Глава первая. Иран.
«Всюду царил хаос и запустение»,— но с гор снизошел и вселился в страну элемент, принесший с собою порядок.
ПЕРЕДНЯЯ АЗИЯ И ИРАН.—АРИЙЦЫ.—ПЛОСКОГОРИЯ, ГОРНЫЕ ХРЕБТЫ И ЕСТЕСТВЕННЫЕ ПУТИ СООБЩЕНИЯ.—БАКТРИАНА, АРАХОЗИЯ, ГЕДРОЗИЯ.—ИРАН И ТУРАН.—ИСТОРИЯ ЭЛАМА.—ЗОХАК И КАУЭ—НРАВЫ И ВЕРОВАНИЯ.—МИДЯНЕ И ПЕРСЫ.—ПЕРСЫ И ГРЕКИ.
Может, пожалуй, показаться произвольным то, что мы начинаем описание земли и народов с Ирана. Однако, по некоторым соображениям, начать именно с этой страны вполне логично. Настоящая история началась для нас с Иранскаго плоскогорья, занимающаго столь срединное положение на континенте,—с него историческия события стали развертываться, с одной стороны, по направлению к востоку, с другой—по направлению к западу.
Памир и Месопотамия
Следуя методу исключения, вполне естественно изъять прежде всего из наших изследований перваго периода истории оба континента Новаго Света, открытые так поздно; исключен должен быть и африканский континент, на котором многочисленныя народности остались без всякой связи между собой, и острова Океании, разсеянные в безграничном пространстве. Очевидно, приходится начать прежде всего с изучения той части Стараго Света, которая является центральной вдвойне,—с точки зрения, во-первых, географии и во-вторых—истории. К тому же эта область обнимает одновременно и колоссальный массив Памира, разделяющий горные хребты, и равнины Месопотамии, где сливаются Тигр и Евфрат, которые оживляют своими водами окрестную страну.
Оба эти географические центра столь различны по своему значению, что образуют резкий контраст в области, являющейся промежуточною между востоком и западом; Иран представляет собою в этой области естественное связующее звено. В смысле рельефа, распределения вод, воздушных течений и климатических условий грандиозное плато Памира и горные массивы, которые к нему прилегают, являются вполне очевидным образом ключом ко всей архитектуре континента. Однако, этот безусловно центральный пункт материка, с точки зрения материальных условий, был уже по самой своей природе крайне неблагоприятным и даже враждебным человеку,—он был как бы центром отталкивания, а не притяжения; переселяющиеся народы, равно как и обыкновенные путники, принуждены совершать огромные обходы, чтобы миновать его. В то же время западный центр, который можно назвать «речным», из-за присутствия в нем двух животворящих рек, был постоянным местом свидания народностей и великим очагом цивилизации. Таким образом, обе указанныя географическия единицы, являющия полный контраст, имели в западной Азии также и вполне противоположное значение: Памир сделался для человека, по выражению Эли-де-Бомона, примененному ими к Оверни и центральным областям Франции,—«отрицательным полюсом»; Месопотамия, орошаемая Тигром и Евфратом, стала, наоборот, «полюсом положительным», областью жизни и действия, настоящим сердцем всего континента!
Эта местность Передней Азии, связанная узкой перемычкой северной Персии, вдоль хребта Эльбурса и Туркменскаго Кавказа, со всеми путями восточной Азии, которые идут к северу и к югу от Памира, является одновременно как областью континентальною, так и областью приморскою по преимуществу. Правда, она занимает почти геометрическую середину материка Стараго Света, и лишь в тысячах километров от нея располагаются наружныя очертания континента—его океаническое побережье. Но, с другой стороны, целых пять морей проникают своими выдвинутыми вперед частями почти вплоть до самой разсматриваемой области,—они приносят ей все преимущества морского климата, обилие осадков, богатую растительность и удобные пути сообщения. Эти моря являются великими путями, как в самом прямом смысле, благодаря существующему на них судоходству, так и в смысле возможности движения по их берегам, вдоль которых, действительно, следовали самыя различная народности, относящияся к разнообразнейшим этническим типам и говорящия на всевозможных языках. Нигде на земном шаре не находим мы повторения условий, аналогичных тем, какия встречаем в Передней Азии,—вокруг нея сходятся Персидский залив, Красное море, Средиземное море, Черное и, наконец, Каспийское море, являющееся остатком прежняго залива Ледовитаго океана, который некогда покрывал западную Сибирь. Малая Азия и Персия были, такими образом, уже с самаго начала, по одному лишь своему географическому строению, предназначены сделаться странами, которыя подготовляли человечество к борьбе с природой и духовному развитию: то, что мы называем «цивилизацией», получило в этой области свою главнейшую исходную точку,—отсюда цивилизация разлилась широкой волною как на европейский запад, так и на китайский восток.
Кроме восхитительнаго бассейна Месопотамии, который имеет наклон к Персидскому заливу, направляет туда свои воды и легко сообщается в то же время, благодаря близости еще четырех морей, с другими приморскими странами Стараго Света, Передняя Азия, понимаемая в самом широком смысле, какой только можно дать этому географическому термину, обладает также и вторым обширным речным бассейном,—бассейном, который имел чрезвычайно высокое историческое значение,—меньшее, впрочем, все же, чем значение Месопотамии. Несколько десятков веков тому назад область эта орошалась гораздо сильнее, чем ныне, растительность покрывала большия пространства, и культурныя земли с оседлым населением были в меньшей степени стеснены надвигающимися пустынями. Этим вторым центром цивилизации была область, по которой протекают две великия реки, называемыя теперь Сыр- и Аму-Дарьей; расположение этих рек напоминает отдаленным образом расположение Тигра и Евфрата, почему оне приводились как пример «рек-двойников».
Четырехугольник Ирана или собственно Персии, это горное плато, втиснутое между двумя очень плодородными речными равнинами, имеет по самой своей природе тем большее значение, что представляет собою область, в которой вырисовываются первые штрихи истории народностей, приобревших сознательное отношение к самим себе и к окружающему в самыя древния времена. Обширныя страны, простирающияся по ту сторону Кавказа и Чернаго моря, страны неизведанныя, страшныя своими снегами и метелями, не существовали вовсе в сознании народов, умевших уже заносить свои летописи на глиняныя таблички. Точно также оставались неизвестными и народности востока Азии, которыя обитали по ту сторону гор; варварския племена, этих областей оставались фактически изолированными: их отдельныя орды, племена или, быть-может, даже целыя нации жили совершенно особняком, образовывали особые политические организмы, как бы маленькие мирки, не знающие и не желающие признавать родственных уз с другими племенами. Наоборот, в центральной части Стараго Света входившие в состав ея Иран, Египет, Передняя Азия, Месопотамия, Аравия и Бактриана были уже в тесных сношениях между собою,—между ними существовал обмен идей, и среди многочисленнаго человеческаго населения земного шара страны эти образовывали одно связное целое. Мы видим здесь нечто в роде первобытной всемирной империи, опередившей на несколько тысячелетий таковую греко-римскаго мира; в состав ея входили те народы, которые, по халдейской легенде, собрались во-едино для возведения Вавилонской башня, с целью прославления себя на веки.
Анатолия и Персия
Это еще не все! Иран, имевший столь важное значение в истории древняго мира, как естественная область соприкосновения и единения народностей западной Азии, у которых уже существовало сознание их общности, получил еще более существенную роль, в силу своего особаго положения; это была страна, из которой разошлись к востоку и к западу народы, говорящие на языках общаго происхождения,—на языках, происшедших от первоначального языка, называемаго «арийским». Гений этих народов придал руководящее направление развитию мысли и культуры всего человечества. Именно, в Иране находим мы связующее звено между европейскими языками и языками северной Индии. Сами по себе эти две группы народов, говорящих на языках общаго происхождения, вместе с владеющим европейскою речью населением Новаго Света и всех других колоний, обнимают 800 миллионов душ, т.-е., как предполагается, половину всего населения земного шара, и это отношение должно, повидимому, в будущем еще более возрасти в пользу народностей, говорящих на арийских языках, благодаря несомненно свойственной ими предприимчивости и энергии: повсюду на земном шаре люди начинают говорить и думать, как говорят и думают они.
Арийский язык
Без сомнения, прошло уже то время, когда выставляли несокрушимым догматом истории, что цивилизация и народы Европы нашли в Иране свою общую и единственную колыбель. Та эволюция, которая совершается пред нашими глазами, то утверждение арийских наречий в качестве разговорнаго языка у множества различных народностей, белолицых—как баски, краснокожих—как ирокезы, или чернокожих—как обитатели островов Гаити, доказывает нам, что употребление того или другого языка отнюдь не свидетельствует об этническом родстве, и что первоначальная область арийскаго языка, столь обширная в настоящее время, могла быть очень незначительной. Несомненно, эта область расширялась и в прежния времена таким же точно образом, как расширяется она в наши дни,—именно, путем распространения народностей, вносящих цивилизацию, путем влияния мирных путешественников и торговцев, странствующих по всему свету, разносящих драгоценные товары, лекарства, волшебные рецепты, занимающихся гаданьем и предсказанием будущаго. Этих странствующих учителей, плохими последователями и подражателями коих являются цыгане, должно считать главными распространителями языков, которые завоевывают в наше время мир.
Является вопрос, где же обитали первые учителя тех словесных форм, которыя применяются теперь почти миллиардом людей? Патриотизм еще до сих пор страстно увлекает учёных, и потому место возникновения арийскаго языка указывается русскими учеными в той или другой местности сарматских степей, немецкими—в области Германии, скандинавскими—в области Швеции. Окончательно решить этот вопрос пока, впрочем, и невозможно; не подлежит сомнению лишь одно: самое слово «арийский», служащее для обозначения всех европейских и азиатских наречий одного корня, само по себе иранскаго и санскритскаго происхождения,—оно обозначает «благородный», и современное наименование Персии «Иран» разсматривается как его производное.
Быть-может, именно с Иранскаго плато произошло разселение первых арийских племен в разныя стороны: знаменитая диаграмма Пиктэ указывает на относительныя изменения, происшедшия в арийских языках со времени их общаго возникновения,—изменения, стоящия в связи с длиною того пути, который должны были пройти говорящие на данном наречии народы. С другой стороны, одно из мест в Зенд-Авесте говорит непосредственно, что иранский народ должен был отступить назад вследствие наступления сильнаго холода,—обыкновенно считают равнины, расположенныя к северу от бассейна Аму-Дарьи, областью, которую ему пришлось покинуть.
Семитические (Ген) и татарские (Томашек) элементы, заимствованные в большом количестве арийскими языками, заставляют нас также переноситься мысленно на Иранское плоскогорие, т.-е. в Персию, расположенную как раз между семитическою равниною Халдеи и туранскими степями Закаспийской области.
Наконец, должно заметить, что в области Ирана располагаются остатки первоначальных народностей,—они в своем первобытном состоянии лучше других сохранили характер арийских племен. Горные жители, замкнутые высокими стенами Гиндукуша, южный склон которого направляет свои воды в реку Кабул, разсматриваются всеми лингвистами как наиболее чисто сохранившиеся арийцы,—они более всех заслуживали бы наименование «aristoi» или «арийцы по преимуществу», если счесть допустимой этимологию, предложенную Бруннгофером. Окружающая природа, крутыя, почти недоступныя горы, узкия ущелья, водопады и скалы, густыя лесныя заросли, чрез которыя можно проникнуть лишь с топором в руках, защищали этих горных жителей от всех сношений с людьми различных национальностей, проходившими ниже по равнинным местностям. Этим туземным племенам соседи их мусульмане дали в новейшия времена название «кафир» или «неверные»,—название, обусловленное скорее их неукротимым стремлением к независимости, чем нежеланием обратиться в мусульманство; они сильнее напоминают европейцев, чем все другие народы Азии,—между ними встречаются даже люди с голубыми глазами и белокурыми волосами. Язык их, безо всякаго сомнения, арийский, приближается к санскритскому, а их религиозный культ, связанный с почитанием огня, напоминает те религиозныя церемонии, которыя описываются в Ведах индусов: ни единое нечистое дыхание, по их представлениям, не должно коснуться священнаго пламени. Инструменты, домашняя обстановка, различные обычаи, способ счисления по 20-тиричной системе—говорят также в пользу родственных отношений, связывающих кафиров Гиндукуша с арийцами Европы и Азии.
Точно также по приходе русских в Туркестан ими были открыты там, посреди целаго хаоса народностей более или менее смешанного происхождения, группы чисто арийския, спасшияся в высоких долинах по западным склонами Памира, в Каратегине, Дарвазе и Бадакшане. Эти племена «гальча» и «ягнауб» немногочисленны; их едва несколько тысяч, но они, тем не менее, сохраняют внешний тип, язык и, если не религию, то, по крайней мере, религиозные обряды предков,—например, поклонение домашнему очагу. Впрочем, гальчи вполне сознают благородство своей расы и считают своим предком того, чье имя прославляется многими тысячами уст,—они, эти бедные горные жители, сами сравнивающие себя с голодными воронами, которые скребут снег, чтобы отыскать хоть несколько зерен, считают себя потомками Александра Великаго, завоевателя Азии! Очень интересен с точки зрения антропологии тот факт, что гальчи, внешность которых, впрочем, вполне соответствует нашим идеалам человеческой красоты, обладают значительной брахицефалией, т.-е. голова их относительно широка; факт этот любопытен в том отношении, что фанатики «германскаго» происхождения арийцев считают как раз обратно долихоцефалию, т.-е. вытянутыя в длину головы, доказательством неоспоримаго расоваго превосходства.
Арийцы Ирана
Персия, обладающая в значительной степени арийским населением, в котором, однако, в силу смешения, много примесей, не появляется на арене истории во времена столь отдаленныя, как равнина, орошаемая Тигром и Евфратом; арийская область, таким образом, уступает, повидимому, семитическим странам в древности своей культуры,—но это не более как иллюзия: уже по самому наклону рельефа, по географическими условиям среды Персия, так сказать, предшествует Месопотамии: невозможно допустить, чтобы она не дала и культурных людей ранее. Действительно, топкия болота Месопотамии, остающияся по берегами рек при их разливе и высыхающия на солнце после спада вод, были первоначально совершенно необитаемы; культура, проникавшая постепенно и оттеснявшая все далее и далее ненаселенные леса и болота, спустилась с высоких долин Персии. Колонисты двигались, следуя наклону почвы, по плодородным местностям, окаймляющим потоки, и именно они образовали первое население низменных равнин; им должно приписать заслугу урегулирования рек и ручьев, превращения лесов в поля и луга, создания очага прогресса и цивилизации в хаотической, убийственной для человека местности. Быть может, именно к этому положению вещей относятся слова древней халдейской легенды, примененныя позднее евреями,—«всюду царил хаос и запустение»! С гор снизошел, однако, и вселился в страну элемент, внесший с собою порядок!
Географическая изолированность Ирана
Западная часть Иранскаго плоскогорья, т.-е. именно та часть, которая на современном языке получила наименование Персии, имеет более правильную и более целостную форму, чем часть восточная; в силу этого и история ея должна была развиваться ходом более ровным и более величественным.
С первобытных времен, когда народности, жившия в соседних географических областях, сохраняли еще полную независимость своего существования, некоторыя части территории Ирана ускользали от такой общности исторических судеб. Но если разсматривать плоскогорье, отдельно взятое, то приходится согласиться с тем, что оно расположено удивительно выгодно в смысле образования одного чрезвычайно прочнаго политическаго целаго. На северо-западе многочисленные горные массивы охраняют, как крепости, горные проходы, перевалы и высокия долины, по которым могли бы проскользнуть на плоскогорие вторгающиеся из кавказских стран народы. По всей длине западнаго фронта вытянуты широкой полосою горные хребты, поднимающиеся над долинами Месопотамии. Другие пограничные хребты, отходящие от юго-восточнаго угла Каспийскаго моря, ограничивают Персию с северо-востока и отделяют ее от песков и от наносных пространств, орошаемых Оксусом. Со стороны востока обширныя пустыни, непригодныя для жизни человека, отделяют на значительном протяжении западный треугольник Персии от лабиринта восточных долин, населенного афганцами. Наконец, два моря омывают подножие Иранскаго плоскогорья: на севере глубокий бассейн Каспийскаго моря, продолжающийся до холодных северных стран, столь отдаленных, что в прежния времена оне могли казаться безконечно далекими; на юге—Персидский залив, имеющий форму полукруга и открывающийся в Индийский океан,—берега его долгое время были также неизвестны. Народности, населявшия высокия равнины Ирана и оберегавшия проходы, которые ведут к нему со стороны Евфрата, проявляли большую силу и мощь при своих нападениях, и, с другой стороны, огромными преимуществом их была почти полная неприступность окружающей их стены гор,—всюду находились препятствия, крутые склоны, выжженные солнцем пески, заливы, окруженные крутыми скалами. Если чужеземные морские пираты высаживались массами на южные берега, то они встречали перед собою высокия стены гор, поднимающияся одна за другою; если кочевыя разбойничьи племена и проникали небольшими отрядами на высоты плоскогорья, они тотчас же наталкивались там на густыя массы людей, и им приходилось поспешно обращаться в бегство и возвращаться на свои равнины. До Александра Великаго ни одному из завоевателей, пришедших с запада, не удалось овладеть страною, лежащею далее к востоку за краем плоскогорья.
Такая полная географическая изолированность должна была сделать Иран местопребыванием тесно сплоченных империй. Здесь, не говоря уже о тех государствах, которыя остались неизвестны истории, возникла империя Элам, управляемая могущественными Нахонтами; затем здесь образовалось царство мидян, столь же грандиозное царство Кира и наследников его Ахеменидов; здесь же, после победоноснаго похода Александра Македонскаго, сгруппировались в очень сильную нацию парфяне, оказавшие столь сильное сопротивление римлянам: позднее здесь возникла династия Сассанидов, перед которой совершенно разбилось прежнее военное счастье Рима. После вторжения магометан, на Иранском плоскогорьи возникли другия династии, и еще в наши дни Иранское царство, известное под наименованием Персии, свойственными, в сущности, одной из его провинций, сохранило свои естественныя границы, даже несмотря на то, что теперь военное искусство получило могущественную помощь со стороны индустрии и прежния условия рельефа и климата потеряли свое значение, и что сама территория Ирана в грандиозном водовороте истории человечества сделалась ничтожным клочком земли, простой игрушкой, служащей предметом раздора Англии и России.
Иран был одною из тех стран земного шара, где вырабатывались некоторые наиболее ценные элементы нашего интеллектуальнаго развития и нашего грядущаго прогресса. Напомним роль Персии в эволюции религиозных представлений, именно, зарождение в ней религии поклонения огню, религии Зардушта или Зороастра, религии манехеян, шиитской и бабистской секты магометанства, напомним также роль Ирана в развитии поэтическаго творчества, представителями которого являлись Саади, Гафиз, Фирдуси; напомним и участие в развитии искусств, которыми Персия и до сих пор выделяется среди всего Востока, от Индии до Турции.
Горы бахтиаров
Горные хребты, тянущиеся параллельными цепями вдоль юго-западнаго края Ирана, образуют стены, крайне трудно проходимыя, и реки, берущия начало внутри лабиринта, вырываются из своей темницы рядом узких ущелий и теснин, прорезающих хребты под прямым углом и большею частью совершенно недоступных: тропинки, ведущия в страну, проходят почти все чрез седловины в высокой стене гор; чтобы попасть из какой-либо местности нагорья в ниже лежащую равнину, расположенную иногда в бассейне той же самой реки, пастухи бывают принуждены совершить не менее 20 подъемов и такого же числа спусков; никто кроме горных жителей не решается странствовать по подобным местностям, никто не может перейти чрез эти гребни гор, достигающие иногда высоты 4.000 метров. Название Загрош, которое ими дают, происходит, как говорят, от арабскаго слова «загхар», которое означает «узкое ущелье между высокими горами, на границе враждебной страны».
Бахтиары
Результатом таких природных условий является то, что обитатели этой дикой страны, бахтиары, оставались фактически независимыми в течение всего историческаго периода; по всей вероятности, они были независимыми и в предшествующия эпохи. На востоке, который считается обыкновенно проникнутым духом монархизма, можно, тем не менее, констатировать существование федеральных республики, сохраняющихся в течение многих веков. Летописи упоминают, правда, что племя лур и бахтиары были подчинены то халдейцам, то ассирийцам, то эламитам или персам; однако, на самом деле, самолюбие и тщеславие властителей вполне удовлетворялось какими-нибудь подарками, приносимыми в виде дани с большою церемонией, и, довольствуясь этой почестью, властители остерегались нападать вооруженною силою на бахтиаров, сидящих в своей естественной крепости, за сотнею стен. Даже, наоборот, цари династии Ахеменидов, при всем блеске своего могущества, должны были платить коссеенцам или бахтиарам за право прохода, когда сами отправлялись из Экбатаны в Вавилон, или из Персеполя в Сузу.
Эти горные жители тем более опасны для других и тем легче остаются у себя полными хозяевами, что обладают чрезвычайной подвижностью,—они то являются кочевниками, пасущими свои стада, то оседлыми земледельцами; несколько раз в течение года перекочевывают они с горных вершин в низовья, в зависимости от времени года; при случае, они могут собираться в значительныя полчища или же разсееваться, подобно горным козам, по своим утесам и скалам. При подобном образе жизни они приобрели высоко развитый дух свободы, глубоко проникнувшее в их душу чувство независимости и равенства,—это заставляет их относиться с презрением к соседям, которые находятся в менее благоприятных природных условиях. Название их народа, обозначающее «счастливые», «храбрые», «непобедимые», свидетельствует уже о тех причинах, которыя обусловили их победу, дали им полную уверенность в своих движениях и поступках и ясность взглядов. Временами они соглашались служить вольнонаемными воинами в персидской армии, но лишь под условием, что их будут держать вместе, а не распределят по разным полкам. Если их наследственныя права бывали нарушены, среди них вспыхивало возстание, и, случалось, они спускались с гор мстителями за попранныя права и нападали на окружающие города. Они не допускают к себе в свои горы никаких правительственных чиновников, к иностранцам же относятся очень предупредительно и любезно, и, например, несколько англичан и даже одна англичанка в 1890 г. пользовались их гостеприимством и проводили у них целое лето.
Хотя бахтиары все между собою очень похожи, вследствие одинаковости климатических условий и образа жизни, обусловленнаго окружающим, они, тем не менее, принадлежат к различным этническим группам, что объясняется опять-таки орографическим рельефом страны. Подобно тому как в Швейцарии мы находили четыре различных национальности—немцев, французов, итальянцев и романшей, так не меньшее число народностей замечается и среди бахтиаров. Одни из них являются, повидимому, чистокровными арийцами, другие, без сомнения, семитическаго происхождения. Преобладающее большинство бахтиаров разсматривается как народность, содержащая тюркскую кровь; наконец, имеется и элемент скорее монгольскаго типа, равно как и многочисленные представители промежуточных типов, указывающие на смесь различных элементов в разных пропорциях. Однако, народы эти, столь многообразнаго происхождения, говорят все на языке персидскаго типа,—тому причиной мощь иранскаго духа, которой они подпали и которая их цивилизовала. Большое разнообразие этническаго состава страны бахтиаров объясняется постоянными передвижениями воинственных народов и военными столкновениями, происходившими вокруг занимаемых ими горных массивов. В зависимости от превратностей побед и поражений, целыя племена и армии различнейших национальностей оттеснялись в предгорья или нагорныя плато и устраивались в этих самой природой созданных крепостях страны Элам. Местныя легенды сообщают о неоднократном приходе народов, отличающихся по своему происхождению и игравших роль то властителей страны, то вассалов при феодальном строе. На основании индукции историческая наука сближает в настоящее время названия бахтиаров, Бактрианы и колена Бак, проникшаго в Китай; однако, надписи завоевателей очень редко упоминают об этих обитателях высоких долин,—они не стремились к более легкой жизни на равнинах и избегали ужасов войны. Летописи великих империй Эламитской, Вавилонской, Ассирийской, Мидянской и Персидской совершенно не упоминают о данных народностях, живших в стороне от военной славы.
Политическая целостность Ирана
Если исключить бахтиаров и некоторыя другия народности меньшаго значения, которым рельеф страны позволял жить в относительной изолированности, то можно сказать, что вообще обитатели высокаго Иранскаго плоскогорья должны были, благодаря легкости соприкосновения и смешения, без труда соединяться в одно национальное целое. Такое сплоченное политическое целое, стоящее в связи с географической целостностью плато, отнюдь не подразумевает необходимости слияния в одну расу всех этнических элементов, собравшихся вместе или насильственно привлеченных из разных окружающих стран. Наоборот, элементы эти представляли первоначально чрезвычайно сильные контрасты; иначе и быть не могло,—соседния страны различаются чрезвычайно сильно своей почвой и климатом: горы Армении и низменныя равнины Халдеи, безплодныя долины Мекрана и выжженные солнцем берега Персидскаго залива, песчаныя местности, по которым протекает Оксус, и степи вблизи Каспийскаго моря—все эти страны имеют природу настолько противоположную, что и жители являются в одной из них земледельцами, в другой—кочевниками, в третьей—разбойничьими племенами; все они говорят на различнейших языках, имеют самые разнообразные нравы и обычаи, оказываются то неграми, то семитами, то арийцами или туранцами.
Однако, обитатели разнообразнаго происхождения, встретившиеся на западном Иранском плоскогории, благодаря различным сплетениям судеб человечества, претерпели там более или менее быстрое превращение и утратили свой первобытный характер; вся человеческая масса, образуемая этими различными элементами, подверглась энергичному перетиранию и образовала совершенно новое производное. Горные жители, спустившиеся с высоких снежных долин, обитатели побережий, поднявшиеся с выжженных берегов, применились как те, таки и другие, но лишь в обратном направлении, к новому для них климату этих стран, окруженных разреженным воздухом.
Персия вся целиком располагается в области умереннаго климатического пояса, хотя некоторыя части ея берегов, омываемых водами Индийскаго океана, и отличаются высокими температурами, благодаря направлению ветров, отсутствию дождей и своему положению под жгучими лучами южнаго солнца. Судя по направлению линий изотерм, в значительной степени, впрочем, гипотетическому, средняя температура Персии является почти такой же, как температура Франции, которая расположена гораздо севернее; однако, Франция располагается на меньшей вышине над уровнем моря и менее подвергается воздушным и морским течениям с юго-запада. Указанная средняя температура, в связи с сильными сезонными колебаниями холода и тепла, по опыту всего человечества, оказывается одною из наиболее благоприятных как в гигиеническом отношении, так и в смысле интеллектуальнаго развития населения. Такия физическия условия среды, влияя на смесь тех различных этнических элементов, которые столкнулись между собой и смешались на высоком плоскогории Ирана, содействовали выработке той красоты внешняго типа персов, которая приближает их, вместе с георгийцами и черкесами, ближе всего к идеалу красоты, как мы его понимаем; те же самыя причины обусловили и выработку умственных качеств иранцев, столь замечательных гибкостью и ясностью понимания. В персидских школах дети, сидящия группами на цыновках, положительно, восхищают европейских путешественников: глаза их горят умом и понятливостью, жесты их красивы и обнаруживают духовное развитие.
Внутренняя впадина Персии
Трапециеобразная поверхность Персии, заключающаяся между неравными по вышине хребтами гор, является по своей природе далеко не в одинаковой степени благоприятно устроенной для процветания представителей человеческаго рода. Совершенно наоборот,—очень большая часть высокаго плоскогория состоит из каменистых, глинистых, песчаных или солончаковых пространств, совершенно непригодных для обитания. Плато обладает около своей середины впадиной с полого спускающимися скатами,—высота ея над уровнем моря достигает всего лишь 300 (140?) метров. В прежния времена по склонам этой срединной впадины сбегали реки, и внутри находилось внутреннее море или, по крайней мере, огромное озеро; однако, благодаря общему изменению климата в сторону большей сухости, водоем усох, реки также высохли, и все пространство покрылось солончаковой растительностью и сделалось совершенно безплодным; население должно было ограничиться тем, что заняло травянистыя долины и плодородныя пространства, которыя тянутся у подошвы гор. Даже и между параллельными хребтами большинства горных цепей, которыя следуют одна за другой в юго-западной части плоскогорья, тянутся местами пространства, совершенно лишенныя воды, где не может устроиться человек. Если ветряная мельница, действительно, изобретение персидскаго происхождения, как уверяют туземцы, то основывается это, конечно, на существовании здесь тех ветров, которые вечно с силою дуют в обширных пустынных пространствах и на отдельных холмах, возвышающихся посредине усохшаго моря.
Изучая очертания этих, по самой природе, безплодных областей Ирана, можно констатировать, что в общем оне, вместе с прилежащими низменностями, имеют очертания почти правильнаго треугольника, углы котораго направлены к центру, к югу и к востоку страны. С другой стороны, плодородныя области, привлекающия к себе человека и пригодныя для его оседлой жизни и земледелия, располагаются двумя полосами, которыя сходятся под острым углом в северо-западной части плато.
Эта территория простирается на протяжении более 500 километров между двумя рядами высоких гор; огромные массивы ограничивают ее с севера, конусы отдельных вулканов поднимаются в различных местах, и один из них почти окружен водами озера Урмия; значительное число проходов расходятся во вей стороны от Азербейджана по направлению ко всем окружающим странам,—на восток—к берегам Каспийскаго моря, на север—к долине Аракса, на запад—к озеру Ван, на юго-запад—к Тигру и Евфрату. Таким образом, приморские рыболовы, земледельцы и пастухи закаспийских стран, горные жители Армении—все имели частые случаи смешиваться и сталкиваться с обитателями Атропатены и с переселенцами, которые пришли из южных или восточных частей Ирана, следуя вдоль направления хребтов. Соприкосновение двух культурных полос и двух различных населений, сталкивающихся в этой области, неизбежным образом придало стране особую жизненность, подобно тому как пламя разгорается при соприкосновении двух костров. Впрочем, уже разнообразие этнических элементов, соединившихся в промежутке между горами, между «священными вершинами»—Деманвендом, Эльвендом, Савеланом и Араратом—должно было облегчить возникновение великой цивилизации. Там, в треугольнике, образуемом Тегераном, Тавризом и Гамаданом, располагался центр тяжести всего мидянскаго и персидскаго мира, устроившагося на Иранском плато, и там этот центр тяжести находится и по сю пору.
Азербейджан
Благодаря открытиям географическаго местоположения тех городов, которые упоминаются в Ведах, Бруннгофер считал возможным утверждать, что арийцы, сложившие эти древния священныя песни, обитали именно в области Атропатены и соседних стран, расположенных к востоку—по направлению к Армении, и к западу—по направлению к Хороссану. Потухший вулкан, носящий в настоящее время название Савелана, является единственной горой, с вершины которой можно одновременно видеть Каспийское море, течение реки Раза (Аракс) и знаменитыя снежныя вершины гор Химават, т.-е. хребта Альбордж или Эльбурс. Вулкан Савелан—не что иное, как Аснаванта, где было дано божественное откровение последователям Зороастра;—это была гора еще более священная, чем Демавенд и Арарат,—впрочем, святость гор переносилась, подобно пламени, с вершины на вершину одновременно с тем, как народности переселялись вдоль подножья горных хребтов.
Из двух широких полос территории Ирана, сходящихся углом в Атропатене, та, которая тянется с востока на запад и следует южной подошве Иранскаго Кавказа и Эльбурса, получила в истории первостепенное значение, благодаря естественным путям, которые являются ея продолжением,—они, с одной стороны, доходят до окраин Азии, с другой—направляются в Европу и в Африку. Западная полоса, которая тянется вдоль пограничных гор по направлению к югу, имеет, без сомнения, огромное историческое значение в смысле установления сношений между различными провинциями Ирана, в особенности между Мидией и собственно Персией; однако, естественный путь, пролегающий по ней, оканчивается, теряясь наполовину в почти совершенно пустынных местностях склона, направленнаго к Индийскому океану, боковые же пути, пересекающие под прямым углом горы, которыя примыкают к Халдее, отклоняют как народныя движения, так и движение идей к западу.
Один из этих боковых путей, идущий чрез широкую выемку в западных горах, огибает с севера Эльвенд и имеет вид лестницы, которою, повидимому, пользовались с незапамятных времен, так как различие в продуктах и самих культурах прилежащих стран—горной страны и низменной равнины—делает сношения между ними совершенно неизбежными; обитатели горнаго плато спускались с него в большом числе вниз, а обитатели равнины, в свою очередь, поднимались часто наверх, на плоскогорие.
Обосновавшись на верхней ступени этого прохода, армии персов занимали позицию, которую почти невозможно было взять приступом; с другой стороны, и армии не могли удержаться от искушения спуститься по ступеням лестницы вниз и отправиться завоевывать равнину. История учит нас, что властители Персии почти всегда играли роль нападающих, и что очень часто, низвергая как лавину свои армии с плоскогория, они захватывали ниже расположенныя страны не только до Евфрата, но и почти до Средиземнаго моря и Архипелага. Отраженная волна покоренных народностей иногда отбрасывала персов обратно в их горы, и постоянно в проходах, образуемых Тигром и Евфратом, или в западных вратах гор Загрош давались решительныя сражения. Предания разсказывают нам о великих столкновениях, которыя происходили по окраинам равнин между эламитами, т.-е. персами древних времен, с одной стороны, и халдейцами и ассирийцами—с другой. Совершив неосторожность и рискнув спуститься в равнину, чтобы выдержать напор своих противников, цари Ирана гораздо более рисковали быть побежденными, чем если они остались в своих горных проходах. Именно, в равнинной местности Арбелл Дарий был разбит на голову Александром Македонским. Позднее в той же самой области римския армии Красса. Валерьяна, Юлиана Философа были уничтожены персами, и «битва битв», данная персами магометанам, разыгралась также в низменной области между Тигром и его каналами.
Область восточнаго Эльбурса
Великий северный исторический путь Ирана сохраняет то же на-правление, которое свойственно азиатской преграде, образуемой целым рядом высоких хребтов, продолжающимся до Иммаусских гор, т.-е. Гималаев. Западная часть этого пути точно намечается самой природой. Хребет Эльбурс или древний Альбордж, который носил это наименование еще в самыя первыя историческия времена, вырисовывается на небосклоне параллельно этому пути, идущему вдоль южнаго склона гор. По священным книгам иранцев, Альбордж—первая гора, вышедшая из рук Ормузда, и ей было вменено в обязанность божеством направить свои воды в долину и породить людей. Иранская религия видит в хребте Альбордж область семи симметричных частей земли, которыя соответствуют семи небесам, семи кругам ада, семи цветам радуги, семи металлам, находимым в горах, семи дням недели, семи основным грехам и семи главным добродетелям. Человек во все времена сохранял идею великаго значения чисел, ритма, гармонии, в первобытныя же эпохи своего детства он искал законности в повторении одинаковых фактов и в самых грубых аналогиях, а не во внутреннем соответствии причин и следствий. «Гора духов» или Демавенд придавала хребту Альбордж особое священное значение, быть-может, вследствие своих извержений лавы и, без сомнения, также благодаря снегам своей вершины, своим столбам пара, своим внезапным наводнениям и присутствию теплых ключей. Демавенд—это древняя гора Касиапа (kaspion oros), которую «первою освещает солнце»,—ея название сообщилось затем и соседнему морю—«Каспийскому».
К востоку от Демавенда имеются многочисленные прорывы в горах: это область «Ста Врат»—Гекатомпилос, где сотни горных дорог спускались к берегам Каспийскаго моря; в этой части страны имеется довольно широкая полоса очень плодородных местностей— современный Мазандеран. Город Гекатомпилос, который Гобино отожествляет с нынешним Дамганом, становился несколько раз во время господства парфян столицей иранскаго мира. Купцы, колонисты, земледельцы группировались вокруг этого жизненнаго центра, знаменитаго уже в самой глубокой древности,—колено пармийцев, владевшее его торговыми предприятиями, было известно своим большим богатством вплоть до отдаленной Индии.
К западу от этого колоссальнаго вулкана чрез хребет Эльбурс имеется очень мало проходов. На узком побережье Каспийскаго моря не было вовсе никакого пути:, с этой стороны береговая полоса, открывающаяся перед путешественниками, прорезана быстрыми потоками, прервана большими и трудно проходимыми отрогами, населена воинственными племенами, очень склонными к нападению на проезжающих. Фактически этот извилистый путь, тянущийся на протяжении 800 километров между Закаспийскими пустынями и долинами Закавказья, остается замкнутым для народных переселений: несмотря на кажущееся при первом взгляде на карту удобство этого побережья, его никоим образом не следует считать историческим путем сколько-нибудь большого значения. Почти все чужестранные народы, которые рискнули отправиться вдоль этого побережья, были принуждены остановиться в пути либо для того, чтобы отразить нападение горных жителей страны Гилан и сделать попытку овладеть землею, на которую они попали, либо дли того, чтобы перебраться чрез хребет Эльбурс и выйти на противоположном склоне на великий путь переселения народов, который тянется вдоль южнаго склона гор.
Исторические пути
К востоку от Каспийскаго моря срединный азиатский путь делится на две ветви; одна из них идет вдоль южнаго подножья Иранскаго Кавказа, тогда как другая спускается на север в равнины. В этом месте чрез находящиеся в горах прорывы множество горных тропинок направляется к юго-восточному углу Каспийскаго моря и к нижнему течению реки Гурген. Место на земном шаре, занятое в настоящее время «Городом Звезд» или «Городом Мулов»—Астрабадом или Астерабадом,—место историческое по преимуществу; на нем необходимо должен был образоваться пункт, служащий станцией для караванов,—на нем такой пункт должен был снова возстановиться тотчас же после опустошительнаго нашествия завоевателей. Вполне естественно, пытались постоянно укреплять вход, ведущий в виде лестницы в горы, и до сих пор можно видеть за Гургеном следы стены, которая, отходя от берегов Каспийскаго моря, продолжается далее в пустыню; постройка ея приписывается туземцами сделавшемуся у них легендарным героем—Александру Двурогому. Самая устойчивость названия Гурген, что значит «Волчья река»,—названия, присвоеннаго небольшому водному потоку, нередко совершенно пересыхающему, свидетельствует об основном значении, которое имели эти места в стратегическом отношении; Гурген не что иное, как Гиркан,—название, которое было перенесено на всю страну, называвшуюся Гирканией, т.-е. на область, простирающуюся от Индии и до Каспийскаго или Гирканскаго моря.
Во всяком случае, открытые чрез эту часть азиатской преграды исторические проходы имеют лишь второстепенное значение. Пути чрез Гурген приводят к пустынным или мало населенным пространствам, которыя в течение известнаго нами периода были почти постоянно заняты разбойничьими племенами. Боковые пути, ведущие вправо и влево, опасны или, по крайней мере, очень затруднительны. Справа, т.-е. со стороны востока, тянутся многочисленными параллельными цепями хребты Туркменскаго Кавказа, которые приходится огибать к северу, минуя целый ряд этапов, совпадающих с оазисами или, по меньшей мере, с орошенными участками, которые расположены у северной оконечности долин. Такое путешествие являлось гораздо более продолжительным и во всяком случае более опасным, чем путешествие по южному пути, идущему по самому Иранскому плато, вдоль подошвы пограничных хребтов.
Таким образом тот проход между обоими склонами азиатской преграды, которым все пользовались по преимуществу, должен был находиться в местности, где обе параллельно текущия реки, называемыя теперь Мургабом и Герирудом, прорезают хребты Паропамиза. Там плодородныя долины находятся по обоим склонам, и потому могли возникнуть два города, которые с того времени являлись одними из наиболее населенных городов земного шара, именно, с одной стороны, Герат, с другой—Мерв. Там переход чрез безплодные пески гораздо менее продолжителен, чем в других пограничных областях Ирана, и, направляясь на северо-запад, можно даже достичь Оксуса и его прибрежных местностей, проходя сплошь по странам, которыя орошаются многочисленными горными ручьями, сбегающими с соседних хребтов. В этом местности весь сложный рельеф поверхности, свойственный Азии, оказывается как бы сглаженным в виде обширнаго залива, в котором скопляются во множестве народности,—там от времени до времени давление, оказываемое переселяющимися народностями и завоевателями, должно было оттеснять обитателей по другую сторону гор. В этой местности намечается огромный изгиб естественнаго пути средней Азии.
Исторические пути Ирана
Изучение отношений Стараго Света во всем его целом к Ирану показывает нам с полной очевидностью, что значение этого историческаго пути чрез Персию является капитальным,—он представляет собою как бы общий ствол главнейших географических путей, которые мы перечислим далее.
Африканский континент сносился с Азией в прежния времена исключительно лишь путями, идущими от его северо-восточных берегов чрез страну гимиаритов ко входу в Красное море: такими образом, исключительно лишь чрез Суэцкий перешеек и чрез Баб-эль-Мандебский пролив влияние африканских народностей могло передаваться до Ирана, чрез лежащий по пути бассейн Евфрата. Средиземноморския страны, главная ось которых проходит чрез остров Кипр и залив Александретты, вытянуты также по направлению к верховьям Евфрата и к Иранскому плато. Черное море, к которому сходились пути всей Европы, идущие по рекам Дону, Днепру, Днестру и Дунаю, окружено путями, сходящимися у основания подножья Персии, в Закавказье и в окрестностях Арарата. Наконец, из Персии пути расходятся по направлению ко всем странам востока: один из них огибает восточное основание обширных памирских плоскогорий и проходит чрез врата Джунгарии, все другие проходят чрез ущелья и горные перевалы высоких нагорий центральной Азии. Все это пути, по которым в течение всего древняго периода совершалась с крайним востоком большая торговля нефритом и другими товарами, обладающими высокою ценностью при относительно малом объеме. Вся эта масса ветвящихся путей, имевших историческое значение и тянувшихся с востока на запад чрез весь мир, обладала одним общим выходом, который шел по южному склону гор, окаймлявших Каспийское море, вдоль подножья Иранскаго плоскогорья.
Мы видим, таким образом, что земли Иранскаго плоскогорья сделались, безспорно, уже благодаря самому их рельефу, путем, по которому неминуемо должна была распространяться цивилизация с одного конца света на другой; можно было бы предположить, что другие пути, располагающиеся севернее, где тянутся безконечныя равнины, по которым в течение веков нередко проходили различные народы при своем переселении, представляют аналогичныя преимущества. Действительно, переселения народов возможны и иными путями, помимо Иранскаго плоскогория,—именно, равнинами, степями и пустынями Джунгарии, Сибири и восточной России, однако, области эти были населены лишь номадами, степень культуры которых не могла быстро изменяться, в виду большого однообразия их условий существования. Народы, вторгавшиеся с запада или с востока, терялись там, как в море; перемещение народностей с одного края безграничной равнины до другого совершалось без каких-либо изменений в степени их цивилизации,—миновав в качестве кочевников и варваров врата Джунгарии, они появлялись и у Карпатов таковыми же. Моральное сотрясение, которое должно было вызвать революцию в их существовании, произошло лишь за тысячи километров от их родной земли.
Совершенно иначе, как мы видели, обстояло дело на высоких плоскогориях Ирана, благодаря тому контрасту, который страна эта представляет со всеми окружающими областями. Приходили ли народы, выселившиеся с равнин Месопотамии или из долин Кавказа, с песков Туркестана или из бассейна Инда,—они равным образом оказывались на Иранском плоскогории перенесенными в совершенно новую среду, и уже тот путь, который они только-что сделали, доставлял им возможность кое-чему научиться и даже измениться под влиянием цивилизации, сильно отличающейся от их собственной. Северный путь Персии, между Мешхедом и Гамаданом, можно сравнить с плющильными вальцами, чрез которые народности, как прокатываемые металлы, проходили, перерабатывая как свои идеи, так и свои нравы,— войдя варварами в страну, они выходили из нея приобщенными к более высокой ступени цивилизации! Отсюда проистекает капитальное значение Персии в общем ходе истории человечества. Не без основания все мы, западные и восточные народы—европейцы, американцы, индусы, китайцы—смотрим на Иран как на страну наших предков! Легенды, гласящия о том, что первые люди сошли с этого плоскогория, имеют вполне верную основу.
Фергана
К северу от горной преграды, соединяющей хребет Эльбурс с Памиром, между равнинами, население которых подверглось цивилизующему влиянию Иранскаго плоскогория, является первым с севера речным бассейном бассейн реки Чу, соединяющейся с озером Иссык-Куль или «Теплым озером». Этот бассейн едва заслуживает упоминания, как место пребывания народностей; он имеет, так сказать, лишь географическое значение, так как воды реки Чу окружены со всех сторон песками,—оне объяты пустынею, в которой земледельцам, т.-е. именно цивилизованным народностям, может быть отведено лишь очень незначительное место.
Населенная зона начинается лишь с реки Яксарта древних греков или Силис древних скифов, известной в наши дни под названием Сыр-Дарьи. Эта река менее богата естественными связями с остальной частью континента, чем ея соперница, располагающаяся южнее. Она берет свое начало в самом сердце Тянь-Шаня, пробегает в своем верхнем течении, окруженная снежными гребнями и дикими ущельями,—область ея верховьев, по своему суровому климату, допускает существование лишь очень разсеяннаго народонаселения, которое может, к тому же, заниматься исключительно скотоводством. Земледелие, это первое условие цивилизации, начинается лишь в долине Ферганы, представляющей собою дно прежняго озера с горизонтальными слоями осадочных отложений, прекрасно орошаемых обильными водами Сыр-Дарьи и ея многочисленных притоков. Долина эта по красоте и по разнообразию культуры, а равно и по величественности видов гор, которыя ограничивают ее с севера и с юга, как Альпы или Апеннины, положительно, вторая Ломбардия. Фергана—одна из прекраснейших стран мира; во всех областях иранской культуры она славится ясностью и прозрачностью своей атмосферы; это «совершенно голубая страна», говорит путешественник Уйфальви,—страна с нежным оттенком бирюзы; небо там вечно голубое, такого же цвета вода озер и рек, перья ворон и дроздов, камни на полях и стены зданий!
Однако, великолепная Ферганская долина не могла приобрести в прежния времена большого значения в истории, так как размеры ея относительно невелики, и ея культурныя народности, огражденныя с запада обширными пустынями, не могут свободно сообщаться с остальным миром,—такое сообщение сделалось возможным лишь в нынешния времена, благодаря изобретению быстрых способов передвижения. Власть иранцев и позднее греков не переходила за пределы этой высокой долины Сыр-Дарьи, откуда тянулся чрез горы «путь за шелком», проложенный в те времена купцами в далекий Китай. Аванпост персов находился там, где теперь располагается город Ходжент,—название этого города—Кира—объяснялось тем, что таково было имя легендарнаго основателя империи; греки переводили это название—Кирополис. Недалеко оттуда македоняне построили «Александрию самую дальнюю»,—«Alexandreia e eskhate». Почти непосредственно за этой местностью начинается пустыня; Сыр-Дарья теряет здесь уже в безчисленных оросительных каналах значительную часть своих вод, полученных ею в ледниках Тянь-Шаня,—реки, которыя направляются к ней, изсякают, не доходя до ея русла, и пески, носимые ветром, принуждают ее нередко изменять свое направление и еще более беднеть водами, оставляя в разных местах болота. Далее река, направляющаяся к северо-западу и доходящая до Аральскаго моря, орошает справа и слева лишь узкую полосу, совершенно недостаточную для того, чтобы земледельческия народности могли на ней устроиться и образовать живую стену, непроницаемую для разбойничьих туркменских племен, которыя обитают в степях. Таким образом, дивная азиатская Ломбардия оказывалась лишенной всякой непосредственной связи со странами по ту сторону Каспийскаго моря, и цивилизация в ней принуждена была атрофироваться, благодаря отсутствие интеллектуальных связей с остальными миром.
Область Аму-Дарьи
Бассейн реки Оксуса, или Аму-Дарьи, располагается южнее и потому обладает еще более теплым климатом,—он на 500—600 километров ближе к экватору, несравненно богаче проточными водами и обладает чрез перевалы Паропамиза более непосредственными естественными путями сообщения с Индией и Ираном; в силу всего этого история его была более деятельная, и жизнь развивалась здесь интенсивнее, чем в Фергане. Десятки миллионов людей могли с удобством жить в этом обширном бассейне, превосходно орошаемом на всем его протяжении,—и, действительно, как по легендам, так и по другим источникам, население по среднему течению Оксуса, было чрезвычайно многочисленным. Самая богатая часть этой области была знаменитая Бактриана, главный город которой—Та-Бакца—почти тожествен по своему названию с «бахтиарами», обитающими в горах Ирана; он является, по всей вероятности, этапным пунктом эмигрантов, вышедших из этой страны для того, чтобы колонизовать Китай под предводительством некоего Нахонта, который позднее сделался императором Ши-Хоанти. Предание разсказывает нам о том, что легендарный Зороастр проповедывал своим первым ученикам именно в Бактриане; позднее эта страна сделалась также очагом буддийской пропаганды, а затем, под владычеством селевкидов и их последователей,—центром греческаго влияния в центральной Азии. В книге «Vendidad» название Бактрия—Bakhdi—или «страна высоких знамен» изображает символически королевский блеск и военное могущество.
Маргиана
К северу от Бактрианы, на противоположном склоне долины Оксуса возникли другие значительные города: так в Согдиане—Марканда (Самарканд), город, в эпоху Александра Великаго окруженный стеною в 30 километров длины, сделавшийся позднее роскошной столицей Тамерлана. К западу от Бактрианы и Согдианы располагается Маргиана, т.-е. плодородная долина реки Маргос или Мургаба, и Харезмия, называемая иначе «Низменной страной» и занимающая дельту Оксуса; эти две страны должны были также получить большое значение, благодаря высокой цивилизации и огромному количеству добываемых в них продуктов,—то и другое стоит в связи с их чрезвычайным богатством водою. Особенно большое значение получила Маргиана—«самая плодородная земля в мире», где один из селевкидов построил, для прославления своего имени, город Антиохию Маргианскую; этот город, как разсказывают, был вместе со своими садами окружен стеною в 275 километров в окружности. Особое значение имела Маргиана для древняго Ирана в экономическом отношении, так как, вследствие расположения своего в выемке Паропамиза, она была, по своим естественным условиям, местностью, предназначенною для торговых сношений, и местом встречи переселяющихся народностей. Река, орошающая поля древней Антиохии, на месте которой в настоящее время находится Мерв, вытекает из невысокаго прорыва в горах; далее к западу прорывает горы другая параллельная ей река, открывая таким образом как бы широкия врата, где македоняне не преминули построить город Александрию—военный пункт, который долгое время быль широко известен под наименованием Герата и нередко называется «ключем к Индии».
И, несмотря на то, что области эти имели в своей истории период замечательнаго расцвета, оне сделались все же затем почти на всем своем протяжении пустынями. Правда, «по ним прошла война», но, без сомнения, оне могли бы снова расцвесть, как многия другия опустошенныя страны. Такой расцвет был бы, однако, возможен, лишь если бы эти области верхняго течения Яксарта, Оксуса, Согды и Маргоса не висели, так сказать, «в воздухе», не являлись бы случайными оазисами посреди номадов, наследственных врагов земледелия, если бы оне не находились посреди гор и трудно проходимых плоскогорий, посреди ужасных пустынь, которыя прерывают всякое сообщение с другими цивилизованными странами. Со стороны востока Бактриана, над которой поднимаются высоты Памира, в течение нескольких месяцев в году не может совершенно сообщаться со склонами Кашгарии,—туда ведут снежные перевалы, доступные лишь пастухам или же отчаянно отважным купцам, везущим товары. На западе и на юге единственный естественный путь, сообщающий долину Оксуса и страны внешней части Ирана с Ираном внутренним и с остальным миром,—это дорога, направляющаяся к югу от горной преграды Азии, Паропамиза, в Армению и в Вавилонию чрез Персию и Мидию. Этот путь можно сравнить с тонкой нитью, связывающей Бактриану с берегами Средиземнаго моря и Европою. Пока эта нить сохранялась, внешний Иран и страны Оксуса и Яксарта поддерживали сношения, вследствие которых проникали культура и прогресс западнаго мира; как только, однако, нить эта бывала перерезана войною и другими событиями, данныя страны впадали в состояние относительно глубокаго варварства.
Бактриана
Действительно, сравнительное изучение народов показывает, что, в течение всех периодов своего процветания или, по крайней мере, политическаго могущества, Бактриана находилась в свободных торговых сношениях или даже в политическом единении со странами по ту сторону склонов гор. Так, в течение доисторических веков, когда в бассейне Оксуса возникал маздеизм—религиозный культ, который нам, современным людям, кажется религией по преимуществу арийскою, арийцы господствовали, повидимому, на высоких плоскогориях Азии, от склонов Тянь-Шаня и Памира до хребтов Азербейджана,—они должны разсматриваться не как предки «индо-европейской расы», захватывающей теперь половину мира, а как народность, говорящая на языке, родственном нашим языкам. «Сердцем настоящаго Ирана был город Балх»—говорит Гобино. После этого периода, в течение котораго Бактрия обладала даже, быть-может, некоторой гегемонией над народностями той же расы, обитавшими по южному склону гор, страна эта оставалась еще долгое время связанной с ними, как в счастье, так и в несчастье, так как она подпала затем под власть ассирийцев, а позднее мидян, персов, македонян и греков-селевкидов. Позднее, когда первоначальная сила, имевшая своей точкой опоры берега Средиземнаго моря, почти утратилась, и когда прямые наследники Александра Македонскаго принуждены были покинуть восточныя провинции империи, независимое греческое государство, возникшее в Бактриане, продолжало быть в сношениях на юге с парфянами и даже с обитателями Индии,—один из монархов этой страны, Деметрий, живший около 2100 лет тому назад, носил титул «короля Индии».
Даже более: сильный толчок, данный Бактриане цивилизованными народностями, пришедшими с запада, сделал из этой страны этапный пункт между Средиземным морем и Желтой рекой. В ту эпоху, когда Бактриана сделалась греческой и стала культурными центром Центральной Азии, китайцы, которые, по историческим данным, унаследовали свои знания и свои искусства от выходцев, пришедших в прежния времена из той же самой страны, находились в частых сношениях с народностями, живущими по противоположную сторону гор. Обе провинции—Бактриана и Согдиана—обозначались ими под общим названием «Великой Явании» или «Великой Греции»,—такое же название давали римляне тех же веков южной части Италии. В течение некотораго времени даже бассейн верховьев Оксуса, известный у них по встречающемуся название Чин или Самокиен, т.-е. Самарканд, находился в зависимости от Срединной империи. Этот бассейн был тогда очагом пропаганды буддизма, подобно тому, как 1000 лет ранее он был центром маздеизма и как позднее сделался одной из величайших школ магометанской религии.
Изоляция Бактрианы, происшедшая в промежуток между временами греческого владычества и веками господства ислама, имела своей причиной не столько природныя условия, сколько вторжение племен, извергнутых северными странами; впрочем, и природа,—именно, существование такой преграды, как Паропамиз,—играла некоторую роль. Широко открытыя с севера и с северо-запада степи, ограничивающия области Яксарта и Оксуса, угрожали тем большей опасностью в смысле вторжения кочевых народностей, что данныя области были превосходно обработаны и усеяны богатыми городами. Орды разбойничьих племен уже с самых первых времен нападали на выдвинувшияся слишком далеко вперед колонии и только и ждали случая, чтобы вторгнуться в страны, которыя могли им дать богатую военную добычу,—такой случай мог представиться при междоусобных войнах и различных других событиях. Чем чаще повторялись набеги, тем более изменялся состав народонаселения данных областей, так как вторгнувшияся племена во многих местностях занимали места прежних жителей, которых или совершенно истребляли или оттесняли в высокия долины гор. В конце концов, арийский элемент, сделавшийся слишком слабым для того, чтобы оказывать сопротивление, был во многих местностях вдоль склонов Гиндукуша совершенно уничтожен и удерживался лишь в некоторых городах, будучи только терпимым, совершенно порабощенным и принужденным иногда отказаться от своего языка и от своей религии. Таким образом, тюрки и монголы, известные под различными именами—туркменов, киргизов, кара-калпаков, кайсаков, бурутов, узбеков,—заняли большую часть бассейнов Яксарта и Оксуса вперемежку с сартами, т.-е. народностью смешаннаго происхождения, у которой еще не вполне утратились арийския черты. Единственными близкими родственниками иранцев южнаго плоскогория являются таджики, т.-е. «венценосные»,—племя, обитающее в городах восточной Бактрианы вблизи гор. Однако, тип их уже далеко не чистый, и к языку их сильно примешаны слова и обороты тюркские и монгольские. По приходе русских в Туркестан, этнических групп чисто арийских не было там уже вовсе, за исключением народностей, населявших складки высоких гор на западном склоне Памира, в Каратегине, Дарвазе и Бадакшане.
Своими вторжениями в арийскую область обеих рек Арало-Каспийскаго бассейна кочевыя народности, пришедшия из более северных стран, воздействовали двояким образом на изменение природы страны, ея почвы и климата,—прежде всего на нее повлияли их жестокия опустошения, уничтожение садов, рощей и лесов, затем—уничтожение земледелия и замена его скотоводством. Кочевники засыпали каналы или, по крайней мере, давали илу их занести; вместо того чтобы регулировать течение рек, они тем, чти поили свои стада по берегам, содействовали образованию болот на берегах и неправильному течению вод. Благодаря их влиянию, увеличилась также степь, быть-может, в соответствии с изменением климата. Они дали более точный географический смысли названию «Туран»,—названию, которое с самых древних времен противопоставляют обыкновенно Ирану. Между обеими областями, разделяемыми горною преградою Азии, к востоку от Каспийскаго моря, наблюдается везде контраст между низменной равниной и высоким плоскогорьем и, в еще большей степени,—между мирными оседлыми племенами и воинственными ордами номадов.
Положение Ирана
Иранское плоскогорье, которое отделяется от Бактрианы, Маргианы и пустынь Турана и Каспийскаго моря различными горными цепями и массивами индийскаго Кавказа, делится на две естественных обширных области: из них западная—собственно Иран, восточная—различныя области, которыя назывались ранее Арахозией, Дрангианой, Гедрозией и которыя теперь известны под названием Афганистана и Белуджистана. Восточная область, долины которой пересекаются с долинами Бактрианы, по поверхности своей почти равняется западной, но отличается от последней природою земной поверхности, которая во всем своем целом представляет гораздо большее разнообразие рельефа, более сложное строение и, следовательно, является более благоприятной для сохранения этническаго разнообразия населения. Обе половины Иранскаго плоскогорья представляют по своим чертам известную аналогию,—как одна, таки и другая, окружены пограничными горами, огромными массивами с расходящимися или параллельными хребтами; как одна, таки и другая, имеют в середине углубление, к которому направляются, или, по крайней мере, направлялись до осушения части страны, воды внутренняго склона. Имеется, однако, и различие в направлении склонов. Тогда как общий наклон западнаго Иранскаго плоскогорья направлен весь к северо-западу и к юго-востоку, в восточной области он направлен к северо-востоку и к юго-западу.
Горныя преграды и географическое положение склонов, направленных вдоль срединной ложбины, должны были обусловить и соответствующее сходство в жизни народностей, обитающих там. Некоторыя из них были совершенно замкнуты, а те, которыя, благодаря природными условиям, имели свободное сообщение с внешним миром, были, несмотря на это, большею частью увлечены внутрь страны,—увлечены наклоном поверхности и направлением вод. Такими образом, условия благоприятствовали образованию отдельных этнических групп, резко ограниченных народностей;. первейшим условием для возникновения первобытнаго патриотизма является присутствие у страны резко ограниченных контуров.
Орошение и пути сообщения
Редкость дождей и недостаточность проточных вод сделала обитателей этой страны чрезвычайно искусными в отыскании и сохранении подпочвенных вод. Ни в одной области Ирана нет людей, которые были бы более умелы в отыскании глубоко лежащих подземных ключей и в устройстве «karez», т.-е. каналов, называемых в самой Персии «kanat» и тянущихся вдоль склонов гор на высоте нескольких метров над почвой. Наклон их устроен в высшей степени совершенно, так что облегчает движение воды, но притом не придает ей такой большой скорости, которая могла бы вызвать размывание каналов. Города и деревни располагаются вдоль этих животворящих артерий. Некоторые «karez» были высечены в виде галлерей в скалах, другие—проведены в виде сифонов под оврагами. Один из этих каналов в долине Бори, в современном Белуджистане, был вырыт над руслом потока шириною в 90 метров, по которому вода сбегает после дождей в водоем глубиною в полтора метра с быстротою 9 километров в час.
В настоящее время большая часть населения, живущаго в Афганистане и в Белуджистане, составляется из элементов по типу, языку и образу мыслей арийских; у многих афганских народностей, обращенных в магометанскую веру, просвечивают даже сквозь новую обрядность религиозные обычаи, аналогичные обычаям кафиров и гальчей. Не может подлежать сомнению, что при начале историческаго периода обитатели этой части Арийскаго плоскогория были более чистой расы, так как среди современнаго населения встречается много различных монгольских народностей, много семитов и арабов,—все они, как известно, происходят от завоевателей и переселенцев, пришедших сюда в течение 25 последних веков. Итак, очевидно, хотя вся территория и ограждена с севера и с востока стенами гор, с юга—морем, хотя она отделена от Персии пустынями и горными хребтами и может быть сравнена с крепостью, состоящей из значительнаго числа отдельных укреплений, в которых племена могут долгое время удерживать свою независимость, в ней существуют все же обширныя бреши, чрез которыя могут проникать на плоскогорие новые пришельцы.
Наиболее значительной из этих брешей является та, которая образует сообщение северо-западнаго угла современнаго Афганистана, т.-е долины Герируда, с равнинами, расположенными к северу от Паропамиза. В этой области многие пути ведут с одного склона гор на другой, и каждый из них имеет свое историческое значение. Прежде всего уже легко воспользоваться руслом реки Герируд, когда она усохнет, или ея берегами: стоит лишь несколько ниже той местности, где располагается, на высоте не менее 800 метров, город Герат, последовать течению Герируда, чтобы войти в целый ряд ущелий, которыя совершенно перерезают горную преграду Индийскаго Кавказа; в конце концов, можно таким путем достигнуть обширной равнины, по которой разветвляются оросительные каналы Теджепа. Однако, теснины, чрез который протекает река, и нередкое здесь чрезвычайно сильное поднятие ея вод препятствовали переселяющимся народностям и купцам следовать этим путем,—они всегда предпочитали проходить далее к востоку чрез одну из брешей, которыя прорезают продолжения Паропамиза. Первый путь, соединявший по прямой линии бассейны Мерви и Герата, поднимается на высоту 1536 метров,—высоту незначительную сравнительно со всеми другими перевалами, которые следуют еще далее к востоку и ведут уже чрез Гиндукуш. Однако, между этим прямым путем и долиной Герируда в горах, которыя называются в настоящее время хребтом Бархут и являются продолжением Паропамиза, путешественникам известны многие легко проходимые перевалы, и один из них, перевал Хомбу, высотою в 945 метров, возвышается над лежащими рядом с севера и с юга долинами не более как на 300 метров.
Пути сообщения
Таким образом, естественные пути сообщения между обоими склонами Паропамиза не трудны. Но особую, чрезвычайную важность в истории народностей придает этим многочисленным горным проходам то обстоятельство, что все различные пути, сходящиеся в бассейне Герата, продолжаются широким проходом, пересекающим всю восточную арийскую область и приводящим в географическую связь долину Оксуса с долинами, по которым пробегает Пять Рек (Пянджаб). Правда, непосредственно к югу от Герата тянется горная цепь, перевалы которой не менее 2.000 метров вышины, но к западу этот хребет быстро понижается, и его можно обогнуть и пройти к югу чрез область, покрытую незначительными возвышенностями, поднимающимися на высоту в 1.000—1.200 метров,—там можно без труда проехать в экипаже, запряженном четверкой лошадей.
Этот естественный путь, следующий почти на всем своем протяжении долинами рек, которыя низвергаются в глубокую впадину Дрангианы,—современный Сеистан,—подходит близко к горам, господствующим над долиною Инда, и ведет к населенному центру, аналогичному Герату,—это нынешний город Кандагар, о котором легенда, подобно тому как и о Герате и о многих других городах Азии, гласит, что он был основан или первым человеком, или одним из его сыновей. Истинный смысл этой легенды заключается в том, что в данных местностях, где так часто сталкивались могущественныя историческия течения, люди должны были группироваться в большом числе в городския общины с того самаго момента, как народности пришли в движение.
Однако, этот столь удобный путь, ведущий от берегов Каспийскаго моря к Индийскому океану, имеет на северной оконечности точкой своего отправления почти пустынную страну, по которой вокруг оазиса Маргианы странствуют кочевыя народности; он описывает затем огромную дугу в наименее населенной части Афганистана и оканчивается проходами Солиман-Дага на равнинах, сильно выжигаемых солнцем и наименее обитаемых из всех равнин, по которым протекает Инд. По столь длинному и кружному пути взаимныя сношения народов происходили лишь в слабой степени,—так нередко электрическая искра не может перескочить, вследствие слишком далекаго разстояния! Наиболее энергичное сближение между человеческими массами должно было произойти гораздо далее к востоку и к северу от пути между Мервью и Кандахаром,—здесь ширина нагория, разделяющаго долины Оксуса и долины Пянджаба, не превосходит 300 километров по прямой линии, и обе крайния точки находятся в густо населенных странах. Некогда миллионы людей теснились в Бактриане; с другой стороны, северо-западный угол Индии содержит также население, которое, повидимому, во все времена было достаточно многочисленным,—к востоку от него находятся также массы земледельцев; наконец, долина, местами расширяющаяся и образующая небольшие бассейны, представляет здесь на протяжении большей части лежащих в промежутка гор путь сравнительно легкий,—это долина древней реки Кофен, называемой в настоящее время р. Кабул.
Обе страны—Бактриана и равнина Индии оказывали друг на друга, а также и на купцов, миссионеров и завоевателей, притягательное действие, и это должно было обусловить частое пользование наиболее удобными и легко проходимыми горными тропами в этой части высокаго Гиндукуша. Здесь представляется целый ряд горных проходов, но из всех их наиболее легки те, которые идут чрез Каракотал и Бамиан, пересекают главную цепь гор перевалами высотою в 3—4.000 метров и спускаются затем прямо в долину одного из притоков Кабула или же достигают самой реки этой, протекающей здесь в гранитном ложе. Другой перевал, в том же самом прорыве гор, позволяет воспользоваться боковым путем, который направляется к юго-западу в Сеистан и Персию,—это проход, называемый в настоящее время Хаджикак, т.-е. «проход пилигримов»,—название, которое напоминает о том, что целые караваны мусульман-паломников направляются чрез него к священным городам Месопотамии и побережья Краснаго моря. Таким образом, все эти бреши, вместе взятыя, образуют жизненный центр, имеющий чрезвычайно высокое историческое значение,—быть-может, во всем мире нет другого пункта, который в этом отношении мог бы сравниться с этим. Разумеется, не могло обойтись без того, чтобы по ту и по другую сторону указанных проходов не возникли богатые и могущественные города, которыми пользовались постоянно в мирное время путешественники и которых добивались завоеватели. Здесь через эти проходы, без сомнения, происходили на заре нашей истории передвижения народов, говорящих на арийских наречиях, с одного склона индийскаго Кавказа на другой.
Вне указанных исторических путей и их подступов области древней Арахозии располагаются таким способом, что защищают живущия в них народности от всех изменений. Массивы гор образуют отдельныя защищенныя области и благоприятствуют сохранению стариннаго режима и прежних нравов; без сомнения, очень многия народности отдаленных местностей остались там на одном и том же месте и в одних и тех же условиях существования в течение всех веков древняго периода и даже еще в течение долгих веков после похода Александра Македонского. Дрангиана, лежащая на полу-пути между горами и выжженной солнцем пустыней, является местом отдохновения народов, в которое иногда, благодаря близости великих путей и крупных культурных центров, проникала культура и развивалась, принимая самыя оригинальныя формы. Древняя история этой страны еще подлежит изучению.
В областях, тянущихся к югу от той впадины, в которой течет река Гельменд и располагаются соленыя озера Сеистана, другие горные районы населены оседлыми племенами, которых также защищают, как стены крепости, отвесные обрывы гор. На этом, однако, и прекращается сходство внешних условий, так как прежде всего массивы эти в среднем менее высоки, чем грандиозная стена Гиндукуша, и, вследствие иного расположения, они предоставляют гораздо меньше удобных убежищ. Затем горы эти располагаются и в ином климате, очень сухом, с дождями, выпадающими без какой-либо правильности и недостаточно часто, почему условия для произрастания растений не настолько благоприятны, чтобы жители могли рассчитывать на ежегодную обильную жатву,—нередко недостаток средств пропитания заставляет их выселяться в соседния страны частями или даже сплошь, с мирными или воинственными целями. С другой стороны, напасть на их убежище легче, благодаря существованию многочисленных промежуточных равнин, разветвляющихся в виде длинных аллей по всей территории этой древней страны Кадру—«страны смуглых людей»; свое название она получила по цвету кожи ея обитателей—племени «брани», которое Геродот называл племенем «эфиопов». Греки изменили название Кадру в «Гедрозия»; теперь эта страна носит название Белуджистана.
Вполне естественно, что обитатели побережья Индийскаго океана и Персидскаго залива стремились установить правильныя и частыя торговыя сношения вдоль побережья. История говорит нами, что этим путем, действительно, пользовались не только небольшие караваны, но и целыя армии. Однако, отсутствие пресной воды по побережью, малое количество очень разбросаннаго населения, опасность умереть от голода или от жажды отталкивали нередко купцов и военачальников от этого пути, который во всех остальных отношениях не являет никаких серьезных препятствий; не горныя преграды, а сыпучие пески сделали Гедрозию страною опасною и страшною для путешественников. Набеги разбойничьих племен, налетающих внезапно, как стаи воронов, заставляли также опасаться этой выжженой солнцем страны. Во все времена морским путем от портовых городов Индостана к таковым Персидскаго залива пользовались чаше, чем сухопутными, и те несколько городов, которые встречаются на известном разстоянии один от другого по побережью, обязаны своими существованием прежде всего захождению в них каботажных судов.
Народы Ирана
Изучение этнических элементов, соединенных в области между Памирами и Месопотамией, показывает, что с самаго начала исторического периода здесь находились три как бы налегающия одна на другую расы: семитическая раса, арийская раса и являющаяся с лингвистической точки зрения полною их противоположностью туранская раса. Семиты доходили лишь до подножий хребта Загроша, тогда как арийцы и туранцы оспаривали друг у друга обладание плоскогорием, причем не было никакой возможности сказать, кто из них ранее занимал страну. «Древние туранцы», о которых здесь только и будет речь (родственность их турано-алтайским племенам—татарам, монголам, тюркам, венграм и финнам—не более как предположение), проникли в страну с юго-восточнаго угла Каспийскаго моря, поднялись на плато Ирана, захватили Атропатену и область древней Мидии. Далее к югу они заняли также значительную часть долин нагорной Сузианы. Наконец, «аккадийцы» или «горные жители» того же туранскаго происхождения спустились в долины Месопотамии, где они встретились с народностями различнаго происхождения, пришедшими, быть-может, с юга или юго-запада и образованными главным образом семитами, к которым в большей или меньшей степени были примешаны другие элементы.
На высотах Ирана соперничавшия и враждовавшия народности принадлежали в значительной части к двум расам—арийской и туранской,—расы эти искали новаго равновесия в своей относительной группировке; южная и восточная часть плато, от Арахозии до провинции Персии (Персиды), были заняты арийскими народностями; по направлению к северо-востоку их преобладание уменьшалось. Геродот в знаменитом отрывке своей истории (I, 101) перечисляет 6 родов («genea») мидян, и из истолкования их названий, которое пытались дать Опперт и Ленорман, вытекает, повидимому, что два из этих родов—один, обозначенный специально как «арийская народность», и другой—«народность магов» или «лучших»—были того же происхождения, как персидский народ; другия четыре этническия группы составляли, быть-может, именно ту «туранскую основу» земледельческаго населения, которая делилась на две группы—оседлых земледельцев и пастухов номадов. Еще 26 веков тому назад горная область между Араксом и плоскогорием Ирана была населена народностями, не имевшими никакой арийской примеси. Как бы символом того антагонизма, который существовал между туранцами и арийцами, населявшими плато между Каспийским морем и Персидским заливом, является вековая борьба между обеими ветвями той же семьи—мидянами и персами.
В мидийском тексте надписей, вырезанных на камне по приказанию властителей Ахеменидов, все слова государственнаго и административнаго языка заимствованы непосредственно из арийскаго наречия высших классов, т.-е. из древне-персидскаго языка (его не должно смешивать с современным персидским, который со времени распространения магометанства переполнился арабскими словами). Однако, порабощенныя народныя массы северо-западной части Иранскаго плоскогория продолжали долгое время говорить на наречии не арийскаго происхождения, и цари Персии должны были признать его одними из оффициальных языков империи. В надписях, сделанных на трех языках, которыя мы до сих пор встречаем на стенах скал, второе место после персидскаго языка занимает какой-то агглютинирующий язык, в котором, по мнению некоторых специалистов, можно распознать формы тюркских наречий,—этот язык (мидийский или ново-анзанитский?) был языком народным и, являясь одной из старинных традиций мидийской империи, получил более почетное место впереди вавилонскаго языка; в надписях, сделанных на четырех языках, за ним и за вавилонским следует египетский текст. В двух местностях древней Мидии, упоминаемых Шпигелем, изследователи отмечают присутствие надписей, сделанных лишь на одном языке, несомненно туранскаго происхождения, на котором говорили древние обитатели страны, порабощенной завоевателями-арийцами.
Иран и Туран
Ученые не могут еще пока решить, в какой пропорции были представлены эти два этнические элемента в смешанном населении Мидии, хотя самый факт общности происхождения наших западно-европейских языков и арийскаго языка персов побуждает нас, под влиянием естественнаго эгоистическаго чувства, приписывать арийцам господствующую роль на плоскогории Ирана,—как в смысле численности, так и в смысле политическаго значения невольно мы отводим первое место персам.
Впрочем, когда борьба между народностями прекратилась, она прекратилась и между языками и продолжалась лишь на другой почве—на почве духовнаго и нравственного развития,—именно, наблюдалась борьба между дуалистической религией арийцев и верою в духов или шаманизмом туранцев. Несмотря на то, что борьба эта была глухой и безсознательной, она не препятствовала проявлению антагонизма, который сохранился до известной степени и до наших дней.
Обитатели Ирана считали себя, естественным образом, подобно другим народам, народностью, занимающею первое место среди остальных этнических групп; они не ошибались, впрочем, нисколько, когда приписывали своей стране преимущественное влияние, сравнительно с окружающими областями, которыя нередко обозначались под общим названием «Турана». Название это произносилось иранцами часто с известным оттенком ненависти и презрения, аналогично тому, как выражаются китайцы относительно «чужеземных чертей»,—оно прилагалось преимущественно к бродячим народностям, блуждающим по обширным равнинам, которыя тянутся к северу от Паропамиза между окаймленными зеленью берегами Оксуса и Яксарта. В более расширенном смысле, поди названием Турана понималась также и вся область севера Азии вплоть до Ледовитаго океана и Берингова моря. Персы, подобно евреям, грекам и до некоторой степени и другим народностям, пришли к убеждению, что именно они образуют человечество по преимуществу, народ божественнаго происхождения, все же остальныя народности—не что иное, как сборище низших существ, не имеющих даже права на наименование человека. «Книга царей» поэта Фирдуси является по существу не чем иным, как историей священной войны между героями и чудовищами, между добрыми и злыми гениями, между Ираном, как представителем всего добраго, и Тураном—символом всякаго зла. Впрочем, наименование «туранцы», принятое целою школою антропологов для обозначения всей не арийских народностей севера Азии, доказывает, что и современная наука находится под влиянием тех же увлечений и идей, которыми были одушевлены древние обитатели Ирана. Подобно последним, мы, под влиянием, так сказать, расоваго инстинкта, унаследовали горделивыя представления об арийцах и рисуем себе туранцев—народности, родившияся вне нашего избраннаго мира,—как народности, стоящия во всех отношениях ниже. «Ария и Тура», позднее Иран и Туран,—являли собою контраст, столь явственно намеченный самою природою, что представление о нем удерживается у нас даже по истечении целых тысячелетий и на разстоянии многих тысяч километров от места его происхождения.
Страна Элам
Область страны Элам, в первоначальном значении этого наименования, располагалась среди первых отрогов Загроша, которые господствуют над Месопотамией и над морским побережьем, вдающимся между Аравией и Ираном; в течение веков, однако, под наименованием страны Элам соединилась вся область к востоку до окраины плоскогория, к западу—до Сузианы, которая, в первоначальном значении этого слова, представляла из себя лишь низовую часть долины реки Каруна; мало-по-малу оба эти названия, Элам и Сузиана, стали употребляться одно вместо другого. Этим объясняется, что Суза, которая, будучи взята в отдельности, принадлежала бы географически скорее к Месопотамии, входит в состав Ирана. В самыя первыя времена историческаго периода, в ту эпоху, когда цивилизованными народностями Халдеи были аккадийцы и сумерийцы, эламиты, которые по своему культурному развитию стояли не ниже их, смотрели свысока на этих своих соперников и оберегали от их нападений свою столицу.
Лучи историческаго знания, отброшенные на эту страну недавними изследованиями, проникают, по Моргану, в глубину приблизительно сотни веков. В эти отдаленныя времена Персидский залив заходил далее на север, захватывая сушу, и слон, носорог, лев и антилопа странствовали по болотистым равнинам у подножия гор: остатки этих животных находятся в настоящее время на глубине 20 метров под поверхностью земли, над ними располагаются обделанные камни и черепки глиняной посуды, свидетельствующие о существовании в те времена человека. Ученые изследователи нашли также глиняныя таблички, покрытыя знаками, которые до сих пор не удалось дешифрировать,—оне представляют из себя счетныя таблицы, древность которых определяется приблизительно в 6000 лет. Имя самаго перваго из царей, о котором удалось узнать, относится к столь же отдаленной эпохе.
Со времени этих первых исторических указаний до разрушения Сузы ассирийцами, т.-е. в течение периода более чем в 3.000 лет, история страны Элам является в общих чертах не чем иным, как разсказом о непрерывной борьбе между властителями Сузы и властителями городов Халдеи. Об этом свидетельствуют уже надписи: оффициальным языком Сузианы был попеременно то семитический, т.-е. вавилонский, то туранский, т.-е. анзанитский, смотря по тому, кто побеждал—Вавилон или Суза.
Войны не мешали, однако, торговым и культурным сношениям между обитателями Халдеи, семитами или семитизированными народностями, и туранцами, жившими у склонов Ирана.
Эламиты обладали очень древней культурой, даже более древней, чем жители Месопотамии,—они населяли занятую ими область еще в те времена, когда долина великих рек едва выдавалась из воды. Потому-то страна их и называлась вавилонянами «древней землей»—Элам. У эламитов была уже сильно развитая промышленность, они умели вспахивать и обрабатывать почву, сеяли просо и пшеницу. В стране их было введено с самых древних времен пришедшее из Индии чрез Персидский залив возделывание сахарнаго тростника,—оно и обусловило название этой страны «Хуз» (Суза) или «страна сахара».
Эламиты запрягали в свои военныя колесницы по две лошади и при взятии городов пользовались для разрушения стен метательными машинами. Своим глиняным сосудам они придавали различныя красивыя формы, умели отливать благородные металлы, золото, серебро, медь. В качестве астрономов и математиков они были причастны халдейской науке; они пользовались децимальной и дуодецимальной системой счисления, умели предсказывать солнечныя затмения и знали «золотое число», т.-е. 19-летний период, после котораго солнце и луна становятся в совершенно тождественное положение по отношению к земле. Они разделяли время на годы, месяцы, недели и дни совершенно так же, как их соседи, обитатели Месопотамии; наконец, они обладали и сокровищем всех сокровищ—письменностью.
Наиболее славный период эламитскаго могущества относится к периоду, отдаленному от нас на 42 века. В эту эпоху в Сузе властвовали цари, известные под именами Нахонтов или Нахунтов; власть их распространялась на запад до Средиземнаго моря; мы не можем сказать, какое отношение имел этот факт ко вторжению в Египет «пастушеских народностей»,—вторжению, которое произошло с точностью до одного века в то же самое время. Во всяком случае, оба эти факта относятся к тому же циклу перемещения народностей. На восток Нахонты расширили так далеко свои владения, что от них получили первоначальный толчок чрез Бактриану Китай: горная народность, бахтиары, заронили искру, которая зажгла китайскую цивилизацию.
Могущество эламитской империи было, однако, недолговечно; 39 веков тому назад знаменитый вавилонский царь Хаммураби покорил Сузу. Позднее, после вековой борьбы, отдельныя фазы которой не выяснены, могущественные цари снова имеют центром своей империи столицу Сузианы. Один из членов этой династии, Шиншинак, сын Шутрук-Нахонта, большой строитель и археолог, возстановил более 20 древних храмов, откопал и реставрировал старинныя колонны, тщательно переписал находившиеся на памятниках тексты на древнем семитическом языке, имевшем иногда 2.000-летнюю давность, и прибавили к ним на анзанитском языке свое собственное имя и имена своей жены и своих детей.
До этого времени Иранское плоскогорие оставалось вне истории; население Ирана до эпохи Ахеменидов не обладало искусством письма. Неясные намеки, которые открываются в настоящее время, указывают, однако, на то, что мало-по-малу центр притяжения всего персидскаго мира перемещался с юга к северу,—в том же самом направлении, в каком перемещался центр его могущества в пределах бассейна обеих рек. Вслед за великим влиянием, которое оказывала на весь восточный мир Халдея, последовало такое же влияние Ассирии; этим государством были даже присоединены некоторыя окраинныя области и плоскогория. Один из городов, лежащих на берегу Тигра, Нинивия, сделался могущественным соперником Сузы.
Безумная страсть к разрушению и ко взаимному уничтожению обуяла, повидимому, народности, обитавшия между Каспийским морем и Персидскими заливом, со времени возникновения ассирийскаго могущества. Войны следовали без перерыва одна за другою; оне кроме того усложнялись еще чрезвычайно набегами новых народностей, пришедших с севера: киммерийцы, пришедшие из сарматских степей, завоевывают Малую Азию и Армению, затем скифы вторгаются из бассейна Аральскаго моря.
Государство Элам было несколько раз опустошено и завоевано царями Саргоном и Сеннахерибом; наконец, по одним источникам, 2530, по другим—2546 лет тому назад была окончательно разрушена ассирийским царем Ассурбанипалом его тысячелетняя столица, Суза. «Я открыл их сокровищницы, я взял оттуда их богатства, золото и серебро... Я отнял у них изваяние Шушинака, божества, обитающаго в лесах,—изваяние, котораго еще никому не удавалось видеть... Я разбил крылатых львов и быков, охранявших их храмы»! Таки упивался победитель обуявшей его страстью разрушения и так воспевал он свои деяния. Для него имели, однако, мало цены и значения обожженыя глиняныя таблички, представлявшия собою правительственный архив,—оне уцелели и являются для нас несравненно более драгоценными, чем золото и серебро, столь прельщавшия, повидимому, варваров-победителей! После падения Сузы государство Элам—«самое древнее из государств Передней Азии»—сошло с мировой сцены.
Лет 30 спустя, после падения Сузы, погибла под ударами мидян и гордая столица саров Нинивия, а еще через 50 лет на персидский трон вступил «царь царей» Кир.
Передник кузнеца Кауэ
Самое древнее из событий истории Ирана, сохраненное подобно алмазу в грязной глине, свидетельствует среди груды легенд и противоречивых хроник, что древние персы, которым приходилось таки жестоко страдать от притеснений царей, пережили также однажды дни расплаты с ними. Самое событие это затемняется мраком давности, и имена тех лиц, которыя вырвали власть из рук царей, остались нам неизвестными, но народная память и точность разсказа, передаваемаго древней персидской легендой, не позволяет сомневаться в том, что такая революция действительно имела место. Разсказ этот воплощен в форму курьезной басни о чудовищном властителе Зохак, который носил на своих плечах двух гигантских змей,—оне питались исключительно лишь человеческим мозгом. У кузнеца Кауэ 17 сыновей пало жертвою этих царственных змей, и остался лишь один единственный сын, который тираном был предназначен той же участи. Тогда Кауэ водрузил на конце древка свой кожанный передник кузнеца, собрали вокруг себя рабочих людей, вооруженных молотами, стамесками, пилами, и пошел походом против Зохака; чудовище было побеждено и в страхе бежало к горе Демавенду, где другой герой, Феридун, приковал его к скалам вулкана. В течение тысячелетий кожанный передник Кауэ оставался в качестве реликвии, защищавшей Персию; к сожалению, кузнецы не сохранили этой реликвии в своих руках,—ее похитили у народа властители; они покрыли кожу парчею и пурпуром, украсили ее алмазами, сапфирами, рубинами и бирюзою; они сделали для нея оправу такой тяжести, что ее едва могли снести несколько человек; народ не узнавал более своей святыни. История гласит, что часовня, в которой эта реликвия хранилась, попала в руки мусульманам после ужасной битвы при Кадези, и победители поделили ея остатки. «Это не было, однако, настоящее знамя», говорят персы про себя, и все они верят, что когда-нибудь будет найден настоящий кожанный передник кузнеца! Лишь в другой форме, но и мы питаем ту же надежду!
Цивилизация Ирана
Многочисленныя племена, обитавшия в горах и на высоких плато, прежде чем подпасть под иго великих империй, пользовались полной политической свободой и находились в положении, сходном с тем, в каком в настоящее время находятся бахтиары,—подобно им, они жили очень просто, занимались возделыванием долин и скотоводством на альпийских лугах.
Древняя историческая легенда мидян, приводимая Геродотом, разсказывает нам, что обитатели высоких плоскогорий одни лишь не подчинялись законам войны и не знали других законов, кроме законов правосудия. Это с самаго своего появления была, должно быть, гордая и сильная народность; воспитание ея детей заключалось в трех вещах: «в умении ездить верхом,—стрелять из лука и говорить правду», обычай этой страны запрещал даже упоминать о вещах, которыя не позволено было делать. Можно напомнить также восклицание великаго царя мидян Астиага, побежденнаго персидским царем Киром: «Удивительно, как эти люди, питавшиеся фисташками, могут сражаться с такою храбростью»?
Одна из особенностей первоначальнаго языка арийцев, поскольку он известен нам из изучения различных происшедших от него диалектов, заставляет нас заключать, что у первоначальных народностей этой расы были в высокой степени мирныя наклонности. Действительно, слова, относящияся к мирным занятиям, большею частью между собою сходны или происходят от общих корней; точно также названия, обозначающия домашних животных, родственны в арийских наречиях как востока, так и запада, тогда как слова, имеющия отношение к войне, к охоте, и названия диких животных относятся почти все к языкам позднейшаго происхождения, указывая тем, что вслед за периодом первобытнаго полнаго мира наступили во всей стране эпохи борьбы.
Если верить «Книге царей», то первобытные иранцы не ели мяса животных и не знали другой пищи, как корни, зерна и плоды. Фирдуси разсказывает нам, каким способом прелестный и добрый принц Зохак превратился в чудовище жестокости: его заставили съесть яйцо и затем приучили постепенно есть мясо, сперва жареное, затем сырое,—в конце концов, он стал отвратительным людоедом, над которым одержал победу кузнец Кауэ со своим знаменем из кожаннаго передника. Такое воспитание принца, конечно, символ революции, происшедшей в нравах народностей при переходе к мясной пище; революция эта совпадает, по всей вероятности, с периодом тех больших войн, которыя вели обитатели плоскогория с народностями низменной равнины.
Свидетельства, сохранившияся со времен первобытной истории, недостаточно многочисленны, чтобы мы могли познакомиться со всеми сторонами того колоссальнаго наследства, которое получило человечество от иранскаго мира в виде открытий в области техники, в виде философских идей, поэм, мифов, легенд. Очень вероятно, однако, что в нашем современном запасе знаний та часть, которая унаследована нами от наших предков, значительно превышает часть, приобретенную нами самими.
Мы обязаны им даже самыми первыми началами, которыя позволили развиться математике. Именно, у обитателей Ирана,—как мы можем об этом судить по близкой родственности у всех арийцев терминов, обозначающих единицы, десятки и сотни,—возникла та система нумерации, которая, освободившись совершенно от применения метафор и синонимов, установила раз навсегда для каждаго числа вполне определенное обозначение. В этом заключалось одно из наиболее значительных событий в эволюции человеческаго рода! Первобытное счисление ограничивалось, повидимому, лишь сотнями, так как наименования «тысячи» различаются в индо-европейских наречиях; во всяком случае, оно заключало уже в зародыше теорию децимальной системы, без которой нельзя себе представить развития науки в современном мире.
Наконец, является вопрос, не возникло ли уже у персов и представление о шарообразной форме земли? Действительно, что такое представляла собою эта удивительная чаша с вырезанными на ней очертаниями семи частей света, которая служила для справок Киру? Скорее всего в ней можно видеть попытку изображения земного шара.
Поклонение огню и солнцу
Те первобытные религиозные культы, которые, соединившись с другими элементами, сложились позднее в маздеизм и сделались причиною того, что страны Ирана получили название «чистых» стран, заключались, повидимому, в поклонении всеочищающему огню и в обожании земледелия, которое заставляет человека вступать в союз с землею; такой двойственный культ не выходил долгое время из пределов отдельных семей и не вызывал возникновения жреческой касты.
Конечно, поклонение огню является культом наиболее простым, нормальным и понятным,—этот культ легче всего оправдывается и с научной точки зрения. С того времени, как человек утратил первобытный страх пред явлениями природы и стал размышлять о причинах и следствиях в окружающем его обширном мире, он естественно должен был преклониться пред дневным светилом, великим источником тепла и жизни на земле. До того, как в небе загорается заря, человеку холодно и грустно, его тревожат сновидения ночи! Как только круглый диск солнца покажется на горизонте, по всей природе разливается трепет любви, цветы раскрывают свои лепестки, птицы начинают свои песни, люди же радостно принимаются за работу. Вечером, когда священное светило, свершив свой путь, погружает свой красный диск в мягкое ложе облаков или угасает в водах океана, покой распространяется по земле, и сон объемлет все существа, подготовляя их к новой деятельности, к следующему дню. Сила и мощь солнца переходят в огонь—этот земной отблеск светила, эту искру небеснаго очага; энергия солнца всасывается соком деревьев, она переходит в кровь животных и людей, в их мозг и мышцы! Исчезло бы солнце, и в тот же миг исчезло бы и все на земле! Стоит лишь уменьшиться солнечному теплу, и мы окажемся в области «вечной зимы», наша столь прославленная цивилизация перейдет в варварство, отступившие к полюсу ледники снова распространятся за пределы полярнаго круга и уничтожат все деяния рук человеческих!
Вполне естественно, что из всех корней, из которых выросло величественное древо маздеизма, корнем наиболее древним был именно культ солнца и его земного представителя—ослепительнаго пламени, все сожигающаго и все очищающаго! Эта первобытная религия, следы которой отчасти стерло позднейшее общее развитие человечества, сохранила в иранском мире столь определенныя и ясныя черты, что иранския народности во все времена находились столь же всецело под ея влиянием, как и в самом начале своей сознательной жизни.
Правда, как животныя, так и люди от века были знакомы с огнем, который они видели в кратерах вулканов, при ударе молнии в дерево, в искрах кремня или в горении смолистых ветвей, зажигающихся при трении; велика была, однако, победа человека, когда он научился сохранять тлеющие угли и огонь, и еще больше была его победа, когда он узнал способы добывания огня по своему желанию. По сравнению с этим первым открытием, все другия, которыми мы так гордимся, являются совершенными пустяками,—все они основаны не более как на изменении и превращении той первоначальной силы, которую получил человек, когда по его воле возгорелась первая искра; в этот момент все остальные виды его творчества существовали уже в зародыше! Самая высокая и благородная фигура мифическаго периода истории, безспорно, Прометей, похититель небеснаго огня!
Вполне понятно, что приемы добывания огня считались первоначально священнодействиями, и что долгое время добывать огонь старинными способом, путем вращения стержня из твердаго дерева в дощечке из мягкаго дерева, было долгом главы семьи. Домашний огонь в течение тысячелетий был окружен внешними знаками глубокаго почитания, и, как это ни странно, совершенно одинаковые обряды почитания огня встречаем мы и у пантеистов и политеистов—арийских народностей Индии, и у дуалистов—иранцев, и у фетишистов Африки и Новаго Света,—не ясно ли доказывает это, что культ огня предшествовал у всех народностей развитию религиозных представлений и верований?
Этот первобытный культ, соответствовавший величайшей победе человечества, которая совершилась во всех частях земного шара и почти не зависела от географических условий, мог долее всех религий обходиться без содействия жрецов,—сохранение огня было естественной обязанностью матери семейства, заботящейся о поддержании жизни в своем доме. Даже и в настоящее время, по истечении тысячелетий, быть-может, даже десятков и сотен тысячелетий, культ этот находит нередко безмолвное выражение и сказывается во множестве обычаев: у племени гальчей, например, этой первобытной памирской народности, не имеющей жрецов, угольный жар каждое утро благоговейно освобождается от покрывающей его золы; почитание тепла, дающаго в то же время и свет, таково, что туземцы боятся дотронуться до тлеющих углей нечистыми предметами,—они не решаются даже осквернить угли своим дыханием, так как с давних времен уже поняли, что чистый воздух превращается при выдыхании в летучий яд! Чтобы погасить пламя, они должны производить особыя движения рукой по известным предписанным правилам. На камнях домашняго очага угольный жар является теме, чем в мироздании лучезарное светило, освещающее работу человека!
Такое первобытное поклонение животворящему пламени сохранялось во все времена,—оно проникало и во все другия религии и даже в те, которыя возникли из другого источника—из чувства страха пред смертью; нет ведь на земле храма, где не горел бы огонек, который должен вечно храниться неугасимым! Иногда в храме, как символ вечной жизни народа, вечный огонь поддерживают девственницы. В тех религиозных культах, в которых главенствовали жрецы, символизм, однако, заменил конкретную действительность, и вера далеко не являлась уже такой живой и полной, какою она сохранялась, например, в горах Ирана и даже в некоторых деревнях Европы, где хозяйки тщательно покрывают вечером уголья золою, чтобы утром раздуть их и зажечь от них топливо. Во все эпохи жизни человечества хозяйки эти были настоящими жрицами огня!
Культ земледелия
Другой религиозный культ возник у предков иранцев в те очень давния времена, когда какой-то изобретательный земледелец приспособил заостренный кусок дерева или кремневый нож к первобытному плугу и запряг в него быков,—животных, после собаки, пользовавшихся наибольшим почетом у человека. Собака, кстати сказать, уже в те времена была верным другом и спутником человека,—ея имя помещается в надписях непосредственно за именами свободных людей.
Неизвестно, где именно было сделано это открытие систематического разрыхления плодородной почвы, но то почитание вспахивания земли, которое мы встречаем у восточных арийцев в их Ведах, указывает нам, что, повидимому, они унаследовали это искусство,—наше внимание направляется к тем плоскогориям, с которых они спустились. С другой стороны, мы встречаем знакомство с плугом также и у подножья западных склонов Ирана в Месопотамии, в эпоху, отдаленную от нас по меньшей мере на 7 тысячелетий. Из этих местностей, по сю и по ту сторону Ирана, открытие обработки почвы распространилось на чрезвычайно обширную область Стараго Света,—частью оно распространялось непосредственно, частью замещало возделывание почвы заступом, обработку более простую, которая применялась ранее.
Переворот, совершившийся как в материальном, так и в духовном мире человеческаго общества, благодаря открытию применения плуга, является одним из тех переворотов, которые наиболее глубоко захватили жизнь народностей и натолкнули последния на совершенно новые пути. Итак, та форма обработки почвы, которая в наши теперешния времена сделалась символом консервативности духа, была в известную эпоху событием революционнаго характера!
Кроме того, изменение в способе обработки почвы повлекло за собою, повидимому, также и замену одних пищевых веществ, служивших у иранских народностей для поддержания существования, другими. Растение, которое доставляло до того времени человеку хлеб, было просо; когда же земледелец стал располагать инструментом, который позволял ему легче и на более обширном пространстве разрыхлять землю, он стал обрабатывать другия полезныя растения и прежде всего пшеницу и рожь, родину которых ботаники ищут в горах Ирана и в Малой Азии.
Историческая перспектива сближает события, которыя совершились в различныя отдаленныя эпохи, и, вследствие того, историк рискует сильно ошибиться, когда видит как бы в одной плоскости целый ряд открытий, совершавшихся последовательно в давно прошедшия времена. Если верно, однако, в действительности, что применение домашних животных и изобретение колес совпадает с прогрессом земледелия и с приобретением более обильнаго источника питания, то надо сознаться, что человек того времени, человек арийскаго мира, попал в водоворот замечательнейших открытий и значительно продвинулся вперед по пути прогресса, как в знаниях, так и в искусствах и в мире духовном. Неудивительно, что предки наши, исполненные самаго наивнаго энтузиазма, благодаря победам, которыя они одержали над окружающим, явились также и основателями новой религии—культа земледелия с его празднествами Пахотьбы, Посева и Жатвы. «В чем заключается послушание истинной веры»?—говорится в одном месте Авесты.—«Оно заключается в усиленном возделывании хлебных злаков»,—гласит ответа Ормузда.—«Когда хлеб всходит, демонов объемлет страх; когда его жнут, они воют от отчаяния; когда его мелют, они разсеиваются»!
Первобытный культ огня, возделывания почвы, плуга, домашних быков и насущнаго хлеба возник из чувства признательности к этими столь важным в жизни человечества моментам и чувства вполне понятнаго восхищения ими. Это преклонение, конечно, отнюдь не могло обусловливать понижения нравственнаго уровня верующих.
Порча нравов и отупение стали сказываться лишь в результате насильственнаго выполнения обрядов и нелепаго повторения одних и тех же заученных фраз; культ становится причиной регресса умственной жизни с того момента, когда подпадает под власть жрецов, которые за свое безпокойство не забывают к тому же собирать с верующих третью, пятую или десятую часть их доходов.
Религия Зороастра
К этим первоначальным религиозным верованиям первобытных иранцев, нашедшим себе вполне ясное выражение в Авесте и в других священных книгах Персии, примешались, естественным образом, и различныя другия религиозныя представления, свойственныя первобытному поклонению природе и анимизму. Восторженное поклонение небу и облакам, обожание животворящей воды, бьющей ключем из-под земли, боязнь злых духов, порожденных разстроенным воображением человека, входили уже в виде примеси в состав первобытной иранской религии еще до того времени, когда был формулирован маздеизм—поклонение «Наивысшему» «Премудрому» Существу. Маздеизм получил затем чрезвычайно важное значение как в истории Ирана, так и вообще в истории человеческой мысли,—охватив собою все предшествующия формы религии, он добавил новую идею—идею антагонизма двух начал, добра и зла.
Для нас имеет мало значения, был ли основатель этой религии, некто Заратвастра, Заратуштра, Задуч или Зороастр, действительно, исторической личностью, родившейся в Бактриане, в Рагэ или в Атропатенах, или же это было лишь легендарное лицо, созданное уже позднее фантазией людей. Был ли Зороастр, согласно с допустимым, но не вполне достоверным этимологическим толкованием, действительно «добрый земледелец», и верно ли, что он являлся первыми жрецом, первыми воином и первым земледельцем,—этого мы не знаем; достаточно, что имя его является символом по существу дуалистической религии Ирана.
Если первобытный религиозный культ огня, земледелия, природы и духов не привязан по своему происхождению к определенным географическим условиям, то этого нельзя, во всяком случае, сказать относительно религии Зороастра—маздеизма. Этот религиозный культ обязан, без сомнения, в значительной степени своим столь ясно выраженным характером природе Ирана.
Борьба двух начал
Конечно, сознание существования вечной борьбы двух начал не свойственно исключительно Персии,—каждая народность и каждая человеческая личность обретает эту борьбу в самой себе. Безпрерывно видим мы вокруг себя и в нас самих столкновение между элементами явно противоположными—столкновения между светом и тьмой, здоровьем и болезнью, радостью и печалью, смехом и слезами, любовью и ненавистью, жизнью и смертью. Человек даже любит раздваивать свое собственное «я» на тело и душу, хотя единичность и целостность его собственной природы самым очевидным образом доказывается самой жизнью. Точно также говорят и о полах, как о противоположных началах. Наконец, и с точки зрения политической и моральной все общества разлагаются на партии и на «софы», на друзей и врагов, на граждан и чужестранцев, на греков и варваров и даже на «сыновей неба» и «дьяволов ада».
В Персии, однако, мы находим и вне человеческой личности ясное выражение борьбы двух начал в различных материальных формах, которыя должны были безпрестанно привлекать к себе внимание населения. Прежде всего уже яркий географический контраст между высоким нагорьем и нижележащими равнинами, т.-е., с одной стороны, туркменскими степями, с другой—долинами Месопотамии. Контраст этот должен был еще более усиливаться, благодаря враждебным нравам народностей, приходящих между собою в соприкосновение,—на плоскогорье—иранцев, внизу—туранцев. Кроме того на самом плоскогорье мы видим резкую противоположность между роскошными садами городов и окружающими их песками и солончаками. Во многих областях Ирана каждый город окружен волнами зелени, которую ему приходится защищать каменной стеною от надвигающихся песчаных дюн. Таковы условия, олицетворяемыя борьбою эпических личностей иранца Рустема и туранца Афразиаба, борьбою добраго царя Феридуна и тирана Зохака, на плечах котораго покоятся змеи, алчущия мозга людей!
В священном мифе иранцев контраст между двумя началами выражается в рождении двух божественных близнецов, вышедших из одного чрева, равных по могуществу и обладающих властью над неисчислимыми сонмами духов. Один из этих божественных близнецов—Ахура-Мазда или Ормузд, что значит «премудрый властитель», другой—Ангро-Маину или Ариман, что значит «дух притеснения», «дух порабощения зла». Между обоими этими божествами колеблются непрерывно судьбы мира,—все мы не более как игрушка, служащая предметом раздора этих великих борцов. Впрочем, человек не должен отчаиваться в исходе борьбы, происходящей в небесной выси: если он постоянно будет прилагать свои силы в сторону добра, то, именно благодаря ему, чрез 7.000 веков ожидания Ормузд одержит победу, и притом победу самую благородную,—Ариман будет обращен и сделается сам божеством справедливости и мировой любви.
Такова была религия, во многих отношениях очень высокая, которую персы проповедывали народностям окружающих равнин, начиная с эпохи Ахеменидов; позднее, впрочем, эта религия сильно изменилась, благодаря примеси различных местных религиозных культов и благодаря тем превращениям, которым она подверглась, вследствие деятельности жрецов, жаждущих материальных благ и власти. Главным очагом религии Зороастра была постоянно Атропатена, «страна великаго жреца»; это была резиденция главнаго священнослужителя, окруженнаго множеством других жрецов и пользовавшагося одинаковым почетом с властителями Ирана. От жрецов этих нам осталось в наследство множество превосходно чеканенных серебряных монет с изображением главнаго священнослужителя, поклоняющагося огню; кроме того на них изображено легендарное знамя кузнеца Кауэ. Без сомнения, жрецы, претендовавшие на истолкование высшей воли, оказывали огромное влияние на государственныя дела, но, вместе с тем, по крайней мере до эпохи Сассанидов, существовал и домашний религиозный культ, делавший из главы семьи также настоящаго жреца.
Без сомнения, Авеста в том виде, в каком мы ее знаем в настоящее время, была распространена жрецами около III-го века христианской эры в стране мидян: оттуда и пришли к нам новыя священныя книги, возникшия, по всей вероятности, из остатков прежних древних книг.
Новыя книги скоро, в свою очередь, устарели, и религия Зороастра в древней форме своей почти совершенно утратилась, тогда как значительное число народных преданий, басен и пословиц сохранилось с того времени почти дословно: насколько мы можем проникнуть в прошедшее Ирана, во все времена эти наивныя выражения человеческой мысли оказываются почти тожественными. Даже по самому своему сложению разсказы эти, передававшиеся из уст в уста, сохраняют характер древности: ни один способ передачи мысли не является столь консервативным, как этот, даже несмотря на то, что возникают безчисленные варианты преданий, обусловленные личными свойствами разсказчика, характером народности и окружающею цивилизацией. Ведь и у нас, после распространения христианства, сохранились почти без изменений волшебныя сказки, передаваемыя от одного поколения другому,—таким же точно образом в те времена, когда не была еще написана Авеста, идея личнаго Бога не проникла в эти сказки. В этих сказаниях нынешних времен и средних веков легко сейчас же распознать, что внесено в них священниками и писателями; старинная основа, предшествующая христианству, сохранилась в них до сих пор самым явственным образом. Перевороты чрезвычайно крупнаго социальнаго значения могли совершаться безо всяких изменений первобытнаго строя народной фантазии,—таким же образом, например, среди огромнаго количества русских сказок едва можно найти ничтожныя черточки, которыя указывали бы на эпоху крепостного рабства крестьян.
Мидяне и персы
Факт чрезвычайной важности, невольно поражающий в истории Ирана,—это очень частое перемещение города, выбраннаго центром государства в качестве военнаго пункта для нападения и защиты. Факт этот объясняется географическими положением Персии. Страна, пересекаемая путями, по которым неизбежным образом должны были следовать земледельческия народности, переселявшияся с востока на запад, должна была волей-неволей обращать свое внимание то на одну сторону, то на другую, смотря по тому, откуда ей грозила опасность. Такими образом, центр тяжести страны с веками изменялся, и притом нередко даже внезапно. Определенная и точно ограниченная географическая индивидуальность Ирана, с его каймою высоких гор, позволяет сравнить его с бойцом, на которого нападают один за другим многочисленные противники. Сообразно с ударами, которые ему приходится выдерживать, он должен часто изменять свою позу, должен сам наносить удары направо и налево, колоть и рубить. Главныя усилия его обращались более в сторону запада: огромныя империи возникли в бассейне Месопотамии, и вполне естественно, что центр могущества Ирана перемещался параллельно по окраине плоскогория.
Когда великим владыкою над всею равниною становился Вавилон или один из других городов нижней Месопотамии, главныя силы обитателей плоскогория концентрировались в Сузе, в Персеполе или в других местностях южной Персии; когда главную роль в области верхней Месопотамии стала играть Нинивия, то центральный очаг власти на высотах Ирана был перенесен в Экбатану.
Царство мидян
Двадцать пять, двадцать шесть веков тому назад, когда история этой части Ирана только-что начала определяться, сказывалось уже, по всей вероятности, в течение многих поколений преобладающее влияние мидян; оно неохотно признавалось, однако, другими народностями плоскогорья, и этот антагонизм должен был уменьшать могущество конфедерации иранских государств, находившихся под гегемонией племен северо-запада. Борьба между мидянами и ассирийцами заменила, таким образом, длившуюся тысячелетия борьбу между Сузою и Халдеей, однако, положение, занимаемое обитателями севернаго Ирана, привилегией которых было то, что они обладали естественной крепостью Атропатены, было более сильным, чем положение эламитов, столица которых, Суза, расположенная в низменной долине предгорий, подвергалась постоянным нападениям.
Неоднократно, в течение почти двух веков, воинственныя орды ассирийских властителей прорывались чрез свои горные проходы в окрестныя страны и совершали удачные набеги, побеждая и временно подчиняя себе соседния народности. Один из первых царей, именно Салманассар III, прошел чрез горный проход Загроша и достиг почти озера Урмия,—именно, той местности, где поднимался новый возникающий город Экбатана. Другой ассирийский царь, Саргон, следовал совершенно определенному методу,—он переселял покоренныя народности и колонизировал долины Мидии сирийскими и финикийскими элементами. Мидяне не раз бывали принуждены платить победившим их ассирийским царям дань, но властители Нинивии упоминают с такою тщательностью о каждом малейшем успехе, одержанном ими над их соседями, «могущественными мидянами», что—угадать не трудно—народность эта, очевидно, в действительности никогда не была совершенно покорена.
В то самое время, когда ассирийское могущество обладало наибольшим распространением, могущественный толчок, произведенный передвижением народов Центральной Азии, нарушил все равновесие. Саки (скифы) наводняли всю переднюю Азию, от Бактрианы до местностей, соседних с долиной Нила. В семь или восемь лет, к концу царствования Ассурбанипала, они разгромили Мидию, Ассирию, Армению, Вавилонию, Палестину, Финикию и затем исчезли, как бы растворившись в побежденных ими народностях. Разрушительный поток лишь прошел по стране, но равновесие всех народностей было совершенно нарушено.
Мидяне, гористая природа страны которых гарантировала их от полного уничтожения, первые оправились от постигшаго их бедствия и тотчас же стали мечтать об уничтожении ассирийцев. Вскоре на развалинах Нинивийской империи возникла империя мидян. Нинивия была разрушена до основания, и ея имя не упоминается более в истории.
Мидия быстро распространила свои пределы от Персидского залива до Черного моря и от долины Гельменда до долины Галиса в Малой Азии,—это была, однако, относительно миролюбивая империя. Чрез такой короткий срок после войн Саргона и Ассурбанипала, приходится прямо изумляться, когда видишь наступление периода мира и согласия, периода заключения мирных договоров и союзов. Месопотамия помогала Мидии в покорении Нинивии,—в результате дружественный союз, заключенный между Набупалуссаром, царем Вавилонии, и Киаксаром, царем Экбатаны, соблюдался свято и их преемниками, Набукудуруссуром (Навуходоноссором), с одной стороны, и Астиагом—с другой. Лидия противостояла первым натискам иранцев, и, чувствуя, что силы их равны, соперники также заключили мир, продолжавшийся в течение всего времени существования мидянской империи. В самой Персии, однако, один из военачальников поднял меч против своего повелителя: Астиаг был свергнут Киром, личность котораго более или менее легендарна, и империя мидян и персов уступила место империи персов и мидян.
Тотчас по своем восшествии на престол Кир собрал в одно могущественное целое, обладающее к тому же агрессивными наклонностями, все разнообразные и до той поры враждебные этнические элементы, находившиеся в пределах империи. Подобно многим другим властителям, жившим как после, так и до него, Кир попытался примирить враждебныя партии и народности, направив их завоевателями в соседния, чужия страны. Так начался длинный период завоеваний и захватов, который продолжался далее при Ахеменидах; множество различных народностей было покорено и спаяно в одно колоссальное воинственное целое.
Под ужасными натиском этих полчищ почти весь известный в те времена мир вошел в конце концов в пределы империи персов и мидян: в ея пределах слились Месопотамия и Армения, Малая Азия, Сирия и даже Египет, Киренея вплоть до садов Гесперид, страна скифов до северных степей и азиатския равнины вплоть до покрытых льдами Иммаусских гор, наконец, северо-западныя области Индии, которыя впоследствии Александр Македонский, как последователь Ахеменидов, отвоевал обратно,—с запада на восток область, подвластная персидским царям, простиралась на протяжении 4—5 тысяч километров в длину.
Персидская империя
В эту эпоху своего величия Персия была тем, чем сделалась Римская империя 7 или 8 веков спустя. Мечта о всемирной империи никогда не была так близка к своему осуществлению. Персия, впрочем, занимала главенствующее место не только протяжением своих владений,—она была первою п по высоте культуры, по развитию философских идей и по терпимости к самым различным взглядам. Незадолго до смерти Иран охватывал, казалось, весь мир, и властитель его настолько уверовал в свое всемогущество, что «опьянение избытком власти и великая тяжесть ея затмили его разсудок» и, как разсказывает нам история, создали из него Камбиза.
Центр тяжести колоссальной империи должен были затем снова переместиться под давлением событий. Прежде всего персы, сделавшись господствующим народом, признали необходимым основать столицу своей обширной территории,—прежде они мало заботились об этом вследствие феодальнаго устройства своих главнейших областей; таким образом возник Персеполь, расположенный в самом центре собственно Персии,—он поднялся вскоре над всеми остальными городами своей роскошью и великолепием. В то же время обычными столичными городами империи были Экбатана, как летняя резиденция персидскаго царя, и новая Суза, возникшая на развалинах прежней и служившая резиденцией зимней. Оба эти города обладали тем преимуществом, что находились недалеко от пунктов, где можно было ожидать нападения западных врагов, с которыми вели борьбу иранцы. Из этих двух аванпостов персидские «цари царей» стерегли народы Месопотамии и побережья Средиземнаго моря от Египта до Чернаго моря, в постоянной готовности направить вооруженныя силы в тот или другой пункт, где угрожала опасность. Как бы в виде предупреждения народностям запада, Дарий, сын Гистаспа, велел вырезать вблизи Бизутуна или Багистана (т.-е. «местопребывания богов») на плотных известняковых скалах, господствующих над долиною Тигра и Евфрата, великолепную надпись на трех языках—персидском, мидянском и ассирийском. «Я—Дарий, великий царь, царь царей, царь Персии, царь всех ея областей, сын Гистаспа, внук Арзамеса, Ахеменид»—так начинается горделивая надпись. В эпоху наибольшаго величия Персии, наибольшей ея славы,—славы, предшествующей постоянно веками материальнаго и моральнаго упадка,—почти все цивилизованныя народности западной Азии были объединены его обширной империей.
Завоевания мидян и персов не имели, однако, по существу, такого гнетущаго характера, как наши современные «патриотические» захваты, при которых побежденные принуждаются победителями изменять свой язык и свою культуру: каждая народность сохраняла свои законы, свои нравы, даже свою местную администрацию под верховною властью великаго царя,—подданные обязывались лишь уплатою повинностью и военною службою. Властитель, царящий над множеством народностей великих и малых, особенно гордился многочисленностью и разнообразием племен и языков, подвластных ему, и даже не имел и представления о том, что возможно было бы образование такого государства, в котором все члены составляли бы одно национальное целое и имели бы одинаковый образ мышления,—его вполне удовлетворяло то, что он является неоспоримым владыкою, может предписывать, что ему пожелается, целому сонму послушных сатрапов и в состоянии заставить исполнять свою волю, так как его велениям послушны миллионы солдат, выдрессированных под ударами ременных бичей! По отношению к феодальным князьям Персии «царь царей» был, однако, не более как «первым среди равных»,—лишь для покоренных чужеземных народностей он был полным и всемогущими владыкой. Очевидно, такая двойная форма управления должна была развиться к выгоде самодержавной власти. Греческие историки, не пытаясь проникнуть в психологию персидских царей, принуждены все же констатировать, что, в отличие от ассирийцев, персы обыкновенно щадили побежденных врагов и не считали даже себя в праве обращаться жестоко с рабами. Кир и после него Дарий воздерживались от полнаго истребления покоренных народностей; древние персы сохраняли уважение к человеческой жизни.
Между народами, упоминаемыми в бизутунской надписи «великим царем» как народы, ему подвластные и платящие дань, он имеет, однако, безстыдство называть также Спарту и Ионию, т.-е. Афины,—он совершенно забывает Марафон! Таким образом, в те времена, как и ныне, история, излагаемая с патриотической точки зрения, охотно забывает поражения и заменяет их в оффициальных документах разсказами о сомнительных победах. Впрочем, властитель Персии, окруженный придворными, быть-может, действительно, воображал, что битвы, совершавшияся на столь отдаленной окраине его великой империи, оканчивались соответственно с его славою. Без сомнения, у него не являлось ни малейшаго представления о том глубоком смысле, какой пришлось приписать потомству столкновениям его с маленьким греческим народом. К тому же, должно сознаться, что как ни исполняют нас гордостью победы Мильтиада и Фемистокла, являющияся в наших глазах победами свободной мысли и личной инициативы,—окончательная победа в эпоху древней истории досталась все же персам: она была завоевана руками Александра Македонскаго!
Однако, еще до того, как разыгрались решительныя сражения, урегулировавшия отношения между греками и иранцами, существовали уже давно непрерывныя сношения, политическия и торговыя, приведшия обе цивилизации в соприкосновение и вызвавшия между ними взаимный обмен. Выполнено это было благодаря посредничеству народов Малой Азии, частью родственных грекам, частью подвергшихся в большей или меньшей степени их влиянию; затем содействовали тому также авантюристы Аттики и островов Пелопонеза, являвшиеся предшественниками тех искателей счастья, которые в настоящее время эмигрируют из Греции в таком огромном количестве,—они проникли на восток, принося туда свои искусства и техническия знания.
Неопровержимыя доказательства существования греческаго влияния в Персии мы находим в развалинах Персеполя, которыя носят название «трона Джемхида»—легендарной личности, отожествляемой персами с Дарием, сыном Гистаспа. Вполне очевидно, что великолепныя постройки, возведенныя в ту эпоху, когда победители Ахемениды наводняли своими войсками все окрестныя страны, являются в значительной степени результатом подражания. Властители Персии, пораженные гигантскими сооружениями, которыя им приходилось осаждать и завоевывать во время их походов, пожелали и в своей стране воздвигнуть дворцы не менее великолепные, чем в чуждых странах. Очень вероятно, что они привели с собой в Персию искусных строителей Египта, Финикии, Передней Азии и Греции. На переномерованных камнях построек можно видеть греческия буквы, а Плиний разсказывает о некоем Телефане из Фокеи, как о великом художнике-строителе, жившем при дворе Дария.
Архитектура и скульптура персов
Ученые, занимавшиеся историей архитектуры, старались выяснить участие различных элементов, соединившихся в грандиозных архитектурных сооружениях Персеполя, и, благодаря их стараниям, удалось узнать, в конце концов, что персидские строители были не только исключительно подражателями,—они придавали своим творениям особый характер, соответствующий их собственному духу, материалам, применявшимся ими, и местными условиям, в которых им приходилось работать. Им исключительно принадлежат роскошныя террасы и великолепныя лестницы, по которым могли двигаться торжественныя процессии пешеходов, всадников и колесниц; им же принадлежат колонны, вышина которых в 10 или 12 раз превышает ширину, и вершина украшена тяжелыми капителями, составленными из двух пар сидящих на задних ногах животных—быков, овнов или единорогов. Солнечные лучи, чередуясь с резкими тенями, проникали чрез широкое отверстие крыши между балками кедроваго дерева и освещали трон из золота и слоновой кости, плиты из глазированных кирпичей и пурпурныя завесы с золотыми каймами. Все это, вместе взятое, без сомнения, являло очень характерный отпечаток и не встречалось нигде более, кроме Ирана,—с греческими постройками стиль персидских имел лишь очень отдаленное родство. Основным различием между обеими архитектурами было то, что греческая возникла всюду сама по себе, благодаря инициативе частных лиц, тогда как архитектура Ирана развилась для удовлетворения прихоти царей и не нашла себе продолжения в живых творениях национальнаго творчества Персии.
Иранские строители подражали также ассирийским и халдейским архитекторам, но проявляли при этом большую независимость и полную самобытность. Об этом можно судить уже по их крылатым быкам, украшающим ворота зданий,—они гораздо грандиознее и высечены более изящно, чем такие же быки ассирийских дворцов; кроме того персидские художники не пользовались причудливыми приемами, свойственными их нинивийским предшественникам, которые, для удовлетворения грубаго чувства перспективы, придавали своим чудовищным животным даже пять конечностей.
Из всех персидских архитектурных сооружений менее всего выказывают заимствование с чужеземных образцов царския гробницы. Очень вероятно, что в этих сооружениях сохранялся отчасти стиль древних иранских пещерных жилищ,—подземныя жилища мертвых должны были иметь сходство с таковыми живых. Общий план таких подземелий является постоянно одним и тем же: над входом, ведущим в залу, которая служила усыпальницей, всегда располагается целая процессия статуй, несущих щит; на этом щите находится изображение усопшаго царя, поклоняющагося священному огню на алтаре.
Выше, в верхней части четыреугольника, высеченнаго в скале, изображен окрыленный «Феруэр»,—он символизирует, быть-может, лучшую половину духа усопшаго царя, возносящуюся уже к небу и несущую к Ормузду все добрыя деяния или, по крайней мере, добрыя намерения покойнаго.
Греки и персы
Одновременно с тем, как греческое влияние распространялось на иранцев, так и влияние монархии Ахеменидов сказывалось на небольших республиках Греции. Разсказы купцов, описания вернувшихся в Грецию ремесленников и художников, роскошь и великолепие посланников и их свиты производили чрезвычайно сильное впечатление на живое воображение греков; различныя боровшияся между собою в каждой из небольших республик партии должны были уже силою вещей постоянно обращать свои взоры на восточнаго колосса, отбрасывавшаго тень к западу. Одни из них, свободные граждане, с гордостью вспоминали о том, как все могущество Дария и Ксеркса разбилось об их копья,—они чувствовали себя исполненными презрения ко всему остальному миру «варваров» и рабов «великаго царя»; другия партии, стремящияся к приобретению власти в своем собственном отечестве, находили, что абсолютная власть монарха, слову котораго повинуются все народы от жгучих пустынь юга до ледяных полей севера, представляет собою зрелище поразительнаго величия, почему должно стремиться к учреждению такого же порядка в Греции, стремиться к тому, чтобы и в ней явились властители, приказания которых весь мир встречал бы с покорностью и трепетом. Помимо того, персидские властители располагали и той позорной силой, которую доставляет золото: деньги, драгоценныя ткани, тяжело нагруженные сокровищами корабли нередко меняли убеждения политических деятелей, казавшияся непоколебимыми. Ведь сделался же Фемистокл, победитель при Саламине, персидским сатрапом и подвластным царю царей управителем городов, которые и по племенному составу, и по языку, и по нравам были греческими!
Один из членов семейства Ахеменидов, Кир младший, старавшийся тщетно отнять власть у своего брата Артаксеркса Мнемона, является в истории как бы полу-греком,—он воспринимает, по крайней мере, внешния стороны греческой культуры и очень умело привлекает на свою сторону греческих писателей и художников, являющихся к его двору. Мы видим, что таким же точно образом, при аналогичных обстоятельствах в XVIII веке, когда подготовлялась гигантская борьба между народностями и между идеями, целый ряд литераторов и ученых направляется с запада ко дворам Фридриха Великаго и Екатерины II, чтобы поделиться с ними своими идеалами и предложить им свои планы реформ, в наивном чаянии, что эти неограниченные властители воспользуются их проектами улучшения человеческаго рода. «С севера идут к нам теперь лучи света»!—восклицали они в эту эпоху, обращаясь к очень любезно принимавшим их деспотам, вся культурность которых заключалась лишь в уменье говорить по-французски. Точно также и красноречивый Ксенофонт, голова котораго была еще наполнена поучениями Сократа, ищет образцов, достойных подражания, среди персов, «и человеком особенно великим кажется ему Кир, столь умело управляющий людьми, с которыми он умеет обходиться с такою ловкостью».
Так подготовлялось слияние: персы мало-по-малу становились греками, тогда как эти последние—персами. Когда Александр Македонский, отмстивший мидянам за их победы и завоевания, достиг сердца Азии, которую наводнил греками и македонянами, он не проявил себя нисколько в качестве носителя греческой цивилизации, жаждущаго поднять до нее варваров,—скорее он старался сам стать персом, сделаться «царем Азии», сделать границами своей империи границы владений Дария, на дочери котораго он женился. Из обеих его столиц Суза была персидской по преимуществу, тогда как другая столица, Вавилон, уже по самому своему положению, господствовала над всем восточным миром в качестве центра великих путей сообщения всей Передней Азии. Замечательно, что память об Александре, «двурогом царе», столь же хорошо сохранилась среди азиатских народов, как и в эллинском мире: его, действительно, принимали за азиатскаго завоевателя, каким ему и хотелось быть! Однако, появление его разграничивает две эры: с того времени греческия страны и Иран принадлежат уже к одному миру; две области, бывшия до тех пор резко обособленными, делаются солидарными в своих исторических движениях; человечество, живущее сознательной жизнью, удваивается.