Глава восьмая. Греция.

Первопричину замечательнаго развития мысли, характеризующего Грецию, должно искать в слабом влиянии религиознаго элемента.

ГРЕЦИЯ И МОРЕ.—ДО-ЭЛЛИНСКИЯ ЦИВИЛИЗАЦИИ.—ПЕРВЫЕ ПЕРЕСЕЛЕНЦЫ.—ГЕРОИЧЕСКИЙ ПЕРИОД.—ДОРИЙСКОЕ ВТОРЖЕНИЕ.—СПАРТА И АФИНЫ.—ГРЕКИ И ПЕРСЫ.—ГРАЖДАНЕ И РАБЫ.—АЛЕКСАНДР ВЕЛИКИЙ.—ГРЕКИ И РИМЛЯНЕ.—ИСКУССТВА, НАУКИ, РЕЛИГИЯ.—ТРИУМФАЛЬНЫЙ КОНЕЦ ГРЕЦИИ.

Пределы Греции

Египтяне были привязаны к стране со строго определенными границами, они были заключены в узком желобе, по которому протекают воды Нила, от первых порогов до начала дельты; каково бы ни было их первоначальное происхождение, они, как цивилизованная нация, возникли, во всяком случае, всецело из плодороднаго ила великой реки. В полную противоположность с ними, греки являются перед нами на арене истории среди полной независимости географических очертаний. Пределы этой народности охватывают Пелопонез и плеяду островов и полуостровов, но не имеют вполне точных очертаний. Действительно, до каких пределов простирается Греция на севере? Входит ли в ея состав Акарпания, Эпир и Пинд? Охватывает ли она также Халкидику и долины, спускающияся с гор Фракии и Македонии? Без всякаго сомнения, она обнимает и острова берегов Азии и некоторыя области побережья восточнаго Эгейскаго моря, бывшия также одними из наиболее интенсивных очагов развития эллинскаго мира. Большие острова Крит и Кипр, выдающиеся далеко на восток и подходящия к семитическим берегам, принадлежат равным образом Греции,—греческие морские разбойники и греческие торговцы распространили влияние Греции и на некоторые берега побережья Сирии. По направлению же к западу одна колония следует за другою; новыя Греции, еще более обширныя, чем первоначальная, возникают последовательно среди морских вод; в Африке вплоть до отдаленной Ливии простирается Киренаика; ограниченная с юга морем песков, она является в течение долгих веков африканской Элладой.

Значение моря

На самом деле, греческая культура производит впечатление родившейся, подобно Афродите, из волн морских, из морской пены. Каковы бы ни были переселения греков по сухому пути от одной долины к другой и от прежних берегов к новым, исключительно лишь благодаря подвижным водам моря и благодаря подвижности, свойственной прибрежным жителям, могли греки с такою легкостью производить постоянный обмен продуктами и идеями между Европой и Азией и могли породить, мало-по-малу, сознание об общности всей своей цивилизации. Море соединяло их гораздо теснее, чем оно их разъединяло, и самое название, дававшееся ими Средиземному морю и его побочным бассейнам, позволяет думать, что они прекрасно понимали такую роль моря: с самых отдаленных периодов истории они видели в морских водах скорее естественный путь, чем препятствие. Слово «Понтос» или «Понтус» имело первоначальное значение—«великий путь» и происходит из того же корня, от котораго возникло латинское слово «pons», «мост», т.-е. искусственный переход над водами. Конечно, мореходам всегда грозит опасность, что судно их затеряется среди морской пустыни; греческим авантюристам особенно приходилось бояться этого в том морском бассейне, который и сохранил наименование «Понт» по преимуществу, именно, в Черном море. Морския плавания совершались, однако, почти всегда вблизи берегов, в виду гаваней и бухт, куда можно было спастись от непогоды; греки постоянно видели перед собою путь, которым должны были следовать,—им приходилось временами останавливаться, но ничто не могло отвратить их от конечной цели. В совершенно иных условиях находились западные народы, перед которыми разстилались обширныя морския или океаническия пространства, нередко охватываемыя бурями: в виду таких вод, разбивающихся об утесы, народы эти ощущали страх и ужас перед морем, и такое чувство вылилось у них в наименование моря—«mar», «mare», «mer», «meer», «muir»,—слова, которыя вызывают идею насилия и разрушения.

Эгейское море и острова

Между обеими Грециями, европейской и азиатской, море относится наиболее гостеприимно к мореходам, чем во всей остальной части Средиземнаго моря: вблизи других континентов нельзя найти вод столь же благоприятных для плавания, за исключением разве Зондскаго Архипелага. При изучении карты Эгейскаго моря и распределения на нем островов, разбросанных между берегами обоих континентов, можно установить существование многочисленных настоящих мостов—целых цепей островов, сближенных между собою настолько, что мореплаватели остаются постоянно в виду твердой земли.

Представим себе, что мы выходим из Пагазейскаго залива, называемаго в настоящее время заливом Воло и расположеннаго между Фессалией и Евбеей, и направляемся к Дарданеллам: как только мы миновали мыс полуострова Магнезии, мы видим перед собою длинную вереницу островов, островков и скал, подымающихся из воды, и, когда пройдем вдоль этой длинной цепи, окажемся примерно лишь в 60 километрах от азиатскаго побережья, и можем попасть в одну из гаваней Халкидики или найти убежище у островка Страти (Галопезос), затем нам остается лишь обогнуть остров Лемпос, и пред нами откроются врата Дарданелл, между двумя островами-стражами, Имбросом и Тенедосом. Для того, чтобы прямым путем достичь Азии, когда покидаешь те же берега Фессалии, мореходу необходимо совершить более долгий путь по открытому морю, доступному ветрам, но если мореплаватели направятся мимо острова Скироса, то тогда до острова Псара, перваго острова, прилежащаго к азиатскому материку, им приходится сделать открытым морем лишь 80 километров,—это путешествие, которое при благоприятном ветре отнимет лишь 4 часа. Затем они могут проскользнуть по тихим водам острова Хиоса и полуостровов, защищающих Клазомену и Смирну.

К югу от бассейна, относительно беднаго островами, какой представляет собою центральная впадина Эгейскаго моря, тянутся снова правильныя цепи островов между обоими континентами. Острова и полуострова европейской стороны, Евбея, Аттика, Арголида, продолжаются, следуя вдоль той же оси, в направлении от северо-запада к юго-востоку и образуют поперек всего Эгейскаго моря на протяжении более половины его ширины длинные проливы, окаймленные высокими островами, которые могут быть сравнены с портиками храма. Из гаваней европейской Греции суда проходят до Азии защищенными путями, которые ветвятся и пересекаются посреди всех этих знаменитых островов, носящих такия красивыя имена—Андрос, Типос, Миконос, Кеос, Китнос, Делос, Парос и Антипарос, Милос и Антимилос, Наксос, Аморгос, Иос, Тера, Анафи, Астипалеа. Боковыя цепи островов соединяют Миконос с берегами Эфеса островами Икарией и Самосом и остров Наксос или Аморгос—с Милетом островами Патмосом или Калимносом; побережье на юго-западном углу Малой Азии чрезвычайно сильно изрезано и замаскировано длинной цепью островов, образующих как бы кайму вдоль азиатскаго берега, параллельную по своему направлению цепи островов у европейских берегов. Наконец, почти геометрически правильная дуга островов, среди которых находятся Родос, Карпатос, Казос, Крит, Кифера. тянется от одного континента к другому подобно молу, имеющему форму полукруга; море греческое по преимуществу, море, на котором выработались первоначальные элементы греческой народности, является, такими образом, ясно отграниченным от открытаго моря,—это обширная колыбель, приуготованная для зарождающейся цивилизации.

Нельзя сказать, чтобы Эгейское море было всегда благосклонно к мореходам, и чтобы волны его лишь тихо плескались у его берегов. Бывает, что это море приходит в движение, и уже самое название его, обязанное волнам, бегущим «барашками», показывает нам, что древние греки смотрели на него как на опасную стихию. Многочисленные разсказы и до-историческия легенды свидетельствуют нам о том, с каким страхом пускались мореплаватели по расходившимся волнам, и как часто им приходилось терпеть кораблекрушения. Самым опасным для них ветром был северный или северо-восточный, спускающийся с гор Македонии или возникавший на обширных равнинах южной России и затем развивающийся в бурю в извилистых проливах между островами. Часто, впрочем, этот ветер превращается в правильный бриз, дующий безостановочно в течение целаго дня и стихающий на ночь,—это особенно наблюдается летом. В некоторых местностях побережий такое чередование устанавливается со столь совершенной ритмичностью, что мореходы вполне на него полагаются: по их представлениям, сперва суша, затем море «дышат» поочередно, направляя вперед их суда сперва в открытое море, затем же—внутрь заливов и бухт. Таким образом, опасности, которыми грозило мореходам Эгейское море, были такого рода, что люди разумные могли их нередко предвидеть: они подготовлялись к ним, заранее знали, что будут в состоянии обогнуть тот или другой мыс до наступления шквала или до перемены направления ветра, и всегда имели в виду находящияся на их пути гавани и бухты.

Древняя цивилизация

Самые древние обитатели греческаго мира, следы которых были найдены археологами, жили далеко не в столь отдаленныя времена, как обитатели долины Евфрата и долины Нила, создания рук коих сохранились до наших дней. Древность существования этих первобытных эллинов определяется приблизительно в 50 веков; таким образом, жили они все же до прихода финикиян на берега Эгейскаго моря. Наиболее древние следы существования человека были найдены на островах Эгейскаго архипелага, почему и самый первый период истории человечества получил название «эгейскаго». Остатки древности, добытыя при раскопках на континенте Греции в Микенах, в Тиринфе, в Вафио, близ Спарты, и в Спате, в Аттике, по всей вероятности, имеют происхождение, на 1000 лет более позднее, чем те, которые добыты при раскопках на острове Крите, на острове Тере и в Троаде.

На острове Тере, носящем в настоящее время название Санторина, различные остатки древней цивилизации были открыты под толстым слоем вулканическаго пепла. Разсмотрение их показывает, что туземцы того времени пользовались еще каменными орудиями, но знали уже в то же время и применение чистой меди. Они изготовляли большие и грубо сработанные глиняные сосуды из белой глины и строили свои дома из лавы, покрывая кровлю бревнами из дикаго оливковаго дерева. Это была пастушеская и земледельческая народность, содержавшая собак, жившая молоком своих стад и приготовлявшая сыр, народность, возделывавшая ячмень, пшеницу и турецкий горох. С другой стороны, эта народность, без всякаго сомнения, получала также путем морской торговли некоторыя произведения чужих стран, между прочими, глиняные сосуды.

После страшнаго извержения, при котором взлетел на воздух весь вулкан острова Тера, остров заселился вновь народом той же самой расы, как и первые обитатели, так как находки в слоях, располагающихся над вулканическим пеплом, являются тожественными с теми, которые расположены под ними. Среди этого второго населения острова устроились финикияне, так как в этих же слоях находится несколько гробниц последних.

В ту эпоху, когда раскаленный пепел отлагался на наиболее древних постройках, возведенных греками, владычество над эллинскими морями принадлежало обитателям Крита,—длинного острова, тянущагося поперек архипелага и расположеннаго так выгодно, что он может одновременно служить складочным местом как для товаров, идущих из Египта и Сирии, так и для произведений греческих островов и полуостровов. Еще Аристотелем было отмечено важное значение этого острова, как посредника в торговле. Древнейшия легенды, действительно, характеризуют критян до-исторических времени как «ϑαλασσοκρατες», т.-е. «властителей моря» по преимуществу. Так, Циклады были—«островами Миноса», легендарнаго царя Крита, и критянския колонии были распространены по островам и континентальным побережьям архипелага, простираясь вплоть до Палестины, где название «крети» сделалось, в конце концов, наименованием народностей средиземноморского побережья.

Остров Крит

Недавния раскопки Эванса доказали, что с самых первейших времен, быть-может, более чем 5000 лет тому назад, предметы египетской промышленности были уже ввезены на остров Крит. Недавно были открыты огромный дворец и лабиринт Миноса, являющийся наилучше сохранившимся памятником до-эллинской цивилизации, причем были найдены различныя скульптурныя изображения, фрески и надписи с до-финикийскими буквами. Затем были отрыты дворцы Фаэста и Гагиа-Триада, давшие также множество ценных памятников. Письмо критян, алфавитическое или силлабическое, совершенно отлично от египетских иероглифов и от вавилонских клинообразных письмен; более всего оно приближается к системе начертания, применявшейся на Кипре: впрочем, оба эти рода письма проникли затем и на Пелопонез и континентальную часть Греции и достигли тех же пределов, как микенская цивилизация.

Если положение острова Крита объясняет ту существенную роль, которую этот остров играл в древния времена, то, с другой стороны, его форма делает понятным, почему критянское могущество не имело более необходимой силы для того, чтобы придать своему морскому владычеству известную целостность. Остров этот не только сильно вытянут, что уже само по себе облегчает раздробление обитателей на отдельныя, не связанныя между собою группы, но, сверх того, еще горные массивы его расположены таким образом в середине и по концам его, что остров, в действительности, оказывается разделенным на три естественныя области, не имеющия связи между собою. Лишь путем насилия могла власть, имевшая своими центром среднюю часть острова, над которой господствует колыбель Юпитера, гора Ида, распространяться и на горных жителей восточной и западной частей. Благодаря нормальному распределению обитателей в группы, привязанныя к трудно доступным горным долинам, Крит должен был, естественным образом, разделяться на многочисленныя мелкия республики, достаточно сильныя для того, чтобы отстаивать свою независимость среди соседей, но слишком слабыя для оказания противодействия крупному вторжению. Остров не представляет собою одного целаго; слагаясь из многочисленных этнических единиц, находящихся в борьбе друг с другом, он делался постоянно легкой добычей чужеземных завоевателей; свободным он был лишь в мифическия легендарныя времена, в исторические же периоды он находился всегда в порабощении.

Между прочим, и финикияне были одними из числа его завоевателей: они завладели Критом, как и Санторином и многими другими островами Средиземнаго моря. Доказательством этого является распространенный на острове культ Минотавра, котораго можно отожествить с финикийским Молохом,—это было чудовище с головою быка, руки его сжимали в своих объятиях человеческия жертвы. Культ этот господствовал долгое время,—он продолжался вплоть до тех времен, когда греческие переселенцы ввели на острове поклонение богам своего Олимпа. Острова Родос, Мелос и Сирос также оставались в течение многих поколений под властью финикиян; наиболее же важным пунктом, приобретенным торговцами Тира в качестве коммерческаго, промышленнаго и военнаго пункта, был, вне пределов континентальной Греции, остров Кифера, самое название котораго, повидимому, семитическаго происхождения. Выставив такой сторожевой пост у самаго наружнаго угла Пелопонеза, на границе двух морей, Тир получил достаточно обширную гавань, прекрасно защищенную от ветров, гавань, в которой его мореходы могли свободно выжидать, пока попутный ветер позволит им добраться до Сицилии, до берегов Великой Греции или Иллирии. Кроме того, остров Кифера чрезвычайно богат пурпуром, что помогало финикийским промышленникам широко развивать свое производство драгоценных крашенных тканей. Остров этот в течение некоторого периода своей истории заслужил наименование Порфирузы—«острова пурпура», и в настоящее время там были найдены колоссальныя скопления раковин пурпурпицы, употреблявшейся для изготовления этого красящаго вещества, они открыты близ Гитиона, в глубине Лаконийскаго залива. Как установил Сольси, два вида моллюсков, служивших для приготовления пурпура, были в Тире и в Греции неодинаковы: в Финикии применялся Murex trunculus, тогда как на Кифере—М. brandarius.

Финикияне в Греции

Финикияне колонизовали также острова и полуострова северной части Эгейскаго моря: они устроились на острове Фазосе, богатом ископаемыми, а также на склонах горы Пангейской, которая подымается на континенте к северо-западу от этого острова. Быть-может, они устроились также и на берегу другого моря, в Элиде, где также обнаруживалось их влияние. Таким образом, вместе со Шлиманом можно признать их участие в заселении Итаки, самое название коей мало отличается от Утики, города в Африке, и означает «колонию». Знаменитый путешественник, хитроумный Улис, во многих отношениях, правда, типичный грек, является, следовательно, все же до известной степени привязанным к Финикии; то обстоятельство, что и в настоящее время многие из тиакиотов (итакиотов) занимаются мореплаванием и доставкой по морю в Черное море хлебных грузов, объясняется, быть-может, наследственной передачей наклонностей их отдаленных предков.

Надо сказать, что изследования остатков до-эллинской цивилизации лишь только начаты,—тем не менее, благодаря искусству и стараниям ученых, сделано уже не мало превосходных открытий. Виктор Берар показал, что мореплаватели устраивались на многих скалистых мысах, привязанных к берегу косою суши; от Родоса до Аттики таких поселений разбросано до шести, причем все они назывались, вероятно, в честь какого-нибудь божества Астипалеей и превратились затем в устах греков в «Астипалайя» или «древние города». Если финикияне не обосновались вдали от берегов внутри страны, если они проникали в долины Аркады лишь в качестве торговцев и пиратов, то зато, надо сказать, ими были, во всяком случае, заняты перешейки, на которых были возведены крепости—Тиринф, Микены, Коринф,—«греческая этимология их совершенно не может объяснить их названий»,—эти пункты намечают путь, обладание коим позволяет избегать опаснаго плавания вокруг мысов Пелопонеза. Точно также Фивы, расположенныя на равном разстоянии между обоими морями, господствуют над путем, пересекающим материк между Халкидским и Коринфским заливами. Илион, расположенный вдали от берега, но на пути, огибающем Геллеспонт, опасный своими ветрами, занимает совершенно такое же положение. Находясь в руках владельцев страны, эти города позволяли им взимать дань с торговцев; впрочем, торговцы и местные жители были настолько полезны друг другу, что должны были установиться обычаи, пересилившие ненависть к чужестранцам: пересечение перешейков, с целью попасть из одного моря в другое, было одним из древнейших факторов, приведших народности к соприкосновению между собою.

Семитическое—финикийское или хананейское—происхождение колонии, находившейся под властью легендарнаго Кадма, в равнинах Беотии, не может подлежать никакому сомнению. Qadem означает «восток» на семитических наречиях и Qadmon или Qadmoni значит «восточный». Это название дается в Библии арабам, и, по всей вероятности, его же приняли новые пришельцы, высадившиеся в Беотии. Суеверный страх, связанный с воспоминаниями об этой стране, может служить указанием на их чужеземное происхождение. Хотя потомки Кадма и были учителями греков, принесшими им драгоценнейшее из достояний—письменность, они, по преданиям, являются особо проклятыми злым роком. Они были одновременно и носителями и жертвами мифов Азии: семья Эдипа была, по преданию, источником всех преступлений, послуживших причиною ея истребления,—греки, представляемые в легенде под видом «семи вождей», взяли, в конце концов, Фивы и очистили их совершенно от чужеземцев. Вполне естественно, что финикийская колония, не подкрепляемая извне новыми пришельцами, должна была погибнуть, поглощенная местным населением; господствующая династия была заранее осуждена либо к полному исчезновению, либо к приспособлению к новой среде путем самоотрицания.

Возможно, что эта группа финикиян с самаго начала не была торговой и отличалась в этом отношении от других групп, устроившихся в портовых городах Средиземнаго моря. Возможно, что ее составляли, например, представители земледельческаго населения, обитавшие внутри хананейской страны, в долинах и на террасах гор. Когда евреи заняли часть земли Ханаанской, они потеснили этих земледельцев по направлению к побережью, и, именно вследствие такого вынужденнаго переселения, отдельныя группы переселенцев должны были в поисках новых земель отправиться в отдаленныя страны, не для того, чтобы основать там торговыя колонии, но с целью найти земли для обработки, похожия на те, которыя были ими оставлены. Бегство из одной страны превратилось во вторжение в другую страну. Совершенно таким же образом после реформации преследуемые гугеноты основали множество новых общин в Швейцарии, в Германии, в Голландии и Великобритании.

Греция и Египет

Влияние, которое имел на развитие греческой цивилизации Египет, трудно определить, в виду полнаго отсутствия исторических документов, потому совершенно неизвестно, в какой мере основаны на фактах легендарныя сказания об Инахе, Кекропсе, Данае и других предполагаемых основателях египетских колоний в пределах эллинскаго мира. Мы только-что еще начинаем приобретать некоторыя сведения относительно тех связей, которыя существовали между египетским народом и населением побережья Эгейскаго моря; лишь в гораздо более позднюю эпоху, принадлежащую уже всецело греческой истории, именно во времена Саитской династии, 25 веков тому назад, произошли первыя непосредственныя позаимствования одного народа от другого, о которых свидетельствуют находки Флиндерса Петри в Навкратиде и других местностях. Без сомнения, еще ранее существовали сношения между двумя континентами при посредстве Крита и других островов, однако, продолжительный период изолированности разделял эти две эпохи. В течение целых веков политика полной обособленности, которую вели фараоны, замыкала египетский народ в тесных пределах Нильской долины.

Смешение народностей

Этнические элементы, из которых сложился греческий народ, пришли, безо всякаго сомнения, с двух противоположных сторон,— с севера и с востока; с севера они пришли по горным проходам, с востока—по морю. Целый поток переселенцев спустился с высоких и более холодных областей Пинда и Балканских гор, тогда как другой поток хлынул от побережий более умеренной Малой Азии, Сирии и островов Эгейскаго архипелага.

Пришельцы с севера, привычные к суровому климату и холоду, к снегам и метелям, были прилежными земледельцами, не имевшими настолько досуга, чтобы образоваться в области искусств и наук; будучи полуварварами, они покинули свои высокия долины и проложили себе силою дорогу среди окружающих враждебных племен; они сделались разбойниками и воителями. Оттесненные к югу другими переселенцами, явившимися из долины Дуная или еще более издалека, из равнин Сарматии, они сами потеснили другия народности. При их передвижениях позади них оставался кровавый след. Во время переселения, происходившаго постепенно и длившагося годы или даже века, они становились все более и более жестокими и, достигнув, наконец, полуостровов, ограниченных с юга морем, явились там в качестве завоевателей, не знающих жалости.

Восточные переселенцы, перенесшиеся в Грецию на своих судах, были также большею частью пираты и воители, но они содержали и толпы переселенцев, пришедших из стран, духовная культура которых была гораздо выше,—эти пришельцы, устроившись на берегах Греции, принесли с собой свою промышленность и более высокую культуру. Можно вообще сказать, что переселение из северных горных стран доставляло материал, людей в сыром виде, тогда как мореплаватели, пришедшие с востока, доставляли идеи, новые взгляды, элементы духовнаго и моральнаго перерождения.

Как бы то ни было, уже самое положение Греции, к которой сходится столько морских и континентальных исторических путей, не позволяет верить в чистоту этническаго типа греческаго населения. Историков нередко обманывает национальное самолюбие. Все аристократы, как известно, претендуют на прямое происхождение свое от богов или от безупречных героев; все города, заботясь о славе своего имени, приписывают в наивном неведении свое основание каким-нибудь особенно знаменитым личностям и объединяют в своей истории все великия события, совершившияся в течение целаго цикла их существования. Однако, как аристократические роды, так и города совершенно забывают то, что забывают вместе с ними и историки, именно, что большинство городских центров возникло либо путем прибытия чужестранцев, соединившихся затем брачными узами с местными жителями, либо путем устройства в данной местности пленных, которых завоеватели заставили работать над созданием города, либо, наконец, путем объявления амнистии и прощения разбойникам и преступникам всех национальностей, которых поместили в данной местности. Не разсказывает ли предание, что именно таким способом основал Кадм Фивы, и Тезей построил Афины? «Все народы стекайтесь сюда»—таков был лозунг, установленный героем, пожелавшим, чтобы его город сделался местом встречи всех племен и народностей. Не в этом ли причина, по которой Гомер в своем «Списке судов» («Илиада», 547) лишь одним афинянам придает название народа? «Не ищите племени»—гласила пословица, указывая этим на полное отсутствие уверенности в справедливости того, что давали генеалогическия таблицы знати.

Пелазги, греки и эллины

Основным фундаментом, к которому присоединились различные другие элементы, давшие начало грекам историческаго периода, была народность, носившая название «пелазгов»—она по преданию была распространена в Эпире, в Фессалии, в Аркадии по горным долинам и на некоторых островах Архипелага. Сами пелазги называли себя сынами Ликейской горы—«горы волков»,—которая поднимается в центре Пелопонеза; они называли себя также «людьми черной земли» и «детьми дубов». Грубые и храбрые по своей природе, они были скорее оседлыми земледельцами и строителями городов, чем моряками и торговцами; тем не менее, они вели торговлю также и по морю со своими соседями, обитавшими на островах и в Малой Азии. Именно пелазгов символизировала легенда в лице Геркулеса, так как им обязана Греция великими подвигами в области приспособления почвы к земледелию, осушения болот, уничтожения диких зверей, урегулирования рек, удаления лесов с плодородных равнин и, наконец, постройки стен и крепостей для защиты. Потомство обоготворяло их как гигантов, замечательных строителей, существа сверх-человеческия, которым сами потомки, будучи более слабыми, не могли подражать; явилось представление о том, что особая, высшая сила одушевляла их, когда они строили стены, поднимающияся и до сих пор в различных местностях Греции. Многия из старинных семейств, особенно в Аттике, хвалились своим происхождением от этих «автохтонов», и эта претензия во многих случаях, быть-может, и была справедливой, принимая во внимание консервативность нравов земледельческих народностей. Точно также язык и религия оставались неизменными в течение веков, как о том свидетельствуют древния наименования местностей и божеств. У пелазгов почитался уже Зевс, который царил, по их представлениям, в небесной выси; набожный Павзаний разсказывает нам, что пелазги поклонялись также грубо обтесанным камням, которыя почитались и цивилизованными греками, даже уже во времена римскаго владычества.

Именно среди пелазгов должно, по всей вероятности, искать, как говорит еще Аристотель, племен, которыя называли себя «греками» и передали это имя всей знаменитой народности, занявшей полуострова и острова юго-восточной Европы. «Гранкой», т.-е. «горные жители» или, по другой этимологии, «древние жители» были не затронутые культурой обитатели высоких лесистых долин Эпира; около них обитали «селлы» или «хеллы», предки эллинов, наименование которых напоминает имя Селены, богини луны, и Елены, женщины, знаменитой своей красотою, появляющейся пред нами на пороге истории и бывшей будто бы причиною жестокой борьбы народов между собою. Интересно отметить, что первоначальныя наименования греческой народности происходят все из горной страны, Эпира, который почти во все времена разсматривался как страна, лежащая за пределами собственно Греции, в силу варваризма ея обитателей.

Фессалия, другая родина греков, страна, где поднимается священная гора Олимп, где, среди рощиц лавровых деревьев, протекают реки Пеней и Темпе; разсматривалась также нередко как страна совершенно чуждая; это была страна, первые обитатели которой играли под наименованием кентавров (т.-е. погонщиков быков, конных волопасов) существенную роль в греческой мифологии. В этой же стране находился, по всей вероятности, маленький городок Эллас, наименование коего перешло затем на всю народность; на ея же вершинах была обитель древних богов, титанов, и богов новых, с громовержцем Зевсом во главе.

Географическая обособленность

В эти до-историческия времена Греция была еще более, чем в период своего высокаго развития, разбита на отдельныя небольшия области с самостоятельной политической жизнью,—области, носящия каждая особое наименование. Тогда морския сообщения были еще не так часты и более затруднительны, чем впоследствии, и оседлые земледельцы оставались всегда почти замкнутыми в своих тесных местообитаниях. Разсматривая карту Греции, можно заметить от севера страны к югу ряд чередующихся и независимых небольших бассейнов, разделенных между собою хребтами гор. Каждая такая маленькая земледельческая республика обладала собственной небольшой речкою, окаймленной деревьями, своей осушенной и разработанной долиной, своими лесами на склонах гор, собственным мысом или. отдельно стоящим утесом, на котором можно было расположить крепость или храм; многия из таких республик владели также и собственной гаванью, служившей для выхода в море. Таким образом, все необходимые элементы небольшой самостоятельной общины имелись в наличности на пространстве, которое можно было объять взглядом, и которое в то же время образовывало вполне обособленный мир. Каждый из островов Эгейскаго архипелага представлял собою также особый мирок, так как содержал и долины, и речки, и хребты, и скалы. Безполезно перечислять все эти географические элементы,—каждый из них играет свою определенную роль в великой драме истории.

Изо всех таких небольших обособленных этнических групп одна является особенно замечательной по своему богатству и по развитию своей цивилизации. Это—народность минийцев, занимавшая богатую долину реки Кефиса, между горами Калидромом, Этой и Парнассом; столицей ея был город Орхомен, близ того места, где располагается Копаидское озеро. Обладая такой великолепной в земледельческом отношении, прекрасно орошаемой местностью, минийцы располагали также отличной естественной гаванью с обширным рейдом, на котором их корабли могли выжидать попутнаго ветра, направляясь на Лемнос, Тазос или к Геллеспонту и огибая Евбею с севера или с юга. Повидимому, минийцы обладали настолько значительными техническими знаниями, что сумели урегулировать сток воды Копаидскаго озера: ими были вырыты подземныя галлереи, сообщавшия озеро с Аталандским заливом, чрез один из прибрежных хребтов. Им удалось, таким образом, увеличить поверхность своей территории, расширить свои поля и луга и спустить воду, которая делала почву болотистою и заражала воздух миазмами. Те народы, которые жили в этой местности после них, перестали заботиться об улучшении своих владений, и лихорадки, голод и бедность сделали страну затем пустынной и опасной. Потребовались все средства современной техники для того, чтобы возстановить творения рук минийцев.

Арголидский полуостров, располагавшийся на северо-восточном углу Пелопонеза, между двумя заливами и вблизи третьяго залива, Коринфскаго, был населен также культурными племенами, которыя в самом начале истории являются, повидимому, народностью, давшей начало другим грекам. Именно им принадлежала гегемония над всеми «ахеянами» в ту легендарную эпоху, когда происходила Троянская война: Агамемнон, пастырь народов, был царем Аргоса. Этот полуостров, столь легко доступный со всех сторон, должен был подвергнуться гораздо сильнее, чем замкнутая долина минийцев, всем влияниям, проистекавшим от моря и исходившим от самых дальных берегов; на нем можно найти следы элементов культуры, пришедшей с островов Эгейскаго архипелага, с острова Кипра и из Малой Азии. Явственно азиатский характер, свойственный цивилизации Аргоса в первыя времена истории, бросается даже прямо в глаза. Туземцы, не обладая искусством строить хорошо укрепленные города и не умея нагромождать необработанные камни, как это делали пелазги внутренней части страны, призвали, очевидно, «циклопов» Ликии, одной из областей Малой Азии, и поручили им возводить укрепленные пункты. Таким образом, стены Тиринфа и Микен были построены рабочими, вышедшими из Малой Азии и находившимися под влиянием хеттитов; они же возвели и знаменитый вход в царский акрополь с барельефами львов, являющийся примером первобытнаго искусства, в те времена еще совершенно недоступнаго грекам.

Географическия условия Греции

Всевозможныя сношения, установившияся между различными политическими общинами двух противоположных берегов Эгейскаго моря— европейскаго берега и азиатскаго,—стали настолько расти в эти отдаленныя эпохи, что в сферу влияния Греции вошло даже Черное море (Понт Евксинский): Язон, личность, символизирующая силу распространения мидийцев, аргейцев и иных эллинов, в союзе с другими героями различных греческих народностей, одерживает победу над чарами, защищающими вход в неведомое море, совершает ряд чудесных деяний и захватывает, в конце концов, «золотое руно». Таким образом, греки обосновываются среди природы, коренным образом отличающейся от их отечества, они устраиваются в разстоянии 100 тысяч стадий от родных долин и берегов, на побережьях кавказских потоков, несущих золото. Добывание золота и торговля им получили такое значение, что в ней приняли участие греки, пришедшие со всех берегов архипелага,—таково значение деталей мифа об аргонавтах. Если самое судно получило название Арго, по имени наиболее могущественнаго государства южной Греции, то, с другой стороны, начальник предприятия, Язон, по происхождению фессалиец, и выступают аргонавты из портоваго города Иолхоса, у подножия Пелиона. Далее, деревянная фигура, выточенная из дуба Додоны в Эпире, произносит пророческое предсказание, подобно лесу, в котором росло это дерево; Паллада, имя которой отожествляется впоследствии с Афинами, начертала план постройки судна; затем, Геркулес, сын матери-земли, ведет судно, охраняя его от опасностей, тогда как Орфей, происходящий из Фракии, ободряет гребцов своим пением и игрой на лире. Таким образом, вся Греция целиком, все земли предков двигаются впереди на завоевание неведомых областей на Кавказе.

Аргонавты

Должно, однако, заметить, что первоначальный миф не придавал предприятию торговаго характера; соответственно со внешними условиями и с временем все перерождается и принимает иной новый смысл! Не подлежит сомнению, что древнейшая форма этой легенды не имела никакого отношения к золотым розсыпям Колхиды: стихи Мимнермы, относящиеся, повидимому, ко времени, отдаленному от нашего на 25 веков, приводимые в тексте «Географии» Страбона, упоминают о «быстро распространяющихся лучах солнца, обретающих покой на золотом ложе». Надо думать, этот миф об аргонавтах—чисто-солнечный миф, и это золотое ложе можно искать с одинаковым правом на западе, как и на востоке,—это не более как колчан для стрел, который кладет на место солнечный бог, когда оканчивает свой путь по небу! Вечером он возлагает свои стрелы на кучи пурпурных облаков, с утренней зарею он находит их и начинает снова свое победоносное шествие. Где же таятся эти солнечныя стрелы? Далеко, в безконечной, неведомой дали, где-то за пределами горизонта! Лишь уже с наступлением веков более утилитарных умы столь прямые и непосредственные, как Страбон, могли видеть в этих солнечных лучах настоящия золотыя стрелы, точно также лишь позднее могли усматривать в сокровищах, добытых Язоном сияющее золотыми слитками «руно».

С точки зрения географических познаний этого времени очень интересно изучить, по данным различных авторов, поэтов и драматургов, различныя версии приписывавшагося направления обратнаго пути аргонавтов. Все писатели или историки эпическаго периода стараются охватить своим разсказом все то количество местностей земного шара, которое было им известно. Гезиод разсказывает, что судно Арго спустилось по реке Фазу, попало затем в великую реку Океан и было обнесено ею вокруг всего света, вплоть до южной части Ливии, откуда его чрез пустыню доставили в один из заливов Средиземнаго моря. По другой версии путь направляется от устьев Танаиса сходным же образом и ведет чрез врата Геркулеса. Наибольшее значение получило, однако, направление пути, предложенное Аполлонием Родосским: последний заставляет войти Арго в устье Истра, т.-е., Дуная, оттуда по разветвлениям рек достигнуть Эридана или Падуса (По) и затем Родапуса (Роны); Арго проходит, таким образом, страны лигурийцев и кельтов, проходит Адриатическое и Тирренское моря, посещает остров Эльбу, благополучно минует вблизи Неаполитанскаго залива или в каком-то другом месте опасных поющих сирен, ускользает от напастей, угрожающих в Мессинском проливе, и проникает вплоть до континента Ливии, достигая озера Тритона, которое современные археологи ищут на берегах Туниса.

Миф об аргонавтах резюмирует все географическия познания греков в ту эпоху, которою начинается исторический период всего средиземноморскаго мира. Он является историческим документом величайшей важности, и дополнением к нему могут служить приключения Улисса и таблица народностей, сохранившаяся в книге Бытия, однако, этот последний источник, подводящий итоги этнографическим познаниям сирийцев, имеет все же характер более прямого и непосредственнаго. Евреи имели в виду возстановить в памяти свою собственную генеалогию и установить взаимныя отношения с другими племенами,—отношения, основанныя на родственных связях или на наследственной ненависти, питаемой к окружающим народам; они изучили весь известный им мир с совершенно эгоистической точки зрения избраннаго народа, тогда как греки, движимые скорее любопытством и находящиеся под влиянием живописности и разнообразия берегов, развертывавшихся перед ними, разсматривали окружающия пространства с точки зрения более объективной,—они искали не собственнаго прославления, а познания окружающаго. Контраст этот между обеими народностями вполне естествен: одна из народностей обитала в узких пределах, окруженных пустынями, тогда как другая, приводимая в движение всем окружающим, любила совершать путешествия в самых различных направлениях, по изменчивым водам Средиземнаго моря.

Троянская война

Столкновения интересов, соперничество самолюбий, которое должно было возникнуть между народами, обитавшими по обеим сторонам Эгейскаго моря, привело, в конце концов, к полнейшему нарушению равновесия,—возникла Троянская война, в течение которой большинство западных греков, под предводительством ахеян, отправилось походом к берегам Малой Азии и в течение долгих лет вело борьбу с дарданейскими племенами страны, принадлежащими к фракийцам Гемуса и к фригийцам внутренней части Анатолии. К какому времени относится эпоха этих страшных воинственных столкновений, навсегда запечатлевшихся в памяти человечества, благодаря поэмам Гомера и рапсодам, известно нам лишь с точностью до нескольких столетий. Мы не можем также с уверенностью сказать, является ли Троя, вокруг стен которой жестокий победитель влачил труп благороднаго Гектора, одним из тех городов, которые были отрыты Шлиманном на холмах Гиссарлыка: ни одна надпись не свидетельствует о тожественности открытых «сокровищ Приама», и потому нет возможности точно наметить положение Илиона как во времени, так и в пространстве. Не подлежит никакому сомнению лишь одно,—что такое потрясение, действительно, имело место и, подобно буре, привело в движение все племена Эллады и Малой Азии; нельзя сомневаться также в том, что небольшие бассейны рек Симоиса и Скамандра, сходящихся у самаго входа в Геллеспонт, были на самом деле местом столкновения врагов; развалины, погребальныя урны, остатки городов свидетельствуют об огромной важности событий, происшедших некогда в этом северо-западном углу Малой Азии. Быть-может, противоречивыя показания ученых относительно времени и места троянской войны можно согласовать допущением, что было в действительности несколько троянских войн. Возможно, что эпопея Гомера символизирует целый долгий период, в течение коего греческие морские разбойники производили воинственные набеги на прекрасные и богатые берега Дардании. Они то одерживали победу, то сами терпели поражения, но, в конце концов, все же завладели неприятельскими крепостями, и троянцы, оставшиеся в живых, должны были искать себе убежища в чужих странах. Именно таким способом резюмируют нередко народности в одной эпопее или даже в одном простом мифе все превратности целаго цикла истории.

Если придерживаться в точности данных, сообщаемых «Илиадой», то следует признать близкую родственность между вторгшимися греками и троянцами. Все нравы и обычаи обеих народностей представлены совершенно тожественными; по обе стороны крепостных стен сражающиеся вызывают друг друга на одном и том же языке; боги, к которым направляются молитвы, и которым приносятся жертвы, иные у тех и других, но они возседают на том же самом Олимпе. Историки могли также доказывать с большою кажущеюся очевидностью, основываясь на точном тексте песен Гомера, что в этническом составе или в происхождении армий, сражавшихся из-за Илиона, не было никакой существенной разницы. Поэтическая эпопея, однако, отнюдь не является историческим мемуаром. В ней сильно перерабатываются события, выводимыя на сцену; ведь и на театральных подмостках все персонажи говорят на одном языке и помещаются в одинаковую среду,—в этом заинтересованы даже популярность и распространение произведения: нельзя было бы, например, при передаче прений двух героев, охваченных сильнейшими страстями, ввести в действие переводчика. Совершенно подобно тому, как в рыцарских романах крестоносцы и сарацины объясняются между собою с такою легкостью, как если бы они говорили на одном языке, так и Гомер не стесняется заставлять беседовать греков на родном языке с защитниками Трои и их союзниками, пришедшими из глубины Азии. Возможно, однако, что на самом деле различие между наречиями, образом мысли и нравами у боровшихся между собою народов было очень значительно; возможно, что до известной степени троянская война символизирует известный конфликт между Европой и Азией, аналогичный тому, который имел место во времена Персидских войн. Стоит лишь вспомнить начало «Истории» Геродота: с первых же слов этот великий путешественник, обращаясь к первобытным временам, устанавливает существование этническаго различия между европейцами и азиатами и признает персов солидарными с троянцами,—причиной наследственной враждебности между персами и греками было, по его мнению, разрушение греками Трои.

Как бы то ни было, общий ход цивилизации был, без сомнения, одинаковым для всех обитателей берегов Эгейскаго моря, как восточных, так и западных. Те и другие с давних пор уже вышли из периода каменнаго века; они находились долгое время в стадии бронзоваго века, и, по всей вероятности, у них применялись уже и предметы, сделанные из железа. Два раза встречается в «Одиссее» прекрасное выражение, которое не состарилось и до сих пор, за 3000 истекших лет (песнь XVI, 294, XIX, 13): «Само собой прилипает к руке роковое железо». Это выражение, коего уже самое повторение указывает на то, что оно было пословицей, не могло сложиться иначе, как в такое время, когда воины пользовались уже железом и применяли этот металл для тех же целей, для каких и ныне его применяют палачи и солдаты—для нанесения друг другу ран, для отрубания членов и голов и вообще для убийства. По собственному единодушному свидетельству греков, обитателям Азии должна быть приписана честь открытия и производства железа. С самых древних времен халибийские рудокопы, обитавшие по южному берегу Понта Евксинскаго, у устья реки Ирис, славились как производители оружия; они научились даже закалять железо и превращать его в сталь,—отсюда и название «халибс», которое получил этот новый продукт.

Война, окончившаяся столь печально для троянцев, которые все были истреблены или проданы в рабство в далекия страны, имела печальныя последствия и для греков,—она принесла им несчастье: в то время как небольшия цивилизованныя государства южной Греции посылали самых сильных и способных своих людей для завоевания Трои и тратили на эту цель все свои средства, варварския племена севера, дорийцы, воспользовались ослаблением своих соседей и вторглись в их южные пределы, разоренные войною и лишенные своих защитников,—таким образом, возникло новое переселение греков. Треугольная форма Балканскаго полуострова обусловливала уже сама-по-себе известное оттеснение народностей по направлению к югу; каждое значительное этническое движение, распространявшееся со стороны северных равнин, способствовало переселению народностей из долин Гемуса и Пинда в долины Фессалии и из этих местностей—на берега Коринфскаго залива и Пелопонеза. Таким образом, распространились в южных областях пелазги, равно как и переселились северные аргейцы, обитавшие у подножия Олимпа, на южный полуостров, который затем получил название Арголиды.

Дорийское вторжение

Гомер едва упоминает о дорийцах: эти малочисленныя и малокультурныя горныя племена в эпоху Гомера не входили в состав народностей собственно Греции. Однако, позднее раздоры между настоящими культурными греками и ослабление южных государств дало дорийцам возможность усилиться и получить важное значение, какое за ними сохранялось в течение веков. Предводимые ахейскими властителями, выдававшими себя за «сыновей Геркулеса» и желавшими вернуться в свое отечество в качестве завоевателей, дорийцы покинули свои суровые пределы и направились в страны более благодатныя по своему климату, для завоеваний их и для разбоя. Из грубых земледельцев и пастухов, каковыми они были на своей родине, дорийцы сделались, как мы уже говорили, отважными и хищными грабителями, их предрасполагала к тому сама окружавшая их дикая среда. Они научились существовать «не от плуга своего, а от своего копья»: землю, рабов, богатства,—все это добывали они мечом и копьем. Повидимому, применение длинных копий облегчало им победу: против ахеян, бросавшихся на неприятеля в безпорядке, подобно тому, как это делали герои Гомера, которые начинали бой хвастовством и взаимною бранью, дорийцы выступали сомкнутыми рядами, в полном молчании, на подобие движущейся стены,—это была почти македонская фаланга, созданная за много веков до Филиппа.

Вторжения дорийцев следовали одно за другим, по всей вероятности, в течение многих поколений, и, судя по всем данным, это переселение народов представляло собою простое продолжение предшествовавших народных перемещений, которая привели настоящих «эллинов», или, вернее, их царей-завоевателей и военачальников, в страны, населенныя пелазгами. Дорийцы была народность с голубыми глазами, с кудрявыми золотистыми волосами, с вытянутым в длину черепом, с прямым носом, народность сильная и ловкая,—это были часто изображаемые поэтами и скульпторами «гиперборейцы», эмигранты с севера, близкие родственники германцев и скандинавов. Проникнув в Грецию в различныя времена и притом всегда являясь господствующей народностью, они считали себя сами за настоящих греков, тогда как на самом деле были относительно немногочисленны, по сравнению с общим числом первоначальных обитателей, и потому неизбежно должны были утратить свой тип и сделаться похожими на тех темноволосых людей, которые представляли основу населения. Во всяком случае, завоеватели сохранили свой язык, относящийся, подобно языку населения севернаго Ирана, к арийскому корню.

После того сильнаго переворота, который был вызван дорийским вторжением, получившим название «возвращения Гераклидов», равновесие континентальной Греции и Пелопонеза оказалось совершенно нарушенным. «Дорида» или страна с чистым дорийским населением, занимала верхнюю нагорную часть той группы гор, из которой вытекает Кефис Беотийский, между Каллидромом и Парнассом: в этой стране устроились близко к своей прежней фессалийской родине те из дорийских кланов, которые наиболее полно сохранили свои первоначальные нравы и обычаи и сами занимались обработкой земли в завоеванных ими пустынях и безплодных долинах. Наибольшая часть вторгшагося народа продвинулась, однако, далее вперед, заняла Фокиду вплоть до Коринфскаго залива и затем, оставив в стороне Аттику, которая тщательно оберегалась и защищалась, завладела вратами Пелопонеза, Мегарой, Коринфом и, оттесняя, истребляя и порабощая местныя народности, присоединила силою к дорийским владениям эти древния царства и общины востока и центральной части полуострова.

Центрами дорийскаго владычества сделались прежде всего Арголида и Лакония, но раса победившей народности не сохранилась в этих странах в чистоте: позднее спартанские цари сами хвалились своим ахейским происхождением. Те области Пелопонеза, которыя целиком или отчасти избежали дорийскаго захвата, были горныя области севера страны и ея центральной части. Ахеяне, оттесненные в долины Киллены и Эриманта, принуждены были расположиться вблизи Коринфскаго залива; аркадские пастухи, заключенные в своих естественных укреплениях, в центре Пелопонеза, оставались долгое время свободными в своих лесах и равнинах; мессенцы, которым пришлось, в конце концов, подчиниться жестоким законам победителей, также уступили им лишь после геройской защиты. Что касается Элиды, этой роскошной страны, в изобилии орошаемой водами, то она оставалась совершенно открытой для дорийских вторжений и в скором времени, действительно, была покорена завоевателями, причем, однако, цари последних вступили в соглашение с конфедерацией элидских городов. Еще задолго до того, как олимпийския игры сделались празднествами всей Греции, Элида была страною, пользовавшейся всеобщими почетом и поклонением, вследствие того, что там находился храм, основанный мифическим Пелопсом, и производились игры, которыя еще более способствовали славе этого храма. Благодаря этому, Элида была относительна пощажена свирепыми дорийцами и позднее также, несмотря на колоссальныя богатства, стекавшияся туда, благодаря большому числу верующих и участников в играх, она не страдала особенно от набегов и разбойничьих нападений. Подобным же образом по другую сторону Коринфскаго залива священные Дельфы были обязаны святости своего оракула тем, что оставались независимыми и приобрели огромныя богатства.

Вследствие великаго переселения дорийцев народы принуждены были переместиться даже и по другую сторону проливов и моря; переселение народов распространилось после захвата дорийцами пелопонезских гаваней также и на водныя пространства. Таким образом, например, ионийцы, слишком сильно стесненные в Аттике, стране по размерам незначительной, должны были, в силу даннаго им толчка, разсеяться по побережьям Малой Азии в поисках за новым отечеством; превосходные города их появились по берегам защищенных от ветра бухт, возникли на оконечностях мысов, удобных для защиты, и некоторые из них сделались впоследствии крупными торговыми пунктами, центрами религии и науки, получившими в истории человеческой мысли значение немногими меньшее, чем сами Афины. В этой части древняго мира произошло, следовательно, чрезвычайно сильное историческое движение, направленное с запада на восток, т.-е. совершенно обратное предполагаемому нормальному движению цивилизации, которая, будто бы, свершала свой путь всегда с востока на запад. Замечательный расцвета культуры, наблюдавшийся на полуостровах Малой Азии, имел, без сомнения, одной из главнейших своих причин тот весьма важный факт, что добровольные изгнанники европейской Греции заключали в своей среде преимущественно людей выдающейся инициативы и высокаго развития. Как бы то ни было, колонии, основанныя этими людьми, обладающими умственными и нравственными силами, завоевали себе большую славу среди других государств. Надо заметить, однако, что пионеры находили значительную поддержку в природных условиях своего новаго отечества.

Изрезанные полуострова Малой Азии, плодородныя долины побережья, острова, образующие как бы второй берег впереди перваго и доставляющие огромное количество естественных бухт и гаваней,—все это вместе взятое отличается в такой степени по своей внешности и по своей природе от высокаго Анатолийскаго плоскогория, пустыннаго, однообразнаго и безплоднаго, что образует в действительности совершенно особый мир, изолированный от всего остального,—в географии, как и в истории, это была настоящая азиатская Греция, но эта Эллада отличалась от европейской значительно большими размерами. Греческия области Азии обладают обширными пространствами, гораздо более плодородными уже по своим почвенным условиям, чем небольшия узкия долины Пелопонеза и Беотии. По ним протекают богатыя водами реки, доставляющия количество воды вполне достаточное для орошения и дающия легкий доступ к плоскогориям внутренней части страны и к народностям далекаго Тавра.

Греческие города Малой Азии

Изо всех городов азиатской Греции наибольшее развитие инициативы и умственных сил проявлял Милет, высоко поднявший свою торговлю и завоевавший себе большую известность. Город этот располагал первоклассными природными преимуществами,—он находился как-раз посредине того побережья, вдоль котораго происходило передвижение судов от Геллеспонта к острову Криту, он занимал вход в самую широкую, самую плодородную и самую длинную долину западной Малой Азии и находился, следовательно, в местности наиболее выгодной в смысле обмена товарами между островами Эгейскаго моря и странами внутренней части Малой Азии, Фригией и Каппадокией. Вследствие этого моряки всех народностей, в руки которых переходило морское могущество в восточном Средиземном море,—финикияне, критяне, дорийцы, позднее ионийцы,—все, одни за другими, занимали поочередно гавань Милета, они придали ей смешением самых различных культур совершенно космополитический характер и удивительно высокое развитие торговой предприимчивости. Жители Милета, осторожные искатели богатств, отнюдь не пускались в опасную политику завоеваний, которая, пожалуй, не была бы для них особенно затруднительной; они избегали тех путей на плоскогория Малой Азии, которые открывались в долину Меандра, они довольствовались ролью простых торговых посредников и пользовались почти исключительно морскими путями, направляясь по ним в дальния страны с тем, чтобы добывать у их населения сырые материалы, необходимые для их промышленности. Впрочем, они закрепили за собою все же один торговый путь по суше,—путь, который позволял им обходить Дарданелльский пролив, нередко недоступный, благодаря противным ветрам; именно, они захватили город Скепсис, находящийся на половине пути между заливом, защищенным Лесбосом со стороны Архипелага, и Кизикским заливом на Мраморном море. Черное море сделалось, в конце концов, областью, свойственной почти исключительно Милету. От Геллеспонта до Херсонеса Таврическаго и до подножья Кавказа Милетом было основано около 80 торговых пунктов, из коих многие, выбранные особенно удачно, сделались затем значительными городами и сохранились даже вплоть до наших дней, несмотря на все превратности судеб. Что касается метрополии, знаменитаго и славнаго Милета, то исключительныя преимущества, предоставленныя ему природою, имели значение лишь в продолжение известнаго времени. Сами природныя стихии обрекли этот город на полное исчезновение или, по крайней мере, на перемещение, так как наносы реки Меандра одерживали постепенно верх над водами Латмикскаго залива и окружали город, мало-по-малу, широким поясом болот. Развалины его находятся в настоящее время далеко от берега моря внутри страны.

Переселения греков

Подобно Милету, возникло на счастливых берегах Малой Азии и на островах вдоль ея побережья большое количество других городов ионийскаго, эолийскаго и дорийскаго происхождения. На юго-западном углу Анатолийскаго полуострова возник Галикарнас—«Морская гавань»; далее возник Ефес, знаменитый своим храмом Дианы,—город, проявлявший завоевательныя стремления и приобретший обширныя пространства на суше,—этим он был противоположен Милету, который устраивал свои колонии исключительно по морским берегам. Города Самос, Смирна, Хиос, Фокея, Кумы носят имена, лишь немногим уступающия Милету в славе, и каждая из этих метрополий обладала также многочисленными колониями по берегам Средиземнаго моря. Все эти колонии эллинскаго востока имели объединяющую их местность в острове Делосе, где с незапамятных времен справлялись великолепныя религиозныя празднества, и где западные греки, афиняне и народности Халкидики встречались со своими братьями, представителями племен, переселившихся на восток.

При своих выселениях, греки, обладавшие всегда сильно развитым воображением, приводили обыкновенно причиной своего искания новаго отечества то или иное изречение оракула Аполлона Дельфийскаго; на самом же деле причины выселения были самыя различныя и носили характер экономический, социальный или политический. Классовая вражда, соперничество между аристократическими семьями, недостаток земли для возделывания, потеря или уменьшение своей территории, как это было, например, во времена дорийскаго вторжения,—таковы были настоящия причины, обусловливавшия эмиграцию. Наиболее знаменитым таким выселением было давшее начало «двенадцати ионийским городам» Малой Азии; кроме того, большое количество колонистов выселялось на берега более отдаленные, начиная от Фракии и кончая Сицилией и от Сицилии до выхода в открытый океан. Дух подражательности и любовь к приключениям также в значительной степени принимали участие в таком движении греков: молодежь их легко решалась покинуть отечество, коль скоро море не слишком пугало ее, и возникала надежда на лучшее будущее. Оракул, к которому обращались с запросом, отвечал, разумеется, так, как того желали вопрошающие, и вскоре деревянныя суденышки направлялись уже по волнам моря в те страны, которыя были известны лишь по туманным баснословным разсказам, в страны, где можно было найти природныя условия, приблизительно подходящия ко встречаемым в отечестве. Ведь островки Массилии были вполне сходны с островками берегов Фокеи, и ручей Аретузы, на Сиракузском острове Ортигии, был совершенной копией реки Алфея! Всюду могли колонисты возстановить внешний облик своей родины, с ея акрополями, храмами и алтарями!

Дочерния колонии, основывавшияся молодыми и сильными гражданами, исполненными сознания своей силы и своего превосходства над «варварами», образовывали общины совершенно свободныя, почти всегда не связанныя вассальными узами с отечественной страной; однако, именно эта свобода еще теснее привязывала их к стране их предков всеми симпатиями, общим культом и традициями. Положение их было приблизительно аналогично тому, которое занимают в настоящее время Канада, Австралия или Новая Зеландия по отношению к Великобритании. Несмотря на то, что греческие колонисты были разсеяны на всем протяжении бассейна Средиземнаго моря, находились в самых различных климатических и иных природных условиях, среди народностей, чрезвычайно различных по своим нравам и языку, они все же ревностно оберегали свои расовыя привилегии и свою культуру, они всегда представляли собою часть эллинскаго мира и путем торговли поддерживали между собою частыя сношения. В эпоху расцвета Греции колонии с жаром принимали участие в том идейном движении, которое имело место в Элладе, на ея островах и в Малой Азии. В значительной степени именно благодаря греческим колонистам получили такое огромное значение религиозныя игры, справлявшияся в Дельфах, в Олимпии, на Истме и в Афинах,—игры, служившия праздником моральнаго объединения всех эллинов. Вазы, добытая на панафинейских играх, открываются в настоящее время во всех самых различных частях греческаго мира—в Сицилии, в Киренаике, в Италии, равно как и в самой Греции,—это доказывает, что борцы и другие участники игр стекались изо всех греческих колоний.

Великое движение народных переселений, бывшее результатом вторжения дорийцев, имело во многих отношениях благоприятное влияние на историю греческой цивилизации, так как значительно расширило область распространения самой народности и ея языка: целая половина бассейна Средиземнаго моря оказалась завоеванной и подпала под влияние незначительнаго по размерам полуострова Греции. Много городов, по происхождению варварских, хвалились, будто бы происходят от греческих колоний,—вплоть до современных нам ирландцев, которые со свойственным им национальным самомнением серьезно считают себя милетянами! В чужеземных странах, вдали от своих разоренных войнами городов и селений, различныя греческия народности, на которыя распадалась нация,—дорийцы, ионийцы, ахеяне, эолийцы—привыкали относиться друг к другу с меньшей враждебностью, чувствовали себя прежде всего сыновьями общей родины Эллады, смешивались между собой, и, таким образом, получалось нередко потомство от враждующих братских народов. Благодаря этому дорийцы, продолжавшие свое переселение за пределы морей, выселявшиеся на Крит, Родос, полуострова Малой Азии и доходившие до Киренаики, перестали в скором времени походить на типических представителей своей расы, суровых и жестоких спартанских воинов,—они изменились вместе со внешней средою. Об этом можно судить, например, по самому знаменитому представителю дорийской народности, Геродоту, прославленному гражданину Галикарнасса. Он писал свою «Историю» на мягком ионийском диалекте и после всех своих долгих путешествий в различнейшия области известнаго тогда мира вернулся в Афины, как в отчизну своей мысли; перед смертью своей он был занят основанием афинской колонии в греческих владениях в Италии, там, где располагался древний Сибарис, разрушенный кротонцами.

Упадок эллинской культуры

Но если распространение эллинской расы и являлось косвенным благоприятным результатом дорийскаго вторжения, то прямыя последствия этого вторжения для тех стран, которыя ему непосредственно подверглись, были ужасны и вызвали немедленное понижение культуры у побежденных народностей,—вторгшиеся победители обратили их в рабство. Завоеватели, варвары дорийцы, разумеется, также нашли своих историков, восхвалявших их силу и храбрость и становившихся на сторону победителей,—ведь выгоднее преклоняться пред сильнейшими, хотя бы даже и ушедшими уже со сцены много тысяч лет тому назад! Не подлежит сомнению, что режим, наложенный на страну спартанцами, был крайне жестоким, и что население илотов, бывших до завоевания свободными, было приведено в состояние жалкаго рабства,—оно позднее никогда не могло подняться из этого угнетеннаго состояния, и никогда в то же время повелители его не достигали полнаго проникновения идей гражданской свободы; будучи греками, они, на самом деле, все же оставались «варварами». Подобно постороннему телу, введенному в здоровый организм, они развивали среди греческаго мира самыя опасныя болезненныя явления. Можно сказать, что из всех влекущих к гибели причин, заложенных в эллинской цивилизации, именно их влияние было наиболее пагубным.

Полный упадок Эллады сказался с особою очевидностью в северных областях, в Эпире и в Фессалии, в областях, которыя дорийцы при их победоносном вторжении прошли из конца в конец. Эти области, занимавшия такое видное место в воспоминаниях и в религии греков, области, считавшияся ими обителью богов, перестали даже причисляться к эллинскому миру. Способность севернаго населения к проявлению инициативы явилась окончательно исчерпанной: в течение 30 веков известнаго нам историческаго периода эта полная поэзии Фессалия, доставившая столько драгоценных вкладов греческой сокровищнице легенд и мифов, не принимала никакого сколько-нибудь заметнаго участия в деятельности человечества. Даже в более южных частях страны, в тех частях, которыя, несмотря ни на что, сохранили за собою наименование Греции, дорийское вторжение заставило всюду отступить эллинскую культуру, как о том ясно свидетельствуют произведения искусства. Подобно всем воинственным племенам, дорийцы были исполнены совершенного презрения ко всем новым изобретениям, к искусствам и произведениям техники, наконец, и к отвлеченным идеям тех народностей, земли которых они захватывали. Замечается как в технике производства работ, так и в искусстве несомненный регресс по сравнению с периодом, который можно назвать ахейским или микенским,—должны были пройти один или два века до того, как прогрессивный ход развития получил нормальное направление.

Впрочем, значительная часть эллинскаго мира была еще на земледельческой стадии своего развития, и лица, занимавшияся чем-нибудь другим, помимо земледелия, требовавшаго здоровья и сил, избирались обыкновенно среди слабых: греческий земледелец, совершенно подобно тому как и французский крестьянин, заботился очень сильно о том, чтобы передать свою землю наиболее сильным и здоровым наследникам. В силу того хромые становились часто кузнецами, и, вероятно, потому-то такой же точно недостаток приписывался и покровителю кузнечнаго дела Гефесту; слепые становились певцами, танцовщиками, импровизаторами и стихотворцами, как самый знаменитый среди последних—Гомер. Те, кто неспособен был добывать самостоятельным трудом пропитание от земли и не мог жить независимо, например, ремесленники и художники, должны были работать на общину,—они становились «демиургами», т.-е. «работниками народа», и разсматривались как не вполне свободные граждане.

Во времена Гомера греки отнюдь не занимали перваго места в смысле развития искусств. В этом не трудно убедиться—сами они признают наилучшими продуктами таковые чужеземнаго происхождения: наилучшими считаются мечи из Фракии, изделия слоновой кости из Ливии, бронзовыя изделия с Кипра и из Финикии. В афинских могилах были найдены различныя драгоценности, относящияся к этой эпохе, и оказалось, что как по качеству металла, так и по красоте и оригинальности исполнения оне стоят значительно ниже тех, которыя были найдены в микенских могилах. Драгоценные металлы стали в эту эпоху встречаться в меньшем изобилии, и применение их сделалось более редким. С другой стороны, изменился также и стиль: художники перестали брать своими моделями безчисленныя живыя формы, животных и растения; за исключением болотных птиц и позднее фигур лошадей и людей, они не изображают более вовсе животных. Они не применяют более и изогнутых линий и черпают мотивы своих произведений в геометрических фигурах, правда, красивых и разнообразных, но постоянно прямолинейных. Такой тип орнаментов, совпадающий по времени появления с дорийским вторжением, был, по всей вероятности, принесен дорийцами из областей центральной Европы и стоит в связи с тем стилем, который был распространен у северных народностей, на побережьях Балтийскаго моря. Стиль этот заменил собою более богатый формами и более совершенный, которым обладали южныя народности, выше одаренныя и более цивилизованныя. Однако, отнюдь не дорийцы явились наилучшими истолкователями этого направления в искусстве,—наибольшаго совершенства достигло искусство украшения глиняных сосудов геометрически правильными рисунками в Аттике,—она самой судьбою была предназначена сделаться страною скульптурных произведений по преимуществу. Изящество глиняных изделий, отрытых в долине Кефиса, в Аттике, свидетельствует о превосходстве этих афинских произведений искусства; прирожденный вкус и понимание красоты мастеров указывают уже на расовыя черты народности, которая воздвигла позднее афинский акрополь.

Коринф

Если бы какой-нибудь совершенно непредубежденный наблюдатель, упавший, предположим, на землю с соседней планеты, бросил взгляд на карту Греции, то он, даже совершенно ничего не зная об ея истории, заметил бы сейчас же существование некоторых жизненных пунктов, где по самым природным условиям должно было концентрироваться движение истории. Прежде всего ему бросилось бы в глаза чрезвычайно выгодное положение Коринфа, находящагося на наиболее узкой части перешейка, у подножия скалы, которую легко было превратить в крепость. Побережье близ него, равно как и соседния бухты, с одной стороны в Коринфском, с другой—в Эгинском заливе, богаты превосходными естественными гаванями, дающими убежище для кораблей. Здесь, на перепутьи между берегами обоих заливов, отделяющих Пелопонез от континентальной Греции, на перепутьи между Эгейским и Адриатическим морями и всеми берегами залива, несомненно, должен был сам собою возникнуть торговый пункт. С самаго начала истории Коринф является перед нами в роли знаменитейшаго из городов, и морския божества, занесенныя сюда финикиянами, царят в его храмах. Предание разсказывает нам, что, задолго еще до дорийскаго вторжения, герой Сизиф нагромоздил колоссальные камни, сложив их в стены крепости,—это, без сомнения, и дало повод врагам его выдумать для него позднее мучения, к которым они будто бы приговорен был в Тартаре. В эпоху своего расцвета Коринф сделался греческим городом, заключавшим в себе наибольшее число жителей в однех стенах: в нем жило 300000 душ на-селения. Это был город, занятый не только обменом товаров, но и обладавший крупной промышленностью, именно, в нем образовался центр фабрикации глиняных и металлических изделий, предметов роскоши и произведений искусства. Некоторыя из его колоний получили особую славу в эллинском мире, таковы Корфу и Сиракузы, бывшие наиболее населенными из всех колониальных городов Греции. Слава Коринфа была столь велика, что самое имя его отожествлялось нередко с наименованием всей Греции: день его разрушения римлянами, двадцать с половиною веков тому назад, разсматривается всеми как конец могущества греческой народности.

Халкида

Уже при самом поверхностном взгляде обнаруживается также жизненное значение, как места встречи людей и обмена товарами, и другого пункта, именно города Халкиды. Этот привилегированный по своему положению пункт обладает одновременно преимуществами как континентальнаго города, так и морского порта. Он располагается внутри страны и в то же время в месте встречи двух заливов; он господствует одновременно как над северными, так и над южными морскими путями и привязан узким и удобным для защиты при нападении перешейком к континенту Европы. Помимо того, этот город имел еще и один местный источник своего благосостояния, именно, медныя руды; торговцы стремились к нему со всех сторон. Сделавшись центром торговли и центром морского могущества, город этот основал на самых отдаленных берегах многочисленныя торговыя колонии и стал, в конце концов, метрополией 32 городов, основанных на том полуострове, который располагается на юге Фракии, обладает тремя вытянутыми в море, подобно пальцам руки, мысами и известен и до сих пор под названием Халкидики. Роль и значение Халкиды были бы во много раз более велики, если бы к выгодам положения этого города присоединялось еще и обладание сколько-нибудь обширным окружающим пространством, представляющим однообразный географический характер. Халкида и Коринф были, однако, лишь отдельными, изолированными пунктами, и потому, несмотря на все их особыя местныя преимущества, они были опережены в течение хода истории городами, расположенными менее благоприятно, но зато обладающими обширной территорией, которая естественным образом к ним примыкала.

При той конкуренции, какая возникла между многочисленными городами Греции с их чрезвычайно разнообразными местными преимуществами в смысле производства продуктов земледелия, промышленности и в смысле добычи горных богатств, в конце концов, между небольшими государствами континентальной Греции и государством Пелопонеза установилось известное равновесие. Однако, равновесие это было мало устойчивым, как и во всех тех случаях, когда мы имеем перед собою вечно изменчивыя явления в жизни народов. Обе страны, примыкавшия с той и с другой стороны к Коринфскому перешейку, были почти равны между собой по протяжению, так как гористыя области северной Греции, отделяемыя Парнассом и другими высокими горными массивами, вплоть до вершин Пинда, от Беотии и Аттики, оставались наполовину вне пределов Греции, вследствие неплодородности почвы и дикости населения. В общем, Пелопонез представлял собою более сплоченное, теснее объединенное целое, способное не только к защите, но и к наступательным действиям. Северная Греция получала, однако, больший перевес, когда присоединяла к своей области соседние острова, вплоть до тех, которые располагались у берегов Азии. Должно, впрочем, сказать, что границы между обеими Грециями были подвержены постоянным колебаниям,—эти две страны различались между собой как своими естественными условиями, так и наклонностями населения, образом жизни его и взглядами на жизнь. Торговое соперничество, зависть, месть, внутренние безпорядки, вступление в союзы и внешния войны изменяли с-году-на-год соотношения между силами северной и южной Греции.

Спарта

Спарта и Афины символизируют и воплощают дух этих двух стран, этих двух этнических групп, так как Пелопонез был по преимуществу областью дорийцев, Аттика же сделалась центром ионийцев. Различие между обеими странами сказалось уже прежде всего в «законах» их, которые в действительности являлись полным укладом социальной и политической жизни народов Греции. Одною природою, одной окружающей средой, особенностями почвы и климата нельзя объяснить различия между Спартой и Афинами; необходимо принять во внимание также ту нравственную среду, которая создала у спартанцев их характер,—она сложилась тем, что спартанцы явились в качестве чужеземцев в страну, устроились в ней путем насилия и находились там в постоянной опасности. Действительно, окружающия условия страны, в которой протекало их существование, не обладают сами по себе никакими неблагоприятными элементами. Местность является плодородной настолько, что некоторые из лингвистов придают самому названию Спарты значение «плодородная почва». Река Ири, древний Еврот, течет по широкой равнине, бывшей некогда озером, которое отложило толстый слой намытых осадков и затем вливается в Лаконийский залив рядом с другою «Царскою рекою» (Базили-Потамос), которая сбегает с гор по узкому ущелью со склонами из известняков. Восхитительный амфитеатр гор, над которым поднимается на западе живописный Тайгет или Пентодактиль («Пять Пальцев»), окружает долину Спарты и поднимается пологими ступенями, белые тона чередуются здесь с темными и с пятнами яркой зелени. Первоначальные обитатели этой прекрасной страны, лаконийцы, считали сами себя потомками туземцев-пелазгов, «родившимися от земли»; они жили в полном мире с обитателями соседних долин и высоких нагорий; дорийское нашествие превратило их в подчиненное сословие,—они продолжали под наименованием «периейков» или «населения окрестностей» заниматься земледелием и теми отраслями промышленности, которыя унаследовали от своих предков. В давния времена, когда в Кифере были финикийския колонии, и в окрестностях залива находились финикийские торговые пункты и места лова раковин, доставлявших пурпур, сельския занятия являлись источником благосостояния лаконийцев. В течение всего периода греческой истории лаконийцы, наоборот, были подчинены очень суровому режиму и, едва влача жалкое существование, работали исключительно на своих господ, на спартанцев. У них, впрочем, покупали себе другие народы Греции домашнюю обстановку, деревянные и железные инструменты, одежду и обувь. Образуя рабочий пролетариат, они обогащали своих господ, которые без них никогда не могли бы достичь такого могущества. Без трудолюбивых лакедемонян господство спартанцев было бы немыслимо, и, тем не менее, история забыла совершенно этих незаметных тружеников и сконцентрировала все свое внимание на сильных и храбрых воителях Спарты. История оставила также в полном забвении илотов, древних обитателей долины по морскому побережью; они долгое время сопротивлялись завоевателям и за то были наказаны жестоким рабством; едва сохранив право именоваться людьми, они остались совершенно неизвестными другим грекам, несмотря на то, что по своей численности занимали первое место среди лакедемонскаго населения. Такими образом, спартанцы должны были создать себе совершенно искусственную, вполне обособленную среду, вне той естественной среды, какая принадлежала лаконийцам и илотам. Устроившись в стране силою меча после воинственнаго похода, приведшаго их из областей Пинда в центр Пелопонеза, после похода, который продолжался в течение нескольких поколений, они утратили способность ко всем другим занятиям, кроме войны. Мозг их приспособился к непрерывной борьбе и не мог более приноровиться к производству мирных работ. Им приходилось прежде всего покорить местное население, затем население соседних гор. Их западные соседи, сильные и храбрые мессенцы, владевшие чрезвычайно плодородными долинами, еще более богатыми и более обширными, чем долины Лаконии, выдерживали долгое время жестокие воинственные натиски спартанцев. Когда же эти последние сделались неоспоримыми обладателями Пелопонеза, ареной их завоевательных предприятий и разбойничьих набегов стал весь остальной эллинский мир. Им, однако, приходилось все же постоянно остерегаться, постоянно ожидать нападения, и они это и делали с такою же точно последовательностью и логичностью, какой примером могут служить еще разве лишь краснокожие индейцы Новаго Света, которые равным образом вечно были настороже, ожидали ежеминутно нападения со стороны своих соседей. Город спартанцев был вооруженным лагерем, тем лучше охранявшимся, что они не окружали его стенами,—их Аполлон Дорийский оберегался живою стеной, сверкающей копьями, их божеством, их идеалом могла быть лишь сила. Сгруппировавшись среди разбросаннаго населения в небольшую вооруженную армию, которая терроризировала его частыми военными нашествиями, спартанцы возмещали свою малочисленность большою сплоченностью и непрерывным упражнением в воинском искусстве,—им и приходилось это делать,—у них против одного было десять врагов. Всем известна суровость законов, издание которых приписывается легендарной личности, Ликургу,—на самом деле законы эти были обусловлены той постоянной опасностью, среди которой жили спартанцы. Они отнюдь не были вдохновлены дорийским гением, как это утверждает Готфрид Мюллер, таки как племена одной и той же расы, живя в различных условиях, не знали вовсе этой социальной и политической организации—последняя была продиктована исторической средой, явившейся результатом воздействия всех предшествовавших условий, искусственных и естественных. Спартанец, предоставляемый с семилетняго возраста государству, или, иначе говоря, общине воинов, подвергался известной дрессировке, воспитывался так, что превращался также в воина: его упражняли в силе и в ловкости, из него делали животное, приспособленное для борьбы, его приучали к кровавым расправам даже со своими собственными товарищами, в дни празднеств ему предоставляли расправляться с презираемой чернью, оскорблять и бить ее. Его поощряли даже к грабительству,—уметь грабить подобает хорошему солдату,—наконец, ему не позволяли вовсе учиться читать, из боязни, что знание может открыть перед ним новыя, более широкия перспективы, целый неведомый мир, отличающийся от того, к которому его предназначали. Спартанец едва умел говорить: его язык, приспособленный лишь к идеям войны и владычества, ограничивался точною передачею его желаний и был лишен как красноречия, так и поэзии. В нем старались развить лишь единственныя достоинства—терпение, силу, мужество, и эти достоинства должны были служить спартанцу лишь для того, чтобы при помощи их похищать у других людей их жизнь или их свободу. Производительный труд был запрещен этим паразитам, несмотря на то, что они первым делом распределили между собою земли завоеванной страны. Другим, именно лаконийцам и илотам, предоставлялось трудиться за них, предоставлялось строить им жилища, снабжать их хлебом и плодами, ткать для них одежды и выковывать оружие. В награду за свой труд порабощенные илоты были лишены всяких прав и должны были почитать себя особенно счастливыми, если их оставляли в живых. Особое удовольствие доставляло спартанцам напаивать их пьяными и в таком виде показывать детям, чтобы эти последния научились презирать рабов и чувствовали все благородство своей крови. Когда, однако, предвиделась опасность, то приходилось бояться рабов. Спартанцы убивали самых сильных и самых красивых из них, чтобы у них не могло явиться даже и мысли или желания сравняться со своими господами. Во время Пелопонезской войны, когда спартанцы могли опасаться возстания порабощеннаго населения, гражданами были выбраны 2000 наиболее сильных и способных илотов, которые затем, как разсказывает Фукидид, были умерщвлены в каком-то темном лесу! Такими образом, сама судьба заставляла «героев» спартанцев, как рабов своего собственного преступления, основаннаго на кровопролитии и насилии, вести постоянныя войны, непрерывно нападать на соседей и избирать своими союзниками лишь аристократические роды, жаждующие, подобно им самим, сокращения прав народа, подчинения или даже порабощения его; спартанцы в такой же степени были самой судьбою обречены причинять зло, в какой они коснели в полном невежестве. Во время великой общей опасности, в те эпохи, когда колоссальныя армии персов и мидян являлись на континент с целью раздавить маленькую Грецию, спартанцы не раз оказывались союзниками тиранов-чужеземцев. Когда же господство Лакедемонии было, в конце концов, сломлено, те из граждан страны, которые остались в живых, избрали своей профессией службу в наемных войсках различных тираннов. Потомство спартанцев, однако, благодаря отсутствие скрещивания, претерпело значительный упадок, какому подвергаются все аристократическия группы: численность их в различныя эпохи свидетельствует о постепенном уменьшении их числа, причиняемом скорее общим упадком расы, чем потерями в сражениях. Под конец их было уже так мало, что они одни не решались сражаться; они выступали в бой лишь с союзниками и с наемными войсками. Тем не менее, такое существование в течение пяти веков военнаго государства, столь мало изменявшагося и столь слабо поддававшагося внутренней эволюции, является в Греции, вообще говоря, стране подвижной, фактом чрезвычайно курьезным. Спартанцы были люди, как бы отлитые из бронзы, работа мысли не тревожила их, и потому они оставались почти неизменяющимися по внешности среди изменчиваго и быстро развивающагося мира. Именно это-то и было выражено легендою о Ликурге, который будто бы удалился в Дельфы и уморил себя сам голодной смертью, заставив предварительно свой народ принести клятву, что законы его будут соблюдаться: таким образом, он поставил спартанский народ под высокое покровительство богов, строго карающих за нарушение клятвеннаго обещания.

Афины

С точки зрения окружающей среды, преимущества Афин перед соперничавшим с ними Пелопонезом вовсе не являются столько значительными, чтобы могли особенно бросаться в глаза,—в некоторых отношениях Спарта находилась даже в более привилегированном положении. Впрочем, прежде всего уже небольшая долина Еврота с прилежащими к ней местами—территория более богатая, чем земли Афин, скудно орошаемыя, не получающия часто подолгу дождя и окруженныя безплодными скалами. Действительно, если не считать чрезвычайно выгоднаго стратегическаго положения Афин, именно, нахождения их у основания высокой скалы, которую чрезвычайно легко защищать, и которая господствует над открытой сплошной плодородной равниной, слегка покатой к морю, то город этот не имеет в своем непосредственном соседстве никаких природных преимуществ пред другими городами Греции. Дивная по своей красоте и гармонии картина, которую представляют оливковыя рощи, извилистые берега, множество островков и мысов, горы, вырисовывающияся светлыми зубцами на голубом небе,—все это встречается в тысяче других форм, не менее поражающих глаз своею красотой и в других областях Эллады, равно как и в других землях средиземноморскаго побережья; единственное, что отсутствует в пейзажах других стран, это—воспоминания о величественном прошлом,—они всегда внушают людям особое уважение к тем местностям, с которыми связаны.

Колоссальныя материальныя преимущества Афин проистекали от условий, дававших возможность развить промышленность: такими условиями были превосходныя каменоломни, доставлявшия чудный материал для постройки домов, крепостей и храмов, такое же значение имели богатыя серебряныя копи Лавриума, доставлявшия в изобилии рессурсы для поддержки торговли. Изрезанность морского побережья облегчала чрезвычайно сношения с чужеземными странами; центр политической общины, находившейся под естественной защитой Акрополя, располагался очень недалеко, всего лишь в двух часах ходьбы от трех гаваней—Фалеры, Мунихии, с ея двумя бассейнами, и, наконец, Пирея, превосходно защищеннаго от всех ветров; к Пирею примыкал великолепный рейд, защищенный от ветров островом Саламином. Кроме того, не следует забывать, что полуостров Аттики из всех стран континентальной Греции является областью, наиболее приближенной к Малой Азии, которая под той же широтою выдвигает по направлению к Европе два полуострова и две цепи островов. Здесь при хорошем ветре можно в один день переплыть от берегов Европы к Азии, и парусныя суда могут найти на своем пути большое количество островков для спасения от ветров. Вот почему с самых первых времен своего историческаго развития Аттика, самое имя которой—«Актике» или «мыс», «полуостров»—указывает на связь ея с морем, сделалась центром морского могущества. Влияние ея распространялось во все стороны далеко, тогда как Спарта, бывшая континентальным царством в самой середине полуострова, старалась замкнуться в своем древнем озерном бассейне. Афины могли любоваться морем с высоты своего Акрополя, и из трех их гаваней корабли беспрепятственно мчались к островам архипелага, полуостровам азиатской Греции и к портовым городам Великой Греции; наоборот, их соперницу Спарту не привлекали развертывающееся к югу от нея пустынное море и расположенные к западу острова Кифера и Крит,—она стремилась прежде всего распространить свою власть на северныя области, за пределы Пелопонеза, представлявшаго собою естественную крепость.

Таким образом географический контраст между этими двумя городами был довольно значителен, но контраст исторический, проистекавший от результатов влияния среды в течение многих веков, был еще более велик. Спартанцы, окруженные явными врагами и рабами, скрывавшими под внешней преданностью смертельную ненависть, жили исключительно для одной войны,—они постоянно были готовы к подавлению возстаний, всегда обнаруживали склонность к грабежам и убийствам. Афиняне, потомки древних пелазгов, к коим присоединились многочисленные переселенцы, оттесненные дорийским вторжением, являли собою в истории наиболее полно тот, можно сказать, героический, возвышенный тип свободной общины, который характерен для Греции вообще.

Вспоминая об Афинах, приходят в то же время невольно на память сотни других греческих городов с белыми домиками, лепящимися по крутым склонам каменистых гор и окаймленных зеленью оливковых рощ. Отечество граждан, состоящее из небольшого числа групп родственных семей, заключенных в узком пространстве, образовывало собою одно целое, настоящий организм. С высоты своего акрополя гражданин мог окинуть взором все пределы страны, бывшей общим достоянием—границы ея намечались вдоль моря белой полосой прибоя, затем синевою леса, спускающагося по холмам, и зубчатыми гребнями гор. «Сын своей страны» знал название каждаго ручейка, каждой группы деревьев, каждой хижины разстилающейся перед ним страны. Он знал поименно все семьи, обитавшия под гостеприимными кровлями домов, ему было известно, где совершили свои подвиги герои его родины, где всемогущие боги поразили грешную землю своими громовыми ударами. С своей стороны, земледельцы страны смотрели на свой город как на нечто им действительно принадлежащее. Они знали прекрасно все тропинки, превратившияся постепенно в улицы; иногда та или другая часть города носила еще наименование рощи, которая росла на ней в прежния времена; они помнили также, как им прежде приходилось играть у ручьев, где поднимались теперь грациозныя статуи нимф; они видели наверху, на скале акрополя, храм с изображениями божеств, к которым обращались мольбы во время общественных бедствий, и там же за каменными стенами находили себе спасение их жены и дети, когда толпы врагов наводняли долину. Нигде, за исключением разве кланов первобытных народностей, патриотизм не проявлялся с такою интенсивностью, нигде жизнь и благосостояние каждаго не сливались в такой степени с благосостоянием всех. Общественный организм быть так тесно связан в одно политическое целое, что являлся как бы единой и резко отграниченной индивидуальностью. В этом смысле Аристотелево название человека—ζωον πολιτικον—должно переводить как «живое существо городское», т.-е. принимающее живейшее участие в жизни города, а не как «существо политическое», согласно обыкновенному толкованию,—и не заслужил ли в истории человечества такое название прежде всего именно афинянин?

Разумеется, жизнь города, со всеми его многоразличными элементами, явление слишком сложное,—оно не может представлять собою от начала до конца воплощение единаго принципа, единой идеи: в жизни Афин также были периоды, в течение которых этот город, по его деятельности, приравнивался к жестокой и кровожадной Спарте. В Афинах тоже появлялись аристократические роды, стремившиеся монополизировать в свою пользу все силы нации; бывали также и кровавыя войны, ложащияся темным пятном на память об Афинах; имелись и законодатели, представлявшие собою деспотов, коих страх перед возможным низвержением делал невероятно жестокими. Так, в далеком прошлом греческой истории, во времена полулегендарныя, более 25 веков тому назад, появляется архонт Дракон, самое имя котораго осталось до наших дней символом свирепаго и неумолимаго законодательства, издаваемаго властями, трепещущими за собственную участь. Этот представитель аристократии, т.-е. «лучших людей», знал лишь одно возмездие за все проступки и преступления—именно, смерть: так, всегда в состоянии неустойчиваго равновесия ничтожная случайность влечет за собою решительныя последствия.

Законодательство Дракона не могло, однако, устоять в борьбе с различными элементами и существовало недолго; законодательство, которое его сменило, было гораздо более гуманно и принимало во внимание условия среды, пытаясь в то же время установить более правильныя соотношения между различными классами. С этим вторым законодательством связано имя Солона, личности, которую считают действительно существовавшей,—на самом деле его следовало бы разсматривать прежде всего как воплощение самого афинскаго народа и эллинской цивилизации во всем ея целом. Первой имевшей основное значение реформой этого законодателя было освобождение бедных от рабства, в которое ранее их могли обращать богатые. Было запрещено заимодавцам лишать человека свободы за долги, так что должникам не угрожала более опасность, что их оторвут от семьи, продадут в чужия страны и заставят, такими образом, жить среди варваров, не слыша даже отечественной речи. Афинский гражданин, независимо от своего богатства или бедности, получил неотчуждаемыя гражданския права; даже евпатриды, потомки богов, обязаны были уважать пролетариев и должны были путем публичнаго голосования испрашивать у них одобрения своего образа действий и утверждения своих прерогатив. Правда, самое существование классоваго неравенства в афинской республике являлось уже источником внутренней борьбы, и было, следовательно, необходимо найти какое-либо средство, отвлекающее от народного возмездия,—его и искали афиняне в широком развитии коммерческой деятельности. Потомство любит приписывать какой-либо одной личности завоевания, добытыя путем долгой эволюции самим народом,—в силу этого-то и приписывается Солону открытые тех морских путей, которые сходятся к Афинам, равно как и занятие острова Саламина, господствующаго над входом в бухту Пирея. Одна незначительная черточка, встречаемая нами в легенде о Солоне, очень остроумно противопоставляет афинскаго законодателя законодателю Спарты: Солон не заставил граждан, подобно Ликургу, поклясться в том, что они вечно будут хранить его законы,—он потребовал от них, чтобы они соблюдали эти законы лишь в течение 10 лет. Таким образом, уже народный инстинкт предугадывал неизбежную необходимость изменения законодательства в будущем.

В общем ходе своего развития Афины выказали себя прежде всего городом коммерческим и вполне мирным. Оне мало воевали с соседними городами и лишь редко принуждены были отражать набеги морских разбойников, так как Циклады образовывали с востока двойную защищающую их стену. В афинском государстве не издавалось законов против чужестранцев, и последние не объявлялись врагами только в силу своего рождения, как это делалось в Спарте; Афины принимали также в свои граждане и изгнанников; к ним стекались со всех сторон беглецы, просившие приютить их, и среди этих чужеземных гостей пользовались особой любовью мессенцы и другие греки Пелопонеза, братья коих обращались спартанцами в рабство,— из этих беглецов вышло много знаменитых людей Аттики. Существовала даже особая должность «путеводителя чужестранцев»—его специальной обязанностью было заботиться о хорошем приеме иностранцев, вводить их в храмы, облегчать им устраиваться на землях, находившихся под защитой Паллады. В Афинах было вполне прочно установлено законом, что не следует «отказывать никому в пользовании водою, в позволении зажечь огонь от соседняго очага». Не показать дорогу заблудившемуся считалось таким преступлением, которое каралось публичным проклятием! Без сомнения, в значительной степени именно этим прекрасным приемом изгнанников из чужих стран и были обязаны Афины своим замечательным подбором людей, великих по уму и по энергии. Среди знаменитых афинян очень много потомков изгнанников,—таковым является и сам законодатель—Солон, затем Перикл, Мильтиад, Фукидид, Платон и др.. Позднее таким же точно образом, лишь в несколько меньшем размере, вдохнули новый дух протестанты, бежавшие из Франции и Италии, в незначительный городок, Женеву, сделав из него сильный оплот против Рима; точно также еще позднее изгнанные философы Франции нашли себе приют от преследований в крохотной республике Соединенных Провинций и настолько воодушевили ее мужеством, что позволили противопоставить силу могуществу «Великаго Короля». Наконец, и Берлин не обязан ли в значительной степени своим расцветом той высокой интеллигентной деятельности, которую развили и проявили там французские эмигранты-гугеноты?

Благодаря такому отношению к чужеземцам, Афины легко вступили в дружественную связь со многими эллинскими городами, отличавшимися и этническим составом, и языком, и обычаями; такия связи естественным образом усилили также дружественныя отношения, соединявшия Афины с дочерними городами и колониями, разсеянными по берегам Эгейскаго моря и других вод. Каждая из этих колоний представляла собою новыя Афины, соединенныя с метрополией своим происхождением, языком, оракулами и богами. Что касается спартанцев, то они не искали вовсе союзников,—они старались найти лишь подданных или же наемников, и даже в тех случаях, когда во время совместных набегов их сопровождали другие дорийцы, принадлежащие к одинаковому с ними корню, они вели их в бой не как равноправные братья, а как верховные предводители.

Рабство в Афинах

Итак, оба города, разсматриваемые во всей своей целостности, составляют по отношению друг к другу яркий контраст, не столько в смысле чисто-географических условий среды, сколько в смысле той искусственной политической сферы, которая была создана тою и другою общиною. Спарта была военным городом и не могла сделаться ничем иным; Афины развились, главными образом, в качестве города мирнаго, города промышленности, торговли, наук и искусств. Даже одни и те же установления, носившия в обоих государствах одно и то же наименование, различались в них, тем не менее, самым коренным образом. Так, рабство в Аттике было совершенно не тем, чем оно было в Лаконии, несмотря на то, что и в этой стране наблюдался такой же жестокий обычай полнаго владения одного человека другим. В Аттике земледельцы, греки по происхождению на самом деле были простыми фермерами,—жизнь их мало отличалась от жизни, какую вело еще недавно огромное большинство французских крестьян. Домашние рабы афинян—это были большею частью обитатели Фракии и Малой Азии, купленные у мореходов, они находились в несколько большем порабощении, вследствие более теснаго соприкосновения со своими господами и вследствие своего чужеземнаго происхождения. В то же время, впрочем, история Афин показывает нам, что в словах своих эти рабы были очень свободны и вели себя нередко совершенно как равные с настоящими гражданами; по своему положению они отличались, во всяком случае, значительно от несчастных спартанских илотов, принужденных постоянно унижаться и буквально служивших игрушкою детей грубых высших классов населения. Что касается рабов, принадлежавших самим Афинам, то это были настоящие чиновники, настолько пользовавшиеся крупными материальными преимуществами, что ими могли даже позавидовать многие бедные граждане. Наконец, многие из афинских рабов добивались свободы за выкуп, выплачиваемый своими трудом, или получали ее в подарок от своих господ; если они в сражениях отличались особою храбростью, то иногда их в награду непосредственно вводили в среду полноправных граждан. Обычной формой освобождения раба было посвящение его одному из богов, с этого времени он становился священным и, следовательно, свободным. Таким образом, как замечает Лоран в своей «Истории человечества», эллинизм, в этом отношении, был значительно выше христианства. Рабы, посвященные христианской церкви, не переставали быть рабами, и известно, что во Франции самыми последними освобожденными рабами были крепостные поместий, принадлежащих монахам в Сен-Клод.

Пизистрат

Начало историческаго периода в Греции относится уже к той эпохе, когда существовал антагонизм между обеими Грециями, аристократической Спартой, с одной стороны, и демократическими Афинами—с другой. В качестве первой вполне достоверной и укладывающейся в историческия рамки личности появляется в Арголиде Фидон, вычеканивший монету со своим изображением для торговли с Малой Азией и Финикией. На самых первых греческих монетах можно, как полагают, различить изображение Астарты Тирской,—оне относятся к эпохе, отдаленной от нашего времени на 26—27 веков. Затем мы видим в Афинах «тиранна» Пизистрата, которому удалось благодаря несогласиям между аристократическими родами и не без посредства чужеземных наемников завладеть властью в афинском государстве. Став у кормила правления, он, подобно всем умным и безчестным властителям, стремится обратить народныя страсти к какой либо иной цели, помимо свободы. Можно сказать, что именно Пизистрат был истинным основателем «панэллинизма»: желая направить в другую сторону честолюбие афинян, он убедил их бороться на пользу образования Великой Греции вместо того, чтобы мечтать о собственной независимости. Пизистрат же первый собрал все известные тексты песен Гомера и соединил их в одно целое, превратившееся в «Илиаду»,—самое драгоценное из всех произведений греческой письменности; он же вызвал у греков различнаго происхождения и различных наречий сознание общности и целостности их цивилизации в противовес персидской цивилизации Азии. Действуя не только словом, но и делом, он присоединил к афинскому государству остров Делос, бывший знаменитым местом поклонения всех обитателей архипелага Эгейскаго моря; он обосновался также и на азиатской территории, захватив Сигейский мыс (Кум-Калесси. или Иенишери), у самых Врат Геллеспонта, и овладев священной землею, в которой хранился прах Патрокла и Ахилла. Этот захват был, однако, уже вызовом, направленным непосредственно по адресу «Царя царей», который и не замедлил ответом. Большое значение имеет также то обстоятельство, что Пизистрат направил внимание афинян на возможность приобретения колоссальных богатств, если бы завладеть фракийскими копями, чрезвычайно богатыми золотом и серебром.

Достигнув полнаго сознания своей силы, эллины поднялись против азиатов. Их толкала к борьбе с последними вся предыдущая история, толкала необходимость спасти свою торговлю, свою промышленность, свои копи, свои владения и владения союзников; не имея ни малейшаго сомнения в превосходстве своей расы, греки, и в особенности афиняне, постепенно приготовлялись к борьбе, и на самом деле им первым пришлось выдержать натиск врагов. Афины завладели силою двумя островами—Лемносом и Имбросом, расположенными в морях Азии; эти острова разсматривались царями Персии и Мидии как области, принадлежащия к их собственной империи.

С другой стороны, эллинское влияние сказывалось непосредственно, но чрезвычайно сильным образом на всех соседних странах. Фракия, Македония и те области, из которых пришли предки греков, но которым затем вследствие дорийскаго вторжения погрузились снова в состояние варваризма,—все эти области становились, мало-по-малу, причастными греческому миру. Лидийское царство также наполовину эллинизировалось, и знаменитейший из царей Лиды, Крез, был одним из главных жертвователей дельфийскому оракулу,—он одарил оракула несметными сокровищами в награду за его загадочныя прорицания. Наконец, и Египет принял гостеприимно греков, дорийцев, эолийцев и ионийцев, предоставив в их распоряжение целые города, где были основаны храмы, посвященные богам и отечеству; далее, греки завоевали остров Кипр, откуда принуждены были удалиться финикийские купцы, и на их место явились моряки и коммерсанты-эллины. Благодаря своим торговым пунктам и своим колониям, Греция угрожала захватить весь бассейн Средиземнаго моря, сделать его единой «Величайшей Грецией», обнимающей собою как собственно Элладу, так и все малыя Эллады и Великую Элладу—южную Италию.

Борьба с персами

Естественно, что со стороны Персии предпринималось также противодействующее эллинизму движение: прежде чем напасть на самый центр греческой цивилизации, персы старались разорить греческия окраины, постепенно ослабить их; ведь прежде чем приступать к окончательному истреблению, можно было попытаться постепенно заглушить греческое влияние, и весьма интересно проследить, с какою последовательностью персидские деспоты, сменявшие один другого, выдерживали эту свою политику, направленную против свободной нации, и в какой степени также раздробление греков на враждебные один другому классы содействовало азиатским самодержцам в их попытках парализовать греческое влияние.

Уже Кир завладел Сардами, оттеснив греков на побережье Малой Азии и на острова. Его сын, Камбиз, проник в Египет и дошел до Киренаики, разрушил торговые пункты греков и лишил их возможности эксплуатировать остров Кипр. Затем армии Дария, перейдя Босфор, прочно устроились в Македонии и Фракии; при этом греки же помогли и облегчили им совершить это вторжение в греческие пределы,—они выстроили понтонный мост, по которому свободно перешли огромныя полчища войск, собранный персидскими царями. Те же самые греческие союзники помогли персам перебраться через Дунай и проникнуть в равнины Скифии для того, чтобы наказать кочевников, которые более ста лет тому назад опустошили пределы Мидии. По всей вероятности, царь-царей лелеял в душе гигантский проект пройти со своей армией по всей стране скифов и вернуться в свои пределы, следуя по побережью Понта Евксинскаго или же обогнув север Кавказа и спустившись вдоль Каспийскаго моря по пути, который наметили сами его враги во время своего последняго набега. Если не в этом заключался его военный план, то совершенно необъяснимо, почему Дарий оставил свои греческия войска охранять Дунайский мост и разрешил им вернуться в свое отечество, если сам он не воротится в течение 2 месяцев. Он не встретил, однако, никаких противников, кроме подвижных и неуловимых орд кочевников; он не нашел ни городов, которые можно было бы разрушить, ни обработанных полей и плантаций, который можно было бы опустошить, и, в конце концов, оставив позади своих больных и раненых, должен был с позором вернуться той же самой дорогой.

В течение его отсутствия греки обсуждали вопрос, должны ли они в точности выполнить свое обещание, или же им лучше вернуться домой в Ионию, предоставив великаго царя на произвол скифов, голода и зимняго холода,—ведь в том случае, если бы они спасли армию персов, они рисковали, что в один прекрасный день эта армия завладеет всей Грецией. Мнение о необходимости помочь персам получило, однако, перевес, так как все предводители ионийцев признавали, что их личные интересы совершенно солидарны с интересами персидскаго царя, их союзника и повелителя. Будучи «тираннами» в своих городах, они получали власть от Дария, и если бы этот последний погиб, то не утратили ли бы и сами они своих прерогатив?Не была ли бы в таком случае аристократическая партия принуждена уступить свои места и свои почести партии народной? Таким образом, внутреннее несогласие греческих городов сказалось и в военных делах и на этот раз послужило причиной того, что сила Персии, направленная против Греции, чрезвычайно возросла!

Таким образом, поход в Скифию, который легко мог повлечь за собою полное поражение Дария, окончился тем, что персидский царь и союзные с ним властители сжали еще более крепкими тисками те греческие города, в которых народ принимал участие в управлении. Столкновение греков с персами постепенно подготовлялось, и глубокое значение замешанных в нем интересов обеих сторон понималось столь хорошо, что, когда возгорелась война, вызванная местью тиранна милетскаго Аристагора, этот последний начал с того, что сложил с себя власть перед народным собранием и возстановил равныя права всех граждан, отправив затем по своим городам различных тираннов, которых они держали своими пленниками. Ему необходимы были, однако, союзники более могущественные, чем обитатели Цикладских островов и остававшиеся еще независимыми ионийцы Малой Азии; он отправился поэтому в европейскую Грецию, захватив с собою первую географическую карту, упоминаемую в истории,—именно, медную доску, на которой Гекат из Милета нанес очертания форм известнаго в те времена мира. Вооруженный этим стратегическим документом, Аристагор пытался доказать «пастырям народов», что пришло время, когда необходимо оставить мелкия внутренния войны, карательныя экспедиции и разбойничьи набеги отдельных городов, и что следует всем сообща ударить на главнейшаго врага, царя Мидии и Персии, по возможности даже напасть на него в его собственной столице, далекой Сузе. Спартанцы, бывшие более аристократами, чем патриотами, отказали в своей помощи, тогда как афинский народ, которому особенно сильно грозила опасность подвергнуться мщению со стороны Гиппия, сына Пизистрата, изгнаннаго в Персию, сочувственно отнесся к проекту Аристагора. К сожалению, они действовали слишком вяло, без достаточной энергии, каковую должно проявлять при столь крайней опасности.

Колоссальная волна персидского нашествия хлынула на греческую Азию: город за городом, остров за островом завоевывались и покорялись персидскими сатрапами. Афины оставались чуть не единственным незавоеванным городом, и Дарий, как гласит легенда, пустил из своего лука стрелу в облака, чтобы Ормузд был свидетелем его клятвы отмстить афинянам. И, несмотря на это, могущественная армия его разбилась о ряды афинян в долине Марафона. В течение 10 лет скоплялись против маленькой Греции величайшия военныя силы, каких никогда не собиралось на побережьи Эгейскаго моря; земля сплошь была покрыта воинами, разсказывают, что было собрано миллион, даже два миллиона солдат, точно также и море было усеяно кораблями; устрашенные народы, при одном появлении персидскаго войска, подчинялись без сопротивления. Казалось, афинянам оставалось только покинуть свой город, предоставить варварам на разграбление свои жилища и храмы и дать возможность торжествующему Ксерксу воздвигнуть свой трон на берегу моря и любоваться уничтожением флота, на котором спасались бы оставшиеся в живых мятежники. Афиняне, однако, сохранили доверие к самим себе, сохранили и уверенность в том, что они умнее и развитее, как они это доказали персам уже в проливе под Саламином. Как на земле, так и на море, при Платее, при Микале, персы были либо оттеснены, либо обращены в бегство. Народы твердо веровали, однако, в то, что самими богами, самим провидением была положена резкая грань между Азией и Европой,—грань, которую боялись переступить как с той, так и с другой стороны. Основываясь на этом, афинские послы, подговоренные к тому Кимоном, условились с преемником Ксеркса, что с этого времени они не будут нападать на империю персов, если персидский царь, с своей стороны, обещает не вводить своих кораблей в Эгейское море и будет держать свои сухопутныя армии не менее как в трехдневном пути от морского побережья.

Впрочем, последовавшия затем события не заставили персов окончательно забыть те поражения, которыя они претерпели в водах Саламина и в долинах Платеи и Марафона. Нам, представителям запада, кажется, благодаря известному оптическому обману, что Марафон и другия битвы были решающими моментами, когда свободный дух Европы одержал окончательную победу над духом рабства и угнетения, царившим среди подданных «великаго царя». На самом деле, эти замечательныя сражения были не более как простыми эпизодами вековой, даже тысячелетней борьбы, вполне сходной с тою, которая в другое время велась из-за Трои! Борьба эта продолжалась и позднее, но уже не с тем, чтобы предоставить новую победу свободе,—македонский покоритель востока сделался сам представителем восточной культуры и проявлял такой же произвол и гнет по отношению к покоренным народам, как Восточные тиранны. Тем не менее, греческия победы следует считать событиями чрезвычайной важности,—событиями, сложившимися в высшей степени благоприятно,—в сражениях с персами одержали верх представители свободной человеческой воли и свободной личной инициативы, и были поражены народныя массы, не обладавшия ни мыслью, ни волею. Исполненные радости победы, греки сознали свою национальную индивидуальность, сознали также и соединяющия их родственныя связи по языку, нравам и культуре; при этом Афины стремились, однако, приписать себе самую значительную часть общей славы,—будто они одержали победу совершенно одни, и будто не было подвигов эгинцев при Саламине и спартанцев при Платее. В течение целых веков они только и говорили, что о сражении при Марафоне, они не забыли о нем даже и тогда, когда город их был захвачен врагами,—так, по замечанию Бейле, афинские риторы решались и перед римлянином Силлой хвалиться победами Мильтиада и битвою при Кинегире.

Последствия персидских войн

Во всяком случае, гордое сознание победы, одержанной при столь тяжелых условиях и против неприятеля столь могущественнаго, придало грекам и в особенности афинянам чрезвычайную уверенность в себе. Каждый из воинов, сражавшихся при Марафоне или при Саламине, сознавал свое человеческое достоинство и, вернувшись в город, требовал к себе с того времени всеобщаго уважения. Потомкам аристократических родов пришлось считаться с людьми низших слоев и более скромнаго происхождения, сражавшимися на ряду с ними. В силу этого, установилось большее равенство между гражданами даже и с чисто-материальной точки зрения,—аристократы-собственники потеряли значительную часть своих доходов с земель, благодаря постоянным войнам, тогда как воины низших сословий, сражавшиеся вместе с ними, стали богаче, благодаря участие в дележе военной добычи. Даже и наиболее высокопоставленныя личности, в роде хотя бы Аристида, должны были уступить этому давлению афинскаго народа снизу и были принуждены значительно сузить обычныя прерогативы высших классов. По предложению Аристида, те препоны, которыя не дозволяли большей части граждан занимать высшия должности в государстве, были уничтожены; все избиратели получили возможность быть избираемыми,—форма управления афинским государством утратила совершенно свой аристократически характер и сделалась демократической.

Это была величайшая эпоха в истории Греции. Афины, обогатившияся путем торговли и путем взимания дани, делаются роскошнейшим городом, украшенным чудными храмами, театрами и статуями. Около этого времени построен Парфенон и воздвигнуты Пропилеи; около этого времени Фидий и другие знаменитые скульпторы высекают из прекраснаго мрамора Аттики и соседних островов те замечательныя создания искусства, воспроизводящия формы человека и животных, которыя и до нашего времени остались истинными образцами высшей красоты. Греческий художник, свободный от религиозных предразсудков и всецело увлеченный дивной пропорциальностью и пластичностью собственнаго тела, стремится воплотить его в мраморе во всей его грации и красоте благородной наготы; он достигает при этом полнаго освобождения своего творческаго духа,—создание его не имеет уже более той неподвижности и холодности, какою отличались первыя изображения, вырезанныя из дерева. Одежды не спускаются уже более длинными, массивными складками, привязанными к телу, волоса не прилегают плотно параллельными завитками, но развеваются по воздуху, уста не слагаются в блаженную улыбку, а дышат жизнью,—вся фигура получает отпечаток благородства и одухотворенности, сказывающейся как в позе ея, так и в отдельных мелких черточках. Греческий художник познал в совершенстве свою собственную природу,—он воплотил ее в фигурах Зевса и Афины-Паллады и облек ее в формы недосягаемой красоты. Вместе с тем, и греческая мысль облеклась в богатыя и звучныя литературныя формы,—никогда литература не достигала такого расцвета, такого блеска и развития. Эсхил принимал сам участие в великой персидской войне. Пиндар воспел ее; Софокл еще юношей шел во главе хора, встречавшаго победителей при Саламине, а в течение жизни следующаго поколения Геродот написал свою замечательную «Историю». Множество и других поэтов, историков и драматургов следовало вереницей, появляясь в самых различных частях эллинскаго мира.

Впрочем, период победоносной гегемонии Афин продолжался недолго. Внутренния несогласия, прекратившияся отчасти в виду общей опасности, начались снова, когда персов не приходилось уже более бояться. К тому же афинским гражданам больше и нечего было делать, как попусту спорить между собою и заниматься ссорами. Действительно, богатства, добытыя торговлей и эксплуатацией союзников при помощи податей, притекали в Афины в таком количестве, что государство само по себе сделалось паразитом. Аристид, пользовавшийся еще наибольшим влиянием, советовал афинянам стать во главе ионический Греции и жить за счет конфедерации. Он пригласил сельских жителей переселиться в город, где им открывалась возможность жить вполне безбедно; точно также он пригласил в город и воинов и служащих всякаго рода. Афинский народ охотно пошел навстречу этому предложению, и, как сообщает Аристотель в своей «Афинской республике», большинство народа, более 20000 граждан, не считая рабов, жило за счет национальнаго бюджета. Такой паразитизм, постоянно, впрочем, применяющийся победителями за счет побежденных, но никогда не принимавший в других условиях такого нормированнаго и законом утвержденнаго характера, должен был вызвать, конечно, большое неудовольствие со стороны союзников, сделавшихся данниками свободнаго государственнаго устройства: одни лишь обитатели островов Лесбоса, Xиoca и Самоса, лежащих по соседству с Азией, сохранили свою свободу так как являлись передовыми караульными постами, выдвинутыми против персов. Положительно заслуживает даже удивления, что государство, превращенное таким образом в колоссальное скопление чиновников, сохранило в себе все же еще столько моральных сил, что не наделало особенно много ошибок во внутренней политике и проявило мало поползновений, направленных против своих соседей. Однако, и те промахи, которые были совершены, были вполне достаточны для того, чтобы во всех частях вассальной Греции начались революционныя движения и войны. Конечно, афиняне были бы тысячу раз более правы, если бы изгнали Аристида не из-за того, что он им надоел, и что им хотелось чего нибудь новаго, а с целью наказать его за то, что он увлек народ и соблазнил его жить за счет даровых доходов и заниматься суетной и пустословной политикой вместо того, чтобы добывать свой хлеб насущный ежедневным трудом.

Другое чрезвычайно важное обстоятельство заключалось в высоком развитии в Афинах промышленности,—явление это может быть сравнено с тем, какое наблюдается в цивилизованном мире в нынешния времена, но, конечно, теперь оно сказывается в еще более грандиозных размерах. Возникновение фабричнаго производства имело своим последствием быстрое развитие рабства, не такого семейнаго рабства, как существовавшее в течение земледельческаго периода греческой истории, но рабства, которое не считается вовсе с интересами даннаго индивида и подчиняет его совершенно велениям господина. Фабриканты набирали людей, необходимых им для работы, просто путем покупки, и в торговых городах возникли целые обширные рынки рабов. Остров Хиос, как сообщают древние авторы, был первой эллинской общиной, которая сделала своей специальностью торговлю людьми, и наибольшее количество рабов направлялось в Коринф, Афины, Эгину, Сиракузы,—все города, которые были в то же время и крупнейшими центрами промышленности. Тщетно старались некоторые граждане, как, например, Периандр в Коринфе, протестовать и противодействовать ввозу рабов,—промышленные классы были слишком могущественны.

Вскоре возобновилась борьба между Спартою и Аттикою, затем моровая язва, занесенная кораблями из Египта, истребила большую часть населения северной Греции. Перевороты, следовавшие один за другим во внутренней политической жизни Афин, войны, революции и контр-революции, несчастные военные походы, захват власти тираннами и народныя возстания, казни и убийства продолжали опустошать население греческих городов не только в самой Греции, но и в Малой Азии и в Сицилии, тогда как на севере постепенно разросталось и увеличивалось македонское царство, подготовлявшееся втихомолку к завоеванию ослабевших греческих республик. Иногда, впрочем, предпринимались очень благородныя попытки помирить окончательно всех эллинов, возстановить все великия и малыя республики и объединить их в одну обширную федерацию. Честь такой попытки принадлежит беотийцам, пришедшим в Грецию позднее афинян и спартанцев, и с предприятием этим связано имя Эпаминонда. Завоевав уважение всех народов Греции своими счастливыми походами в самое сердце Пелопонеза, беотийцы возстановили автономию аркадийцев и мессенцев, находившихся столь долгое время в рабстве. Однако, обедневшая уже вследствие стольких внутренних войн Греция не имела более достаточно силы, чтобы отразить новое вторжение народов, пришедших с севера.

Полтора века спустя, после персидских войн, Филипп Македонский, к которому афиняне относились почти с презрением, как к варвару, но который на самом деле вполне равнялся с ними по развитию и превосходил их даже в военном искусстве, почувствовал себя достаточно сильным для того, чтобы пройти фермопильским ущельем; он рискнул направиться в те самые проходы, которые оказались столь фатальными для Дария, и благодаря своей сомкнутой фаланге одержал победу над менее дисциплинированными войсками Фив и Афин. Иначе говоря, это была отплата за персидския поражения, и можно сказать, что в известной степени даже иронией было предложение Филиппа, сделанное греками, чтобы их утешить в их поражении,—предложение помочь ему в его военном походе против Азии. Они ответили ему, впрочем, на его призыв полным недоброжелательством и предпочли лучше оставаться свободными гражданами, чем идти в подчинение к завоевателю; сыну Филиппа, Александру, пришлось снова начать завоевание Греции: разрушением Фив, умерщвлением и продажей в рабство защитников этого города отпраздновал Александр Македонский свое восшествие на престол.

Александр Македонский

Военныя завоевания Александра в пределами обширной Персидской империи, обнимавшей собою почти весь известный в те времена мир, могли бы показаться необъяснимым чудом, если бы большинство народностей, подчиненных великому царю, образовывали действительно одно целое; на самом деле, однако, обширная подвластная персидским царям империя была населена народами, чрезвычайно различными по своему языку, по нравам и по своим интересам,—все они были в отдельности слишком слабы, слишком испорчены рабством, чтобы отвоевывать своими руками собственную свободу,—наконец, слишком индифферентны к судьбе своего повелителя, чтобы защищать его от чужеземных врагов. Вследствие этого македоняне могли совершенно свободно перейти на территорию Персидской империи,—они встречали своими противниками лишь войска персидскаго царя, а отнюдь не целые народы. Персы обладали большим преимуществом в численности своих войск, тогда как солдаты Александра Великаго превосходили их зато в знании военнаго искусства. Победители хотя и были эллинизированы, но являлись все же представителями эллинскаго мира, так как собранные в Коринфе греки объявили войну Персии и избрали своим предводителем македонскаго царя против своего собственнаго желания, под давлением силы и принуждения. В битве при Гранике Александр встретил в числе своих противников даже гораздо большее количество греков, чем то, которое было в его собственных войсках; в армии персов многия тысячи воинов, говорящих на греческом языке, служили не в качестве наемников, а исключительно из духа мщения против угнетателя их собственной страны.

Со своей стороны, Александр Македонский не чувствовал себя удовлетворенным тем, что был первым среди греков. Сознавая, что, несмотря на все, он принадлежит к миру варваров, и, движимый вполне естественным для такого выскочки тщеславием, он заставил прославлять себя как наследника Ахеменидов, занял их место, сделался, в свою очередь, «царем царей», пристегнул к своему имени все титулы, которыми чванился Дарий, избрал своими резиденциями Вавилон и Сузу и пожелал захватить все страны, которыя находились ранее во власти царей Мидии и Персии,—ему понадобились Финикия, Египет со своими оазисами, Иран, Бактриана и Согдиана, Арахозия, Гедрозия и Индия. Однако, в бассейне Инда он принужден был остановиться на тех же пределах, которые были ранее границами иранских завоевателей,—ему пришлось, подобно им, отступить перед дальнейшими завоеваниями.

Александр управлял покоренными им народами всех рас и наречий не в качестве предводителя греков, Ахилла, с которым он любил себя сравнивать в молодости, но в качестве настоящаго азиатскаго деспота. Даже более, он при жизни заставил возвести себя в боги и притом в качестве божества получил место не на греческом Олимпе,—он сделался богом согласно чужеземным, варварским обрядностям. Он хвалился, что отец его не Филипп, гибели котораго он, может-быть, даже содействовал, а Змей, бог земли, в Египте же он торжественно объявил себя потомком двурогаго Аммона. Сам он так был уверен в этом и настолько заставил уверовать и все народы в свое божественное происхождение, что и до наших дней он известен в Азии как «Сикандар Двурогий».

Царство Александра Македонскаго

Несмотря на то, что Александр применил к Греции насилие и не являлся вовсе носителем эллинскаго гения, завоевавшаго весь известный в те времена мир, ему сопутствовало все же столько просвещенных людей Греции, и чрез них восточныя страны восприняли столь многое от небольших республик Эллады, что влияние последней чрезвычайно сильно сказалось на всей Азии, которая была ранее почти ограждена от такого влияния,—эллинския идеи и воззрения столкнулись здесь с таковыми иранцев и индусов и различнейшим образом смешались с ними. Завоевания Александра Великаго составили один из важнейших моментов эволюции всемирной истории. Сознательное человечество в течение немногих лет чрезвычайно возросло, более чем удвоилось; мало-по-малу, путем передачи легенд и преданий, в самой середине Азии произошло постепенно тесное соприкосновение между представителями средиземноморских народов и таковыми крайняго Востока. Вполне понятно, что эта эпоха внутренняго брожения была одною из величайших эпох в жизни человечества. В легендах Азии имена Александра, Рустема и Зороастра причудливейшим образом переплетаются с именами Соломона, Магомета и других более современных исторических личностей.

Македонский завоеватель возводил памятники в тех местностях, где ему удавалось одерживать победы; он основывал также города в местностях, обладающих по самой природе своей торговым или стратегическим значением, вследствие схождения мировых путей, морских и сухопутных. В выборе некоторых из этих местностей хотели видеть доказательство его гениальности,—на самом же деле пункты, где основывались те или другия «Александрии», намечались вовсе не им, а самою силою вещей, и были результатом неизбежной исторической эволюции. Некоторыя из этих Александрий исчезли, так как были построены не на местах, предначертанных природою: так, не существует более вовсе Александрия Индийская, и тщетны оказываются даже попытки найти следы ея, тогда как знаменитая Александрия Египетская сделалась позднее одною из столиц мира, была даже в течение долгаго времени наиболее важным и деятельным центром научной жизни и до наших дней осталась достаточно крупным городом. Это зависело, конечно, от того, что естественное положение ея было чрезвычайно неважно в смысле мировой торговли: даже еще во времена, предшествовавшия историческим, Гомер, воспроизводя слова мореходов, упоминает о бухте, защищенной островом Фаросом. В этой местности мы встречаем, действительно, одну из лучших естественных гаваней в мире,—она располагается на западной окраине того изогнутаго дугою побережья, которое прорезано рукавами Нила и тянется до берегов Сирии. Гавань эту оборудовали затем без большого труда молами и пристанями инженеры, бывшие в свите Александра, и позднее—строители преемников македонскаго завоевателя, Птоломеев; она находилась вблизи Канопийскаго протока Нила и обладала всеми преимуществами речного и морского порта. Повидимому, основан этот город был по совету греков, обитателей города Навкратиды, которым представлялось чрезвычайно важным получить крупный морской порт по соседству с тем рукавом Нила, на котором стоял их собственный город. Впрочем, Александрия, возникшая далее к востоку, близ превосходнаго Абукирскаго рейда, представляла совершенно такия же преимущества как в смысле торговли, так и в смысле судоходства.

Распадение империи

После смерти Александра Великаго разъединившиеся обрывки колоссальной завоеванной им империи, равно как и основанные им города, претерпели самую различную судьбу, и Греция была увлечена в водоворот революций и войн, которыми были охвачены новообразовавшияся царства, старавшияся возстановить свое прежнее положение согласно со своими традициями, со своей религией и со своим этнографическим составом; положение сделалось тем более серьезным, что головокружительное завоевание всего известнаго мира и внезапное появление на арене истории Индии совершенно свели с ума всех честолюбцев и авантюристов, вызвали в каждом городе появление подражателей Александру Великому.

Другая значительная опасность проистекала от того, что целый золотой поток вылился на Грецию и в результате вызвал фатальное неравенство в распределении богатств,—в однех руках скопились колоссальныя суммы, тогда как народныя массы соответственно обеднели. Те бедствия, которыя последовали за обогащением Афин в эпоху Перикла, усилились еще более значительно. Демосфен говорил с полной справедливостью, что «богатые скупили все земли, тогда как на ряду с ними множество граждан не было обезпечено даже в завтрашнем дне». Однако, еще большим несчастьем для Греции было то, что Александр Великий захватил чудовищныя богатства, накопленныя персидскими царями: огромное количество слитков золота, соответствующее приблизительно по цене 2 миллиардам франков, было обращено греками в монету, скопилось в руках богатых и в конец испортило греческую народность. Это был экономический переворот, который можно сравнить с происшедшим 18 веков спустя, когда испанские короли завладели колоссальными богатствами Новаго Света, стекавшимися к ним на тяжело нагруженных галерах. Таков был неизбежный конец экономической эволюции, характеризующейся словами, вошедшими в пословицу: «Χρηματ ανηρ»,—«деньги делают человека»!

Бедность народных масс в сравнении с богатством некоторых избранников и тягость жизни, лишенной свободы, вызывали всеобщее разочарование в жизни, которое, как разсказывает Полибий, проявлялось в том, что люди избегали вступать в брак и по собственному желанию ограничивали число своих детей. Страна постепенно лишалась своего населения даже в течение тех периодов, когда не было ни войн, ни эпидемических болезней. «Люди, а вовсе не боги были в том единственными виновниками, так как люди отказывались вступать в брак, или если и вступали, то не растили своих детей, за исключением одного или двух, которые должны были после смерти родителей унаследовать все их состояние». Всякий упадок выражается такими же точно симптомами. Тем не менее, могущественная жизненная сила, породившая греческую цивилизацию, была еще отнюдь не исчерпана, и во многих случаях дала превосходные плоды еще до того, как на Грецию наложил свою суровую руку победоносный Рим. Нередко случается, что в организмах, физически ослабленных, мысль получает наибольшую остроту, наисильнейшую способность проникновения. Так и в этом случае, между небольшими греческими республиками являлись попытки образовывать союзы с самыми искренним желанием уважать свободу отдельных государств и не давать ни одному из них каких-либо преимуществ за счет других. Никогда греки не сближались так тесно между собой в настоящия конфедерации, как во время существования Ахейскаго союза. Союз этот были основан на Пелопонезе потомками, главным образом, тех греков, которые тысячи лет тому назад, еще до появления Спарты и Афин, во время троянской войны, пользовались гегемонией; центр тяжести Эллады был перенесен этим союзом в тот пункт страны, где он находился во времена, предшествовавшия великому дорийскому вторжению: старость народа вернула его снова в то положение, какое он занимал в детстве. Последними греками были те, которые ранее были первыми. «Конец Греции напоминает ея начало; Филопемен был аркадиец, т.-е. пелазг».

Упадок Греции

Однако, против этого превосходнаго по замыслу Ахейскаго союза, долженствовавшаго охватить весь греческий мир и осуществить идею панэллинизма, были все тиранны отдельных городов, все древния аристократии, надеявшияся удержать свою власть исключительно лишь в союзе с македонянами или с другими завоевателями. К прежним врагам присоединились вскоре враги еще более опасные; мир расширился, и по мере того, как в Греции развивалась идея независимости, внешния опасности становились все более и более значительными, возрастали в еще более быстрой пропорции: Афины, достигшия самосознания после низвержения тираннов и после побед над персами, управляются демократией, но, после своих притязаний на гегемонию, отказываются задавленными Спартою. Затем город, знаменитый своим Парфеноном, становится опять свободным и достигает расцвета, пользуясь несравненно большим почетом, чем все другие города, но его покоряет македонский завоеватель. Наконец, образуется свободная федерация в виде действительно народной организации, в какую вылился Ахейский союз, но в это же время на Иллирийском полуострове появляются римляне.

Против этой новой опасности нужны были новыя силы, но завоеватели умели воспользоваться греками против греков, умели возстановить Этолийский союз против союза Ахейскаго. Надо сказать, к тому же, что этолийцы, пришедшие в тесное соприкосновение с другими эллинами, до того жили почти вне влияния народностей одинаковаго с ними происхождения. Они были пастухами, делились большею частью на мелкия государства, повинующияся военачальникам, и находились, в общем, на более низкой стадии культуры, чем другие греки, обитавшие на склонах к Эгейскому морю. У этолийцев установился довольно странный обычай, почти имевший силу закона. Если какия-нибудь две народности объявляли одна другой войну, то этолийцы располагались лагерем по соседству со сражающимися и после битвы нападали на побежденных и старались вырвать у победителей возможно большую часть их военной добычи,—они называли это «грабить у грабителя». Полибий разсказывает об этолийском пирате Лисеархе, что он «в порыве своего безумия» проявлял полное презрение как к людям, так и к богам. Всюду, где он останавливался, он воздвигал два алтаря—один Безбожию, другой—Несправедливости; презрение к греческой религии и ко всему, что грекам казалось дорогим и священным, он сделал своим культом. Таким образом, римляне очень удачно избрали своими союзниками этолийцев для завоевания Греции,—это не помешало им, однако, позднее обратиться против самих этолийцев, раздавить их и лишить их всякаго значения.

Однако, до того, как драма была доведена до своего ужаснаго конца, над несчастной, осужденной на гибель, нацией разыгралась настоящая ирония судьбы. В 196 г., три века спустя после Марафонской битвы, герольд провозгласил при огромном стечении народа, пришедшаго на Истмийския игры у подножия Акрокоринфа, полную свободу всем грекам и осуществление братскаго союза всех греческих городов и государств под покровительством римских легионов, призванных с этого времени к поддержанию порядка и права. Весь собравшийся там греческий народ, охваченный той низкой угодливостью, какую чувствуют обыкновенно побежденныя толпы пред своими победителями, почитал за особое счастье получить эти кажущияся блага и испускал такие крики радости, что, как гласит предание, «птицы падали с неба». Не прошло, однако, и пол-столетия, как там же явился консул Муммий, принесший с собою на этот раз уже, вместо красивых фраз, смерть и разрушение. Греция сделалась не более как римской провинцией, она сохранила за собой лишь имя Ахеи, дорого купленное в последней борьбе. Впрочем, за ней осталось и то безсмертное влияние, которое она приобрела в науках, в искусствах и во всем движении человеческой мысли. Фукидид, живший во времена ужасных событий Пелопонезской войны, предугадал отчасти причины будущаго упадка Греции и выразился о них вполне достойно афинскаго гражданина: «Если, действительно, когда-нибудь мы должны будем выродиться и погибнуть, так как все в природе предназначено к гибели, то, по крайней мере, о нас сохранится на вечныя времена воспоминание». Он мог бы прибавить также—«и мы вечно будем служить примером».

Роль Греции

Результат деятельности Греции в мировой истории сводится прежде всего к тому, что она сконцентрировала и переработала в себе все элементы прогресса Египта и восточнаго мира, от Паропамиза до Кавказа. На протяжении островов и полуостровов Греции, представлявших собою не особенно обширное пространство, перерабатывались, как бы переплавлялись в тигле, мифы и идеи, приобретения промышленности, наконец, науки и искусства, возникшия в течение столетий на всем протяжении земель, населенных самыми разнообразными народностями, различающимися между собой и по происхождению, и по образу мыслей,—хамитами и семитами, арийцами и туранцами. Мелкия племена предков эллинов находились еще в состоянии первобытнаго варварства, когда Египет и Халдея высекали уже колоссальныя статуи, вырезали священныя надписи и возводили величественные храмы; но, распространяясь по направлению к западу, обе эти великия цивилизации должны были между собою столкнуться на берегах Финикии, и корабли этого торговаго народа, служившие для распространения величайшаго сокровища, найденнаго человеком,—именно книги,—неизбежно должны были прежде всего останавливаться у островов и полуостровов эллинскаго мира. Там восточные мореплаватели встречали колонистов из других стран, с берегов Малой Азии и Чернаго моря: мало-по-малу, путем преданий и сказок, переходивших от одной народности к другой по торговым путям, Греция получила и пустила в ход всю сокровищницу знаний, приобретенных народами окружающаго мира, от эфиопов Верхняго Нила до скифов Борисфена.

Всякая эволюция заключает в себе постоянно вместе с прогрессом и известный элемент регресса, и Греция не избежала действия этого закона. Не подлежит сомнению, что эллины в промышленности, в тесном смысле этого слова, оставались все же на стадии гораздо более низкой, чем та, которой достигли египтяне; по другую сторону мира китайцы, при своем совершенно независимом и самостоятельном развитии, также превзошли их очень значительно. Никакия произведения греков не могут выдержать сравнения, напр., с алебастровыми предметами, изготовленными египтянами времен шестой династии. Среда и самый дух народа, стоящий от нея в зависимости, направил деятельность греков в иную сторону—направил ее на выработку научных знаний. Изобретение первых пособий, предназначенных к ближайшему выяснению природы земли, было одной из самых великих побед человеческаго ума, и эта победа принадлежит грекам, обитателям Милета, изготовившим впервые земной и небесный глобусы. Это свидетельствовало уже прежде всего если не о вполне совершенном познании природы земного шара и небеснаго свода, то, во всяком случае, об открытии того основного факта, что земля представляет собою шар. Вращение земли вокруг солнца также допускалось некоторыми мыслителями, в особенности Аристархом из Самоса, следовавшим в этом учению Пифагора и его школы; говорят даже, что ему угрожало привлечение к суду за оскорбление богов и за желание «переместить внутренний центр мира». Можно сказать даже более: уже предчувствовались почти законы тяготения, так как по гипотезам греческих ученых луна не падает, «благодаря самому своему движенью и быстроте своего вращения; так, удерживаются, напр., метательные снаряды в праще сообщаемым им вращательным движением». Наконец, греческие ученые указывали даже на нелепость системы согласно которой земля помещалась в центре мироздания. «Мир безконечен, утверждали они, потому земля не может находиться в середине его».

Греческое искусство

В созданиях искусства слава греков основывается прежде всего на том удивительном чувстве меры и на глубоком понимании красоты форм, которыя им свойственны,—в этом их никто еще не превзошел. Ни одно произведение греческой живописи не сохранилось до нашего времени, и мы не можем себе составить об этом искусстве никакого представления иначе, как разве по тем римским и египетским произведениям, которыя возникли, без сомнения, под влиянием греческаго искусства и были найдены под вулканическим пеплом Помпеи и при раскопках Хавары. Великолепныя скульптурныя произведения, принадлежащия резцу Мирона, Фидия, Скопаса, Праксителя, составляют и до сих пор гордость наших музеев, и в присутствии этих мраморных богов чувствуешь, что они действительно представляют собою идеал человека, как его понимали греки, идеал, выражающийся в совершенном равновесии силы и грации, благородства и красоты. Однако, самое это совершенство, с которым греческие художники умели вылить в поразительно красивыя формы первичную идею величия, которая ранее была лишь грубо символизирована религиозными представлениями, это проникновенное уловление живой действительности, все это имело своим следствием, что в течение долгих веков свободное развитие искусства остановилось без движения, так как у последующих поколений осталось чувство полнаго своего безсилия. Долгое время лучшие художники отчаивались достичь такого совершенства, растрачивали свои силы в тщетных стремлениях к подражанию, вместо того, чтобы мужественно сделать попытку к отысканию новых путей, соответствующих новым идеям. Совершенно подобно крупным скульптурным произведениям и прелестныя терракотовыя фигурки Танагры и кувшины, амфоры и вазы, найденныя в греческих могилах и храмах, оставались образцами, вызывавшими лишь подражание и считавшимися таким совершенством, с которым нельзя и сравняться.

Вследствие общаго преклонения пред эллинским миром, различные архитектурные стили классической Греции воспроизводились подражателями самых различных стран, под самыми различными широтами, притом нередко оба главных стиля, завещанных нам афинянами, не различались и смешивались. Из этих стилей коринфский, с капителями в виде корзины листьев аканта, относится, собственно говоря, к римской эпохе; что касается кариатид, то оне, хотя и соответствовали эллинскому вкусу, применялись лишь в ограниченных размерах. Второй, дорический стиль, коренится в стиле микенском и получил свое название из-за господства дорийцев в тех областях Пелопонеза, где имелись наиболее древние храмы, построенные в этом стиле, его можно считать чисто эллинским, национальным по преимуществу. Непосредственно этот стиль ничем не связан с Египтом; еще до того, как греки распространились в долине Нила, форма их дорических храмов вполне уже сложилась. Открытие доступа в Египет греческим мореплавателям не могло иметь никакого непосредственнаго влияния на прогресс архитектуры страны,—Египет мог влиять лишь косвенно и лишь в самом общем смысле, мог оказывать влияние благодаря тому изумлению, которое вызывали у греческих путешественников колоссальныя сооружения обитателей берегов Нила,—у греческих художников должно было порождаться желание соперничества с египтянами. Дорический храм, по существу, не что иное как «царский дом» времен Гомера, окруженный колоннадой с целью придать ему особую величественность. Этот план постройки не заимствован из чужих стран,—он является всецело порождением греческаго гения.

Что касается ионическаго искусства, возникшаго в азиатской Греции, то самое наименование его вполне оправдывается с исторической точки зрения, так как именно ионийцы, обитавшие в Азии, эллинизировали местныя формы архитектурных сооружений. Эолийцы и в особенности ионийцы побережья столкнулись там с финикиянами и обитателями острова Кипра; чрез Каппадокию и другия страны внутренней части Малой Азии они соприкасались также с Ассирией и Персией. Среди архитектурных форм, принадлежавших уже Передней Азии задолго до появления ионическаго стиля, завиток чрезвычайно часто являлся элементом орнамента, и ионические строители заимствовали его, по всей вероятности, от своих предшественников. Точно также и ионическая колонна вполне напоминает собою азиатскую своей несравненно большей легкостью, бросающейся в глаза при сопоставлении с колонной дорической: несмотря на то, что известные нам дворцы Персии имеют гораздо более позднее происхождение, чем древнейшия сооружения Ионии, есть все же основание думать, что колонны их, столь стройный, по сравнению с таковыми греческих стилей, выработались из колонн иранской архитектуры и воспроизводят формы архитектуры еще более древней, например, хотя бы Мазандеранской, в которой кровля поддерживается не тяжелыми каменными столбами, а стволами деревьев. Именно этим влиянием со стороны персидской архитектуры обязана ионическая колонна своей изящной формой, равно как и профилем своего основания и многочисленными желобками на своей поверхности. Свое всемирное распространение, однако, колонна эта получила лишь благодаря афинянам, после их побед над персами; то же самое можно сказать и относительно дорическаго стиля, привязаннаго первоначально исключительно к немногим зданиям, возведенным народностями Пелопонеза в Фивах и в других священных местах. Афины сделались настоящей метрополией всех греков, и туда устремилось столько ученых архитекторов из всех областей Европы и эллинской Азии, что афинское искусство завоевало себе полное господство во всей древней Греции, в Сицилии и в Италии; позднее оно переходило по наследству от одного народа к другому в течение ряда веков.

Духовная жизнь Греции

Впрочем, кажущийся конец Греции был не настоящим концом ея, и порабощение греческих республик, выселение лучших и энергичнейших граждан, спасшихся от завоевателей или отправившихся искать счастья в различных греческих колониях или в землях «варваров» по берегами Средиземнаго моря, имело своими последствием чрезвычайное расширение пределов истинной Греции и распространение ея идей. Центр жизни переместился, но сама жизнь продолжала гореть столь же яркими пламенем. Подобно тому как сами афиняне получили в свое время священный огонь, занесенный к ним жителями Милета и другими беглецами Малой Азии, так точно Пергам, Александрия, Киренаика, Сиракузы, Марсель сделались, в свою очередь, новыми Афинами, продолжавшими деятельность Афин древних и прежде всего уже поддерживавшими столь же энергично работу мысли и интерес к чистой науке. Так, житель Массилии (Марсель) Пифей предпринял путешествие по Атлантическому океану с единою целью удовлетворить свою любознательность. Архитектурныя сооружения афинян, в особенности Парфенон, являлись очевидным, вполне убедительным доказательством того, что древне-греческие художники вполне сумели воплотить и облечь в осязаемыя формы свои архитектурные идеалы. В философии, однако, в нравственности, в воззрениях на личную и общественную жизнь греки завершили свое творение лишь много времени спустя: можно сказать, что лишь в изгнании формулировала Греция свой жизненный опыт, сложившийся в течение веков на пользу и поучение грядущих народов.

Первопричину замечательнаго развития мысли, характеризующаго Грецию, должно искать в слабом влиянии на нее религиознаго элемента. Жрецы никогда не управляли греками. Разумеется, попытки сплотиться и захватить власть делались жреческим сословием в эолийских, ионийских и дорийских республиках совершенно так же, как оне делались и во всех других странах всего мира, однако, оне кончились неудачей. Легенды и мифы, принесенные из Египта, Финикии и Персии, не сопровождались, к счастью, нашествием опасных истолкователей их, магов и чародеев, распределяющих на земле спасение души. В каждой горной долине, в каждой семье первобытных кланов глава семьи сам был жрецом, и когда народ получил более широкое развитие, то представители политической власти граждан создали общий религиозный культ. Греческая мифология, столь богатая и разнообразная, непрестанно подновлялась за счет народнаго воображения,—в каждой долине, на каждом из греческих полуостровов, менялся состав богов, не остававшийся постоянным и с течением веков. Первоначальное значение басен, измышленных народным символизмом,—эта первая попытка синтетическаго резюмирования взглядов на природу,—оставалось для большинства верующих вполне ясным: они знали прекрасно, что Зевс—олицетворение неба и в то же время властитель Олимпа, Поссейдон—бог моря, но прежде всего и само море. То же самое можно сказать и относительно других греческих богов: Гефест, выковывавший оружие богов в подземном царстве, среди огненножидкой лавы, в то же время являлся людям в образе подземнаго огня; «мать-кормилица» Деметра, покровительница жатвы, была одновременно и самою золотистою нивою, волнуемою дуновением ветра. Эта прозрачная подкладка религиозных мифов позволяла грекам обходиться без истолкователей их, без жрецов; к тому же государство их было слишком мало, слишком подвижно, чтобы в нем могло образоваться многочисленное жреческое сословие.

Без сомнения, красота яснаго неба и изящество очертаний гор и холмов на горизонте, обилие света и превосходное лазурное море влияли в значительной степени на греческую мифологию, делая ее бодрой и радостной. Страх перед смертью, ужас пред неизвестностью загробной жизни менее влияли на эллинов, чем на народы, обитавшие среди более мрачной природы, подвергавшиеся со стороны природных явлений большей опасности. В этом была и одна из причин, почему греки избегали постояннаго вмешательства жрецов, заклинающих непреложныя судьбы людей жестами, молитвами и выкрикиваниями; греки в этом отношении выгодно выделялись среди своих родственников и союзников, обитателей Малой Азии, Понта, Каппадокии и Киликии, которые нередко предавались религиозному экстазу, как это и до наших дней свойственно туранским шаманистам, католическим заклинателям и жрецам племени мундуруку.

В течение наилучшаго периода жизни Греции тяготение ужаснаго рока над самими богами, описываемое греческими трагиками, имело, повидимому, для афинскаго народа значение скорее некоего драматическаго поучения, чем было действительной причиной трепета греков пред судьбою. Дельфийский оракул и оракулы других богов, которых приходили вопрошать изо всех стран, населенных греками, имели совершенно особый характер: тогда как божества других народов пугают людей своими угрозами, приказывают им сделать то или другое, греческие оракулы задаются, повидимому, целью упражнять остроумие греков,—они предлагают им трудныя загадки, которыя приходится разрешать. На высотах Синая еврейский Бог издавал свои законы при раскатах грома и сверкании молнии, и народ лежал перед ним распростертый во прахе,—в Дельфах же божество, так сказать, беседовало с просвещенными людьми, и нередко граждане того или другого города даже спорили со своим оракулом. Кумийцы в Малой Азии и вовсе не послушались приказания оракула, повелевавшаго им выдать персидскому царю человека, пользовавшагося их гостеприимством,—они предпочли в этом случае свое собственное толкование моральных истин!

Религия греков

Как ни мало влияло в Греции жреческое сословие, оно все же должно было сделаться враждебным свободному духу греков, должно было даже стремиться к измене. В эпоху крайней опасности народ желал защищаться и вследствие свойственной ему энергии нередко любил воображать, что и боги сражаются из-за него,—всегда, однако, в таких случаях «оракулы оставались либо нейтральными, либо давали противникам двусмысленные ответы»: требовалось все искусство Фемистокла, чтобы истолковать в героическом смысле туманный ответ пифии. Боязнь скомпрометировать себя неудачным предсказанием победы составляла основное правило жреческой мудрости.

Без сомнения, утрата независимости греками увеличила соответственным образом влияние жрецов. Таинственныя обрядности, например, элевзинския таинства, привлекали к себе ничем незанятых людей, и декадентов той эпохи, людей суетных, тщеславных или безпокойных, желавших приобщиться к науке, запрещенной профанам.

Благодаря более счастливым условиям, чем те, в которых находились семиты и народы дальняго Востока, благодаря большему разнообразию и изменчивости своей политической религии, греки избавились также от тирании священной книги в роде Зенд-Авесты, Вед, Шу-Кинг, Библии или Корана. Наиболее приближались у греков к священным книгам, по своему влиянию на душу народа, поэмы и драмы великих песнопевцев и драматургов, в этих произведениях трудно, однако, найти установленныя правила для мысли, твердо намеченное направление для жизни народа, и хотя некоторые авторы, как например, Страбон, по происхождению эллинизированный семит, и придавали некоторое священное значение стихам «Илиады», но, во всяком случае, взгляды поэта не могли все же останавливать нормальнаго хода развития общества, не могли служить тормозом, подобно велениям Библии или Корана, не могли безконечно задерживать интеллектуальную и моральную эволюцию верующих.

Политеизм в той форме, в какой он развился в древней Греции, имеет своим основным принципом равноправие всех живых существ и признание непреложности того, что все существующее живет. Таким образом, религия греков утверждала уже отчасти то, что является истиной, признанной современной наукой,—именно, неразъединимость жизни во всех ея видах, тесную связь между материей и мыслью: но если религия эта в своих конечных выводах захватывает область науки, то, с другой стороны, по своему возникновению, она привязана к первобытному анимизму, который населяет землю, воздух и воду сонмом духов и видит всюду мириады безплотных существ. Пастухи Аркадии продолжали долее других греков поклоняться этой естественной религии: их главное божество, бог Пан, обитающий, подобно им самим, в лугах, покрытых травою, создан по их подобию,—он любит широкие горизонты, тучныя пастбища, прохладныя пещеры, где можно спасаться от солнца. Это божество, из-за котораго и вся страна получила название Пании, уступило затем свое первое место Зевсу, божеству крайне ревнивому; вместе с тем, и аркадийцы должны были подчиниться своим могущественным соседям; но хотя Пан и принужден был занять более скромное место, он не исчез,—он остался богом беднаго населения, возводившаго ему простые алтари вместо храмов, приносившаго ему в жертву скромные плоды своих полей. Пан пережил даже Зевса и других более молодых богов, и по странной случайности, благодаря случайному сходству своего имени со словом «παν», означающим «все», он был даже отожествлен с общностью всех живых существ, со всем мирозданием. Так, в «Сатире» Виктора Гюго Пан безгранично преувеличивается и приравнивается ко всему миру: он заключает в себе и богов и людей.

Религиозныя таинства греков сохранили в течение веков прямой и непосредственный культ небесных светил, солнца, луны и звезд, даже тогда, когда символическия воплощения природы, боги Олимпа, заняли место элементов: пантеистический фетишизм сохранялся и при политеизме, совершенно так же, как позднее язычество продолжало существовать при католицизме. Греческие храмы, подобно храмам Египта, строились таким образом, что были ориентированы по направлению восхождения тех или других светил или наиболее замечательных созвездий, например, Арктура, Спики (звезда в созвездии Девы) или Плеяд; великия празднества в честь того или другого божества, связываемаго в представлении верующих с данным светилом, совершались в те дни, когда эти светила показывались над горизонтом в виду храма. В виду того, однако, что с течением веков видимое расположение звезд меняется вследствие предварения равноденствий, жрецы должны были изменять положение отверстия ворот храма так, чтобы, стоя близ алтаря, можно было уловить лучи почитаемых светил. По прошествии нескольких веков иногда оказывалось даже, что недостаточно устраивать в храме новыя врата, приходилось перестраивать самый храм, как бы поворачивать его на своей оси,—таким образом, храм вращался подобно стрелке по циферблату небеснаго свода. В тех местностях, где храмы строились один за другим на одном и том же месте, угол расхождения в направлении стен храма, наблюдаемый строителями, дает достаточно оснований для того, чтобы определить эпоху возникновения перваго храма и время его реставрации Таким образом, можно определить древность основания стариннаго афинскаго храма в Акрополе в 34 века до нашего времени (точнее в 1530 году до Р. Хр.) и таким же образом можно убедиться в том, что храм Элевзиса, направленный, подобно таким же сооружениям Египта, прямо на звезду Сириус, выстроен на 200—300 лет позже,—возможно, что в нем нашли себе убежище пришедшие в страну египетские жрецы.

Философия греков

Итак, эллинский политеизм содержит в общем ходе своего развития все формы первобытной религии, наблюдавшияся у человечества: он должен был достичь наиболее высоких религиозных форм, затем должен был совершенно отказаться от самаго своего принципа, чтобы позднее вне религиознаго культа найти самую основу человеческой морали. От лесов Додоны, где верующие прислушивались со священным ужасом к шелесту листьев колоссальных дубов, и до садов Академии, по которым прогуливались философы, ведя ученые споры об истинной мудрости, греческие искатели истины свершили неизмеримый путь, ведущей от первоначальных инстинктивных исканий ко вполне сознательному изучению великих задач жизни. Конечно, и монотеизм, концентрирующий все человеческие идеалы в одной высшей личности, проявлялся в греческой мысли столь же возвышенным и благородным образом, как в мысли семитов; «не был ли Зевс Пиндара и Софокла врагом тирании, защитником угнетенных, стражем семейнаго очага, мстителем за попранную справедливость, убежищем для всех несчастных»? И с тех пор, как народы утратили своих особых богов, которыми они различались, не расплылась ли и сама идея о вышнем Боге, и не превратилась ли в идею добра и красоты, олицетворяемую Богом? Греки, обитавшие в различных городах, признавали себя сынами общих предков, унаследовавшими один и тот же язык, одну и ту же культуру, создавшими один и тот же тип общественной жизни. Патриотическое чувство, бывшее первоначально чрезвычайно узким, ограничивавшимся пределами одного города, постепенно распространилось на всю Элладу и другия эллинския страны, наконец, у философов оно обхватило и весь известный мир. Никогда еще принцип братства всего человечества не был высказан столь ясно, энергично и убедительно, как это было сделано греческими мыслителями: дав ряд превосходных примеров тесной гражданской общности, эллины громко высказали впервые принцип, который 2000 лет спустя получил наименование «международнаго братства».

Атавизм, благодаря которому в каждой одряхлевшей цивилизации, прикрашенной в большей или меньшей степени условностями и обманом, постоянно известное количество людей начинает проявлять склонность к возвращению в первобытное, природное состояние,—этот атавизм сказался и в греческом обществе. Мы видим в Греции философов, вооруженных в совершенстве диалектикой и научными познаниями, свободных от всяких предразсудков и высказывающихся просто, но с необыкновенной силою убеждения и необходимости полнаго освобождения от деспотизма, проистекающаго как от других людей, так и от условностей приличий и привычек. Мы видим также и рабов-стоиков, выступающих с таким благородством и достоинством, что им оказывали более уважения, чем многим свободным людям; мы видим и «циников»—название, некогда пользовавшееся всеобщим уважением и лишь в настоящее время применяемое в дурном смысле,—они так же свободно ведут себя в выборе жилища и в своих действиях, как дикия животныя полей, но в то же время по познаниям и развитию они достигают такой высоты, как наиболее уважаемые мудрецы того времени. Не имея другого жилища, как какой-нибудь ящик или бочка, не зная голода, так как им довольно было нескольких маслин или луковиц, циники верили в равенство людей и применяли его на практике; уничтожая в своей собственной жизни всякое различие между богатыми и бедными, они примиряли всякую рознь между отдельными классами. В их присутствии исчезали и забывались все социальныя различия,—перед Диогеном «повелитель мира» Александр Македонский, убийца своего отца и разрушитель Фив не чувствовал себя более таким всесильным владыкою, как пред своими воинами и пред покоренными им народами. И, тем не менее, как ни высок был полет мыслей этих философов, игнорировавших существование богатых и могущественных, они продолжали жить в городах и влияли непосредственно своим примером и своим благородным образом жизни на сограждан,—они не бежали из среды человеческаго общества, как это делали позднее отшельники и пустынники, малодушные эгоисты, искавшие лишь собственного спасения.

Такой возвышенный взгляд на общественныя отношения был, правда, достоянием лишь немногих, но ему суждено распространяться от века до века и от одного народа к другому и объять весь мир до его крайних пределов,—все человеческое общество охватывается этой идеей равенства, становится одним обширным государством равных между собой и свободных личностей—в этом идеал нашего времени и грядущих веков!