго типа, племена эти разделяются на кланы, которые сохранили название «mahari», т.-е. «матрии». Они родственны тибетцами, у которых наблюдаются также остатки владычества женщин, и признают главою семьи всегда женщину. У них девушка делает предложение юноше, приглашая его сделаться ея мужем; девушка же совершает похищение выбраннаго мужа в сопровождении своих друзей и слуг, принадлежащих к материнскому клану. Право развода принадлежит у них жене,—она имеет право, когда захочет, бросить на воздух пять раковин в знак того, что расторжение брака состоялось, и затем супруг принужден возвратиться в свою первоначальную матрию, оставив своих детей жене. Даже если жена терпит своего мужа всю жизнь, она все же разводится с ними после его смерти: прах его, после сожжения, отправляется к его родственникам, тогда как тело жены с почетом сжигается членами ея матрии; позднее урны с прахом детей ставятся вместе с урною матери.

Кунов классифицировал виды семейнаго строя первобытных племен в различных частях света и доказал с несомненностью, что существует прямая зависимость между семейным строем и экономическими условиями окружающей среды. Так, никогда не приходилось встречать настоящаго матриархата у пастушеских народностей. Даже у тех кочующих народностей, у которых происхождение определяется по отношениям даннаго члена семьи к матери,—как, например, у племени ова-герреро южной Африки,—женщина отнюдь не обладает властью; она принуждена подчиняться, так как все благосостояние семьи зависит почти исключительно от работы мужчины. Он пасет скот на пастбищах, заботится о нем и защищает его от неприятелей, от диких зверей и от разбойников; он же доит коров и приготовляет сыры, одними словом, он обладает и силою, и превосходством в смысле экономическаго значения,—вот почему даже пережитки древних времен, указывающие на прежнее главенство матери, не препятствуют у кочевников фактическому господству мужчины.

В тех странах, однако, где земледелие становится почти исключительно делом женщин, где мужья и сыновья постоянно заняты каким-нибудь отхожим промыслом, охотою, рыбною ловлею, войною,—положение совершенно меняется; там главнейшая роль в экономической жизни народа принадлежит женщине. Земледелие доставляет женщине почти постоянно одно и то же количество продуктов, тогда как результаты деятельности мужчины сильно изменчивы, в зависимости от случая и от погоды. Общее благосостояние зависит, следовательно, исключительно от работы матерей, от их уменья, их любви к труду и от мира и согласия, которые оне вносят в дом. Естественное чувство, с которым относятся к матери группирующияся вокруг нея дети, вызывает как бы некоторое поклонение ей. Ни одно решение не может быть принято без того, чтобы с ней не посоветовались; доставляя сперва средства к существованию семьи, женщина, в конце концов, делается и участницей во всех социальных и политических делах: мужчины, несмотря на свое превосходство в силе, преклоняются пред ея превосходством моральным.

У северо-американскаго племени виандотов большой национальный совет составлялся из 44 женщин и 4 мужчин,—последние были, на самом деле, не более как исполнителями воли женщин. В общинах, выше организованных, однако, где земледелие получает уже такое значение, что мужчина почти совершенно оставляет охоту и рыболовство и прилагает всю свою силу к обработке земли, происходит опять переворот в группировке членов семьи, и из семьи матриархальной развивается семья патриархальная, как мы это наблюдаем, например, в древнем Китае, у японцев и у римлян.

Должно заметить, впрочем, что слово «матриархат» ведет иногда к недоразумениям,—именно, предполагают, что власть матери над детьми обусловливает также ея управление семьею или, по крайней мере, равноправие матери и отца. В действительности, однако, это вещи совершенно разныя. Власть матери никоим образом не препятствует проявлению грубой силы отца: возникает лишь, так сказать, некоторое упрощение труда управления семьею. Так, у племени оранг-ло, обитающаго на полуострове Малакке, дети принадлежат лишь одной матери, что является вполне признаком матриархата, тем не менее жена влачит самое несчастное существование, муж бьет ее и не позволяет ей есть в своем присутствии. Точно также в Беарнии и в Японии муж старшей наследницы в семье живет у нея и получает от нея свое имя, которое делается также и именем семьи; можно было бы думать, что это является признаком настоящаго матриархата, однако, муж, тем не менее, при всем его уважении к жене, давшей ему и богатство, и имя, остается главою и неоспоримым владыкою семьи.

Полиандрия является формою брачных отношений, возникающею естественным путем из матриархата. В союзе мужчины и женщины и тот, и другой обладают стремлением отстоять свою личность и получить преобладание. В силу этого женщина, являвшаяся полной госпожею над своими детьми, подчинявшая себе мужчину и считавшаяся в семейных делах лишь со своею волею, не встречала препятствия, если брала нескольких любовников, одного за другим или даже всех сразу: будучи госпожею положения, она свободно могла их выбирать. Женское сердце, впрочем, консервативно и остается верным первыми впечатлениям, потому женщина даже при господстве настоящей полиандрии имела обыкновение поддерживать семейныя связи и брала своими супругами сыновей одной и той же матери. Эта форма брачных отношений господствовала в прежния времена у племени бодо в Тибете и у всех племен одинаковаго с ним происхождения.

Полигиния является установлением, которое при патриархате соответствует полиандрии при матриархате. Притом контраст между обоими типами брака, характеризующимися господством матерей или господством отцов, далеко не всегда является резким. Так, многие авторы приводят как пример, свидетельствующий о существовании матриархата в древней Индии, быть может, именно переходную форму между обеими системами. Дропади, супруга пяти сыновей Панду, является «царицей», но не главою семьи; несмотря на то, что она получила много мужей, она не сохранила власти над домом и должна повиноваться. В этом замечательном случае, следовательно, элементы патриархата примешиваются к матриархату.

Другой часто приводимый пример—это племя наир, на Малабарском берегу; в этом случае оба начала точно также смешаны. Действительно, женщины племени наир, принадлежа к древней, воинственной и привыкшей господствовать расе, сами избирают и меняют своих мужей, но оне принуждены брать их из касты браманистов,—касты, пришедшей с севера, обладающей умом и хитростью и способной господствовать, прикрываясь внешними почестями, оказываемыми оффициально признанной власти. Вследствие этого типы брачных союзов у племени наир меняются, сообразно с большим или меньшим влиянием входящих в него этнических элементов, но все они представляют собою некоторый компромисс между различными принципами и выливаются иногда в крайне курьезныя и сложныя формы. Примером самых оригинальных брачных союзов является, пожалуй, коллективный «великий союз»: мужчины браманисты и женщины племени наир соединяются в общину из многих членов, иногда до 12 каждаго пола, причем каждый из членов такой общины, как мужчина, так и женщина, имеет права на всех остальных членов другого пола. В данном случае нет ни матриархата, ни патриархата,—мы имеем здесь перед собою соединение полигамии и полиандрии—возврат к первоначальному смешению полов, но уже в строго урегулированной форме, допускающей сближение лишь между членами определенной общины. Несомненно, необходимы были сложныя хитросплетения и полное извращение религиозных понятий, для того чтобы дойти до подобной комбинации!

Патриархат

Патриархат, сделавшийся под различными видами почти всемирно распространенным типом брачных отношений в современном человеческом обществе, берет свое начало, подобно матриархату, не только в доисторических временах, но и во временах до появления человеческаго рода. Различия в условиях среды и в условиях развития вызвали естественным образом многочисленныя различия в деталях; можно все же сказать, что, в общем, скорее матриархат объясняется естественным актом, именно рождением ребенка, между тем как патриархат в своей основе имеет акт насилия—победу и похищение—явления историческаго порядка.

Возникновение патриархата произошло не так, как представляет себе Мак-Леллан в своей книге «О первобытном браке»,—патриархат произошел не путем медленной эволюции из первобытных форм брачных отношений и группировки детей вокруг отца,—наоборот, появление его обусловливается причинами насильственными, событиями внезапными, и развитие его было совершенно независимо и обособлено от развития матриархата; последнее, впрочем, не препятствовало комбинированию и смешению этих двух форм брака.

Возникновение первой патриархальной семьи, семьи, сильно отличающейся от того, что мы теперь подразумеваем под этим словом, было совершенно аналогично возникновению государства. Победитель и владыка завладевал страной и всеми находящимися в ней жителями,—он являлся основателем государства. Каждый из воинов, составлявших победоносное войско, получал свою долю добычи, земли, имущества и людей. Все покорявшиеся с этого момента победителю в качестве рабов или наложниц входили в составь его «семьи»,—термин, под которым первоначально подразумевалось все имущество движимое и недвижимое, все дети и рабы. Сам «отец семейства», глава семьи, первоначально считался не производителем, давшим ей начало, а лишь защитником всего маленькаго государства, которое сделалось ему подвластно вследствие одержанной в борьбе победы или даже перешло к нему по наследству,— «отцом семейства» мужчина мог сделаться, следовательно, путем содействия своих рабов или своих родственников; даже после своей смерти он получал законных детей, благодаря установлению «левирата», т.-е. обычая, по которому брат должен был жениться на вдове своего покойнаго брата, и дети его считались детьми покойнаго.

Кроме войны, являвшейся основной причиной образования патриархальной семьи, иногда также и другия условия образа жизни содействовали тому, что мужчина получал в семье высшую власть. У племен, живущих исключительно охотой, пищу приносит домой муж, тогда как женщине приходится лишь смотреть за детьми и заниматься дома хозяйственными работами. В таком случае отец совершенно неизбежно получал и удерживал за собой высший авторитет: являясь кормильцем и поильцем семьи, он вполне заслуживал преклонение пред ним всех членов его семьи. У кочевых народностей семья держится также силою мужчин,—они ловят, укрощают и бьют скот; естественно, что они получают права над женщинами, которыя более слабы и самой природой предназначены для приготовления пищи, для забот о детях и о молодых животных стада. При всех прочих равных условиях, патриархат должен усиливаться у пастушеских племен особенно в том случае, если они одновременно и воинственны, и стараются покорить себе другия народности. Каждая новая доставленная партия пленников влияет на семью победителя и соответственно уменьшает права жены.

Благодаря борьбе между обоими принципами, из коих один возник на почве естественной связи между ребенком и его матерью, другой—на почве насилия мужчин-похитителей, оба типа брачных отношений, матриархат и патриархат, развивались одновременно на протяжении ряда веков и, сообразно с превратностями человеческаго рода, то получали более широкое развитие, то утрачивали свое значение, никогда не сохраняя, однако, во вполне устойчивом состоянии семейных отношений,—центром тяжести таковых является полное равноправие между индивидами и, следовательно, между обоими полами.

В то же время на Суматре, например, признавались три формы брака: «jugur»—покупка мужчиной женщины, «ambel-anak»—покупка женщиной мужчины и «semando»—брак на равных правах.

У племени хассаниэ и у племени хамитов в верховьях Нила часто признается право замужней женщины на получение части продуктов, добытых от обработки почвы. При постоянном антагонизме различных режимов патриархат, как показывает нам история, преобладал все же чаще всех прочих,—причиной того были трудности в борьбе за существование, которыя требуют приложения силы, и результаты столкновений, происходивших внутри самих семей.

Смешение понятий и идей обнаруживает всюду, даже у чисто патриархальных народностей, существование некоторых остатков господствовавшаго в древности матриархата,—иногда остатки эти чрезвычайно курьезны. Таки, у племени ба-люба в Касаи женщины являются настоящими рабынями, приобретаемыми за деньги, но, тем не менее, оне председательствуют как «старейшия» при религиозных обрядах, соединенных с посевом. В других местностях, особенно у берберийских племен, женщина также служит как раба, но, несмотря на это, может защитить странника подобно божеству. Точно также в средние века, в Европе, рука женщины заменяла прикосновение к алтарю. Такие следы сделались, однако, в современном обществе столь слабыми, и все общественныя условия столь прочно основываются на правах супруга и отца, что даже сама добродетель—«virtus»—разсматривалась прежде как свойство, составляющее монополию мужчины. Вполне естественно, что такая исключительная претензия на обладание добродетелью должна была породить всевозможные пороки: дикую ревность мужа-собственника, жестокость в воспитании детей, сожжение вдов, применение и, наконец, даже требование детоубийства.

Известно, что в Индии некоторыя области, населенныя воинственными племенами, сложились под этими режимом. Далее еще относительно недавно, уже в наш век просвещения и науки, индусы племени раджпутов или «королевских сыновей», типичные представители традиционной чести, добывали себе жен исключительно путем похищения, допускали сожжение своих матерей вместе с трупом отца и почти постоянно убивали сами своих дочерей из боязни, что не в состоянии будут выдать их замуж с достаточной роскошью и блеском.

Этот пример ясно показывает, насколько социальная группировка, созданная кланом, общиной или нацией и утвержденная традиционной моралью, имеет неизмеримо больше влияния, чем естественныя чувства, проявляемыя человеком в его брачных и родственных отношениях. Эти чувства и личныя отношения принуждены применяться к отношениям, установленным общественным мнением, иначе они безжалостно искореняются. Общественная воля данной группы выражается в суровой диктатуре, и ея властное влияние тем сильнее, чем более давняго происхождения данная традиция и чем она менее основана на разуме: «так делали прежде постоянно»—такова ея основа. Отсутствие возобновления влекло бы за собой быстрое вымирание каждой общины, если бы превратности жизни не обусловливали изменения в группировке путем скрещивания с другими общинами или же путем насильственных нарушений.

Собственность

Возникающее человеческое общество, сплоченное в группу потребностью взаимной помощи и борьбою, в самой первобытной своей форме не имело еще времени слиться и образовать одно определенное целое,—отдельные его члены не связаны между собой особенно прочно. Численность таких общественных групп сильно вариирует: у племени альта, на Люцоне, в состав группы входит, по определению Блументритта, 20—30 членов, в центральной Австралии, по Физону, 30—50, у племени ботокудов в Бразилии соединяются между собой 80—100 сочленов, у бушменов южной Африки число их еще значительнее,—именно, по Бурчелю, 100—200.

Такая общественная группа представляет собою, однако, так сказать, лишь человеческий материал, из котораго более культурное общество, разбитое на кланы, общины или народы, черпает элементы для своей организации, соответственно с тысячами различных комбинаций, отвечающих образу жизни, и с идеалом слагающихся общин.

В этом отношении разнообразие общественных организаций безконечно, и отдельные люди должны приспособляться к ним самым различным образом, согласно с условиями среды, с соседними народностями, с заключаемыми союзами и завоеваниями. Соединение второстепенных групп в более крупныя единицы высшаго порядка совершается таким образом, чтобы были сохранены прежния этническия индивидуальности, в то же время наследия прошедших времен постоянно изменяются.

Известно, с какими упорством общины краснокожих, равно как и общины туземцев Австралии, стремятся сохранить память о своем происхождении при помощи «тотемов» и «кобонгов», т.-е. символических изображений животных и растений, названия которых присвоены отдельным коленам народа.

Лучше всего сохранилось деление, связанное с тотемами, у народов-охотников, так как представители отдельных кланов у них чаще всего встречаются в лесу или в степи с теми представителями животного царства, которых они называюсь своими братьями.

Некоторыя племена целиком посвящены какому-нибудь покровительствующему божеству; таковы племена «зайцев», «змей», «волков», «лисиц»; другия племена состоят из множества кланов или семей, живущих бок-о-бок друг с другом, подобно животным различных видов в зверинце,—таковы деревни индейцев моки и цуни в провинциях Тусаян и Кориба, в Аризоне и Новой Мексике. В других местностях, особенно в Африке и в Океании, такия наследственныя традиции указываются узорами татуировки, рубцами и другими украшениями кожи,—здесь религиозныя представления и генеалогическия данныя различным образом переплетаются с элементами искусства.

Инстинкт приобретения и сохранения собственности проявлялся с самых первых времен, еще с тех времен, когда человек был животным,—он проявлялся как у отцов, таки и у матерей и у детей; у всех племен и общин этот инстинкт сказывался не только в присвоении права над человеческой личностью, но распространялся равными образом также и на неодушевленные предметы.

Так возникла собственность, но понятие о собственности в те времена не было таким, как в учениях современных экономистов. Вполне естественно, что первобытные люди должны были разсматривать принадлежащим им лично тот камень, который они обработали, или тот сосуд, которым вылепили своими руками, и даже в томи случае, когда человек дарил этот сделанный им предмет кому-либо другому, уже самая свобода подарка устанавливала его право собственности на этот предмет. Первобытные люди не представляли себе, однако, что та каменоломня, из которой они добыли камень, или тот поток лавы, который дал им обсидиан, необходимый для их орудий, могут сделаться чьей-либо личной собственностью.

Они не присваивали себе степи, реки или леса, как своей частной собственности, и не допускали даже возможности подобнаго присвоения, так как ничто в нравах их родной общины и в нравах других народов земного шара не могло заставить их тогда смотреть так на вещи. Ведь в те времена для отыскания пищи достаточно было свободно странствовать за своими стадами по безконечному пространству, покрытому травою, охотиться за дичью в лесах или же преследовать на своем челне стада тюленей и стаи рыб. Наши предки видели перед собой постоянно ничем не ограниченное пространство! Даже когда первобытный человек принялся возделывать почву, он первое время не стремился к тому, чтобы удерживать за собою раз засеянное поле,—если после жатвы обработанную им землю занимал кто-нибудь из его сотоварищей, он тому не препятствовал. Земледелец не считал себя владельцем своего участка, дающаго жатву, точно также как суслик, набивший зерном свои запасные магазины, не считает себя хозяином поля!

За отсутствием писанных прав, чувство естественнаго равенства должно было регулировать отношения между различными народностями. Нечто в роде международнаго права возникло из подобнаго положения вещей и запрещало группе охотников, рыболовов или рудокопов заниматься своим делом в области, населенной другою группою,—эти молчаливыя соглашения, совершаемыя в общих интересах, обыкновенно и соблюдались всеми. Таким образом создалась коллективная собственность, причем не были ясно очерчены границы, разделяющия владения отдельных общин, и нередко даже пустынныя, никому не принадлежащия местности, опушки лесов и болота тщательно избегались соседями с той и с другой стороны, чтобы не могло возникнуть никакого предлога к столкновениям. Благодаря этому могли долгое время поддерживаться общественныя владения, в которых все имели право одинаково свободно работать и передвигаться. Однако, тот факт, что различныя общины присваивали себе известную территорию и считали ее принадлежащей данной группе людей, содержат уже в себе принцип грядущей частной собственности в современном значении слова.

Действительно, каждое изменение, происшедшее внутри общины, и каждый ея внешний конфликт могли изменить равновесие в пользу того или другого отдельнаго члена небольшой социальной группы—клана или общины. Особая награда, присвоенная какому-нибудь выдающемуся охотнику, счастливому воину, знаменитому пророку или врачу, позволяла ему обыкновенно сконцентрировать в своих руках большое количество домашних животных, большое количество земли или ея продуктов, предназначенных для пропитания его самого и его клиентов или рабов. Могло случиться также, что вследствие увеличения населения в замкнутом районе, отмежеванном себе той или другой общиной, возникала борьба за существование; она влекла за собою войну, и, в результате, тот или другой отличившийся на войне член общины, взявший, например, в плен обитателей целой деревни, мог считать себя в праве пользоваться этими новыми рабами для пастьбы скота в окружающих степях или для возделывания полей, которыя они распахивали ранее. Храбрость его казалась общине достойной особой награды, и ему оставляли завоеванное.

Одно из санскритских слов, наиболее часто употребляемое в книге Веда в смысле «битвы»,—«gavishti»—означает в буквальном переводе «борьба за коров».

С доисторических времен собственность, возникшая путем захвата или каким-либо другими способом, обозначалась метками, указывавшими на принадлежность даннаго предмета тому или другому лицу,—таковы были метки, делавшияся на шерсти или на коже животных. Лошадь была домашним животным уже в магдаленскую эпоху, как можно судить по недоуздку, который изображен на одном из вырезанных на камне рисунков лошади, и по попоне, которую можно различить на другом рисунке. Эти ценныя данныя были получены при изследовании пещеры Комбарелль, около Эйзи. Одно из изображений мамонта несет, повидимому, также следы нарисованной на нем попоны,—если это так, то этот гигант являлся предшественником слона и как домашнее животное.

Война, во множестве своих различных форм, была одною из важнейших причини, поведших к образованию частной собственности. Большинство экономистов с давних пор объясняют завладение землею причиною более возвышенною,—именно, признанием затраченнаго труда. Однако, наблюдения над жизнью теперешних первобытных племен показывают нам, что если эта причина и играла роль, то разве в исключительных случаях. Труд, выполненный каким-либо из членов общины, приносит, разумеется, пользу всем ея сочленами, но этим последним обыкновенно и в голову не приходит наградить своего трудолюбиваго сотоварища какими-либо преимуществами, которыя отличали бы его от других. Неравенство в правах, возникающее на почве внутренней борьбы и внешних войн, объясняет гораздо лучше то неравенство в распределении собственности, которое появляется в общинах.

Какую бы форму, однако, ни приняло приобретение одним лицом поля, участка земли или целой области, в памяти людей и в обычном или писанном праве остаются все же всегда следы существования в прежния времена коллективной собственности.

Во многих местностях обладатели частных владений работают вместе в праздничные дни, и земля тогда делается общею,—это наблюдается, например, на острове Гуам, главном из Марианнских островов. Иллюзии прошлаго снова возрождаются! Какая общая радость замечается также в деревнях старинной Беарнии, когда все обитатели, от стараго до малаго, собираются осенью на гумнах, чтобы обдирать колосья маиса под разсказы старых бабушек или песни молодых девушек!

Часто там, где земельные участки разделены сообразно со своей природой и возделанныя поля стали уже вполне частною собственностью, община сохраняет еще некоторыя коллективныя права на леса и пастбища, а земли, не имеющия особой цены, остаются во владении всех. Даже в странах, где бедное население совершенно лишено земли, традиции все же сохраняются. Английский лорд, объезжающий свои владения в Ирландии, прекрасно понимает скрытый смысли тех взглядов, которые бросают на него крестьяне.

Итак, война со своими последствиями является неустранимою первопричиною неравноправия в человеческой среде. Молодой воин более сильный, ловкий и хитрый, чем другие, обращающий менее внимания на старыя традиции и обычаи, мог всегда возвыситься над своими товарищами, сделаться их главою и начальником, признаваемым не только во время военных экспедиций, но и в обычное мирное время. Таково было начало того установления, которое получило свою окончательную форму к монархии, т.-е. в управлении всем государством, одними лицом, которое по праву, или без права, но фактически, стоит превыше всех законов. Целые миллионы Людовиков XIV в зародыше предшествовали «Королю-Солнцу»!

Как справедливо заметил Гумилович, монархия—установление одинаковой древности с человечеством,—ея происхождение даже древнее происхождения человеческаго рода, так как она существовала уже и в мире животных. Подобно большинству человеческих установлений, она родилась у наших предков—представителей животнаго царства, обитавших в лесах и степях; множество животных обществ имело во главе короля, как об этом разсказывают уже басни. Известно, что у многих видов обезьян имеются начальники, пользующиеся уважением других обезьян стаи, благодаря своей физической силе, мощности своих рук и опасным укусам своих зубов. Одни и те же явления влекут за собой одинаковыя следствия, и в течение ряда веков совершаются те же действия, повторяясь из поколения в поколение, начиная от животных предков до унаследовавших от них многое, согласно естественному закону атавизма, представителей рода человеческаго.

Впрочем, уже язык человека, этот истолкователь наших мыслей, указывает ясно, каково было происхождение королевской власти. Почти на всех человеческих наречиях титулы, применяемые к главе государства и к аристократии, связаны с понятием борьбы. Так «император»—это полководец, предводительствующий войском, «диктатор»—полководец, диктующий приказания солдатам, «маршал» и «коннетабль»—предводитель кавалерии, «герцог»—предводитель войска, «jarl» или «earl»—человек, отличающийся храбростью и силою, и т. д.. Некоторые титулы выражают, впрочем, в общей форме простой факт властвования, как в мирное, так и в военное время,—таково название «король» («roi»). В германских языках соответствующия названия—«koning», «koenig», «king»—приписывают королю особыя высшия знания (от глагола «kennen»). В этом сказывается уже самоунижение подданных перед своим владыкою; они принадлежат к поколениям, которыя были рабами в течение времени, достаточно продолжительнаго для того, чтобы сделать их придворными льстецами!

Властители и подданные

Среди людей монархия могла тем легче утвердиться, что сам человек—животное, способное приручаться, подобно собаке и другим видам домашних животных. Покоренный сперва лестью, затем страхом, человек быстро, привыкает к рабству и позволяет распоряжаться своими силами и даже своей жизнью тем, кто обладает к тому желанием; но и утрачивая при этом чувство собственнаго достоинства, он все же остается по остальным своим чувствам человеком, выказывает уважение и благоговение перед покорившим его, и дело кончается нередко тем, что к угнетающему его тиранну он проявляет больше любви и уважения, чем к кому-либо другому. Подобно собаке, ползает он у ног своего господина, который бьет его!

Этот дух покорности и самоуничижения возник также еще в предшествовавшем человеку животном царстве; благодаря ему только и могли образоваться в таком множестве человеческих обществ единодержавныя условия правления; он же обусловил в течение хода истории образование колоссальных империй, в которых тысячи людей считали особым счастьем лежать распростертыми в пыли у ног одного из себе подобных. Как часто последними желанием тех, кто шел на гибель по одному лишь капризу монарха, была возможность воскликнуть пред ними,—пред человеком, мановением руки отправляющим их на смерть,—«Caesar, morituri te salutant»! Это была не ирония отчаяния, но крайняя степень обожания!

В одном из маленьких государств Палаосских островов глава его носит титул «mad», т.-е. «смерть»,—предполагается, что каждый, кто на него взглянет, должен умереть!

Наклонность к подражанию также одно из естественных качеств, содействовавших более всего развитию монархическаго духа в человечестве: слабый старается подражать сильному, бедный—богатому, уродливый—красивому и даже иногда, наоборот, красивый подражает уроду, если тот занял высокое положение.

Неизбежно, следовательно, подражание это должно было мало-по-малу становиться законом и долгом. Там, где долг прочно установлен, кто из подданных решится не подражать своему господину? Итак, почтительное подражание проникает насквозь всю массу народонаселения, и, благодаря этому подражанию, слова, речи, мысли становятся все более и более рабскими.

Так, на островах Фиджи, если падал, запнувшись за камень, один из вождей племени, то и все его спутники считали своими долгом также упасть, и если бы кто-нибудь из них остался на ногах, он был бы побит товарищами, как дерзкий человек и бунтовщик! Впрочем, ведь и у нас, если какой-нибудь старый и болезненный самодержец жалуется на свои года, то кто из придворных не сочтет своим долгом поддакивать ему и не начнет распространяться также и относительно своей слабости и болезней? Если королева некрасива, то при дворе величайшей красотою становится походить на ея некрасивыя черты; если она уродлива, то считается столь же необходимым придавать и себе сходство с такой уродливостью.

У властителей не мало привилегий, которых лишены простые смертные,—но эти последние зато всегда могут обезьянничать и перенимать все ужимки своих повелителей, считая их даже за признаки хорошаго тона!

Старый инстинкт человека влечет к постыдным деяниям (Гюго)!

В то же время другия человеческия страсти, при иных условиях, влекут людей к возстанию против тирании, вызывают в их душе героическия чувства. Условия всюду различны, и вследствие этого политические результаты борьбы между теми или другими порабощенными людьми и враждебной им группой, которая состоит из лиц, сохранивших большую или меньшую свободу, должны быть чрезвычайно различны всюду и во все времена. Впрочем, с точки зрения чисто географической, важно знать, главным образом, как соответствуют политическия формы человеческих обществ различным формам земной поверхности в эволюции первобытнаго человечества. В этом отношении можно установить общия правила, которыя были действительны до тех пор, пока образование великих держав, обнимающих очень различную по своей природе поверхность, не сгладило первоначальных контрастов.

Общины и государства

Возьмем для примера горную страну, население которой сильно разбросано и разбито на мелкия общины; общины эти располагаются в небольших горных долинах, ограниченных ущельями, обрывами и трудно проходимыми из-за снегов и льдов горами. В таких небольших, замкнутых мирках у каждаго своя, определенная условиями среды, работа, и все дни являются ею заполненными: сенокос и уборка хлеба, уход за садом, рубка дров, уход за стадами, приготовление сыра—таковы главнейшия занятия, занимающия рабочее время года; у большого числа жителей, благодаря отхожим промыслам, работа продолжается и в течение холоднаго времени года. Оборона страны не затруднительна, вследствие защиты, представляемой скалами, и благодаря недоступности дорог; в случае, если приходится отражать неприятеля, то тактика оказывается несложной и не требует от местных жителей, в видах интересов всего своего чрезвычайно малаго отечества, подчинения одному вождю. Каждый из членов такого государства, уже по своим занятиям и образу жизни, верит в свои собственныя силы. Он может еще подчиниться «первому из равных», своему соратнику, признанному всеми самым сильным и хитрым, но такой начальник будет обладать некоторым авторитетом лишь в течение того времени, когда отечество в опасности,—власть его будет сводиться на нет в обыкновенное время. Власть подобнаго военачальника получает большое значение, лишь когда горныя племена спускаются со своих высот, чтобы завоевать окружающия равнины и основать там новое государство. Но, коль скоро нечто подобное случится, нравы горных жителей в долине изменятся, и, в конце концов, обитатели гор растворятся в окружающих народностях более высокой культуры.

Долины Гималаев, Гиндукуша, Кавказа, Альп, Пиренеев дают нам множество примеров подобных небольших демократических групп, просуществовавших тысячелетия и сохранившихся иногда и до наших дней. На полуострове Малакке и на больших Индо-Малайских островах, на китайском острове Хайнане и на японском острове Формозе внутренния области с долинами, отходящими от горнаго массива к периферии, также населены, или, по крайней мере, были в прежнее время населены, республиканскими народностями, государственное устройство которых обусловливалось разделением высоких гор на долины.

Впрочем, иногда и архитектура горнаго массива или целой системы гор обладает такими свойствами, что облегчает возникновение обширной империи. Так, бассейны озер, в которых располагаются города Течуко и Мексико и к которыми примыкает целый ряд горных плато, должны были, уже по самому своему положению, дать большия преимущества обитающему на них населению; это последнее воспользовалось превосходством своего положения и поработило обитателей расходящихся от плато долин, тем более, что они были гораздо слабее и, уже по своими природными условиям, не были таки тесно сплочены. Также и царствовавшия семьи инков, которым были подчинены племена аймара и кихуа, обитали на высотах Андов между двумя хребтами и, благодаря формами рельефа своей страны, обладали, положительно ужасающей силой и властью; они пользовались ею, нападая на все соседния племена, жившия по внешним склонам горных хребтов, которые с одной стороны спускаются к Тихому океану, с другой—к девственным лесам Амазонки.

В самой Европе имеется страна, богатая горами и обширными долинами,—это Швейцария; она представляет с географической точки зрения страну смешаннаго. характера, и в ея истории можно подметить также эволюцию в двух направлениях—именно, победоносное отстаивание своей независимости, обусловленное трудной доступностью страны для племен, населяющих равнину, и, с другой стороны,—постепенное расширение государств путем завоеваний за счет земель, расположенных ниже, в равнинах. Так могущественный Берн, который является одновременно и равнинной, и горной страной, и олигархией, и республикой, завладел кантоном де-Во, который и находился в его власти до конца XVIII века; точно также небольшия союзныя государства, окружающия озеро Четырех Кантонов, держали под своею политическою властью долину реки Тессины, а долгое время и долину реки Вальтелины.

Также и некоторыя равнинныя страны доставляют своим обитателям условия, аналогичныя тем, которыя находятся в узких долинах, расходящихся от горнаго массива или окруженных хребтами. Даже на настоящих равнинах континентов, в местностях болотистых, на морском побережье и на островах встречаются места, расположенныя таким образом, что сама природа их благоприятствует возникновению небольших отдельных общин, пользующихся полной автономией государственнаго организма.

Так, первобытныя условия, зависящия от самой природы страны, должны были сохраниться даже до наших времен в таких странах, как Фрисландия, где пути сообщения были чрезвычайно затруднены со стороны моря вследствие недостаточной глубины его у берегов и господства сильных бурь, со стороны суши—вследствие обилия болот и трясин. Осушенныя плодородныя пространства, занимающия местность, которая лежит посредине между этими препятствиями, являются островками, коих не коснулись войны и завоевания. Люди, населяющие их, из века в век пользовались свободой, жили совершенно забытыми и разве лишь после какого-нибудь ужаснаго наводнения бывали принуждены покидать свои убежища и принимать участие в войнах соседей.

Оазисы, разбросанные в песчаных пустынях, в роде тех, которые мы встречаем в Египте и в Аравии, и такие острова, лежащие близко друг к другу и мало различавшиеся по своим размерам и природными условиям, как острова Эгейскаго моря и Зондскаго архипелага, представляли аналогичныя же преимущества своим обитателям и облегчали возникновение в их среде республиканскаго строя. Пастушеския племена, живущия каждое в своем уголке степи, имели, равным образом, возможность сохранять в течение долгих веков полное внутреннее равновесие и вести мирную и свободную жизнь. Лишь в том случае, если какой-нибудь могущественный завоеватель собирал их в одну обширную орду, в один огромный военный лагерь, или если сами они сливались в одну массу, вследствие какого-нибудь переворота природнаго или историческаго,—лишь тогда они могучим потоком распространялись по свету; весь образ жизни их быстро менялся, и менялось также и отношение к другими людям.

Ничто не может сравниться с силою потока угнетенной народности, которая, как бы объятая духом мщения, низвергается и угнетает в свою очередь другия народности, которыя ей удалось покорить! В этом случае возникает полная тирания,—побежденные оказываются совершенно раздавленными, да и толпы победителей превращаются в рабов, распростертых у ног стоящаго во главе их властителя; в качестве посредников между владыкою и приниженными подданными появляется толпа людей, которые, с одной стороны, подчинены высшей власти, с другой—сами начальствуют и вымещают на своих подчиненных те несправедливости и обиды, которыя самими им приходится переносить.

Политическая организация обширной группы людей зависит в очень большой степени от их числа; господство таинственнаго, незримаго владыки над лично незнакомыми ему людьми и управление ими при посредстве своих помощников—«проконсулов» и «вице-королей»—несравненно затруднительнее, чем властвование на основании привилегий, данных окружающими своему же товарищу, живущему вместе с ними и управляющему сотнями, иногда тысячами людей.

Вполне очевидно, что превратности судьбы и перевороты местнаго характера имеют лишь слабое историческое значение по сравнению с теми революциями, которыя захватывают целыя нации, благодаря ряду косвенных влияний. Отсюда проистекает великое значение в эволюции человечества всех факторов, которые содействуют нарушению изолированности отдельных племен, смешению их с другими этническими группами или соединению их в одну массу, путем заключения союзов или путем завоеваний. Изменения рельефа и очертаний земли, зависящия от вулканических извержений, обвалов, наводнений и бурь, имеют также свое влияние на перемещение народов и изменение их строя,—влияет и появление заразных болезней и других бедствий, возникновение войн, преследование неприятелей и бегство от них. Открытие горных проходов, путей чрез леса, чрез реки и морские проливы, одинаковым образом, должны быть причислены к событиям великаго значения в истории народов, и влияние их сказывалось еще с доисторических времен. Большинство подобных фактов, правда, проходило незамеченным,—они совершались вследствие отдельных действий множества отдельных личностей.

Языки и наречия

Различаясь обычаями и нравами, цветом и оттенком кожи, устройством черепа, строением органов речи, отдельныя группы человечества, разъединенныя самой средой на общины, племена и народности, оказывались столь сильно изолированными друг от друга, что язык их не мог более приспособиться произносить одинаковые звуки, и их уши не могли таковые одинаково воспринимать. Таким способом возникли языки и наречия; они образовались как национальные типы народностей и точно также стремились прийти в состояние равновесия,—одни из них при этом могли лишь удержаться, другие—получили мало-по-малу более широкое распространение.

Вокруг современнаго историческаго мира, образованнаго культурными нациями, вырисовывается целый мир доисторический, из народностей некультурных, не имеющих письменности,—языки их известны лишь благодаря французским, немецким и английским миссионерским обществам, занимающимся распространением Священнаго Писания. Эти языки, число коих достигает нескольких тысяч, развиваются чрезвычайно различным образом, соответственно с окружающими их условиями,—на развитие их влияют изолированность или дружественныя отношения с соседними племенами, а также различныя побочныя давления, заставляющия народности переселяться, изменяться или даже гибнуть.

В Океании и на многочисленных островах Индо-Малайскаго архипелага происходит непрерывная борьба между языками, имеющими более широкое распространение, каковы языки маорисов и малайцев, и между местными наречиями. Соприкосновение различных народностей и торговыя сношения между ними имеют в окончательном результате объединение и сближение людей между собой, почему, по прошествии тысячелетий, языки торговых народностей завоевывают обширныя области; тем не менее, не мало имеется и небольших племен,—например, на Целебесе, в Новой Гвинее, в Австралии,—которыя обладают каждое своим особым языком. Точно также и на африканском континенте языки-завоеватели—арабский, суагелийский, хаузский, некоторыя наречия банту и в настоящее время английский жаргон—одерживают постепенно победу над языками туземными, но, вместе с тем, имеется огромное количество небольших общин, в пределах которых люди изъясняются на таких наречиях, которых более нигде не понимают.

Южная Америка является континентом, где первобытныя народности разсеяны наиболее сильно, и, вследствие того, мы находим в ея пределах безконечное множество наречий. Тысячи племен, живущих по Амазонке, обладают каждое своим особым диалектом,—причиной тому являются установившияся между этими равными по своей культуре племенами мирныя отношения. Впрочем, на западе, в области гор, племена кихуа, аквава, тахуэльхе обладали ранее большими завоевательными стремлениями, почему и язык их получал широкое распространение; точно также и в центральной Бразилии, благодаря постоянному движению по рекам лодочников племени гуарани, язык этого племени распространился и заслужил название «lingoa geral». Наконец, в северной Америке языки краснокожих племен были в такой же непрестанной борьбе между собой, как и сами племена, и можно констатировать, что многие из них, повидимому, совершенно исчезают: в Калифорнии, в Орегоне и по всему тихоокеанскому склону гнет, оказываемый победителями, согнал индейския племена на все более и более съуживающееся пространство.

Язык выражает промелькнувшую в голове человека мысль и передает ее окружающим, в то же время рука его стремится помочь языку, стремится поддержать и сохранить эту мысль на веки,—всюду встречаем мы различные вырезанные на камне или дереве знаки—символическия метки, пиктографии (рисунки, передающие известную мысль) или иероглифы. Благодаря открытиям археологов, нам известно множество рисунков на скалах,—рисунков большею частью очень элементарных, но тем лучше передающих вложенныя в них простыя идеи. Такие элементы рисунков, как крест, круг, греческий узор и завиток, находятся всюду; трудно, однако, найти связь между этими первобытными знаками и нашими буквами. Индейцы Северной Америки и племя кихуа поддерживали письменныя сношения при помощи узелков, завязанных на шнурах; точно также очень оживленную переписку вели дагомейцы в Гвинее при помощи знаков, написанных на обломках тыквенных бутылок.

У всех народов и во все времена язык с полным правом может быть назван «материнским»: матери постоянно с невероятным терпением обучают языку детей. Отец молчит, мать же безпрерывно повторяет слова,—она болтает как попугай, чтобы заставить и ребенка произносить слова родного языка. Женщина-мать сообщает ребенку первый запас слов, она же научает его первым песням, первым сказкам; благодаря ей сохраняются и развиваются все приобретения человеческаго рода,—даже более—«всему, что действительно совершенно необходимо для жизни, научили нас женщины,—они научили нас улыбкам, грации, уменью нравиться».

Письменность

Все непосредственныя влияния почвы и климата на человека, с которыми ему прежде всего пришлось считаться и бороться, создавая и развивая различные приемы труда, приспособляя различным способом свой образ жизни к особенностям среды,—все эти влияния усложняются теми воздействиями, которыя возникают в его собственном уме и заставляют давать различныя, иногда очень наивныя объяснения явлениям внешняго мира. У него не является еще сомнений относительно действительности всего, что поражает его чувства, они требует ответа на все вопросы, которые приходят ему в голову. Не располагая данными положительной науки, он для понимания окружающаго мира должен удовлетворяться галлюцинациями своих чувств, неясными призраками своих мыслей и объяснениями, приводящими его в страх или возбуждающими в нем несбыточныя желания: он не знает, но верит, и его задевает за живое, если кто-нибудь выразит сомнение в предмете его веры. Эту веру разделяют с ним с одинаковым упорством его друзья, сочлены его клана, словом, все, кто находится под влиянием одинаковой внешней среды. Этот комплекс обманчивых верований, химерических надежд, эти несвязныя легенды о происхождении видимаго и невидимаго мира, эти первобытныя сказания, собираемыя по традиции и превращающияся, благодаря могущественному влиянию наследственности, в абсолютные догматы,—все это представляет собою то, что мы называем «религией».

Некоторые писатели из ненависти к господствующему культу, могущественные истолкователи котораго старались навязать участие в нем и неверующим, считали себя в праве утверждать, что те народы, которые живут без всякой религии, совершенно лишены представления о загробном мире, заняты лишь непосредственными интересами своей повседневной жизни, довольствуются стремлением к материальному благосостоянию и не спрашивают себя вовсе о причинах окружающих явлений и о существовании невидимаго мира. Эти авторы утверждают, что существуют народы глубоко нерелигиозные,—таково будто бы племя таола или «люди леса», открытое братьями Саразинами в лесной чаще о. Целебеса.

Религиозное чувство

Чтобы укрепить еще более эти доводы, приводят в пример раскопки доисторических деревень, при которых не удавалось находить ни одного предмета, служившаго при выполнении обрядов какого-либо культа. Среди множества предметов, из коих употребление некоторых все же пока не выяснено, нет ни одного, который производил бы впечатление предмета, применяемаго жрецами для вызывания богов, приходящих на помощь человеку, или для заклинания злых духов. Если бы факт этот был даже и совершенно прочно установлен, и если бы, действительно, среди наследия, оставленнаго нашими предками, не было найдено ни четок, ни фетишей, ни амулетов,—мы не имели бы все же права заключать из этого, что первобытный человек был простою машиной, выполняющею лишь физическия действия, и что его не привлекала к себе вовсе тайна неизвестнаго! Не знать причины факта и, тем менее, создавать эту причину на основании исключительно своих догадок и своей фантазии—обычная ошибка, свойственная людям!

Спрашивается, на каких свидетельствах основывается обычное мнение, что среди тех многочисленных племен, которыя еще живут или жили в недавнее время вне прямого соприкосновения с европейцами, многия совершенно лишены религиозных представлений? Свидетельства эти доставлялись миссионерами и другими путешественниками-христианами, которые, вполне естественно, имели наклонность считать «настоящей религией» лишь свою собственную; когда при изложении их католических или протестантских верований туземцы встречали слова их смехом, насмешками или тупым удивлением, они тотчас же заключали, что эти последние нерелигиозны. Такия суждения высказывались относительно почти всех нецивилизованных народностей: австралийцы, кафры, готтентоты, полинезийцы—все обладают очень совершенной мифологией, и религиозныя представления их было бы полезно изучить в смысле выяснения вопросов сравнительнаго развития человеческаго духа,—все они, тем не менее, причислялись первоначально к народностям, лишенным религии.

Кроме того иногда дикари предпочитают отклонять от себя нескромные вопросы. Так один из путешественников встречает на Цейлоне молодых веддов со строгими волосатыми и бородатыми лицами: «Существует ли Бог»?—спрашивает они их.—«Мы не знаем этого».—«Живут ли луна и солнце»?—«Кто же это знает»?—«Что делается с душой после смерти»?—«Мы не знаем».—«Боитесь ли вы в лесу демонов»?—«Нет»! Подобные разговоры не доказывают ничего, кроме полной невозможности взаимнаго понимания между веддами и их белолицыми собеседниками!

Другой источник заблуждений обусловливается тем, что философы и теологи считали «атеистическими секты», иногда даже глубоко религиозныя, но не ставящия во главе своего Пантеона, на вершине своего Олимпа или Меру, Единаго Бога, Превышняго Владыку, одновременно Творца, Хранителя и Разрушителя. Таким образом, например, путем непостижимаго противоречия, буддисты, доктрина или, вернее, различныя доктрины которых свидетельствуют о столь глубоком и проникновенном познании ими природы и духовнаго мира, были объявлены также нерелигиозными из-за того, что, именно, благодаря избытку религиознаго чувства, у буддистов порождается желание теряться в безконечности вещей.

Без сомнения, имеются племена и народности, которыя, вследствие жизни в благоприятной внешней среде, среди мира и благосостояния, относительно мало заботятся о тайнах жизни и смерти и, ревниво относясь к своей свободе, не позволяют образоваться господствующей касте жрецов. Однако, и эти народности были не в меньшей степени «религиозными животными», чем другие представители человеческаго рода. Этим определением человека, как «религиознаго животнаго», Катрфаж имел в виду резко ограничить «человеческое царство»,—царство совершенно особое, находящееся, так сказать, между небом и землею. Может, однако, возникнуть вопрос, не являются ли младшие братья человека, животныя, также религиозными? Некоторые из современных философов, между ними и Конт, согласны допустить это, по крайней мере, в несколько ограниченной степени, а Тито Виньоли признает даже у животных возникновение мифов, как у человека.

Старинныя сочинения полны разсказов, свидетельствующих о том, как сильно наши предки верили в первоначальное сходство воззрений всех живых существ. Животныя считались равными нам во всех отношениях, они могли быть даже выше нас, так как многия из них служили предметами культа. Ведь поклонялись же тысячи народов земного шара, и в особенности обитатели страны Уйда в Африке, змее, рождающейся из земли,—змее, которая, свертываясь в кольцо и кусая свой хвост, превращается в безконечное существо, в символ вечности. По еврейской легенде, змея олицетворяет само познание—познание добра и зла. В индусских религиях, столь богатых превращениями и воплощениями всех родов, изменениями растений в животных и животных в божества, Ганеза, т.-е. слон, был воплощением мудрости, а на острове Бали он в качестве третьяго лица, вместе с божествами Дурга и Сива, составлял Троицу. Не являются ли также чрезвычайно важными божествами обезьяна Хануман и, в особенности, священная корова браманистов,—божествами, на которых обращаются взоры 200 миллионов людей? Апис и Анубис в течение многих веков царили на берегах Нила, а Иегова евреев был непосредственно окружен крылатыми быками, «херувимами», которых он облекал сверхъестественною силою. На основании религиознаго культа также признают первобытные люди животных лесов, степей и морей, оленя, косулю, бобра, медведя, бизона, тюленя, кита своими предками, положившими начало той или другой группе семей. Как бы в силу атавизма, негры на острове Гаити признавали своим божеством объект поклонения их предков дагомейцев—змею Воду,—это им ставится даже в большую вину!

Даже представители христианскаго учения, во имя котораго философы отказывают животным в религиозности, нередко противоречили собственной логике,—не мало церковных синклитов признавало то или другое животное ответственным за свои деяния и приговаривало его к костру, к висилице или секире палача. Не сопутствует ли также каждому из евангелистов в старинных произведениях церковной скульптуры и живописи (рис. на стр. 279) свойственное ему эмблематическое животное? Действительно, каждая народность любит приписывать окружающим живым существам свои собственныя верования. Христианские соборы заклинали животных именем Пресвятой Троицы, и в мифологии средних веков животныя часто становились посредниками Богоматери или сатаны, святых или демонов, и им приписывалось вполне точное знание религии.

Совершенно так же перувианцы, потомки племен кихуа и аймара, которые поклонялись богу-солнцу, сохранили из своего древняго культа представление, что их вьючныя животныя, ламы, при восходе солнца всегда обращаются к востоку и приветствуют солнце слабым блеянием. Будучи сами слишком трусливыми и боясь, вопреки воле своих проповедников-миссионеров, пришедших из Европы, преклоняться пред божественным светилом, озаряющим вершины гор, обитатели Андов считают лам своими заступницами перед божеством, выполняющими за них этот религиозный обряд.

Путешествующие с караванами мусульмане Персии и Аравии замечают также, что верблюды, лошади и мулы останавливаются внезапно, когда услышать голос муэдзина, призывающаго во главе каравана правоверных на молитву; из этого они заключают, что и животныя знают свои обязанности по отношению к Аллаху.

Не к чему, однако, обращаться к басням,—достаточно изучить животных, с которыми нам приходится жить, чтобы убедиться в том, что и у них существует религиозное чувство, почти столь же ясно выраженное, как у человека. Конечно, они не владеют речью и не могут выразить своих чувств, но не проявляют ли они телодвижений, жестов, взглядов, интонаций голоса и того таинственнаго трепета, который внезапно позволяет понять нам их чувства и мысли? Не подлежит сомнению, что настоящие «кандидаты на звание человека»—собака, кошка и другия домашния животныя—разделяют нередко необъяснимый страх, вдруг объемлющий их хозяина, человека: религиозныя, как и их господин, они ощущают такой же страх перед неизвестностью, и воображение их возбуждается фантомами: они подмечают зависимость явлений от причин, но не умеют их истолковать, и возникающия у них объяснения пугают их.

Религия

Не наблюдается ли также у животных необъяснимой страсти к тем или другим предметам, которые не имеют для них никакого практическаго значения? Они считают их чем-то в роде амулетов или фетишей, подобных тем, которыми пользуются негры. Наконец, то глубокое, захватывающее чувство, побеждающее все препятствия, выдерживающее все испытания, с которым животныя относятся к своему другу-человеку,—не напоминает ли оно настоящий религиозный культ, совершенно такой же, как проявляемый человеком к тому, что он обоготворяет?

По существу все религии, как животных, так и человека, все религиозные культы, как бы ни были они разнообразны и даже противоположны друг другу, имеют аналогичное происхождение и развиваются параллельно. Каждый человек, захваченный общим вихрем жизни, но желающий, тем не менее, сохранить и развить свою индивидуальную силу, ищет опоры во внешнем мире, чтобы помочь себе, когда его одолевает страх, чтобы отстранить от себя угрожающую опасность, осуществить охватывающия его желания.

Является ли основным начальным чувством страх, как свидетельствуют о том священныя книги и древние авторы, «страх перед Богом—начало премудрости», или же, как доказывает Фейербах, в основе лежит нечто более широкое,—именно, жажда лучшаго и искание счастья,—во всяком случае, человек хватается за все, что находится вне его и рисуется его воображению действительным защитительным средством. В этом заключается основной принцип религии, сохраняющейся вечно.

Во всем остальном верования отдельнаго человека, группы людей, народности или нации принимают тот характер, который складывается под влиянием первоначальной географической среды и среды второго порядка—исторической жизни. Глубокое значение имеет тот факт, что имя, данное древними германцами самому высокому их божеству, было «Oski» или «Желание»: 2.000 лет спустя, философам пришлось лишь подтвердить этимологию этого слова и признать, что божество, создаваемое человеком, является не более как отражением его желаний! Созданное нашим воображением идеальное могущественное существо должно дать нам то, чего мы желаем,—оно и создается для того, чтобы удовлетворять нас.

Происхождение всех религий имело в своей основе также и еще один чрезвычайно важный элемент, связанный с питанием,—именно, потребность во временном освобождении умственных сил от напряжения,—освобождении, которое достигается либо отдыхом, либо опьянением.

Наклонность к опьянению себя—не что иное, как результат усталости мысли,—человек утомляется разсуждать, сравнивать, следить за собою и своими действиями, превращать волевые импульсы в сообразныя законам логики движения; чтобы отдохнуть от этой деятельности, он предоставляет свободу своему разнузданному воображению, захватывается мистическою игрою мысли, делающею невозможное возможным, ищет наслаждения в безумии или даже в смерти, которая дает забвение всего! Подобно тому как в повседневной жизни за периодом деятельности следует сон, так чередуется и жизнь, регулируемая разсудком, с периодами, когда человек отрицает всякое участие разума, даже презирает его и ищет другого оправдания своему существованию. Отсюда и проистекает та потребность в опьяняющих напитках или даже в одуряющих ядах, которую мы встречаем в безконечном множестве форм у всех народов земного шара,—напитки эти вносят приятное разнообразие в жизнь несчастных и даже в жизнь счастливцев. Голодающему грезятся постоянные пиры, а тому, кого все ненавидят, снится безконечное счастье всеобщаго обожания и преклонения.

Религиозные обряды

Такая усталость в деятельности и потребность в грезах проявляется в большей или меньшей степени у всех людей; она во всех странах и во все времена получает общее распространение, благодаря сходству среды, благодаря заразительности примера и подражательности,—так и возникают группы людей, связанных религией. Каждая такая толпа захватывается общим движением, повинуется одинаковой безумной страсти, увлекается одним и тем же вихрем тоски, отчаяния, экстаза и безумия,—потому эта толпа выполняет и одинаковыя действия, стремится осуществить одинаковыя галлюцинации, вызвать их одинаковыми средствами.

Многия религии получили такое значение, что повели к образованию корпораций, обладающих особыми служителями—жрецами; в некоторых религиях имеются даже полубоги или земные боги,—слова, жесты и действия их заменяют для верующаго необходимость размышлять над религиозными вопросами. Предпринимаются и общественныя церемонии, в течение которых человек, как отдельная личность, совершенно исчезает. В течение положенных часов он должен вставать, садиться, кланяться, произносить известныя слова, слушаться известных жестов, определенных мотивов, вдыхать те или другие ароматы, опьяняться теми или другими напитками,—одним словом, жить и действовать сообразно с движениями, предписанными жрецом, или сообразно с традициями, передающимися с незапамятных времен. Таким способом научается человек вертеться как дервиш, привыкает приводить себя в безчувственное состояние как аиссауа, который прокалывает себя булавками и иглами, таким же способом «восходит он на седьмое небо», как апостол Павел или Магомет. Обыденная жизнь человека заменяется новой жизнью, полной религиозных грез и безумия!

Способ, каким человек добывает свою пищу, оказывает влияние на его религиозныя увлечения, также как влияет и на все его мысли, весь его образ жизни, привычки, знания и искусства. Именно вокруг добывания насущнаго хлеба вращается прежде всего умственная деятельность человека. Охотник или рыболов всегда введет в свои сказки и легенды тех животных, которых он преследует; их же причислит он и к своим богам. Кочевник, непрерывно странствующий со своими стадами, постоянно будет видеть себя, как в этой жизни, так и в рисующейся ему будущей, окруженным верблюдами, быками или овцами и будет поддерживать порядок между своими стадами. Наконец, могла ли идея безсмертия души, имевшая в течение долгих веков и тысячелетий своей эмблемою зерно, бросаемое в землю, явиться у каких-либо других народов, кроме народов земледельческих? Коль скоро народ меняет свое отечество и, вытесненный войною или чем-либо другим, переселяется в новую страну,—легенды его и традиции немедленно приспособляются к новой среде. Даже в наших современных религиях, например, хотя бы в буддийской или в католической, совершенно точно урегулированные священнослужителями кодексы верований все же меняются со временем, несмотря на то, что установленныя в древности церемонии сохраняются.

Первобытный человек, чувствуя в себе брожение жизни, приписывает и всем окружающим предметам жизнь, аналогичную своей собственной. Если его ударяет камень, человек считает его проникнутым к себе враждебными намерениями, если он споткнется за выступ почвы, он толкает его также ногой, думая, что этот выступ причинил ему преднамеренное зло. Точно также он любит ветви, затеняющия его от солнца, любит цветок, радующий его своим ароматом, и сердится на хлещущие его кустарники и на шипы, вонзающиеся в его кожу, на горькия ягоды, обманывающия его разсчеты.

Каждое впечатление вызывает в нем удовольствие или злобу; он чувствует себя связанным со внешней средою целым потоком впечатлений, которыя поддерживают в нем постоянную религиозную иллюзию, заставляющую одухотворять внешний мир. Анимизм этот, наблюдаемый в рудиментарной форме у животных и у детей, которыя бьют со злостью всякую безделушку, причиняющую им неприятность, кажется смешным людям взрослым, видящим ясно связь между причиной и следствием, между неодушевленным камнем и вражеской рукой, которая его бросила. Тем не менее, такое ошибочное восприятие жизни окружающаго мира сохраняется и в наши дни в идеях морали и в истории религии.

Анимизм

Дело в том, что многия случайности повседневной жизни возникают вследствие причин, которыя не легко себе объяснить: наука о явлениях природы открыла нам пока лишь свои ближайшие горизонты, а между тем потребность в объяснении всего велика. Первобытный человек, под влиянием этой потребности, ищет в непосредственно окружающих его предметах таинственных причин тех явлений, которыя его поражают. На обширной арене жизни каждое существо кажется ему играющим особую роль, специально направленную к пользе или ко вреду его собственной персоны—этого «центра мироздания»; все, что он видит, кажется ему населенным безплотными духами, либо благосклонными к нему, либо враждебными,—у каждаго ручья ему рисуется наяда, в каждом дереве—дриада, все удивительнейшим образом оживлено и одухотворено, каждый предмет, вплоть до малейшей травинки, представляет собою фетиш.

Окруженный духами, как густою тучею назойливых комаров, человек принужден проводить свою жизнь в постоянных сношениях с ними,—с одной стороны, он заклинает их, с другой—обращается к ним с молитвами.

Считая себя, как это и вполне естественно, главным центром вселенной, дикарь воображает, что все явления природы совершаются исключительно для него и ради него, что все они сцепляются, чтобы испугать его или обрадовать. «Это случается только со мною»!—восклицает и до сих пор эгоист в своей наивности. Иногда же ему кажется, что вокруг него витают безплотные духи, принимая форму то камней, то деревьев, что звезды ему улыбаются и листья шепчут ласковыя слова! Все, окружающее человека, может сообразно с обстоятельствами или устрашать его, или успокаивать, все может становиться или духом добрым, или злым демоном, и потому невозможно дать логичной классификации божеств добрых и злых. Помимо того мифологическия представления меняются у различных племен и народностей, божества получают другия наименования, хотя по существу и остаются теми же продуктами фантазии человека; благодаря этому нет возможности разобраться во всей этой путанице.

Анимизм и фетиши

То или другое курьезное совпадение, то или другое странное обстоятельство вызывает иногда у человека представление о «чуде» и может придать самому обыкновенному предмету в воображении человека первостепенное значение; в общем, однако, должно сказать, что предметы поклонения, настоящие или воображаемые,—«фетиши» (очень меткое название, данное португальцами, «feiticos» или «сделанное искусственно») распределяются в известной иерархии, всюду более или менее одинаковой.

Некоторые из диких зверей, равно как и некоторыя домашния животныя, являются одними из сильнейших фетишей. Далее, исключительныя личности, волхвы, целители, наконец, вожди занимают также высокое место среди безконечнаго множества обоготворяемых существ; даже некоторыя произведения природы, несмотря на то, что они состоят из безконечнаго множества независимых одна от другой частиц, представляются, тем не менее, человеку отдельными могущественными божествами; реки, горы, мысы, безконечный океан, облака, дождь, солнечные лучи, сама мать-земля, плодородная Гея, из которой мы произошли и в которую нам суждено сойти,—все эти области безконечнаго пространства являются божествами для монголов, якутов и даже объякутившихся русских. Наконец, небо, во всей своей безпредельности, в глазах обитателей той планеты, которую оно обнимает, также не более как особая божественная личность,—его следует бояться и к нему должно возносить молитвы, подобно тому как и ко всякому другому величественному явлению природы, с которым человек приходит в соприкосновение. Потому вполне правильно разсматривать обитателей Поднебесной империи, почитающих гениев Земли и Неба, как народ, едва миновавший в своей эволюции период фетишизма. Впрочем, в действительности, какая нация может считать себя развившейся без прохождения стадии этой всемирной религии?

Итак, миллионы и миллиарды душ верующих могут сойтись на поклонение столь великому фетишу, как Земля и Небо. Но величие высших фетишей не препятствует верованию во влияние множества фетишей безконечно малых, и, напр., сыновья Поднебесной империи, сопровождающие поклонение Небу множеством точно соблюдаемых церемоний, вносят еще более рвения и старания в те тысячи мелких обрядов, которых требует культ «фан-шуй», т.-е. культ безконечнаго множества духов, обитающих в воздухе и в воде. Нигде искусство волхования, искусство делать себе благосклонными духов не приобрело такого колоссальнаго значения, как в Срединной Империи!

Современныя историческия события Китая были в значительной степени обусловлены охватившим желтолицых возмущением тою безцеремонностью, с которой европейские инженеры, проводя железныя дороги, переворачивали священную землю и, не оказывая никакого уважения духам земли, оскорбляли их.

Верования в духов

Из верования в безконечное множество духов, представляющих собою деятельныя силы природы, возникает религия поклонения природе—«натуризм». Все обладает жизнью, по убеждению человека,—об этом свидетельствует уже большинство наших языков, в которых всем предметам приписывается обладание полом, ко всем предметам прилагается местоимение «он» или «она». До изобретения средняго рода, который новейшаго образования, не было предмета, не обозначавшагося существительным мужескаго или женскаго рода.

К духам земли, окружающим человека со всех сторон, присоединяются души всех ранее живших людей, всех, кого более уже нет: натуризм превращается в «анимизм» или, скорее, сливается с ним. Смерть непрерывно косит вокруг человека его окружающих, и таинственные призраки—«души» или «духи» умирающих сливаются с фантомами также неизвестной природы, исходящими из земли, из деревьев, из всего окружающаго.

Человек видит себя постоянно окруженным этими духами различнаго- происхождения, но одинаковой силы; смерть врывается в его существование внезапно, сопровождается нередко ужасными проявлениями, и потому он охотно готов признать ее страшнейшим божеством. Обитатели Георгии титулуют свирепствующую среди них моровую язву или иную эпидемическую болезнь «Великим господином» и при обращении к ней употребляют самыя льстивыя выражения. Дикарь пробует заклинать смерть, когда она является к нему врагом, уносящим его товарищей, родителей или друзей, оп призывает ее, как союзника и покровителя, когда хочет умертвить опаснаго для него хищнаго зверя или ненавистнаго врага, к которому пылает местью. Человек чувствует и видит реющия вокруг него души мертвых, души, покинувшия тела убитых вокруг него товарищей,—оне то благосклонны к нему, то его безпокоят. Люди так хорошо видят эти души, они так слышат их вопли, что, ища от них спасения, тот, кто их боится, старается запутать в лесу свои следы, чтобы души заблудились, переносит свою хижину на новое место, замуровывает или задвигает засовами двери, переодевается в другое платье, чтобы его не узнали, даже начинает говорить на другом языке и оставляет свой прежний.

К счастью, между этими страждущими душами имеется достаточно таких, которыя могут быть успокоены. Родственники умершаго нередко предупреждаются сном о том, в каком месте находится его тело и какия оно претерпело изменения. Иногда они слышат его голос в ветвях деревьев и заключают, что он туда переселился; в других случаях—они открывают его присутствие в каком-нибудь лесном животном, которое получило с ним сходство. Благодаря переселению душ, происходящему при переходе из прежней жизни в новую, скала или источник, растение или животное могли сделаться прибежищем странствующей души. Достоверным казалось лишь то, что жизнь непрерывна и вечна; первобытные люди понимали это, однако, самым простым и реальным образом: они не могли понять вечности жизни с точки зрения неразрушимости материи и сохраняли, просто, непоколебимую уверенность в том, что души умерших постоянно сопровождают их и находятся вместе с ними, относясь к ним так же, как при жизни, или дружественно, или враждебно.

Такими образом, боясь смерти, этого удивительнаго превращения человека, при котором он перестает дышать и двигаться и начинает разлагаться, люди, в то же время, верили в вечное существование жизни во множестве различных форм. «Смерть» не была для них смертью; человек исчезал, но лишь кажущимся образом, и если он не находил себе убежища в теле какого-нибудь другого животнаго, то во всяком случае наиболее тонкая часть его собственнаго существа делалась невидимой, как воздух, и носилась вокруг его жилища, скрывалась между шелестевшими листьями. Еще и в наше время в Вервье, при поминках по покойнике, запрещают детям бросать камнями в изгородь, так как боятся оскорбить душу усопшаго.

Погребение

Но если эти души живут, то как могут оне поддерживать свое существование вне условий, необходимых для жизни? Здесь начинается уже область чуда. Человек представлял себе, что блуждающия души потеряли связь с телом против своего желания, вследствие колдовства или какого-нибудь насилия со стороны злых духов. Итак, следовало прежде всего бороться с этими враждебными силами. Сыновняя преданность и та солидарность между людьми, которую отрицают пессимисты, несмотря на то, что она привязывает даже людей живущих к тем, которых уже нет на свете, требовали, следовательно, чтобы первобытный человек постарался поместить покойника в подходящия для него условия.

Прежде всего он должен был предоставить ему жилище, которое было бы ему по вкусу; вот почему способы погребения должны были сильно различаться, в зависимости от природы страны и от развития местной техники. У некоторых племен покойника погребали вблизи его очага, у других—его душу заключали в деревянную куклу, в восковое изображение или просто в лоскуток ткани, который вешали в хижине. Ветвь священнаго дерева, особая постройка, возведенная на помосте, носовая часть лодки—считались иногда также местами пребывания мертвых. У многих племен священное пламя должно было уничтожить тело человека и теснейшим образом слиться с его истинной душою. Племена, отличавшияся особой храбростью, давали своим покойникам самое достойное им погребение—в своем собственном теле! Племя батта на Суматре, чукчи в Сибири и многия другия племена поедали своих стариков.

Даже и еще более утонченные способы внедрить в себя души умерших применяются некоторыми племенами,—они пьют жидкости, вытекающия из разлагающагося тела. Так в некоторых местностях Зондскаго архипелага должны были поступать вдовы, для того чтобы остаться верными своим умершим мужьям: оне, сидя в своей хижине, высасывали все из любимаго тела, пока оно не превращалось в высохшую мумию. У племени аливуру (альфуру) на островах Ароэ, к западу от страны папуасов, дети после смерти родителей примешивают к своим лепешкам из саго кусочки тела почивших и таким образом съедают их в течение нескольких недель; во время поминок у них передается из рук в руки чаша, в которой аррак смешан с жидкостью, вытекающею из трупа,—все присутствующие пьют из нея, чтобы приобщить себя к усопшему.

Имеются также племена, которыя сами оставили этот отвратительный обычай, но заставляют рабов поедать своих мертвых, как бы передавая им на это полномочия. Такая замена аналогична условиям, которыя мы встречаем у тибетцев, бросающих свои трупы собакам, и у парсов, которые предоставляют самой природе возстановлять тела при посредстве коршунов-стервятников. Древние обитатели Эфиопии рисовали на своем теле изображения родителей или усопших друзей. То же самое в сущности делаем и мы, нося на себе медальоны с изображениями покойников, с прядями их волос и т. п.

Поедание трупов, хотя и зависит от стремления войти в самыя тесныя отношения с ушедшими в лучший мир, явление все же относительно редкое в людской среде,—обыкновенно покойникам дают превращаться в первоначальные элементы путем медленнаго разложения. Мясо всегда предоставляется разрушению, тогда как кости часто сохраняются, особенно череп и кости голени, которые сберегаются многими племенами. Племя гуарани на Ориноко предоставляет трупы покойников рыбам, которыя совершенно очищают скелет от мягких частей, и затем он сохраняется, как фетиш.

В каком бы виде ни оставалось тело, предполагается все же, что оно не может жить вечно без поддержки,—необходимо кормить его, либо предоставляя целую трапезу, что было бы, однако, слишком невыгодно для семьи или для общины, либо жертвуя ему лишь кое-какия крошки и капельки, которых, как предполагается, достаточно для питания теней. Так, греки и римляне наклоняли чашу с вином над огнем, чтобы тонкая струйка драгоценной влаги, вылившаяся на очаг и испарившаяся, сделала к ними благосклонными богов и духов. Покойник у них получал в руки палку, чтоб он мог продолжать свой жизненный путь и по ту сторону гробовой доски,—путь к берегам, быть может, более счастливым! Во времена Гомера, в тех странах, где были известны уже домашния животныя, покойнику давалась лошадь или бык в качестве спутников в загробной жизни; точно также северные викинги снабжались при погребении ладьею, чтобы у них была возможность продолжать свои странствования для открытия и завоевания неведомых берегов.

Если в стране были известны деньги, то покойнику клали монету, чтобы он мог ею воспользоваться в загробной жизни. Еще современники Сократа и Сенеки суеверно придерживались этого древняго обычая, а в некоторых частях Европы даже и до сих пор цивилизованные люди соблюдают при погребении такую же обрядность. Наконец, если покойник был великим вождем, то на костер или в могилу его сопровождала нередко целая свита умерщвлявшихся тут же воинов, женщин и рабов.

Итаки, в безконечном множестве душ мертвых, наполняющих пространство, душ, которых не меньше, чем листьев на деревьях или песчинок в море, устанавливается все же некоторая иерархия, аналогичная той, которая замечается среди живых данного народа: если у народности царит равенство, и мертвые считаются равными; у тех же народностей, у которых могущество одних основывается на рабстве другой части населения, отношение к мертвым бывает различно и от поклонения доходит до полнаго пренебрежения. Создание касты жрецов обусловливает также различие в отношениях к усопшим, так как жрецы и священники выдают себя за судей и за распределителей наград и наказаний в загробной жизни. Однако, как бы ни верил человек в истины, высказываемыя религией, у него всегда остается в душе некоторое сомнение. Кальвинисты, как известно, проповедывали, следуя апостолу Павлу и св. Августину, идею предопределения: судьба людей, по их представлениям, заранее предначертана свыше. Точно также на островах Таити туземцы верят, что души усопших слепы и, выходя из тела, в зависимости от случая, наталкиваются либо на камень, открывавший им путь к вечной жизни, либо на камень, за которым вечная смерть.

Жертвоприношения

Жрецы, подобно военачальникам, выделились из толпы путем естественнаго отбора: люди, выдающиеся особым умом или большою опытностью, или просто хитрые пройдохи приобретали в течение своей жизни сильное влияние благодаря тому, что давали правильныя или казавшияся правильными объяснения различным событиям жизни, давали советы и указания при подходящем случае. Сперва их влияние являлось вполне законным, но ничто так не развращает, как успех, и уже само их благоразумие должно было увлечь их и сделать лицемерными всезнайками. Магия сделалась, таким образом, ремеслом, имеющим целью лечить людей от болезней и отклонять от них злую судьбу, навлеченную другими колдунами или злыми духами, и ремесло это недурно оплачивалось, так как без подарка божеству или посреднику между ними и человеком—не было спасения! Частица истинной науки присоединялась к предполагаемым познаниям жрецов, благодаря которым они могли, будто бы, привлекать благосклонность божеств и отклонять злыя козни духов, носящихся в воздухе; магия служила даже предметом обучения и передавалась от учителя ученикам. Образовывались целыя общины лиц, изучающих магию, и мало-по-малу в каждом племени возникала группа магов-жрецов, пользующихся известными привилегиями и тем более опасных, что к их сознательным или безсознательным плутням примешивались также и действительныя знания природных явлений. Римский medicus заклинал болезни бормотаньем непонятных слов. Колдун-индеец вопрошает совета у животных «тотемов» и окружает себя черепахами, лебедями, воронами и сороками (Шулькрафт). Другие волхователи уединяются и беседуют с божествами наедине.

Такая высшая каста людей, воображавших или, по крайней мере, утверждавших, что им известен мир духов, держала целые народы и нации в состоянии постояннаго страха,—она должна была безсознательно спекулировать на легковерии наивных людей и их боязни смерти и неизвестнаго загробнаго мира; к этому побуждало ее уже желание увеличить свое могущество и богатство. Сделавшись посредниками между людьми и духами, жрецы в своих собственных интересах должны были представлять людям духов как существа чрезвычайно злобныя и мстительныя,—таким образом должно было выше цениться их собственное посредничество и заступничество! «Великий Калит,—говорят колдуны на Палаосских островах о духе, которому поклоняются,—Великий Калит любит есть людей»! Обитатели Таити повторяли тоже, производя свои детоубийства, что проливать кровь—«заслужить любовь бога». Не является ли и царящий в небе Иегова евреев «Богом жестоким и мстительным»? И греческий Зевс спокойно возседает на Олимпе в своем величавом безразличии и радуется жестокой братоубийственной войне, которую ведут троянцы и ахеяне.

Эта жажда крови, эта страшная ненависть безчисленных духов могла быть утолена лишь одним единственным средством—жертвою. Подобно тому как во время пожара, уничтожающаго лес, дикарь зажигает часть леса, чтобы пожар утих, так и божеству, жаждущему потоков крови, предлагается немного ея в надежде, что оно удовольствуется ею и человеку удастся выиграть время! Но там, где население жило под постоянным страхом, внушаемым жрецами, небольшого количества крови было недостаточно,—ея требовались целыя реки, и жажда богов никогда не могла быть утолена. Отсюда проистекал долг каждаго поклонника жертвовать божеству все, что было у него самаго дорогого. До того, как ангел, посланный Богом, удержал руку Авраама, занесенную над его сыном Исааком для принесения в жертву Богу, сколько других отцов должно было совершить подобныя же кровавыя жертвоприношения! Отец мог искупить свои грехи лишь смертью сына! Кв западу от озера Стефании туземцы племени боран умилостивляют своего бога Неба—«Вак», принося ему в жертву своих детей, родившихся в течение первых лет супружеской жизни,—у одних в течение первых четырех лет, у других—даже в течение восьми. Новорожденныя дети бросаются в лесу, и их растерзывают дикие звери. После этого периода очищения боран называют себя «раба» и считают тогда, что расквитались со своим богом; жрец совершает над ними обрезание, и родившихся позднее детей они сохраняют и даже очень любят и ласкают.

Без сомнения, легенда о жертвоприношении Авраама олицетворяет то смягчение нравов, которое произошло в течение истории еврейскаго народа, когда человеческия жертвоприношения были заменены закланием животных, но и после этой эпохи сколько раз еще страх перед Богом заставлял родителей проливать кровь своих детей! У греков «царь-царей» Агамемнон заклал в жертву богам свою дочь Ифигению, а Иефтей предал палачам молодую девушку, вышедшую ему навстречу со своими подругами, чтобы увеселять его песнями и пляскою. Царь Давид жертвовал даже своим народом ради того, чтобы заслужить прощение в своем непослушании перед Богом: «Так как я прегрешил перед Тобою,—взывает он,—то возьми мой народ и умерщвляй его, пока Ты не насытишься»!

Впрочем, не было непременной необходимости проливать постоянно кровь своих соотечественников,—война давала средство умилостивлять богов и духов за счет враждебных народностей. И действительно, приходится видеть, что целыя народности исчезают с лица земли для удовлетворения кровожадности божеств. Так евреи принесли в жертву Иегове обитателей всей «страны обетованной», и в тех редких случаях, когда кто-нибудь из них из-за инстинктивной жалости или из-за необдуманно даннаго обета оказывал пощаду тому или другому из местных жителей, это считалось преступлением. Мы можем, впрочем, не только открыть источник, из котораго возникла идея принесения кровавых жертв духам в первобытныя времена, но можем и констатировать сохранение ея до наших дней,—ведь и теперь еще после битвы победители поют хвалебный гимн Богу, как богу войны!

Нет ни единой древней формы первобытной религии, которая бы, под влиянием оставшихся неизменными причин, не сохранилась в большей или меньшей степени и в наших современных цивилизациях. Так, например, культ отрубания голов, распространенный среди столь многих доисторических племен, встречается и до сих пор у некоторых племен даяков острова Борнео. В представлении дикаря его нравственныя обязанности по отношению к человечеству ограничиваются той частью последняго, которую составляет его собственное племя; в силу этого, он считает настоящей доблестью отправиться к соседним чужим племенам, поотрубать там людям головы и принести их домой своей семье. Без совершения убийств, которыми он мог бы похвалиться, он не считается даже человеком: пролить человеческую кровь—это первый долг кандидата на звание правоспособнаго мужчины. Не является ли, однако, воспитание, которое получают эти сыновья лесов, сохраняющее, впрочем, очень хорошия и благородныя отношения в среде своего собственнаго племени, совершенно подобным тому, какое получают и наши молодые современники? Ведь и их учат, что великая честь и слава в том, чтобы убивать неприятелей или просто каких-нибудь негров отдаленной, малоизвестной страны! Даяк хвалится тем, что происходит от головореза, но и в нашем современном обществе не считается ли высокою честью происхождение от людей, которые прославились тем, что не выпускали из своих рук меча, бердыша и аркебузы?

Религиозныя убийства, вдохновленныя и урегулированныя во всех своих деталях культом духов, сопровождались во многих случаях людоедством. Разумеется, каннибализм мог иметь своей первопричиной иногда также и голод, как это нередко случалось и в течение историческаго периода в осажденных городах, на затерявшихся в море судах и во время путешествий по безконечным льдам среди снегов и в глухих девственных лесах. У человека, однако, также как и у животных, такие факты являются исключительными,—как правило они наблюдаются разве лишь кое-где в Африке, напр., в области реки Нигера, где встречаются населенныя места, на рынок которых ежедневно поступает известное количество человеческаго мяса,—оно разсматривается там как простая говядина убойнаго скота.

Трапезы, за которыми человек ест мясо себе подобнаго в качестве некотораго религиознаго акта, являются всегда церемониями, носящими характер возвышеннаго и крайне важнаго действия. Если воин поедает сердце или мозги своего врага, чтобы воплотить в себе храбрость и ум побежденнаго противника, то понятно, что этот акт имеет в его жизни значение первостепенной важности,—ведь он таким способом удваивает свои физическия и нравственныя силы!

Еще большее значение получает подобная трапеза в том случае, если жертва—сверх-человеческая. Может, пожалуй, показаться, что это неисполнимо и немыслимо, так как боги гораздо могущественнее человека. Последний, однако, вдохновляемый фанатизмом веры, может совершать и чудеса, особенно при участии волшебства жрецов! Когда нация подвергалась крайним опасностям, часто обычныя жертвы—бык или агнец, чистыя молодыя девушки и красивые, безпорочные юноши—считались недостаточными для того, чтобы отвратить гнев Божий. Приходилось приносить в жертву царских сыновей, самих царей и даже сыновей бога! Верующие, хотя и являются обреченными на кару и не могут заслужить прощения, получают все же возможность возстановить свою плоть и кровь плотью и кровью бога,—он умирает, но для того, чтобы затем возродиться, приносит себя в жертву, но для того, чтобы потом воскреснуть и явиться высшими судией живым и мертвым.

Итак, все современныя религии, в каких бы разнообразных и сложных формах по внешности оне нам ни представлялись, происходят от той первейшей потребности, которая мучит дух еще первобытнаго человека,—потребности понять или, по крайней мере, получить хоть какое-нибудь объяснение явлениям природы, получить решение загадки смерти и загробной жизни. У людей чистых духом и искренних эта потребность познания выливается в высокой и чистой форме и придает необыкновенное благородство их религиозным стремлениям: искание истины соединяется у них с добротою сердца и глубиною мысли. В давния времена люди ощущали, быть может, лишь несколько более смутно, но не менее глубоко, чем в наши дни, что существуют общия причины, определяющия и связывающия безчисленныя отдельныя явления; в хаосе конечнаго мира они предчувствовали нечто безконечное, чему старались дать имя и в тысячах проявлений коего старались найти связь, сливающую эти проявления во единое, в целое,—они создавали такими образом одновременно и монотеизм, и пантеизм. Действовала в человеке еще и другая сила, превращавшая его в существо религиозное, сила эта—любовь, которая привлекала его ко всему внешнему миру, живущему жизнью, сходной с его собственной, привлекала к ручейкам и рекам, к лесам и скалами, к горам и облакам, к голубому небу, к кровавой заре, к таинственным сумеркам, к ярко блещущему солнцу и к звездам, мерцающим в пространстве.

Религия и справедливость

Эволюция религии уже самым развитием своих оснований должна была вовлечь человека в странную на первый взгляд иллюзию. «Ab Jove principium» («от Юпитера проистекло начало»)—гласит пословица, но представление это совершенно ошибочно! Люди сами положили начало своим божествам, создав вождей и жрецов, установив их иерархию, подчинив слабых сильным, бедных—богатым, доверчивых и наивных—хитрым и вооружив в то же время угнетенных чувством протеста. Воображаемое общество богов на небесах соответствует вполне действительному обществу людей на земле. Когда народы получили царей, стремящихся ко всемирному владычеству, они создали и бога-властителя, царящаго в небесах и управляющаго людьми и духами. Каждому колебанию в жизни человечества соответствовало такое же движение в природе мира богов; возвышение и падение властителей земли, как бы отражаясь в пространстве, сказывалось на отношении к царящим в небесах божествам,—к ним или относились с восторженностью, или же интерес к ним ослабевал,—ведь воображаемые образы и галлюцинации людей основываются всегда на реальной почве!

Однако, все те, кому жилось хорошо при прежнем положении вещей, под влиянием известной консервативности, свойственной установлениям человека, под влиянием традиций, старались постоянно сохранить существующий порядок долее, чем следовало; цари, жрецы и все их прихлебатели всегда с большою ревностью поддерживали в народе веру в те образы богов в небесах, которые были созданы их предшественниками; они всегда старались сохранить прежния религиозныя церемонии и все те нравственныя правила, которыя были связаны с религией. Цари, когда им угрожает опасность, получают помощь от богов, созданных ими самими.

Миллионы людей в течение множества последующих поколений единодушно приходили к одному и тому же соглашению, и, в конце концов, совершенно абстрактные образы получили полную конкретность, так что призыв сильных мира сего в случае угрожающей им беды не остается без ответа со стороны властителей небес. Политическая и социальная организация образует с принадлежащими к ней божествами одно неразрывное целое, в котором отдельныя части непосредственно реагируют друг на друга: земные властители возводят на небесный трон богов, эти же последние, с своей стороны, удлиняют сроки существования монархий и церкви!

Каждая религия устанавливает учение нравственности сообразно со своими требованиями или, вернее, черпает из общаго всем людям запаса жизненных правил те, которыя ей кажется выгоднее предписывать людям. Вполне естественно, что истолкователи религиознаго культа воображают, будто они, именно, являются творцами морали. Они имеют тем более оснований думать так, что, являясь заклинателями духов и по своему истолковывая веления свыше, они стараются также и сами сделаться исполнителями высшей воли, устанавливают наказания за ея нарушение и применяют их как к себе, так и к верующим. Справедливые на словах, они стремятся быть такими же и на деле. В первобытныя времена жизни народов, до того, как совершилось расщепление основных социальных функций, обе власти—священническая и судейская—соединяются обыкновенно в руках одних и тех же лиц.

Как бы ни мнили, однако, о себе священники и судьи, что они существа высшия, божественныя по своей природе и стоящия вне окружающаго общества, они, тем не менее, такие же люди, как и все остальные, и черпают свои идеи и предразсудки из общаго всем запаса. Применяя наказание к тем, кто, по их мнению, такового заслуживает, они исходят обыкновенно из принципа, который кажется ими самым справедливым,—именно, из принципа возмездия. По этому принципу наказуемый должен потерпеть то, что он причинил другим,—за рану ему наносится рана, убийство карается смертью.

Очень распространена ошибка отожествлять идеи возмездия и мести,—наказание, тожественное с преступлением, казалось уже в основе правильным, и даже у самого приговореннаго мысль о наказании могла сливаться с раскаянием: раскаивающийся грешник мог считать сам вполне естественным, что он должен наказать себя или может быть наказан другими совершенно теми же страданиями, которыя он причини другим. Таким образом, месть—правило «удар за удар»—является отнюдь не единственной исходной точкой в эволюции наказания. По мнению Тарда, происхождение наказаний из принципа мести, хотя и кажется самым понятным, имеет все же второстепенное значение: главнейшим источником является наказание, так сказать, семейное, при котором, наказуемый испытывает, с одной стороны, стыд, с другой—угрызения совести.

Из-за идеи наказания, как возмездия, считавшейся всеми справедливой, так как она оставалась неверно понятой, сколько назначалось хранителями политической власти и блюстителями религии наказаний, пыток и даже смертных казней в отмщение за настоящия или предполагаемыя преступления против нравственности!

Главною основою права, созданного теми, кто от него получал все выгоды, являлось, что никто кроме них не обладает истиной, высшей справедливостью,—в награду за то они могут присваивать себе реальное обладание всеми земными благами. В этом лежит одна из главных причин того установления, встречаемаго на островах Океании, которое называется «табу»; оно известно, впрочем, и в остальной части земного шара под другими наименованиями—«законов», «долга», «приличий»! Состоит оно в полном запрещении простым смертным, обыкновенными подданным, иногда женщинам или детям, прикасаться к плодам или другим кушаньям, предназначенным для трапезы высших, принимать участие в наслаждениях старших, возвышаться до познания откровений, полученных избранными,—преступивших закон ожидает наказание, тюрьма, даже пытка и смерть! Неравенство явилось результатом такого присвоения себе богатств, силы или власти. Приходилось давать этому неравенству высшую, божественную санкцию, делать его основой, на которой держится мир!

Как бы то ни было, религия, это «откровение свыше», не имеет ничего общаго с началами правосудия, возникающаго исключительно из тех правил нравственности, которым приходится следовать в общественных отношениях.

Вследствие обычнаго обмана зрения, общаго одинаковым образом миру духовному, как и миру вещественному, люди ошибаются относительно направления движения, когда с одной стороны сами они, с другой—окружающее движутся в противоположных направлениях,—им кажется, что сами они неподвижны, тогда как окружающее мчится мимо них. В силу этого же, люди приписывают постоянство своими религиозным иллюзиям и противопоставляют последния правилам нравственности, которыя, по их мнению, вечно изменчивы. В действительности, справедливо как раз обратное: нравственность, т.-е. свод правил, которым должно следовать в общественных сношениях, существует уже в силу того, что отдельныя особи—безразлично даже животныя или люди—живут вместе, образуя общество; в то же время религия связана исключительно со стремлением к познанию неизвестнаго, полна порождений галлюцинации и гипотез и потому является второстепенным фактором в общем развитии человечества.

Совершенно, впрочем, справедливо, что, пока различныя религии существуют, оне влияют очень энергично на нравственность людей, им приверженных: оне направляют страсти людей, сообразно со своими догматами и с интересами своего культа; то, чему они придают исключительное наименование «морали»,—не более, как образ поведения людей, который для них наиболее выгоден.

Между тем действия человека являются безконечно разнообразными, в зависимости от влияния его инстинктов и влечений,—они колеблются вечно между двумя крайностями, с одной стороны—безграничной любовью и самозабвением, с другой—бешеной злобою и мстительностью. «Сколько злых дел может вызвать религия»!—говорит поэт,—она может удвоить жестокость человека, точно также как в другом случае доводить до крайности любовь его к ближним. При различных условиях внешней среды религия способствует дифференцировке учений нравственности, свойственных той или другой нации,—она указывает человеку: «здесь истина, здесь—заблуждение»!

Если же «нравственность» понимать в узком и наичаще употребляемом смысле этого слова,—как поведение, вполне отвечающее требованиям альтруизма, то не может подлежать никакому сомнению, что на нравственность такого рода религия не оказывала ни малейшаго влияния,—скорее даже религия затемняла и уродовала ее, внося путаницу в естественныя отношения между людьми. Отношения эти существовали с самых первоначальных времен, и потому альтруистическая мораль не менее древня, даже обладает большей древностью, чем само человечество.

Правда, животныя не могли высказать знаменитых правил, формулированных Буддою, Конфуцием и Иисусом Христом,—«не делай того другому, чего не желаешь, чтобы делали тебе другие», и «делай другому то, что желаешь, чтобы другие тебе делали». Животныя не обладали даром слова и не могли друг другу проповедывать подобный истины,—они умели, однако, применять эти истины на деле! Полное самозабвение, жертва жизнью за любимое существо или за общину, состоящую из особей, связанных между собой родством, или просто из друзей,—явления обыкновенныя во множестве групп животных, начиная от муравьев и птиц, до групп, наиболее высоко организованных. Один из философов сказал превосходно: «справедливость и добро—вот два основных устоя моральнаго равновесия; подобно тому оливковому дереву, из котораго Улисс сделал ножки своего брачнаго ложа, они пустили корни, когда появилось на свет первое человеческое общество, и никакия бури не вырвут их с корнями».

Не может подлежать сомнению, что взаимопомощь была с самых первых времен одним из могущественнейших факторов прогресса. Не правда ли,—за последния десятилетия мы присутствуем при полной перестройке стараго мира в мир новый, для создания коего человек при помощи науки привлекает на помощь даже излучения небеснаго пространства и соединяет свои слабыя усилия с силами мироздания?

Взаимная помощь во всей своей широте была спасительным средством для всех несчастных и для самой человеческой расы среди безконечных опасностей первобытнаго существования. Человек настолько нуждается в помощи ближних, что даже, например, оставаясь сам с собою, наедине, создает в своем воображении как бы двух людей, которые друг друга спрашивают и отвечают. Все мы живем друг для друга, хотя и черпаем начальную силу в нашей собственной личности. Во все времена было лишь наивной детской претензией или же химерическим мечтанием человека, во всем отчаявшагося, полагать, что один человек может обойтись без помощи других и сам своими слабыми силами постоять за себя. Сами условия жизни требуют полной солидарности между людьми,—она является квинт-эссенцией человеческой морали. Общность усилий практиковалась во все времена и не только когда люди сходились, ища помощи друг у друга,—солидарность существует и между людьми живущими и людьми, которые покоятся в могиле, между представителями человеческаго рода, относящимися сознательно к окружающему, и между ведущими еще почти безсознательное существование!

Какое предписание морали может превзойти в силе и выразительности пословицу, слышанную Радловым у одного из диких алтайских племен: «когда ты собираешься умирать, не бросай своего хлеба, когда собираешься покинуть свое поле, прежде всего засей его»!