Глава десятая. Рим.

Рим в исторической географии являет собою наиболее совершенный пример жизненнаго центра, вокруг котораго уже самыя черты природы страны описывают ряд параллельных расходящихся кругов; каждое прогрессивное явление в нем совершалось согласно известному ритму, обусловленному самою природою.

НАРОДЫ ИТАЛИИ.—НАЧАЛО РИМА.—ВТОРЖЕНИЕ ГАЛЛОВ.—ГЕОГРАФИЧЕСКАЯ СРЕДА.—ВНУТРЕННЯЯ БОРЬБА.—ПУНИЧЕСКИЯ ВОЙНЫ.—ГОСУДАРСТВЕННЫЯ УЧРЕЖДЕНИЯ РИМА.—ЛИТЕРАТУРА И РЕЛИГИЯ.—АЛЬПЫ, ПРОВАНС, ГАСКОНИЯ И СЕКВАНИЯ.—НАШЕСТВИЕ ВАРВАРОВ.—УПРАВЛЕНИЕ АВГУСТА.—ВОЙНЫ В ДАЛЕКИХ СТРАНАХ.—ГЛАВНЕЙШИЕ ТОРГОВЫЕ ПУТИ.—РИМСКИЙ МИР.—СТОИКИ И АНТОНИНЫ.

Народы Италии

О начале этой империи, охватившей весь известный мир и образовавшей наиболее прочное и наиболее могущественное из всех государств, какия существовали до царства Кублай-Хана и до современной России, нам известны лишь предания. В ту эпоху, в которую по этим легендарным данным совершилось основание Рима, т.-е. двадцать шесть с половиной веков тому назад, Италия находилась уже во власти довольно могущественных народов,—память об одном из них, именно об авзонах, сохранилась в различных наименованиях на всем полуострове. Умбры были также, повидимому, народностью, занимавшею обширное пространство,—они пришли, надо думать, с Балканскаго полуострова, заняли значительную часть долины реки По, оба склона Апеннинов и Адриатическое побережье до Монте-Гаргано; река Умбро (Омброне), впадающая в Тирренское море, против Корсики, до сих пор обязана им своим наименованием.

Сохранившияся слова наречия умбров и других родственных им племен свидетельствуют о том, что эти переселенцы, устроившиеся в Италии, относятся к тому же корню или, по крайней мере, к той же этнической группе, к которой принадлежат пелазги и греки. Полное сходство эллинеских и италийских наречий доказывает, что в прежния времена существовала общность языка между предками тех и других народностей; предки эти, по всей вероятности, обитали в одной стране, в их общем отечестве—в низовьях дунайской долины и лишь затем разделились на две группы переселяющихся народностей; одна группа направилась затем на южный, другая—на юго-западный полуостров. Корни слов их одни и те же, суффиксы и числительныя имеют то же происхождение и те же способы образования, самый дух языка развивается, следуя одним и тем же законам. Подобно языкам, сходными являются и божества, и притом сходство это так велико, что достаточно заменить лишь одни имена другими,—все остальныя принадлежности божеств остаются без перемены, Не является ли, например, «отец Зевс» полным синонимом Юпитера? Не то же ли самое Юнона и Диона? В тех же случаях, когда имена оказываются различными, действия богов являются совершенно тожественными и позволяют их тотчас же узнать. Марс, совершенно подобно греческому Аресу, представляет собою весенния бури, военные набеги и битвы; солнце является в виде Гелиоса; богиня мать-кормилица Церера покровительствует земледелию Сицилии и Италии, точно также как и таковому Греции; Вулкан, совершенно подобно Гефесту, кует в подземной кузнице, и, наконец, каждый ручей, каждая пещера и каждое дерево обладают такими же точно нимфами, дриадами и иными духами.

Уже внешния географическия очертания Европы показывают нам, что если переселяющиеся народы, родственные эллинам, проникли на полуостров Италии чрез горные проходы восточных Альпов, чрез долины Савы, Дравы и Дуная, то в то же время должно было возникнуть и передвижение народов, более прямое и быстрое, непосредственно чрез Адриатическое море. В тех случаях, когда каким-нибудь горным племенам, постоянно воевавшим с обитателями долин из-за владения лесами, пастбищами и реками, наследственныя области их казались слишком тесными, или когда им приходилось бежать от преследований каких-либо посторонних завоевателей, они оставляли свои неприступныя скалы, спускались к морю, иногда, быть-может, даже непосредственно переправлялись на противоположный берег. Даже до начала историческаго периода, без сомнения, те же самыя причины вызвали результаты, одинаковые с теми, о которых нам сообщают летописи. Подобныя перемещения народов в соседних областях вызывали, без сомнения, часто переселение с далматских берегов на берега Италии и, конечно, многие из таких переселенцев, пришедших с восточнаго полуострова, принадлежали, подобно другим обитателям Италии, к племенам, родственным грекам или бывшим даже чисто-греческими. Если самое название «греки», очень мало применявшееся самими греками, появилось у нас по наследству от римлян, которые обозначали им всю народность, то не происходило ли это вследствие того, что племя «гранков», обитавшее в лесах Эпира и в священных долинах Додоны, являлось особенно сильно представленным среди колонистов Южной Италии?

Наконец, некоторое число переселенцев пришло в Италию чрез Ионическое море. Нельзя более сомневаться в том, что в некоторую очень древнюю эпоху мореходы многих народностей научились плавать и по открытому морю. В те времена, когда римляне познакомились с творениями греческих рапсодов, возникло много легенд, в которых семьи римских патрициев доказывали свое происхождение от тех или других героев «Илиады», но, спрашивается, были ли это лишь только легендарные разсказы? Простое ли совпадение между Цирцеей Гомера и мысом Цирцеи, за которыми начинаются Понтийския болота? Нам известно лишь, что Энею приписывалось основание Лавиниума еще задолго до того, как суетность римлян сделала его специально римским героем. Египетския надписи сообщают, что в царствование Рамзеса II, Менепта и Рамзеса III, т.-е. 1300 лет до начала христианской эры, народы Малой Азии сделали попытку захватить дельту Нила, напав с моря, и среди этих мореплавателей упоминаются некие «шарда», которые дали затем свое имя Сардинии, и племя «турша», отожествляемое с тирсенами, которых мы находим позднее в Этрурии.

Вслед за этими греками героической эпохи, вслед за победителями и побежденными троянских войн, которые еще до начала письменной истории высадились по различным бухтам и островам Анатолии и Эллады или отправились искать счастья на западных берегах Средиземнаго моря, где нашли себе новое отечество, последовали другие греки, о которых летописи или, по крайней мере, предания сообщают уже более точныя данныя; известен и путь, которым они следовали, и происхождение их. Таковы были коринфяне, основавшие Сиракузы, обитатели Родоса, устроившиеся у подножия Везувия, наконец, греческие колонисты, обусловившие расцвет Великой Греции.

К северу от низовьев долины Тибра, где возник Рим, полуостров Италии представляет много замечательных сходственных черт с Южной Италией, которая сделалась Великой Грецией. Обе стороны полуострова представляют яркий контраст,—с одной стороны, мы видим горы на западе, с другой—равнины на восточном берегу; в южной части полуострова этот контраст еще более значителен, более внезапен, так как горы круто спускаются к равнине, простирающейся у их подножия,—вследствие этого население той и другой части оставалось сильнее различающимся, смешение умственных завоеваний и нравов происходило менее совершенное. В тосканской Италии и на севере Апеннины и другия горныя цепи, принадлежащия той же орографической системе, занимают несравненно более пространства и располагаются несколько иначе; в общем, кроме того горы представляют более сглаженный характер, долины прорезают их массив большим числом ущелий; природа кажется более одухотворенной, и взаимныя влияния одной народности на другую могли совершаться свободнее.

Этруски

В ту эпоху, когда небольшое римское государство только-что достигло сознания своей политической индивидуальности среди других политических групп Италии, та область Апеннин, где сходятся истоки рек Тибра и Арно, была занята этрусками, или, иначе, «разенами»,—это была та самая народность, которую египтяне знали под названием «турша», и которая в самых древних греческих песнях называется народом «тирсенов». По преданию и по свидетельству других авторов древности, если постараться связать их между собою, этруски или этруры пришли из Малой Азии и из Фракии; они находились в соприкосновении с хеттитами, и влияние последних сказывалось на них; некоторые авторы рискуют даже утверждать, что обе народности тожественны. Этруски проникли в Италию, заняв первоначально ея восточный берег, близ коего находятся два одноименных города, равным образом основанные ими—Адрия или Атрия близ дельты реки Падана (По) и город того же наименования на реке Пицене, к югу от выдающагося угла, на котором лежит Анкона. Устроившись прочно на Адриатическом побережье и в восточных долинах Апеннин, они вскоре перешли на другую сторону гор по многочисленным проходам и распространились обширным веером по долинам и второстепенным горным хребтам, которые по ним получили и свое древнее наименование, измененное в названии Тосканских гор. Быть-может, переселенцы этруски направились и на север чрез долину реки По и устроились в одной из альпийских долин. Впрочем, это не более как предположение, так как к северу от этой реки не найдено ни одной этрусской монеты; однако, на германском склоне Альпов селение Резюн, близ слияния обоих Рейнов, является свидетелем существования там или, во всяком случае, прохождения по той местности этрусков, которые, как мы говорили, носили также название народа «разена». Это совпадение в названиях, равно как и наименование Реция, под которым обозначается область центральных Альпов, подкрепляет гипотезу Моммсена, по которой родина этрусков находится к северу от Альпов; не подлежит, во всяком случае, сомнению, что ретийцы заимствовали свою цивилизацию от этрусков, от которых они получили и свой алфавит. По Титу Ливию «разена» Реции были беглецами, оттесненными за пределы своей страны галльским вторжением в Италию; но возможно также, что произошло и частичное переселение эмигрантов, направившихся к северу от Адриатическаго залива в область Альпов.

История этрусскаго народа чрезвычайно темна, и это тем более удивительно, что древняя историческая жизнь этрусков тесно сплетается в течение ряда веков с таковой римлян; события начальнаго периода римской истории вырисовываются перед нами тоже не в полном освещении, они представляются в форме мало достоверных или заведомо неверных легенд, которыя и составляют то, что считается обыкновенно историей. Еще вопрос, не раскрылись ли бы перед нами полнее условия жизни древних тирренских народностей, и не были ли бы они подробнее охарактеризованы, если бы нами были известны лишь одни результаты раскопок могил, одни найденныя в могилах произведения живописи и гончарнаго искусства. Вся трудность именно и проистекает из того, что мы невольно стараемся, и притом совершенно безуспешно, согласовать общий облик этрусков, вырисовывающийся перед нами на основании до-исторических предметов, добытых археологами, с теми сведениями о них, которыя передаются нам древней историей Рима. Не подлежит, во всяком случае, сомнению одно: оба наименования «этруски» и «тосканы» вызывают тотчас же представления совершенно различныя, даже противоположныя, и не согласуются нисколько с нормальной эволюцией различных черт характера в течение ряда веков, при самых разнообразных превратностях исторических судеб.

Этруски, на основании свидетельств о них их современников, рисуются нам не столько в качестве типичных жителей Италии, сколько в качестве близких родственников египтян. Это проистекает, без сомнения, оттого, что истинный облик как той, так и другой нации одинаковым способом был искажен жрецами, этими обычными могильщиками народов, обрядностями коих они заведуют. Живыя, действующия народныя массы являются среди кипучей жизни городов совершенно несходными с тем, как они рисуются в воображении жрецов, обитающих среди мрачнаго молчания храмов.

Язык этрусков

Италийския наречия отчасти уже дешифрированы учеными, исключение составляет лишь этрусский язык, оставшийся до сих пор чрезвычайно загадочным; тем не менее, большинство лингвистов согласно с тем, что признают наречие этрусков, также как и язык осков и умбров, за наречие арийскаго происхождения, родственное латинскому. Древним мешало усмотреть это сходство то обстоятельство, что в этрусском языке согласныя и в особенности гортанные звуки встречались в очень большом количестве, при почти полном отсутствии гласных, что придавало языку известную хриплость и неопределенность,—так, Денис Галикарнасский утверждает, по крайней мере, что «этрусский язык не походит ни на один из известных». Некоторые филологи прежде находились под властью идеи, бывшей долгое время предметом непоколебимой веры,—идеи, что первобытный язык, на котором говорили в земном раю, был язык еврейский,—эти ученые уверяли, что в древнем тосканском наречии встречаются остатки еврейскаго языка. Первый из более серьезных филологов Паскари попытался в 1757 г. доказать тожество происхождения этрусскаго и латинскаго языков и, действительно, доказал изследованием надписей, сделанных на обоих языках, что склонения в этрусском языке обнаруживают большое сходство с таковыми латинскаго. После него ученым удалось накопить огромное количество доказательств в пользу того же самаго вывода, который окончательно был установлен Корсеном.

Письменность этрусков, точно также как и письмо греков и латинян, с которым она имеет чрезвычайно много сходства, произошла из финикийскаго алфавита, но сохранила восточный способ начертания букв справа налево. В этрусском языке найдено много слов, заимствованных из греческаго, и это служит доказательством, что греки оказывали чрезвычайно сильное цивилизующее влияние на этрусков; греческия слова, однако, были все же сильно изменены и сведены к формам чисто тосканским,—это заставляет предполагать существование продолжительнаго периода самостоятельной переработки тех элементов культуры, которые были получены извне. Встречаются в тосканском языке и термины умбрийские, между прочим, и самое наименование «этруски», имеющее смысл «чужестранцы или недавно пришедшие». Протяжение той области, на которой были найдены этрусския надписи, собранныя в настоящее время в большом числе, свидетельствует о том, что границы обширной империи, занятыя некогда этрусской народностью, не совпадают с границами страны, сделавшейся современной Тосканой,—оне доходят до восточнаго склона Апеннин, на севере—до Реции, на западе до Ниццы, на юге достигают Рима, в Кампании же — Неаполя и Нолы.

Страна этрусков

Политическия судьбы народности, столь сильно разсеянной в виде отдельных групп среди других племен, говорящих на других языках и обладающих иными нравами, должны были значительно меняться соответственно со средой, и национальное независимое существование этих групп должно было появляться в чрезвычайно неодинаковых формах. Этруски, попавшие далеко от своей родины, либо погибали, либо совершенно изменялись; в то же время большая часть народности, все отдельные элементы которой взаимно друг друга поддерживали, могла несравненно долее сопротивляться неблагоприятным внешним влияниям.

Географическия границы Тосканы очерчены с замечательной резкостью и охватывают в виде правильной дуги круга бассейны рек Серчио, Арно и верхняго течения Тибра. К северу разделяющий их барьер достигает значительной мощности, так как к Апеннинскому хребту прибавляется в этой местности цепь Апуанских Альпов,—она поднимается в виде длинной гряды, сильно затрудняет переход через горы и заставляет путешественников делать длинный обход по направлению к востоку через горные перевалы или же идти узким проходом, ведущим вдоль побережья в Геную и на Ривьеру. На востоке Апеннинский хребет тянется с совершенной правильностью и приближается к Адриатическому морю, затем южнее Этрурии он ветвится на боковые хребты, представляющие также известное препятствие для передвижения народов; впрочем, естественные проходы из одной долины в другую очень многочисленны, и именно с той стороны своих владений этруски принуждены были выдерживать нападения врагов и проявлять наиболее энергичное сопротивление,—с этой стороны им грозила смертельная опасность.

Таким образом, гигантский амфитеатр Этрурии, столь прекрасно защищенный с трех сторон морем и горами, расположен в высшей степени благоприятно и отлично может служить местом обитания для одной обособленной народности,—внутри, однако, он делится на множество отдельных мелких областей, обусловливающих соответственное дробление народности на отдельныя группы. Крупные населенные центры возникли почти внезапно и совершенно самостоятельно во всех частях этой полудискообразной страны, обладающей столь значительными естественными богатствами, как плодородная почва и хорошия месторождения руд, и расположенное выгодно в смысле торговли, благодаря схождению долин и существованию хорошей гавани. Таким образом, среди городов, возникших там, где условия местности должны были собрать большое скопление людей, появляются на некотором разстоянии один от другого такие жизненные центры, как Клузиум (Чиузи), расположенный на водоразделе между Тибром и Арно, Перузия, Аррециум, особенно богатыя вследствие того, что вокруг них находятся плодоносные наносы древних озер, Фезоле (Фиезоле), давшие начало Флоренции, Пиза, которая, кроме плодородия своих полей, представляла собою также удобства морского порта. Совершенно исключительно значение, которое получила в изложении событий жизни человечества история Рима, заставила придавать особое значение в Этрурии низовьям Тибра, и потому мы видим столько этрусских географических названий на карте между Тарквиниями и Веями, по соседству с Римом; в общем, однако, политическая жизнь была довольно равномерно распределена по различным пунктам, населенным на всем протяжении Тосканы, и нигде не развилось столичнаго города настолько значительнаго, чтобы в нем могла сконцентрироваться вся национальная энергия. В течение целаго ряда веков в Этрурии господствовали, повидимому, федеративныя отношения между отдельными городами, обладавшими полными равноправием; в то же время население городов образовывало свободныя республики, которыя в эпоху начала римской истории носили чисто-аристократический характер. Самое наименование этрусскаго государства—«союз двенадцати городов»—свидетельствует о таком устройстве,—впрочем, честь образования этого государства оспаривается друг у друга 20 городами.

Цивилизация этрусков

Влияние греческой цивилизации, чрезвычайно ясно сказывающееся на языке этрусков, еще сильнее обнаруживается в их технике и в искусствах. Бронзовыя и глиняныя изделия, собранныя в таком большом количестве в различных музеях этрусских древностей, не представляют собою вовсе произведений чисто-национальных, как это воображали ранее,—на самом деле они являются в значительной степени результатом подражания греческим предметам или же представляют собою изделия художников, подвергшихся эллинскому влиянию. Отношения между народами были в те времена гораздо более частыми, чем это рисует себе обыкновенно большинство историков: явления переселения и колонизации, сделавшияся в эпоху переселения Гераклидов основною чертою эволюции всех греческих племен, наблюдались на самом деле и значительно ранее этой эпохи,—не было только летописцев, которые бы их отличали. Среди многих других свидетельств о древнейших переселениях народов можно отметить, что раскопками было доказано существование многочисленных пунктов, куда собирались для лечения водами теплых ключей. Так, в Викарелло, на прежних «Аполлинарских водах» римлян, были открыты несомненныя доказательства тому, что к этому источнику соленых и кислых минеральных вод, расположенному на берегу вулканическаго озера Бракачиано (Сабатинус), собиралось огромное количество посетителей, жаждавших исцеления от болезней. Кроме приносившихся в дар драгоценных ваз, различных ценных украшений и превосходно чеканенных монет, там было найдено при раскопках более 100 килограммов меди и множество древних монет, относящихся к той эпохе, когда меновые знаки делались еще самым несовершенным способом. В нижележащем слое было открыто более полутонны меди, в виде обломков металла, которые в еще более давния времена играли также роль товара, имеющаго ценность; наконец, под этим слоем оказался слой, содержащий отшлифованныя кремневыя орудия неолитической эпохи.

Благосостояние этрусков достигло, повидимому, своего наибольшаго развития в ту эпоху, к которой предания относят основание Рима, т.-е. во время, отдаленное от нашего на 25—27 веков. Этруски обладали тогда еще настолько большим политическим могуществом, что могли простирать свою власть за пределы северных Апеннин, вплоть до отдаленных областей побережья Средиземнаго моря. Они вторглись в Кампанию как со стороны суши, так и со стороны моря и образовали там многочисленныя колонии,—таким образом, в южной Италии возникла вторая Этрурия, столь же богатая в торговом и промышленном отношениях, как северная. Этрусские города вступили в прямыя сношения с Афинами и приносили неоднократно изделия из драгоценных металлов в дар Дельфам. Завязались сношения и с Карфагеном, вследствие завоеваний последняго в Сицилии. Располагаясь в центре внутренняго моря, Этрурия занимала столь же господствующее положение, какое позднее получил Рим, причем владела им даже в еще более полной степени; однако, самый центр могущества страны нередко перемещался из одного города конфедерации в другой и отнюдь не обладал таким постоянством и прочностью, без каких военная империя не может существовать.

Элементы слабости этрусскаго государства родились, впрочем одновременно с благоприятствовавшими развитию его. Правда, этруски находились в торговых сношениях со всеми народностями Средиземнаго моря; они были знакомы с горными проходами Альпов, что открывало им доступ к северу Европы, они пользовались также и водными путями по морю, которое носит до сих пор их имя—именно по Тирренскому морю; они эксплуатировали также богатыя рудныя месторождения острова Эльбы и располагали многочисленными художниками, ремесленниками и техниками, так что могли строить храмы, высекать из камня и отливать из бронзы статуи, писать фрески и украшать узорами и рисунками глиняныя изделия. Но, при всем том, этруски находились в железных тисках жрецов, которые, мало-по-малу, постепенно, но непрерывно, замуровывали их в могильный склеп.

Религия этрусков

Религиозныя представления этрусков были чрезвычайно сходны с греческими. Некоторыя из божеств прямо и непосредственно попали из Греции в Пантеон обитателей Тосканы, и в то же время известное число народных и местных богов было отчасти эллинизировано, равно как приняло самыя формы их культа и все представления о природе богов. В небесах Розены царил Юпитер, тот же Зевс, и, подобно небожителю Олимпа, управляя судьбами, он совещался с Неумолимым Роком, когда направлял свои огненныя стрелы, чтобы уничтожить или испугать людей; вокруг него точно также возседал сонм из 12 главнейших и многих второстепенных богов, пользовавшихся совещательным голосом.

Но, хотя аналогия между греческой и тосканской религией и была очень значительной, мало-по-малу, между ними все же образовалось внутреннее различие, даже полный контраст, вследствие того, что господствующее влияние на народ получили представители небесных богов на земле—жрецы; в конце концов, они совершенно захватили этрусков в свою власть, и тогда для последних наступил период упадка. Основной, характерной чертой религиозной веры сделался страх. «Злой Юпитер»—«Va-Dovis» или «Va-Dius»—стал чинить козни в небесах на погибель людей, тьмы злых духов, в особенности ненасытныя души умерших, стали искать случая тем или другим способом нанести вред живым. Отсюда и те предосторожности, которыя принимались живыми с целью скрыться от взоров душ умерших,—предосторожности, принимаемыя и до сих пор флорентинцами, которые закрывают свое лицо капюшоном, чтобы души покойников их не узнали.

Чтобы избегнуть этих постоянных опасностей, предсказываемых различными предзнаменованиями и угрожающих человеку везде и всюду, было необходимо вмешательство жреца,—требовались его молитвы, песнопения, призывающие жесты, метание жребия, жертвоприношения и даже человеческия жертвы,—иным путем нельзя было удовлетворить богов. Подобныя заслуги со стороны жрецов, отклонявших все напасти, покупались, разумеется, дорогою ценою,—именно жрецы получали политическую власть. Городами конфедерации стали управлять религиозные аристократы, и именно среди этих «князей церкви», «лукумонов», избирались цари. Отсюда проистекают дух чистейшаго формализма и доведенная до последней крайности консервативность. Требовалось строжайшее соблюдение древних обычаев и обрядов, произнесение формул, передающихся по традиции в течение ряда веков. Все было урегулировано до мельчайших подробностей, иначе в случае несоблюдения их следовало ожидать неминуемо гнева богов. Все эти обряды перешли и в римский религиозный культ и соблюдались долгое время с большою тщательностью, соблюдались даже в ту эпоху, когда мысль уже в значительной степени освободилась, так что «два встретившиеся авгура не могли уже смотреть друг на друга без улыбки». Полет птиц, движение внутренностей, принесенных в жертву животных, растерзание добычи птицами, живущими у храма, разсматривались как явления первостепенной важности, которыя могли определить исход сражения или даже судьбу империи. Самое жертвоприношение должно было сопровождаться определенным ритуалом, чтобы быть приятным богам,—такие герои, как Деций, бросаясь в толпу врагов, посвящали себя подземным богам, произнося определенныя священныя формулы. Церемониал суда, церемонии, неизменно соблюдавшияся римлянами во дворце, в храмах и в частных домах в течение ряда веков, были также заимствованы ими от этрусков. Можно сказать, что римский народ во всех отношениях получал свою пищу от своих этрусских предшественников, подобно тем насекомым, которыя находят свою пищу в ячейке, заготовленной их предками.

Основание Рима

Начало Рима было совершенно такое же, как начало других колоний, основанных беглецами и авантюристами. В холмистой стране, на юге которой поднимаются великолепные массивы потухших вулканов Лациума, были разсеяны мелкие городки, рядом с которыми были найдены очень древния могилы, возраст коих определяется в 30—31 веков. Между этими населенными пунктами возник небольшой городок, обнесенный четыреугольной стеной, расположенный на одном из холмов на берегу Тибра,—он явился первым прибежищем легендарнаго Ромула и Рема, потомки которых покорили весь мир. Каковы же были на самом деле основатели этого защищеннаго городка, окруженнаго другими укрепленными селениями, частью дружественными ему, частью враждебными? Некоторыя предания, равно как и толкования, на которыя наводят известныя выражения латинскаго языка, позволяют думать, что эти первые римляне или, по крайней мере, те из них, которые первыми вступили в прочную политическую связь между собою, были эмигранты, вышедшие из соседних горных областей на поиски лучшей доли; их соединяло скорее общее недовольство своей судьбой, чем родство и происхождение. Нередко переселение народов делалось необходимым, вследствие недостатка пастбищ на склонах и вершинах гор, вследствие разрастания численности семей или вследствие прекращения торговых сношений с обитателями равнин. Когда народности становилось трудно добывать себе пропитание, молодым ея представителям не оставалось ничего более, как либо погибнуть, либо отправиться в поиски за приключениями. Они посвящали себя Мамерсу, богу войны, бывшему в эту эпоху также и богом полей, и спускались со своих высот, исполнив предварительно обряды и церемонии, которые долженствовали отклонить от них опасность, умилостивить злых духов и привлечь на их сторону Непреклонный Рок. Собравшись в многочисленныя дружины, эти молодые люди—«mamertini» или «sacrani»—предоставляли направлять свой путь какому-нибудь священному животному, зеленому дятлу, перелетающему с дерева на дерево, или волку, рыскающему по зарослям кустарников; иногда они ограничивались тем, что наблюдали за поведением этих таинственных животных и, сообразуясь с ним, избирали направление пути. Случалось, что они вмешивались в войны чужих народов и, будучи приняты в союзники одной из воюющих сторон, вели жизнь наемных воинов, или же, при удачном обороте вещей, сами становились завоевателями и основывали за свой страх новыя республики, иногда стоящия в связи с отечеством, иногда же совершенно независимыя. Группировка небольших государств здесь постоянно менялась, в зависимости от появления и исчезновения этих странствующих обитателей гор.

В одном из своих произведений, замечательном как по глубине научных мыслей, так и по богатству эрудиции и по смелости гипотез, фон Иеринг высказывает предположение, что область географическаго распространения переселившихся племен, принявших участие в основании Рима, заходит значительно далее границ гор, соседних с долиною Тибра. По его мнению, предки римлян пришли непосредственно с плоскогорий Ариании, чрез южную Европу, и притом совершили этот путь не быстро, но приспособляя постепенно свой образ жизни в течение многих поколений, быть-может, даже многих веков и следуя по пути, неизбежно уклоняющемуся то в ту, то в другую сторону, иногда даже ведшему вспять.

На самом деле, ни одного упоминания об этих переселениях не встречается в произведениях древних авторов, так как их отделяло от этой первобытной эпохи много веков, однако, в языке, даже неведомо для тех, кто на нем говорил, сохранилось много пережитков, напоминающих о событиях далекаго прошлаго. Особенности языка свидетельствуют нам о том, например, что в эпоху великих переселений, когда вся жизнь зависела от успешнаго движения вперед, следовательно, от силы и ловкости молодых и взрослых людей, старики, неспособные носить тяжелый груз и идти, не отставая от своих сотоварищей, вовсе не пользовались почетом со стороны других членов общины. При случае охотно пользовались их опытностью, но, когда необходимо было действовать, их нередко устраняли, как безполезных, и даже предавали смерти. Так жестоки были обычаи этой народности, потомки которой позднее столь высоко ценили мудрость сенаторов, т.-е. «старейших», занимавших первое место в государстве и управлявших республикой! Народ, «populus», или собрание «молодых», управлял собою сам в этот первоначальный период истории, характеризовавшийся постоянными опасностями для каждаго; лишь с основанием города «сенат», т.-е. «собрание старейших», получили господствующую роль.

Правда, умерщвление при переселениях стариков не носило в глазах толпы характера особой жестокости, так как было превращено в религиозную церемонию. Человек ведь любит надувать самого себя, выдавая свои собственные интересы и свои действия за нечто имеющее божественное происхождение! Когда старики становились неспособными оказывать материальныя услуги обществу, или когда, по крайней мере, они, как говорилось, могли умереть с пользою для общаго блага, ими пользовались во всех случаях, представлявших для общины какую-нибудь опасность, например, при переходе через реку. По убеждению, чрезвычайно распространенному среди первобытных народов, постройка моста представляет собою настоящее покушение, направленное против божества данной реки,—на реку надевается ярмо, за которое божество мстит во время разливов, почему и приходится прилагать старания к тому, чтобы умилостивлять его молитвами, подарками или даже человеческими жертвоприношениями. Когда какой-нибудь народ переходил в брод реку по опасному броду, то каждый несчастный случай, как предполагалось, обусловливался гневом божества, владеющаго водами данной реки, и отклонить этот гневи возможно было лишь жертвоприношениями. Когда необходимо бывало построить мост, дело являлось еще более серьезным, приходилось платить за него выкуп каждый год, так как ежегодно река вздувала свои воды. Тогда жрецы или строители моста приказывали чистым молодым девушкам, хранительницам священнаго огня, получившим впоследствии название «весталок», хватать 60-тилетних стариков и сбрасывать их с моста в реку, чтобы таким образом усмирить гнев расходившагося божества. В одной из местностей Ганновера, на берегах Эльбы, где в прежния времена жило славянское племя вендов, сохранилась до наших дней поговорка на нижне-германском наречии, напоминающая о том, что в прежния времена здесь приносились такия же человеческия жертвы,—именно, про стариков говорят: «плывите вниз, плывите вниз, мир вас более не терпит».

Каково бы ни было историческое прошлое римлян, не подлежит сомнению, что период их детства, как нации вполне сложившейся, они провели в непрестанной борьбе со своими соседями. Благодаря этому у них и развился тот наследственный воинский дух, которым они отличались в течение первых веков своего существования. Впрочем, политическое и социальное состояние, в котором находились различныя народности данной страны, бывшия то в борьбе, то в дружбе между собою, в зависимости от частных интересов, от настроения даннаго момента и от превратностей судьбы, и не позволяли развивающемуся народу вести иной образ жизни. Соседство Рима со столькими мелкими народцами вызывало, с одной стороны, большую ненависть к нему одних и в то же время дружбу других. С самаго начала небольшая римская народность находилась в связи со многими городами, со многими национальностями, со многими религиями и обладала чрезвычайно ценными родственными связями, представлявшими в высшей степени важный элемент при заключении союзов. Албанцы, т.-е. жители города Альбы, из котораго происходили и оба близнеца, Ромул и Рем, основатели Рима, сами состояли, как гласит предание, из двух соединившихся между собою, но не слившихся вполне народностей—одной местной, другой—иноземнаго происхождения. Последняя, как говорят, явилась туда из Трои, под предводительством жреца и царскаго сына, благочестиваго Энея, и, насколько известно, предание это относится к эпохе более ранней, чем та, когда римляне вступили в настоящия сношения с Востоком. При первом соприкосновении между народностями, встретившимися в Риме, было вполне естественно, что представители сильной народности пожелали происходить от народности более высокой по культуре и считали слабых принадлежащими к туземному, полуварварскому племени. Таким образом римские плебеи считались всегда имеющими латинское происхождение, тогда как патриции утверждали, что сами они происходят от этрусков; лишь гораздо позднее религиозный характер древняго предания о взятии Трои побудил правящий класс довести свою генеалогию до царя священнаго Илиона,—во времена первой пунической войны целых 50 римских семей признавали себя происходящими от Энея, сына Анхиза и Венеры.

Греки также были представлены в этом новом городе, так как в нем заключалась колония, называвшаяся Паллантиумом, обитатели которой долгое время придерживались своего собственнаго религиознаго культа, почитая, вместе с тем, и римских богов. В той местности, где позднее был воздвигнут Капитолий, жили совершенно обособленной группой семьи, утверждавшия, что оне происходят от Геркулеса; наконец, и сабиняне имели своих многочисленных представителей в этом латинском городе. «Рим не представлял собою в это время одного города, но являлся конфедерацией многих отдельных городов, тесно связанных между собою». Он мог называть себя латинским из-за латинян, сабинским—из-за сабинян, этрусским—из-за этрусков и греческим—из-за греков. Таким образом, Рим имел уже то большое преимущество, что мог принимать участие в религиозных празднествах очень многих других народностей. У римлян всюду были родственники и братья. В смысле языка, равно как и в смысле религиознаго культа, город, которому суждено было сделаться впоследствии вечным, пользовался также весьма существенными преимуществами,—в языке его находилось гораздо более греческих корней, чем в любом ином диалекте центральной Италии Этот многообразный по языку, по традициям и по происхождению характер города объясняет вполне двойственность тех установлений, которыя развивались затем в Риме бок-о-бок друг с другом и вполне параллельно.

Первыя времена Рима

Нарождающийся город принужден был с самаго начала претерпевать ряд политических потрясений, которыя вызывались толчком, данным соседними наиболее могущественными государствами; при этом Рим нередко утрачивал свою автономию или, по крайней мере, сохранял лишь часть ея. История первых веков жизни Рима более или менее легендарна и символизирует периоды тех различных владычеств, которыя следовали друг за другом—чередование их намечается сменою имен царей латинских, сабинских и этрусских. Последним из этих местных владетелей, и притом таким, действительное существование коего наименее оспаривается, был этрусский царь, принадлежащий к одному из семейств в Тарквиниях—городе южной Этрурии. Разсказ о его царствовании и гибели, который дошел до нас, является одним из тех разсказов, которые чрезвычайно вероятны, так как все сцепление фактов в нем совершенно естественно. Высокомерие этого властителя, вражда с ним богатых родов, находившихся в угнетении и долгое время безсильных, вследствие того, что они не призывали к объединению с собою народныя массы, затем покушение на жизнь и гибель женщины, перешедшей все границы дозволеннаго, наконец, внезапный взрыв ненависти и мести, объединивший как патрициев, так и плебеев общим чувством негодования, низвержение тиранна и возстановление новаго режима, основаннаго на диктатуре аристократических родов и на прежнем порабощении бедных классов населения. Все это представляется нам вполне логическим выводом событий совершенно возможных, которыя в различныя времена и в различных странах развивались одинаковым, вполне аналогичным способом. Точность деталей и достоверность собственных имен, передаваемых преданием, не имеют в данном случае особаго значения. Несомненно, именно по такому общему образцу и основалась римская республика, независимо от того, существовали ли действительно Лукреция и Брут. Республика эта просуществовала 500 лет, и в течение этого долгаго периода времени могущество ея было сломлено лишь один единственный раз, во время вторжения галлов.

Войны римлян

Против северных варваров, обитавших в равнинах по ту сторону Апеннин, Рим был защищен в течение первых веков своего существования конфедераций этрусков: двенадцать республик выдерживали и отражали все удары. Волны мировой истории катятся, однако, не всегда одинаковым образом,—одни народы развиваются, другие обречены на ослабление и гибель. Достигшие столь высокой цивилизации этруски, пользовавшиеся всеми радостями жизни и не предававшиеся лично труду, так как они были окружены рабами и слугами, пользовались постоянно наемными войсками; они не вступали сами в сражение с врагами и, находясь под управлением жрецов, не обладали более достаточной собственной инициативой, чтобы отклонять от себя надвигающияся бедствия. С другой стороны, различныя галльския племена находились в самом расцвете своей молодости и воинской силы. Оттесняемыя в области Дуная давлением других народностей, они продвинулись огромными массами на юг, перешли через Альпы в долину По и даже в долины Апеннинскаго полуострова. Позднее новое давление с севера заставило их перейти реку Арно, а затем и Тибр,—галлы появились в горах Лациума и даже еще южнее—в Кампании. Один из городов на берегах Адриатическаго моря, Сена-Галлика (Синигаллия), носит до сих пор их имя. В течение сорока лет побежденный Рим должен был терпеть этих чужеземцев, этих не признающих никакой дисциплины воинов своими господами и повелителями. Впрочем, следует сказать, что победители не угнетали побежденных столь методически, как это делали позднее сами римляне, когда счастье повернулось снова в их сторону. Нашествие галлов имело, однако, следствием то, что Рим освободился от опаснаго соперничества с этрусками: конфедерация 12 городов совершенно распалась. Вполне аналогично тому, как нашествие скифов позволило мидянам возвыситься на развалинах Нинивийской империи, так и галльское нашествие оказалось менее гибельным для небольшой римской народности, обитавшей на берегах Тибра, чем для богатых городов Тосканы: варвары содействовали особой славе Рима в последующия времена.

С юга страна, защищенная горными хребтами, была более гарантирована от захвата. Самнитские пастухи, отличавшиеся силою, прекрасные ходоки, привычные к борьбе с хищными зверями, являлись серьезными противниками римлян; природа страны принуждала их, однако, жить мелкими группами, разсеянными на обширной территории, изрезанной ущельями, глубокими долинами, и потому им трудно было соединиться в значительную армию и выступить с вооруженной силой против народности, столь сплоченной и столь приспособленной к войне, как римский народ. Последний, мало-по-малу, стал захватывать равнинныя местности богатой Кампании, затем борьба продолжалась в течение целых поколений с переменчивым успехом, в горных ущельях и по склонам хребтов. Выдержанность и упорство римлян одержали верх: нападая на своих врагов с фронта в высоких долинах Самниума, они в то же время удачно обошли их с запада по областям Кампаньи и с востока заняли Апулию; с двух сторон осадили они высоты, занятыя врагами, и отрезали их от сообщения со всеми союзными городами Великой Греции.

Положение Рима

Войны Рима с этрусками и самнитами позволяют вполне оценить превосходное географическое положение города по отношению ко всему остальному полуострову. Если условия этническаго состава, определяемыя внешней средой, были благоприятны особому развитию римской республики, то надо сказать, что окружающая географическая среда также в значительной степени помогала возвышению Рима и давала ему возможность одержать верх над окружающими странами. Очень немногие из других городов занимали лучшее положение в смысле центральности. Даже с точки зрения совершенно местной, Рим имел то преимущество, что находился среди долины, представляющей как бы арену, окруженную амфитеатром возвышенностей, оцеплявших его стеною,—он находился, кроме того, на судоходной реке, получавшей воды многочисленных притоков. Рим был, следовательно, расположен очень удачно и представлял собою прекрасный торговый пункт для всего бассейна нижняго течения Тибра; устье реки, на которой он стоял, представляло некоторое убежище для судов на этом опасном берегу, окаймляющем Тирренское море.

Преимущества обнаруживаются, однако, особенно тогда, когда мы бросим взгляд на весь полуостров. Рим располагается как-раз на одинаковом разстоянии от обеих оконечностей Италии, вместе с Сицилией, которая к ней непосредственно принадлежит. Геометрический центр Итальянскаго полуострова приходится, правда, гораздо далее к востоку в бассейне Фуцинскаго озера, но местность эта сплошь покрыта горами, которыя трудно доступны; Рим располагался на западном склоне гор, равнины которых гораздо более открыты, и берега омываются на большем протяжении морскими волнами. В эту эпоху истории весь ход цивилизации в бассейне Средиземнаго моря перемещался с востока на запад, и Рим как-раз был обращен к странам запада, к Галлии и Испании, для которых настал черед быть освещенными лучами солнца, поднявшагося с востока.

Детали строения Апеннинских гор содействовали также в значительной степени тому, что Рим сделался центром господства над всем краем. Целый амфитеатр холмов и невысоких гор вокруг Рима входит в состав широкаго полукруга, образуемого изгибом главнаго хребта, который тянется от массива Апуанских Альпов до Самнитских гор и до той группы вершин, посреди которой поднимается Везувий. Рим в такой же степени находится в центре тяжести этой обширной дуги Апеннин, как и в центре менее значительнаго по своим размерами амфитеатра Лациума.

Если провести линию от одного берега до другого, именно от устья Тибра к устью реки Пескара, она пройдет между горами Гран-Сассо и Амаро и разделит рельеф земной поверхности полуострова на поразительно симметричныя части. Между главным горным хребтом и западным берегом заключены плодородныя поля Этрурии и Кампании, и на обоих концах хребтов, так сказать, причленяется к морю, именно на северо-западе он подходит к восточной части Ривьеры, близ Генуи, и на юге приближается по тому горному массиву, наиболее высокой вершиной котораго является гора Церват. Со стороны Адриатическаго моря мыс Анконы вполне соответствует полуострову Теста с горою Гаргано, а равнина Эмилии—богатым пастбищам Апулии.

Это, однако, еще не все. Рим, кроме того, занимает центральное положение и в том естественном, еще более обширном круге, северная половина окружности коего намечается мощною цепью Альпов. Наконец, не является ли также Рим и истинным центром всего средиземноморского бассейна, и не совпадают ли политическия границы Римской империи с водоразделами тех стран, которыя окружают обширный бассейн Средиземнаго моря? Рим являет собою в исторической географии совершенный пример жизненнаго пункта, вокруг котораго самыя очертания страны описывают четыре параллельных круга. Каждое возрастание его могущества основывалось также на внутреннем росте, каждое прогрессивное явление в нем совершалось согласно известному ритму, обусловленному самою природою. Если Рим, в конце концов, утратил свое могущество, то вследствие того, что ось мировой истории продолжилась далее на северо-запад, и само Средиземное море сделалось, в конце концов, лишь простым придатком цивилизованных областей, которыя с того времени оборотились все к водам океана.

Такое географическое распределение стран, в центре которых находился Рим, обусловливало то, что город этот обладал в течение веков чрезвычайно сильной способностью к сопротивлению. Небольшая римская народность, заключенная среди обширнаго амфитеатра холмов и гор, должна была волей-неволей сильно сплотиться, должна была образовать, так сказать, прочный и твердый скелет. До того, как ей удалось перейти за пределы этих гор и захватить второй круг концентрическаго амфитеатра, образованнаго Апеннинами, она должна была тесно ассимилироваться с соседними народностями и племенами, должна была образовать одно могущественное целое, которое трудно было разъединить врагам. Такой же точно процесс продолжался в течение вековой борьбы со всеми народностями по сю сторону Апеннин, и, равными образом, совершилось позднее поглощение народов Апеннинскаго полуострова, живущими к югу от Альпов, равно как и приобщение к римским владениям ряда островов—Корсики, Сардинии, Сицилии и островков, окаймляющих Иллирийское побережье.

Такова была, в самых общих чертах, история римских завоеваний до того, как Рим мог претендовать на всемирное господство. Разумеется, ему приходилось при этих захватах несколько рисковать, и судьба его зависела от случайности. Так, Рим счастливо ускользнул от завоевательных стремлений Александра Великаго, который подчинил себе все народы на тысячи километров в окружности,— в то время Рим сражался еще за свое верховенство в ближайших окрестностях. Александр умер 33 лет от роду, царство его распалось на отдельные клочки, Рим же постепенно увеличивался; 40 лет спустя, Рим закончил покорение Апеннинскаго полуострова, причем ни один из последователей македонскаго завоевателя его не затронул; впрочем, всего лишь три года отделяют победу при Вадимонском озере, одержанную римлянами над галлами и их союзниками, победу, которою народы по сю сторону реки По были окончательно спасены от вторжения в Кампанию Пирра, вызваннаго нападением на Тарент. Однако, царь Эпира и полководец школы Александра Великаго, считавший себя потомком Ахилла, появился слишком поздно, неудачи его объясняются слабою поддержкою, которую оказали ему племена, обитающия в южной части полуострова. Не то вследствие своей верности римлянам, не то из-за своего полнейшаго истощения или же из недоверия к чужеземцу, самниты не дали себя впутать в эту новую борьбу против своих победителей; Пирру не удалось привлечь их на свою сторону, подобно тому, как позднее Ганнибал также не мог привлечь города Великой Греции и сделать их своими союзниками.

Это медленное, но методическое возрастание и усиление Рима, совершавшееся постепенно этапами, имело своим следствием поразительную силу и мощь Рима, проявлявшуюся особенно при неудачах, после сильнейших поражений. Такая выдержанность государства в несчастии, такая вера в свои внутренния силы имела основою саму окружающую природу, которая и создала римскую историю. Поверхность страны, ея очертания и рельеф дали народу вечнаго города его нравственный облик. Впрочем, как и всегда в нашей духовной жизни, результат был принят людьми за причину: приписывалось врожденным добродетелям римлян то, что проистекало из самой природы.

Борьба классов в Риме

Силы Рима не растрачивались все целиком лишь на одно усиление его владений,—оне применялись также в значительной степени и для улажения внутренних недоразумений. Различныя народности, объединившияся в городе, который возник на берегах Тибра, различались между собою не только по происхождению, оне были различны также и по своим материальным условиям и по социальному положению, оне разбивались на несколько классов, которые по самому порядку вещей сложились, мало-по-малу, в две общественныя группы с совершенно противоположными и неизбежно враждебными интересами—в группу патрициев и группу плебеев. Внутренняя история города заключает сплошь одне перипетии этой постоянной борьбы. По мере роста общества, отношения между обоими классами обострялись, так как должники становились совершенной добычей, настоящею вещью кредиторов. Ужасающий закон «12 таблиц», предназначенный к тому, чтобы облечь местные обычаи в форму нерушимую навеки, ясно показывает, что приходилось испытывать бедному плебею, когда он попадал за долги в руки кредиторов. «Богатый да отвечает за богатаго; за пролетария же пусть отвечает кто хочет... На третий день торга, если кредиторов много, они могут разрезать должника на куски... Если они вырежут больше или меньше, чем следует, они не отвечают... Если им угодно, они могут продать должника в чужия страны, далеко от берегов Тибра»... Таким образом, Шейлок Шекспира представлял собою не более как возврат к условиям древняго Рима! И этот-то жестокий закон, который при воспроизведении его на сцене театра в драме Шекспира кажется нам столь невероятным—это наш собственный закон, наше «римское право»!

С первых же лет существования республики произошел полнейший разрыв между патрициями и плебеями. Последние, будучи утомлены притеснениями, не возстали, однако, а сделали стачку, и, выйдя из города, удалились сперва на Авентинскую, затем еще далее—на Священную гору, где они грозили основать с помощью соседних народностей крепость, которая служила бы опорным пунктом для военных операций против Рима. Патрициям пришлось вступить в переговоры, и, подобно многим другим общественным группам, находившимся в соответствующих условиях, они пустили в ход ту знаменитую басню «о членах тела и желудке», которая была бы безусловно истинной, если бы только в социальном организме члены тела получали от желудка все те пищевыя вещества, возстановляющия их силы, которыя им необходимы. В конце концов, различными хорошими обещаниями удалось вернуть плебеев обратно в город, вместе с тем, их и удовлетворили наполовину различными политическими уступками; никаких основных уступок, впрочем, сделано не было, так как бедняки так и остались бедняками, даже не имеющими права владеть землею. Тем не менее, установление двух народных трибунов, обладавших личной неприкосновенностью, правом наложения veto на любой закон, не нравящийся народу, и даже правом предлагать другие законы путем плебисцита,—это установление могло бы сделаться гибельным для римской аристократии, если бы последняя не позаботилась о том, чтобы принять свои меры против грозящей опасности. Она применила на практике метод, который постоянно служил хорошую службу тем правящим классам, которые подвергались опасности,—метод этот, не применявшийся нигде с такою последовательностью и с таким успехом, как в Риме, заключался в том, чтобы поддерживать постоянно внешния войны, которыя отнимали от народа наиболее сильных и энергичных молодых людей и зрелых мужей и обращали чувство гнева, ненависти и мести на чужеземцев. Вместо того, чтобы дать пролетариями место в самой республике и равную часть во всех благах, на которыя они могли претендовать, их старались отуманивать яркими картинами будущих блестящих завоеваний.

Естественно, что все эти внешния войны, начатыя патрициями, были предназначены к утверждению их власти над плебейской толпой; они усиливали аристократию во всех направлениях, усиливали аристократическия партии даже за пределами страны, в странах, к ней лишь прилегающих. В Риме воины, делившиеся первоначально на «тысячи» (mille), откуда и самое название «miles»—воин,—находились под властью своих начальников, иначе говоря, люди несостоятельные стояли под началом тех, кто обогатился за счет разграбления городов, и народныя массы, одухотворяемыя воспоминаниями о победах и надеждами на дальнейшие грабежи, опьяненныя воинскими успехами, оставляли в стороне социальные вопросы. За пределами Рима патриции других городов, при столкновении с римлянами, решали обыкновенно с самаго начала, что окажут наилучший прием римским военачальникам,—последние могли освободить их от безпокойства, причиняемаго плебеями, которых они боялись. Как сообщает Фюстель-де-Куланж, некоторыя латинския семьи переселились в Рим, так как не любили демократическаго управления Лациума и предпочитали опереться на римских патрициев. Вольски и этруски также предоставляли свои города римлянам во всех тех случаях, когда в них господствующей являлась аристократия или же жреческое сословие. Даже гораздо позже, в критический период римской автономии, когда Ганнибал проник в Италию, во всех городах вспыхнула революция, имевшая целью не утверждение в них политической автономии, но стремление каждой из обеих партий восторжествовать над соперничающею. В каждой городской общине аристократия была за Рим, тогда как плебеи были за Карфаген.

Пуническия войны

При той ярко выраженной политике захватов, которую вел Рим, пуническия войны сделались совершенно неизбежными. Обе державы равным образом стремились к безконечному распространению своих владений, и точки соприкосновения между их территориями делались все более и более многочисленными, столкновения—все более частыми. Державы эти давно уже были между собою знакомы; накануне изгнания Тарквиниев был заключен трактат, регулирующий их взаимныя права морской торговли, Карфаген отказывался в этом трактате от нападений на побережье Лациума, между Этрурией и мысом Цирцеи; 160 лет спустя трактат этот был возобновлен без больших видоизменений; накануне самаго его заключения было подписано новое соглашение, соединявшее Рим с Карфагеном против Пирра. Наконец, около 500 лет спустя от того периода, к которому предание относит основание Рима, произошел между обоими государствами разрыв, и, несмотря на то, что, по словам одного из карфагенских полководцев, римлянам не позволено будет даже омочить свои пальцы в соленой воде, одна из первых вооруженных встреч Карфагена и Рима произошла на море,—это было морское сражение близ северо-восточнаго угла Сицилии. Как это часто случается на дуэли между испытанным практиком, оказывающимся в то же время и рутинером, и между молодым и неопытным соперником его, захватывающим, несмотря на свою неопытность, инициативу, победителями в этом сражении оказались менее привычные к морскому делу римляне. Впрочем, нельзя не отметить и того обстоятельства, которое замалчивается римскими патриотами, именно, что на службе римлян находились греческие строители и мореходы Сицилии, бывшие ярыми соперниками карфагенян и боровшиеся с ними в течение многих веков,—они направляли постройку и вооружение судов, они же вели и весь военный флот.

Грекам же были римляне обязаны теми новыми приспособлениями для нападения, которыми были снабжены их суда,—это было нечто в роде клювов или «ростров», которые вонзались в карфагенские корабли и удерживали их при атаке на абордаж. Такия усовершенствования позволили флоту Дуилия одержать победу, и радость Рима, побеждавшая до сих пор лишь на суше, по поводу морской победы была так велика, что в упоении своей славой римляне создали даже совершенно новую форму архитектурных произведений. Даже и теперь еще, по прошествии 21 века, строители классическаго направления считают своим долгом украшать города ростральными колоннами.

Благодаря своим морским победам, римляне убедились в своем великом назначении и сочли себя достаточно сильными для того, чтобы высадиться на африканскую территорию. Если бы карфагеняне были предоставлены самим себе, они, быть-может, не могли бы отразить нападения: во главе их войск находились, однако, наемные греческие полководцы, прошедшие школу Александра Македонскаго. Римския военныя силы не могли удержаться на южном берегу Средиземнаго моря, и борьба продолжалась в водах Сицилии, близ Апеннинскаго полуострова. Наконец, после 20-летних усилий и несмотря на некоторые успехи Гамилькара Барка (что значит—«молния»), который учился военному искусству у спартанцев, Карфаген должен был очистить Сицилию, Сардинию и Корсику, должен был даже дойти до такого унижения, что заплатил дань. Затем прошло еще три года в ужасах войны, причем не щадили ни своих собственных воинов, ни воинов других национальностей, набранных в виду богатой добычи,—они не столько старались о помощи Риму, сколько стремились пограбить богатый Карфаген.

Сколько опустошений ни приносила война той и другой стороне, продолжение ея было неизбежно, и как Рим, так и Карфаген готовились ко второму удару. Промежуток более чем в двадцать лет, которым разделялись обе пуническия войны, был использован враждебными державами на расширение своих владений вокруг Тирренскаго моря. Они протягивали, если можно так выразиться, свои щупальцы по направлению друг к другу и распространяли свое господство на все побережье Средиземнаго моря, причем границы их сближались,—это был косвенный, но достаточно действительный способ ведения воины. Карфагеняне завладели берегами Мавритании вплоть до океана; Гамилькар Барка покорил затем одну за другой все народности Испании вплоть до Эбро и завладел богатыми серебряными рудниками Новаго Карфагена, увеличив тем еще значительнее сокровища своего отечества. Что касается Рима, то он стремился к расширению своей территории, утверждая свою власть в северной Италии, затем распространил свои владения за пределами Альпов, по направлению к Роне и Пиренеям. Кроме того, путем заключения союза он приобрел в самой Испании ценнаго союзника в лице города Сагунта, закрывающаго на юг от Эбро путь вдоль побережья.

Поход Ганнибала

Сын Гамилькара Барка, Ганнибал, сделавшись начальником карфагенскаго войска на Испанском полуострове, не пожелал терпеть в своих владениях такого мешающаго ему элемента. Он взял Сагунт приступом, идя на риск, что, с одной стороны, этот поступок вызовет несочувствие его сограждан, с другой же, что Карфагену объявит войну Рим. Когда затем конфликт между обеими державами, действительно, состоялся, он решил не ожидать прихода неприятеля. У него не было флота,—он рискнул пуститься по неизведанным странам севера, имея в виду перейти Пиренеи и Альпы, вторгнуться в долину По и соединиться с галлами, которые не утратили еще воспоминания о своих поражениях во время войны с римлянами за свою независимость. Со смелостью и в то же время предусмотрительностью, вызвавшими всеобщее изумление народов и делающими до сих пор этот военный поход предприятием, не имеющим себе равнаго в военной истории, Ганнибал совершил переход почти в тайне; он пересек Каталонию и Нарбонскую Галлию, не встретив серьезнаго сопротивления, и ощутил некоторыя затруднения лишь при переходе через Рону. Впрочем, римляне, располагавшиеся в Провансе, не сделали ни малейшей попытки к тому, чтобы остановить его на его пути, они не напали на него и с фланга, когда он направился на север в высокия горныя долины.

История разсказывает нам довольно неопределенно о том, каким именно путем Ганнибал перешел через Альпы. Нам известен, правда, разсказ одного из древних писателей, который добросовестнейшим образом лично освидетельствовал все горные проходы Альпов, по которым шел Ганнибал, и описал его экспедицию на основании показаний очевидцев. В его время прошло лишь около 50 лет с описываемых им событий, и потому этот историк имел еще возможность видеть не малое число стариков, которые могли дать детальныя указания относительно пути прохождения войск. Этот историк, Полибий, не интересовался, однако, вовсе географией Альпов и не давал точных данных относительно отдельных этапов страны, тем более, что там не было ни больших городов, ни местностей, удобных для продовольствования войск, ни замечательных полей сражений; потому Полибий ограничивается описанием перехода через горы лишь самаго общаго характера и, быть-может, поступает так даже преднамеренно, чтобы уменьшить заслуги карфагенскаго военачальника с точки зрения стратегии. Будучи другом Фабия и Сципиона, Полибий не желал, по всей вероятности, причинять им неудовольствие слишком длинным и подробным описанием их знаменитаго соперника. Окончательное поражение Ганнибала позволяло разсказчику относиться даже с некоторой иронией к замечательным подвигам карфагенскаго предводителя.

Неопределенность разсказа Полибия отнюдь не поясняется сообщениями Тита Ливия, которыя записаны на сто лет позже и еще более затемнены воспоминаниями тысячи комментаторов; неопределенность эта настолько велика, что, желая наметить точнее проход чрез Альпы, избранный Ганнибалом, мы не знаем, который из горных проходов следует избрать,—нам приходится выбирать один из проходов от юга к северу и к востоку, начиная от Аржантьерскаго перевала до Сен-Готарда, на протяжении около 400 километров, и мы не можем остановиться ни на одном из них. Все обыкновенные проходы причислялись к тем, по которым проходили карфагеняне; особенно много защитников имел прежде путь, поднимающийся вдоль Изеры, большинство современных историков считает, однако, местом перехода Ганнибала через Альпы, выбранным по совету вожаков-аллоброгов, проход Мон-Женевр между Бриансоном на Дюрансе и Сузой на Дориа-Рипариа. Без сомнения, там он должен были встретить наименее трудностей, и, тем не менее, трудности эти все же были значительны, так как при переходе через Альпы они потеряли половину своей армии. Несколько уцелевших слонов, воины с бронзовым цветом кожи и негры, вся эта армия, спустившаяся в долину По как бы с облаков, имела чрезвычайно странный, не подходящий к местности характер. В долине По навстречу ей торопились уже римския войска, которыя, однако, опоздали. Карфагеняне, соединившись с возставшими галлами, отбросили на другую сторону По, к Апеннинам, обе консульския армии, которыя были первоначально посланы против них совершенно в другом направлении—одна в Сицилию, другая в Испанию. Появление карфагенян на севере заставило вооруженныя силы Рима внезапно круто переменить фронты. Риму, однако, не суждено было погибнуть.

Как ни велик были гений Ганнибала, как ни ловко умел этот полководец пользоваться всеми преимуществами, какия предоставляло ему поле сражения, внешния условия и моральное состояние армии, он являлся все же чужестранцем в Италии, и власть его простиралась лишь на ту часть страны, на которой непосредственно располагались его войска. Чтобы одержать победу в борьбе с Римом, который был окружен союзниками и владел морскими сообщениями, Ганнибал должен были опираться на дружественныя ему народности и иметь постоянныя сношения со своим отечеством. Галлы же помогали ему лишь наполовину, а македонский царь был союзником и совсем ненадежным; далее, несмотря на то, что ему удалось повернуть на восток от Апеннин и устроиться в южной Италии, вблизи Ливии, он не мог получить от Карфагена значительной помощи,—он получал подкрепления людьми и деньгами через очень неправильные промежутки времени, так как море не находилось в его власти. И, несмотря на то, он мог в течение 15 лет держаться на неприятельской территории, перемещая область своего господства вместе со своей армией. Но тогда и римляне, в свой черед, последовали его примеру и перенесли войну за пределы Италии, в Сицилию, в Испанию, наконец, вместе со Сципионом, под стены самого Карфагена. Таким образом, личный гений Ганнибала не мог преодолеть условий географической среды, не мог ничего поделать с тем господствующим над Средиземным морем положением Рима, по сравнению с положением Карфагена, который был деревом с колоссально развитыми ветвями, но с чрезвычайно слабыми корнями. Выкованное заново во время ужасной войны могущество Рима вышло с честью из испытания, гораздо более тяжелого и продолжительного, чем испытания предшествующаго периода. Кроме всей совершенно покоренной Италии, империя римская присоединила к себе, с того времени, все средиземноморское побережье Галлии, три больших острова на Тирренском море, Балеарские острова и, наконец, Иберийский полуостров с его крепостями, гаванями и серебряными рудниками. Восточные сообщники Ганнибала были также вовлечены как бы водоворотом в сферу притяжения великаго города-завоевателя. Македония и Греция стали легкой добычей Рима; далее, римския войска проникли и в Малую Азию, тогда как в Африке, наблюдая за Карфагеном, они лишь ожидали сигнала для того, чтобы возобновить военныя действия против этого города.

Падение Карфагена

Этот сигнал был подан Римом полвека спустя после поражения Ганнибала. Карфаген, содержавший несколько сот тысяч жителей, как говорят, даже 700 тысяч, главным образом, торговцев и ремесленников, был взят и сожжен. Ему не суждено было более возстановиться в качестве столицы империи, и победители позаботились уже о том, чтобы их африканские союзники не могли сделаться наследниками Карфагена в смысле господства над африканской территорией.

Впрочем, народности берберийской расы были слишком разсеяны по долинам и по горам Мавритании—оне не могли соединиться в одно прочное целое, руководимое единою волею. Нумидийцы тех времен были предками современной народности в Мавритании, носящей название «кабилов» и являющейся после туарегов наиболее оригинальной народностью всей расы. Внешняя среда не изменилась в течение двух тысячелетий, и очень вероятно, что нравы и политическая жизнь нумидийцев были почти такими же, как нравы их современных потомков: они делились на столько же мелких автономных республик, сколько было селений, но, помимо того, они соединялись и в более обширныя группы, аналогичныя «софам», существующим в наше время. «Возможно,—говорит Ренан, что Массиниссу, Сифакса, Югурту и других следует разсматривать как начальников «софов», мало-по-малу связавших свою судьбу с судьбою римлян или карфагенян». |

Тем не менее, эта подвижная и ненадежная раса, презиравшаяся цивилизованными народами севернаго побережья Средиземнаго моря, как раса варварская, достигла в древности все же довольно высокой культуры, так как в первые века, когда она только-что пришла в соприкосновение с карфагенянами, она обладала уже собственными письменами, какими не пользовалась ни одна из других народностей, письмена эти встречаются исключительно лишь на берегах Мавритании и в Сахаре,—наиболее древняя берберийская надпись, какая была до сих пор найдена, это надпись в Тугге, в Тунисе, где вместе с нею приводится и пунический текст надписи.

Патриции и плебеи

После разрешения того конфликта, который окончательно утвердил полную власть Рима над всем бассейном Средиземнаго моря, данный период истории явился, повидимому, окончательно завершившимся: весь известный мир принадлежал с того времени победоносной римской республике. За пределами завоеванных римлянами стран приходилось вступать в области таинственныя и неизвестныя, населенныя варварами или же народами Востока, о которых римляне знали лишь чрез посредство греков. Они могли уже называть себя «повелителями всего мира». В этом положении перворазрядной политической державы стремление к дальнейшему расширению своей территории было, можно сказать, почти парализовано, вследствие почти полнаго отсутствия областей, которыя было бы возможно завоевывать; с внешней стороны Риму оставалось лишь отражать возможные набеги варваров, и все свои силы он мог прилагать к разрешению внутренних затруднений после того периода роста, который перенес организм римскаго государства, наступила как бы эпоха внутренняго переваривания.

Те постоянныя войны, из которых Рим вышел победителем, укрепили в значительной степени аристократический характер его правительства. Римские легионеры одержанными ими победами нанесли поражение именно тому классу, к которому они сами принадлежали—классу пролетариев. Завоевания, сделанныя римлянами, имели, впрочем, и другой результат, именно, заставляли стекаться колоссальныя богатства в город, являвшийся центром власти. Колоссальныя количества денег, накопленныя в Риме, сделались объектом всемирнаго преклонения, и римские патриции, между которыми находились почти все люди, разбогатевшие во время войн, соединяли в себе те привилегии, которыя давало им рождение, с теми, которыя проистекают от обладания большими ценностями. Плебеи же, которые требовали для себя земли, не помышляли вовсе о том, чтобы на их долю могла попасть земельная собственность, находившаяся уже в руках богатых: они довольствовались тем, что желали получить часть государственных земель.

Таким образом, все преимущества принадлежали одному и тому же классу. Одни богатые могли занимать правительственныя должности, так как только они имели возможность покупать их; одни богатые могли становиться сенаторами, так как ценз, требовавшийся этой должностью, был очень высоким. Ничто не может дать более яснаго представления о господствовавшей в Риме олигархии, как тот простой факт, который приводит Дюрюи: с 453 по 603 год с основания Рима из 305 консулов, бывших за это время, 165 принадлежало всего лишь к 9 семействам. Власть находилась, следовательно, в руках у богатаго класса,—так было если не во всех внутренних, в которых постоянно приходилось опасаться народных возстаний, то, по крайней мере, во всех делах внешней политики. В этой области сенат пользовался абсолютной властью. Он принимал посланников, заключал союзы, распределял провинции, посылал войска, подписывал акты военачальников, устанавливал условия, предписываемыя побежденным. Он держал в руках всю ту власть, которая в республиканских городах принадлежала общему народному собранию.

Чтобы успешно побороть это всемогущество римскаго сената, необходимо было всем угнетенным, обиженным и униженным всех классов и всякаго происхождения объединиться в своих стремлениях; они же на самом деле оставались во враждебных отношениях друг к другу. Они не умели даже во-время поддержать Гракхов,—последние были тронуты народными бедствиями, увеличением рабства и падением земледельческих областей и явились даже предателями непосредственных интересов своего собственного класса,—они сделали попытку противодействовать злу при помощи ряда законов, ограничивающих крупную собственность, устраивающих земледельческия колонии и дающих более прав латинянам. Ненависть патрициев и невежественность тех, кого Гракхи принимали под свою защиту, были причиною гибели этих отважных реформаторов. После них конфликт лишь разросся и принял форму открытой борьбы между диктаторами—Марием и Суллой, Цезарем и Помпеем, Октавием и Антонием,—в каждом случае один из диктаторов являлся сторонником патрициев, другой выдавал себя за защитника плебеев. Союзныя народности, помогавшия Риму в походах в Иберию и против Карфагена, в войнах против галлов и македонян, стали также требовать прав, равных с теми, которыя были предоставлены латинянам, однако, этих прав они добились лишь после долгих внутренних войн, изображенных Мериме; они основали даже в центре полуострова новый Рим, получивший название Италика (позднее Корфиниум), что должно было служить символом равных прав всех обитателей Италии на владение всем остальным миром.

Что касается римских пролетариев, то они продолжали волноваться отнюдь не потому, чтобы требовали себе доли, равной с патрициями,—их честолюбие так далеко не простиралось,—нет, они стремились лишь увеличить свою долю добычи при дележе владений и богатств покоренных народов. Гражданския войны, обусловленныя борьбою между классами вследствие разыгравшихся аппетитов и честолюбий, были не менее жестоки и кровавы, чем войны внешния: одна казнь следовала за другою, убийство следовало за убийством. Окончательно исчезло, однако, всякое чувство жалости, и окончательно обнаружились все жестокия и зверския чувства в войнах против рабов. Тогда при вооруженных столкновениях как с той, так и с другой стороны проявлялось лишь желание перегрызть друг другу горло. Рабы, бывшие предметом ненависти со стороны свободных, могли платить лишь ненавистью,—они безжалостно убивали каждаго и умерщвлялись, в свой черед, каждым. По самому определению рабства, ни один раб не имел права на справедливость суда. Был ли он виноват или безвинен, это не касалось его господина, имевшаго полное право убить его. Согласно древнему римскому закону не всегда применявшемуся лишь потому, что он нарушал также и интересы собственников, в случае убийства рабовладельца все рабы, обитавшие под одной кровлей с убийцей, подвергались смертной казни. В царствование Нерона такому наказанию подверглась однажды по постановлению сената целая «семья» в 400 рабов: был убит одним из своих рабов некий чиновник, занимавший высокий пост; убийство было совершено вследствие того, что он отказался предоставить свободу рабу за предлагавшийся ему выкуп,—смерть этого патриция была искуплена кровью всех рабов, живших под одною кровлею с убийцей.

Рабство в Риме

Содержание дома рабов влекло за собою все ужасы торговли людьми как в самой римской империи, так и за ея пределами. Дворцы и виллы патрициев требовали массы прислужников и рабочих, и со всех сторон старались удовлетворить эту потребность, охотясь за людьми как за дичью. Хорошо управлять—значило лишать завоеванное государство людей и превращать их в рабов аристократии. Война давала часто недостаточно рабочаго материала, и приходилось обращаться к «законной торговле» рабами. Создались целыя категории торговцев, избравших своей специальностью торговлю людьми,—она развилась особенно сильно на Востоке, где были между собою перемешаны народности столь различного происхождения. В особенности финикияне были отъявленными пиратами, разбойниками и работорговцами. Они получали пленников, благодаря сирийским войнам, и очень быстро сбывали свой двуногий товар, так как близко находился рынок на острове Делосе, где ежедневно покупались и продавались тысячи рабов. Рим немедленно поглощал всю добычу.

Вместе с тем, в столь презираемой всеми группе рабов образовалась также некоторого рода аристократия, так как среди них были люди, сделавшиеся совершенно необходимыми для своих господ. Такими были греки, которых применяли для ухода за детьми и для обучения их, для переписывания книг, для составления писем, для ведения отчетности по различным торговым делам. В них римляне настолько нуждались, что старались привязать к себе их также и иными узами, помимо законного права собственности на них,—большая часть таких рабов превращалась с перваго или второго поколения в свободных людей, которые по своему неопределенному положению между патрициями и плебеями являлись новым источником деморализации. Таким образом, завоевав Грецию, Рим сам оказался ею завоеванным и не только чрез посредство свободных людей, философов, писателей, скульпторов и других представителей высокой культуры, но и при помощи рабов. Ведь пришлось же цензору Катону, ярому ненавистнику эллинов и эллинизма, самою силою обстоятельств, прямо из приличия и для удовлетворения общественнаго мнения, изучать греческий язык на 80-м году от роду!

Влияние греков, которых старые римские консерваторы называли уничижительными именами, было двоякое. Смягчая, с одной стороны, варварские нравы Рима, научая его граждан чудному языку Гомера, различным искусствам и афинской философии, они не были в то же время в состоянии преподать им все высокия добродетели, которыми создалось величие Греции. Будучи сами порабощенными, привыкнув льстить своим победителям, притом украшать их совсем не свойственными им добродетелями, греки прививали им все пороки, порождаемые рабством,—пороки, совершенно не соответствующие возвышенным и благородным речам предков. Впрочем, были и такие греки, которые отказывались вступать в какое-либо соглашение с победителями своей страны: гордясь своими происхождением, своим языком и своей цивилизацией, они не желали учиться латинскому языку, даже когда судьба принуждала их жить в Риме. Они не могли себе даже представить, чтобы кто-либо из сынов Греции мог до такой степени унизиться, чтобы стал изучать какую-либо иную литературу, кроме той, которая была оставлена их достославными предками. В глазах побежденных победители их, римляне, были настоящими варварами, и, когда среди этих презираемых ими латинян появились собственные писатели, обитавшие в Риме греки хвастались даже тем, что не знают их имен. Впрочем, и иные латиняне по рождению, например, Марк Аврелий, избирали греческий язык для письменнаго выражения своих мыслей.

Римская литература

Появление латинской литературы обязано, без сомнения, гению Греции, пробудившему интерес к занятиям ею. Первый писатель греко-латинскаго периода, Андроник, живший 211/2 веков тому назад, был раб из Тарента, называвшийся даже еще по имени своего господина, Ливия Салинатора,—Ливием. Молодые патриции учились у этого вольноотпущенника не только греческому языку, но и латинскому по его переводам «Одиссеи» и по написанным им священным книгам. Воин Невий, воспевший первую Пуническую войну, и умбрийский странствующий торговец Плавт писали свои поэмы и драмы также по греческим образцам. Центурион Эппий, описавшей в форме эпопеи всю историю Рима, от Энея до македонских войн, был родом мессаниец, т.-е. происходил, подобно Ливию Андронику, из Великой Греции. Точно также и Лукреций написал свою «Природу вещей» под непосредственным влиянием Эпикура. Греческий философ и великий римский поэт представляются нам величинами в равной мере крупными,—память о них погибнет разве лишь вместе с человеческой мыслью!

И какия огромныя изменения в самой основе души римскаго народа и в самом понимании им всего окружающаго должны были произойти, если могло появиться такое произведение, как книга Лукреция. «Ничто не произошло из ничего,—ничто не создано богами»,—поэт, сказавший эти сильныя слова, перестал быть римлянином,—он совершенно отрекся уже от религии предков, и философское миросозерцание его является общечеловеческим. Национальный культ, которому предалась, благодаря урокам греков, римская интеллигенция, был совершенно прямолинейным, сильным и исключительным: он и не мог быть иным у воинственнаго народа, считавшаго религиозныя церемонии как бы входящими в состав воинской дисциплины и долженствующими лишь гарантировать ему победу. Народу этому не было досуга, необходимаго для выяснения отдаленных причин, философских обоснований религиозных обрядов и церемоний.

Религия Рима

Римская религия была поразительно суха, лишена всякой поэзии, лишена украшающей ее мистической окраски. Боги и богини были не чем иным, как наименованиями известных в природе явлений, символами стремлений, надежд, страстей и добродетелей человека. Не было ни одного события в жизни, к которому не имело бы отношения то или другое божество, требовавшее, чтобы к нему обращались с молитвами или с благодарственными жертвоприношениями. Самое наименование этих духовных существ, соответствующих внешним предметам и действиям человека, свидетельствуют о совершенно детском мировоззрении, о настоящем «словесном фетишизме». Для всех были также строго урегулированы движения, жесты и слова; военачальники и администраторы, которым приходилось выступать в поход или предпринимать какое-нибудь дело, должны были начинать его с гадания по внутренностям жертвенных животных или по полету священных птиц. Для этих воителей, повиновавшихся мановению руки и действовавших по приказанию начальства, не спрашивая никаких объяснений, «предзнаменования» были столь же священны, как слова пароля. Римския установления были прочны, как пирамиды, они обладали также и правильными углами и резкими очертаниями последних. Рим первоначально был построен в форме квадрата; римский лагерь представлял собою также квадрат определенных размеров; все детали общественной, религиозной, политической и военной жизни принимали, так сказать, ту же «квадратную» форму.

А это римское право, право, столь кратко, столь повелительно формулированное,—его слова звучат еще и до сих пор во всех судилищах и являются не менее священными для судей, чем слова Библии для жрецов. Римское право столь ясно характеризует всю духовную жизнь Рима, что и до сих пор у многих юристов, очарованных отзвуками кратких, определенных и непреклонных законов римскаго форума, идея Рима невольно сливается с идеей права. Если послушать их, то можно подумать, что ни одна другая нация до римлян не имела представления о взаимоотношениях справедливости и равенства, долженствующих установиться между людьми и поддерживать социальное равновесие. Не подлежит, впрочем, сомнению, что римский народ, чрезвычайно практичный в своем отношении ко всему окружающему, был первым, который ясно понял, оценил и наметил область права. С самаго начала Рима обитатели его проводят резкую границу между правом божественным и правом человеческим, между религией и юриспруденцией. Этого не было у их предшественников, не было даже у греков, отличавшихся такой ясностью мысли. Индусы смешивают все в своих поучениях—нравственныя истины, истины религиозныя и юридическия; у арабов даже и до наших дней закон гражданский совершенно сливается с религиозными обязанностями.

Северная граница империи

Под конец республиканскаго периода римской истории политический мир Рима, обнимавший уже средиземноморскую область на всем ея протяжении, достиг бы, несомненно, нормальнаго равновесия, если бы в некоторых местностях, по его окраинам, границы не оставались еще не вполне определенными, и если бы за этими границами не обитали варвары, принадлежащие к совершенно иным мирам, резко отличающимся по своей культуре. В пределах полуострова Италии сеть больших военных дорог была уже закончена: два основные пути—Аппианская дорога, направлявшаяся к югу, и Фламинианская, пересекавшая Апеннины,—давали от себя многочисленныя боковыя ответвления, из коих одна—именно Эмилианская дорога—была столь необходима, что страна, по которой она проходила, сохранила название Эмилии и до наших дней. В пределах Италии войска могли быстро быть передвинуты всюду в любое место, которому угрожала опасность. Из границ римскаго государства наиболее легко уязвимыми местами империи были Альпы, которые, казалось бы, представляли собою непреодолимый барьер и, поднимая свои вершины до небес, должны были бы закрывать всякий доступ врагам. Этот баррьер, однако, преодолевался врагами очень часто, и первыми перешагнули за него галлы, которые заняли всю северную половину полуострова Италии; затем Альпы не остановили и войск Ганнибала, позднее же римляне сами научились от своих противников побеждать препятствия, представляемыя этими областями вечных снегов. Пути, ведущие через Альпы, существовали во все времена, так как существование их обусловливалось взаимным притяжением народностей, обитавших на обоих склонах. Уже в самом начале историческаго периода происходило, без сомнения, непрерывное движение взад и вперед, поддерживались постоянныя сношения между галльскими племенами, населявшими долину Роны и долину По; путями, по которым передвигались народности, являлись спускающияся по обе стороны массива горныя долины и горные перевалы, образующие выемки между вершинами. Разумеется, при продолжительных дождях и снежных бурях, равно как и во время года, опасное падением лавин, препятствия при передвижении были очень значительны, но в летнее время и ранней осенью переход через горы для здоровых и сильных людей совсем не были страшен. С самых отдаленных времен были протоптаны людьми и животными тропинки, следуя которым, путники избегали обрывов и пропастей; на обширном протяжении тянулись здесь в горах альпийские луга, по которым идти составляло одно удовольствие.

Таким образом, граница, образуемая гребнями гор, отнюдь не имеет того характера резкой грани, какой ей придали, в конце концов, политические договоры между соприкасающимися государствами. Горныя вершины в свободной природе влекут к себе свободнаго путника, возбуждают в нем страстное желание взойти на них, наполняют сердце его радостью и гордостью, когда, преодолев все трудности, он поднимется на высоту.

Пути через Альпы

В действительности истинной границей между странами является не идеальная линия, проведенная от вершины к вершине, а основание склонов, где сказывается наиболее резко контраст между способами возделывания земли, между местной промышленностью, правами и самым ритмом истории. Население Альпов, подобно тому как и население других горных областей, являлось во все времена единым по своему типу и принадлежало почти всегда на обоих противолежащих склонах к одной и той же народности, говорящей на одном и том же языке. Руководимые дружественными им горными жителями, торговцы и путешественники легко находили нетрудный путь из Галлии Цизальпинской в Галлию Трансальпинскую—из Италии во Францию. В то же время те, кто явился бы сюда в качестве врагов, должны были ожидать за каждым выступом, за каждою скалою вооруженных противников. Самым великим искусством завоевателей было—уметь находить себе союзников и добывать верных проводников!

Наиболее часто посещавшиеся пути были предначертаны самой природой: их можно было бы наметить непосредственно при разсмотрении карт страны даже в том случае, если бы о них не сохранилось никаких указаний прежних авторов. Первым из таких альпийских проходов был перевал Тенде в южной части хребта,—перевал, соединяющий долины рек Стура и Роя; затем следуют от юга к северу: перевал Ларш или Аржантьер, между Кунео и Барселонеттой, перевал дю-Визо, между Салуццо и Амбрен, перевал Мон-Женевр, который соединяет Турин и Пинероло с Бриансоном или долину По с долиною Дюрансы. В настоящее время перевал Мон-Сенис сделался важнейшим путем между Турином и верхней частью долины Изеры: римляне, однако, не пользовались еще этим перевалом, и он появляется в истории лишь после падения римской империи и после вторжения варваров. В самом углу, образуемом хребтами альпийской системы, там, где они получают иное направление, имеются два перевала, именно перевал Малый Сен-Бернар и перевал Большой Сен-Бернар, соединяющие долину По с долиною Роны и Женевскаго озера. Там находились храмы, посвященные богам-покровителям и пользовавшиеся тем большим почетом, чем больше опасностей приходилось претерпевать путникам при подъеме на горы, угрожающия своими лавинами и бешено мчащимися горными потоками. Перевал Большой Сен-Бернар был посвящен Юпитеру и был известен под названием горы Юкс.

На севере Италии, быть-может, был известен римлянам перевал Монте-Моро, который огибает с востока массив Мон-Розы и примыкает к долине Макуньяга и к долине Саазы; перевал Симплон также был, без сомнения, знаком им—с конца II века христианской эры чрез него проходила военная дорога. Что касается Сен-Готарда, который в настоящее время является наиболее важным из всех путей Швейцарии, ведущих чрез Альпы, то он оставался неизвестен до середины XIV века, главным образом, вследствие тех препятствий для сообщения, которыя вносило своими причудливыми разветвлениями озеро Четырех Кантонов. Пути чрез Люкмапьер, чрез Бернардино, чрез Силюген и чрез Септимер-де-л’Альбула относятся также к концу средних веков, хотя, конечно, ими пользовались и ранее местные горные жители; название одного из соседних перевалов Ле-Жюлье—перевал, сообщающийся с перевалом Малойя—объясняется, по всей вероятности, существованием на вершине его памятника в честь Иуля, бога солнца. Ретийцы пользовались также путем через Энгадин и в особенности Бреннерским перевалом,—на последнем было найдено большое количество всевозможных предметов, являющихся произведениями техники до-римскаго периода. Сами римляне, однако, избегали, повидимому, долгое время этого перевала и избирали более длинный, но менее трудный обходный путь, далее к западу, путь, который подымается по долине Адиги и спускается по нынешней долине Мальзер-Гейде в долину Инна. В ту эпоху, когда Друзом Древним был построен в царствование Августа этот путь, единственной целью стремления римлян в Германию был лишь Рейн, и только несравненно позже они проникли и в дунайския области.

В восточных Альпах оба прохода, сообщающие берега Адриатическаго моря с долинами Дравы и Савы,—проходы, известные в настоящее время под названием Плекенпасс и Сайфницпасс, также служили путями сообщения; однако, наиболее важным путем, по которому совершалось наиболее сильное движение как народных масс, так и товаров, был перевал, называемый в настоящее время перевалом Пуарье,—он пересекает Карст, спускается в долину Савы и там разветвляется на много путей, ведущих по различным направлениям в германския и венгерския земли Дуная. Этот путь, находящийся на северо-восточном углу полуострова Италии, имеет там столь же важное значение, как Большой Сен-Бернарский перевал на северо-западном углу: между обоими этими проходами Швейцарские и Ретические Альпы поднимались долгое время в виде преграды, непреодолимой для народностей, обитающих на равнинах.

Даже в ту уже эпоху, когда римляне сделались властителями обширнаго полукруга стран, прилежащих к Альпам, грандиозная стена гор служила еще долгое время для них препятствием и не позволяла им проложить пути для своей торговли и для своих завоеваний. Первоначально ими был найден западный путь, ведущий в Галлию, и путь восточный, ведущий в Паннонию; мало-по-малу, однако, по мере ознакомления с альпийскими перевалами, римляне стали следовать указаниям самой природы, стали избирать путь, которыми до них пользовались горные жители. Если названия местностей и городов, упоминаемыя в летописях, отчасти и утратились, то надо сказать, что самые пути, по которым происходило передвижение в те времена, оказались более долговечными: те самые пути, которые были проложены вскоре после отступления глетчеров ледниковаго периода, пролегают и в настоящее время,—они превращены лишь в железныя дороги.

Пути на север

Спустившись победителями с высот Западных Альпов в долины севернаго склона их, римляне, освободившиеся от своих опасных соперников карфагенян, заключили союз с большим числом народностей, обитавших в горах, и эти союзные договоры позволили им расширить постепенно вокруг Марсели первоначально узкую полосу береговой «Провинци»; затем, перейдя через Рону, римляне прочно обосновались в Нарбонне. Вдоль средиземноморского побережья им оставалось лишь возстановить дороги и города финикиян. Совершенно подобно тому, как вдоль наших современных железных дорог почти всюду идут колесные пути, так и обитатели Тира и их последователи греки и карфагеняне проводили всегда вдоль своего морского пути колесныя дороги; таковыя были проведены по побережью Испании и Галлии; города и торговыя фактории их были все связаны между собою от Альпов и до Пиренеев либо дорогами, параллельными берегу, либо путями, обходившими болота и мысы; в опасных местах дорога высекалась карнизом в уступах скал. Разсказывают, что уже тиряне провели на очень большом протяжении прекрасно вымощенную камнем дорогу. Позднее римския названия лишь заменили собою названия, данныя финикиянами.

Сделавшись господами на побережье, римляне увидели, что перед ними раскрывается другой путь, не прегражденный никакими естественными препятствиями,—именно путь по бассейну реки Оды и по долине Гаронны к океану. Один из отважных римских полководцев, консул Сепион, воспользовался удобствами этого пути и попытался прорваться силою вплоть до Тулузы; он захватили богатейшия сокровища, которыя галлы-тектосаги бросали в озеро, посвященное их богу солнца Белену, аналогичному Фебу Аполлону.

Эта быстро задуманная и быстро выполненная экспедиция, похожая скорее на разбойничий набег, была вскоре отомщена кимврами, которые уничтожили совершенно римские легионы, совершившие такое святотатство; тем не менее, ею открылась новая эра в истории,—эра распространения средиземноморского мира по направлению к Северному океану. Без сомнения, указанный легкий путь, совершенно свободный от препятствий,—путь, пролегающий между склонами Севеннов, горой Аларика и холмами Лорагэ, должен был во все времена иметь большое значение, так как при помощи его поддерживались непосредственныя сношения лигурийцев с иберийцами и позднее сношения финикиян, греков и латинян с васконцами Аквитании, равно как сношения «Провинции» с Гасконью.

Этот путь чрезвычайно облегчил сношения народов между собою, и на его протяжении разыгрались между народностями события величайшей важности, так как народности эти двигались здесь то в одном, то в другом направлении подобно волнам двух морей, сталкивающимся в соединяющем эти моря канале. Во времена первых сношений Рима с галлами этот исторический путь был из всех путей, пролегающих за Севеннами, наиболее важным для равновесия народностей. Римское могущество стремилось упрочить свое положение в бассейне западной части Средиземнаго моря и должно было прежде всего разрастаться по направлению к пунктам, представляющим места наименьшаго сопротивления. В этом направлении ни одна часть Галлии не являлась более удобной для захвата, как невысокий водораздел между Одой и Гаронной. Препятствия, с которыми приходилось бороться римлянам в этом направлении, были совершенно несравнимы с теми, которыя им пришлось бы встретить в горах Оверни или на хребтах, являющихся водоразделом между Соной и Сеной. Весь цивилизованный мир имел в эту эпоху своим центром Италию и ограничивался почти исключительно странами, расположенными вокруг Средиземнаго моря; к океану направлялись лишь пока еще мало посещаемые пути. Можно сказать, что торговое значение путей сообщения зависело в те времена исключительно от того, поскольку эти пути вели к мировой столице, к Риму,—в самом буквальном смысле тогда «все дороги вели в Рим»! Вполне понятно, вследствие этого, что дорога чрез Нарбонну, Тулузу и Бордо была наиболее важной дорогой Галлии, и что Нарбонна, к которой могли подходить тогдашние корабли, так как они мелко сидели, сделалась самым населенным городом Западной Европы за пределами Италии.

С течением веков, однако, значение транзитной торговли возрастает непрерывно, и историческое значение путей сообщения начинает определяться, главным образом, теми странами, которыя эти пути соединяют, тогда как те страны, по которым они пролегают, отступают на второй план. Между тем, южная дорога или «гаронский путь» Галлии упирался в моря пустынныя, которыя даже после завоевания римлянами должны были оставаться еще в течение 15 веков «водами без берегов». Вместо того, чтобы получать дальнейший исход к западу, вместо того, чтобы возобновляться и черпать в самом себе новую энергию, движение народов по этому пути должно было, напротив, постепенно замирать на покинутых всеми берегах. Лишь когда была открыта Америка, города Ла-Рошель и Бордо снова воскресли и зажили новою жизнью! Совершенно иначе обстояло дело с «Роданской» дорогой, ведущей на север от «Провинции»,—она гораздо труднее, но зато имела и для всех обитателей Средиземнаго моря вообще и для римлян в особенности то огромное преимущество, что вела их чрез весь континент к полуостровам и островам в океане,—она соединяла, таким образом, страны чрезвычайно различныя по своей природе и предназначенныя судьбою к тому, чтобы влиять одна на другую развившеюся в каждой из них культурою. Этот естественный путь, ведущий через долину Роны и Соны, направляется затем в долину Сены чрез невысокие перевалы в горах Отюнуа и Дижона; он сделался позднее, благодаря совершавшимся на нем событиям, настоящей осью Галлии, центральным стволом, от котораго затем расходились ветви в разныя стороны.

Впрочем, не должно разсматривать этот великий исторический путь как, действительно, настоящую, вполне правильно проходящую дорогу, пересекающую горы в определенном месте одним перевалом. Такие исторические пути вполне подобны тропинкам горных или степных стран, приспособляющимся к условиям и рельефу почвы и то изгибающимся, то раздваивающимся и делящимся на множество ветвей соответственно с неровностями и препятствиями местности. В некоторых местах дорога кажется совершенно исчезающей и сохранилась лишь в виде едва заметных следов, подобно тому как исчезает на склоне скалы горная тропинка. При переходе через горы образовались различные второстепенные пути, проходящие от юго-запада к северо-востоку на протяжении сотни километров; они нигде не поднимаются на высоту более 500 метров. Финикийские купцы, равно как, быть-может, и купцы греческие, пользовались этими путями сообщения между побережьем Средиземнаго моря и берегами океана еще за много веков до Цезаря. Один из перевалов защищался городом Алезией, который, как гласит предание, был основан Мелькартом, тирским Геркулесом, богом силы и власти. По направлению к северо-востоку главный «Родано-Секванский» путь давал к долине верхней Соны, Оаньона и Дуба ответвления, направлявшияся к Рейну и к Германии. Впрочем, пути торговцев остались совершенно неизвестными греческим ученым; эти последние не имели решительно никакого представления о путях сообщения в Галлии и подобно Геродоту (кн. II, 33) предполагали, что Истр или Дунай берет начало у города Пирены, т.-е. в Пиренеях, и пересекает затем всю Европу с запада на восток.

Пути через Германию

Если пути, давшие римлянам доступ в бассейн океана и открывшие этим новую эру в истории, заслуживают совершенно особаго внимания, то надо сказать, что и другие естественные пути, связывающие Галлию с восточными странами и проходящие чрез Германию, обусловливали также многия явления, чрезвычайно важныя по своему значению, хотя и находящияся пока в неизвестности, так как мы вообще очень мало знаем события тех времен. С востока страна галлов была легко доступна для многих народностей, передвигавшихся по морю с востока на запад или с северо-востока на юго-запад. В до-историческия или древнейшия историческия времена по открытым здесь путям проходили народности, чрезвычайно сильно отличающияся от народов туземных или уже с давних времен устроившихся в стране; новые этнические элементы, притекавшие извне, часто видоизменяли первоначальную основу лигурийцев, иберийцев и других племен, населявших пространство между Пиренеями и Рейном.

Сама природа тех стран, по которым проходили вторгавшияся народности, направляла их движение, обусловленное войнами, изменением климата, увеличением населения или другими причинами, возбуждающими дух предприимчивости и выводившими из состояния покоя народныя массы. Если ограничиться лишь теми путями, которыя находятся между травянистыми равнинами восточной Европы и берегами Атлантическаго океана, на которых поневоле должны были останавливаться переселявшияся народности, то должно отметить два главнейших пути, сильно различающихся между собою,—один из них направляется в Галлию чрез северную Германию, другой—чрез долину Дуная. В промежутке между этими двумя путями страна была, на самом деле, чрезвычайно трудно проходима, пока не были вырублены леса и не были сооружены дороги: огромныя лесныя пространства покрывали широкую полосу горных областей—Карпаты, горы Богемии и Тюрингии, Арденны, равно как и промежуточныя области Германии. Путешественники, направлявшиеся на запад из сарматских степей, огибали эти естественныя препятствия, равно как и болотистыя пространства равнин России,—удобный для них путь пролегал чрез равнины Польши и низменныя пространства балтийскаго побережья, на котором пески, дюны и местности, покрытыя кустарником, чередуются с лесами и неглубокими озерами. Эта область, тянущаяся вдоль морского побережья и выравненная некогда льдами Скандинавии, явилась великим мировым путем, вполне подготовленным для передвижения народностей между понто-каспийскими степями и Галлией.

Путь по Дунаю

На юге Германии исторический путь, удобный для переселения на-родов, был более длинным и извилистым, но, тем не менее, им пользовались очень многия племена, как мирныя, таки и воинственныя. Путь этот образовывала долина Дуная,—огибая горы, она тянется непрерывно с востока к западу по дну древних озер и по связующим их между собою проливами, которые существовали до начала постепеннаго осушения центральной Европы. Поднявшись к истоками Дуная, мировой путь этот направлялся затем к верхнему течению Рейна, в том месте, где последний выходит из гор, и далее проникали в область Франции чрез прорыв между Вогезами и Юрой—прорыв, стратегическое значение котораго считается и до нашего времени первостепенным,—его называют «брешью», и, действительно, в этом месте стена, защищающая Галлию, оказывается прорванной.

Этот путь по Дунаю к северу от Альпов и других гор, перегораживающих Европу, является путем, параллельным морскому пути по Средиземному морю. Сообразно со своими правами и с историческими условиями, различные народы стран, прилежащих к Черному и Эгейскому морям, могли свободно выбирать для своей торговли, для своих военных предприятий или же для переселения любой из двух путей—по воде или по суше. Как на том, так и на другом пути происходили сходныя историческия события,—на севере, как и на юге историческая эволюция совершалась в одинаковом направлении. Но, тогда как движение народов по морю, совпадающее с историей Финикии, Греции и Рима, выплывает перед нами освещенное яркими лучами света, народныя движения вдоль Дунайской долины, имеющия по своим конечным результатам отнюдь не меньшее значение, погружены в совершенный мрак. Что такия передвижения народных масс действительно существовали, мы узнаем лишь из названий местностей, из распространения сказаний, из находок до-исторических предметов и из результатов изследований антропологов. Нахождение бронзовых мечей и кинжалов указывает нам направление, по которому шли купцы и переселенцы через Европу: меновая торговля производилась между севером и югом, так как продукты, добываемые там, были различны: кроме того, чрезвычайно крупныя перемещения народностей происходили и в направлении с востока на запад.

Общий результат научнаго изследования всех находок, относящихся к до-историческим временам, вполне совпадает с существующими преданиями,—он свидетельствует о том, что передвижение народных масс совершалось даже, главным образом, по направлению с востока на запад: так, впрочем, оно и должно было быть a priori, потому что обширныя области, где необозримыя пространства степей облегчают быстрый рост народностей, заставляют их переселяться, находятся именно в восточной части Европы,—оттуда оне должны были оттесняться на окраины, по направлению к полуостровам и в особенности по направлению к западной части Европы, которая постепенно суживается, стиснутая между Средиземным морем и океаном.

Положим, существовали также и обратныя движения, происходили и переселения в направлении с запада на восток,—наиболее известным из таких переселений были совершившийся 22 века тому назад поход вольков-тектосагов или тулузских вольков. Покинув свою страну, находившуюся на берегах Гаронны, это воинственное племя направилось в страны «восходящаго солнца»,—его влекло, быть-может, простое стремление к приключениям, быть-может, причины религиознаго характера или же недостаток местных источников существования и чрезмерно усилившаяся в силу этого борьба за жизнь. Тектосаги шли стойко вперед, прокладывая себе дорогу то добром, то силою; они поднялись по Роне и Соне, перешли Рейн, обогнули Шварцвальд, спустились к Дунаю и проникли во Фракию и Македонию. Они разбили две армии греков, еще не забывшия побед Александра Македонскаго, проникли вплоть до Дельф, сокровища которых были ими разграблены, и значительная часть этих сокровищ была привезена в Тулузу и посвящена тамошним богам. Приключения тектосагов, производящия впечатление фантастическаго сновидения, продолжались три года; они не все, однако, вернулись в свою страну: две из их армий перешли Геллеспонт и Босфор, воспользовавшись враждою анатолийских князьков, которым они за деньги предложили свои услуги; проникнув в Малую Азию, вольки-тектосаги после тысячи приключений устроились в верховьях Галиса,—в эту эпоху галльских наемников можно было встретить по всему востоку, даже в долине Нила! Небольшое княжество Галация, сохранявшееся в течение ряда веков в Малой Азии, напоминает нам об этом удивительном предприятии.

Вторжение кимвров и тевтонов

Вторжение кимвров, пришедших с полуострова Дании, и тевтонов, явившихся из центральной Европы, напомнило римлянам «ужасы» галльскаго нашествия; казалось, на западный мир посыпался ряд ударов, направлявшихся по двум главным историческим путям Германии. Мало связные разсказы древних авторов сообщают нам, что враги появлялись то там, то сям, и можно подумать, что эти варварския племена, сознав страшную опасность предпринятаго ими нашествия, блуждали безо всякаго определеннаго плана, на удачу. Народности в полном составе—взрослые мужчины, женщины, дети—покинули родную землю и гробницы своих предков и отправились чрез всю Европу искать себе новое неведомое отечество. Результатом была война, и война безжалостная, до полнаго истребления; народности эти не останавливались, однако, ни перед чем в поисках страны, более обширной и более плодородной, чем та, которую оне покинули. В течение более чем десяти лет мы встречаем их и союзныя им народности, которыя были ими увлечены в их движении, то на берегах Эльбы, то на Дунае, то на Рейне, наконец, даже в восточных долинах германских Альпов, в Гельвеции, в долине Роны, у подножия Пиренеев и в Испании. Не имея определенной цели в своем движении, кимвры и тевтоны не сумели воспользоваться паникой, обуявшей римлян, и последние имели достаточно времени, чтобы научиться бороться с ними и побеждать их, совершенно так же, как ранее римляне научились побеждать галлов и карфагенян. Марий разбил тевтонов в Провансе, в местности, носящей теперь название Пурриер, и затем через год уничтожил кимвров в долине По, близ Верчелли (Версейль). Передовой авангард завоевателей-«тевтонов», имя которых перешло затем на всех германцев, был совершенно уничтожен,—это было скопище примерно в пол-миллиона душ!

Завоевание Галлии

Новыя вторжения кельтов и германцев были первоначальной причиной завоевания Галлии Цезарем. Давление народностей в направлении с востока на запад, давление, которому суждено было позднее повлечь за собою разрушение римской империи, продолжало сказываться, и вместо того, чтобы дожидаться, когда в римские пределы хлынет этот поток вооруженных людей, римские легионы сами пошли им навстречу. Гельветы и кельты, вырвавшиеся из своего заключения в Альпах и направившиеся в превосходныя равнины Галлии, с целью занять там более обширныя пространства, были остановлены в самом начале своего движения, близ Женевскаго озера; под различными предлогами римляне не пустили их далее, отклонили затем от намеченнаго ими пути, направили в страну эдуев, бывших союзниками Рима, и, наконец, окончательно разбили их при Бибракте, этой естественной крепости на горе Бёврэ, на которой возник позднее богатый город Отён (Августодунум). В конце концов, гельветы были принуждены вернуться в свою горную страну, оставив в Галлии лишь своих союзников бойев, пущенных туда римлянами из милости.

Вскоре после того Цезарю пришлось отражать новое, еще более страшное вторжение, и для того, чтобы добиться успеха, ему пришлось применить все свое дипломатическое искусство и весь свой военный гений. Один из великих германских вождей племени маркоманнов, Ариовист, был призван на западный берег Рейна или, вернее, был увлечен туда общим движением народностей к западу, сказывавшимся в эту эпоху; когда Цезарь проник в Галлию, более 120 тысяч свевов, маркоманов и других германцев занимали уже страну. Предлог, выставлявшийся Ариовистом, заключался в том, что он пришел помочь секванам против их врагов эдуев. Эти последние, обладая значительными силами, образовали конфедерацию, хорошо защищенную среди холмов и покрытых лесом гор, которыя разделяют бассейны Соны, Луары и Ионны. Как это часто, однако, случается, обладание страною, гарантирующей крупныя торговыя и военныя преимущества, развило у столь привилегированной народности безпечность и любовь к роскоши. Эдуи, область которых простиралась до берегов Соны, хотели монополизировать торговое движение по этой реке и требовали от секванов, обитавших по ту сторону реки, слишком высоких пошлин за ввозимую ими соленую свинину. Цезарь вступился в защиту эдуев, как «братьев своего народа», требуя в то же время от германских племен полнаго прекращения их дальнейшаго поступательнаго движения. Ариовист отказался остановиться в своем движении, но был побежден, и ему пришлось перейти за Рейн.

Затем, в течение следующих 70 лет, в несколько приемов, римские полководцы—сперва Цезарь, затем Друз, Тиверий и Германик—предпринимали походы на противоположный берег Рейна; римские легионы имели даже возможность выкупаться в Эльбе. Победители-римляне не имели, однако, времени для того, чтобы использовать свои победы: варвары заставили их уважать свою независимость к северу от Майна. С другой стороны, римляне упрочили свое могущество между Дунаем и Рейном и заняли правый берег последней реки вплоть до местности, лежащей против устья Мозеля. Таким образом, германское вторжение было отсрочено на несколько веков, на все время господства римлян.

Завладев центральной частью Галлии, римские легионы победоносно прошли по различным местностям страны,—они достигли даже устья Луары, находившагося в стране намнетов (Наит) и венетов (Ванн). Там они попытались соорудить флот, вступив впервые в соприкосновение с атлантическими водами; они сражались на границах Мрачнаго моря (Mare Tenebrosum), как предполагают, у слияния рек Ванн и Орэ (Auray), и, с другой стороны, доходили до пределов бельгов и нервов, до обширных лесов и болот севера. Галлия казалась столь прочно завоеванной, что Цезарь не боялся перенести войну на острова Британии, лежащие за проливом. Возвращаясь из этой страны, относительно которой не было даже известно, остров ли это, или «другой мир», он отправился пожинать лавры в Иллирии и оспаривать раздел мира у своих соперников Красса и Помпея в Италии.

Покорение Галлии

Однако, сотня различных народностей, заключенных между Пиренеями и Рейном, переносили отнюдь не с покорностью свои поражения и дрожали от злобы и негодования. Большая часть образовала союз, направленный против чужеземцев. Даже эдуи приняли участие в этом заговоре, и Цезарю грозила потеря водораздела между обоими морями, который служил ключом ко всей Галлии. Перипетии этой борьбы изобилуют классическими сценами кровавых ужасов войны: уничтожение самими жителями целых селений, неспособных к защите, методическое вырезывание целаго обезоруженнаго народа эбуронов, все взрослое население которых пало на полях сражения, партизанская война врагов, не желающих покоряться,—все эти примеры жестокой, непримиримой борьбы не имеют себе равных во время войн последующих веков. Храбрость и мужество противников не могли, однако, противостоять знанию военнаго искусства и настойчивости римлян. Последние одержали окончательную победу, и как-раз вблизи водораздела, на склонах горы Оксуа, было дано решительное сражение. В этом пункте, отмеченном самою природою, галлы сделали последнюю попытку отстоять свою независимость. После поражения Галлия стала частью римской империи, и в то же время центр равновесия империи переместился кнаружи; это был одновременно и значительный шаг вперед, в смысле увеличения могущества Рима, и значительная для него опасность.

Быстрыя завоевания римлянами стран, населенных варварами, объясняются тем, что римские легионы представляли собою значительную силу при столкновении с мелкими, несвязанными государствами, раздираемыми внутренними смутами и междоусобиями и лишенными инициативы, вследствие большого участия в управлении жрецов, волхвов и друидов, которых приходилось спрашивать при всяком серьезном деле. Даже племена, которыя не разъединялись различиями происхождения, говорили на одном языке и вступали между собою при случае в союзы, легко меняли свои убеждения, когда видели, что перемена политики влечет за собою те или другия действительныя или кажущияся преимущества. Так, будучи на краю гибели, после потери своих старинных союзников эдуев, Цезарь помирился со своими давнишними врагами секванами.

Разделение империи

Очевидное превосходство римлян в смысле их цивилизации очаровывало покоренныя ими народности и давало им общие с римлянами культурные идеалы. Таким образом, после завоевания римлянами Галлии между этой страной и Римом создалась национальная общность, не существовавшая ранее. Язык победителей был в то же время языком, на котором наиболее точно были формулированы законы, существовала уже богатая литература, и имелось высокое ораторское искусство, выработавшееся на форумах Рима. Этим языком стали пользоваться те из варварских племен, которыя лишь с трудом понимали друг друга, и, таким образом, язык римлян сделался вскоре языком всех образованных испанцев, всех галлов, всех бретонцев, и, мало-по-малу, наречие победителей стало проникать и в побежденныя народныя массы. Как ни угнетены были народы, они не могли и думать об оказании сопротивления могущественному Риму,—тем не менее, в эпоху раздоров в империи они принимали деятельное участие в мятежах и возмущениях.

Римская империя была настолько обширна, что, начиная со времен Цезаря, в ней стала проявляться тенденция к разделению на две половины—восточную и западную. После окончательнаго разрыва между Цезарем и Помпеем, этот последний отправился сперва в Эпир, затем в Фессалию; после убийства Цезаря римский мир фактически был в течение нескольких лет разделен между обоими наследниками Цезаря: Октавием и Антонием. Октавий управлял в Риме и, как властитель Запада, употребил первые годы своего царствования для укрепления римскаго могущества в Испании, Галлии, в ближайших областях Германии и в Иллирии; он очистил море от пиратов и постепенно приготовлялся к тому, чтобы освободиться от своего соперника, властителя Востока. Антоний, избравший своей резиденцией Александрию, вблизи божественной Клеопатры, был окружен целым сонмом подвластных ему царей, и могущество его простиралось даже за пределы Вавилона, в страну парфян. Наконец, через 13 лет после смерти Цезаря, произошло неизбежное столкновение; две огромныя флотилии, две колоссальныя армии стояли одна против другой. Антоний, властитель Востока, позаимствовал, однако, повидимому, у своих подданных свойственный им фатализм, вызванный их постоянными поражениями,—располагая всем, что было необходимо для одержания победы, он дал одержать над собою верх своему противнику и, в конце концов, убил себя. Римская империя после продолжительнаго распадения снова возстановилась, и на этот раз связь была настолько прочной, что империя сдерживалась в качестве единаго целаго еще в течение нескольких веков.

Цезарь и Август

С какими восторгом надели на себя цепи рабства римския народныя массы, когда после битвы при Акциуме Октавий сделался властителем мира, об этом свидетельствуют стихи Виргилия. Постоянные наборы, внешния и внутренния войны, совершенно разорили Италию и все средиземноморския области, так что всюду ощущалось страстное желание мира, чрезвычайная потребность в отдыхе,—получить порядок и спокойствие любою ценою, хотя бы ценою подчинения деспоту, таково было общее желание всего населения! Всеобщее преклонение проявлялось уже в те времена, когда Цезарь, не принимая титула царя, провозгласил себя превыше всех прочих людей и указал даже на свое божественное происхождение. «Дом наш соединяет в себе священныя черты могущественнейших царей и святость богов, которые держат самих царей в повиновении»,—говорил он 32 лет от роду, еще в самом начале своей политической карьеры, до того, как три миллиона трупов, павших за его двадцатилетния войны, возвеличили еще более его славу! Октавий идет еще далее. Он изменяет свое собственное имя, делаясь «Августом», как боги; он берет в свои руки всю власть, как свойственную высшим сословиям, так и власть народную, делается главным начальником военных сил и верховным жрецом; он соединяет в своей персоне как любовь и преданность своих собственных подданных, так и преклонение тех народов, которые не покорены еще и живут далеко за пределами империи,—так, парфяне посылают ему военную добычу, которую они в предыдущей войне взяли у римлян, победив Красса. Поэт Виргилий создает в честь новаго властителя свою «Энеиду», признает Августа новым божеством и отводит ему место среди созвездий неба, между Эригоной и Скорпионом, котораго она преследует.

Во многих отношениях превращение республики в империю было для римскаго государства скорее усовершенствованием, чем революцией. Одержав победу над аристократией, Цезарь и затем Август представляли в своей божественной персоне триумф демократии. Народные трибуны, которые до того времени выступали в защиту народа против патрициев, воплотились теперь в лице императора; к нему должны были обращаться все требования, и толпе его подданных оставалось лишь восхвалять его великодушие и щедрость, когда по его повелению распределялись даром громадные запасы съестных припасов, и когда устраивались блестящия празднества и триумфальныя шествия. Тем не менее, Августу, как ни был он уверен в полном подчинении ему народных масс, приходилось иметь в виду постоянную опасность, проистекающую от избытка интеллектуальных и моральных сил, не исчезнувших еще среди людей, которые в течение долгих поколений жили при условиях республиканскаго правления; ему необходимо было, во что бы то ни стало, либо привлечь на свою сторону, либо устранить всех людей, у которых сохранились еще благородство, ненависть к тирании, самостоятельность в поступках. По всей империи стали свирепствовать проскрипция и казни, но затем после таких насилий император стал пытаться действовать коварством и хитростью и проявил в этом отношении большия способности.

Прежде всего он удалил из Рима самых лучших людей, отправив их защищать границы империи, затем в самом Риме он создал множество совершенно излишних и ненужных должностей, огромное количество настоящих синекур, к которым пристроился целый сонм чиновников. Были созданы придворные поэты, проповедники нравственности, чиновники, приставленные наблюдать за добродетелью, и, наконец, великое множество жрецов. Август явился и возстановителем религии, он тщательно воскрешал оставленные уже и забытые обряды и религиозныя церемонии,—с этого времени авгуры, проникнутые сознанием важности своих функций, «не могли смотреть друг на друга без смеха». Впрочем, между всеми обрядами подданные должны были предаваться с особым благоговением и с особой ревностью культу самого императора, величайшаго божества на земле, сопричисляемаго к сонму великих небесных богов. Подобно тому как фанатики-христиане посвящали себя всецело «святому сердцу» («sacre coeur») Иисуса или «святому сердцу» Приснодевы Марии, так верноподданные императора, охваченные раболепством, посвящали себя вполне служению божественному всемирному владыке.

В каждой семье Пенаты императора стали занимать место более почетное, чем домашние Лары. Таким образом, божественная личность императора встречалась всюду в полях, в храмах, на площадях и в каждом жилище огромной империи.

Военное устройство

Концентрация власти в руках одного лица должна была иметь также своим результатом изменение устройства военных сил. В течение всего существования римской республики армия постоянно являлась как бы самою нациею,—она слагалась из массы способных носить оружие граждан, созывавшихся во время войны и распускавшихся в мирное время. До царствования Августа не существовало ни постоянной армии, ни солдат по профессии, не было даже военачальников, которые сохраняли бы это свое звание и по окончании войны, хотя, впрочем, после Сципиона, Мария и Силлы в этом отношении замечалось постепенное изменение. Диктатор являлся таковым лишь в течение критическаго периода,—как только проходила опасность, он принимался за свое прежнее дело, увенчанный славой или покрытый позором. Предводители войск, правда, избирались постоянно среди аристократов по рождению, но низшия должности по командованию армией получались теми, кто выделялся среди своих товарищей храбростью, настойчивостью, административными способностями, или же имел отличия, полученныя во время прежних войн.

Физическое здоровье и сила были главнейшим условием способности защищать государство и потому сделались и непременным условием для получения права голоса в управлении страной; в римском государстве правом голоса обладали одни воины, так как только они защищали страну и других граждан. В этом отношении римская точка зрения была совершенно противоположна той, которой придерживаются Франция и другия современныя «демократическия» государства: в них военное сословие преднамеренно выделяется из общей массы граждан и не допускается к выборам из страха, что оно примет участие в политической борьбе и встанет на сторону той или другой партии, революционной или монархической. Таким образом, в современной Европе солдаты не голосуют вовсе, тогда как в древнем Риме граждане голосовали до тех пор, пока обладали способностью носить оружие, т.-е. до 60-тилетняго возраста. Чтобы дойти до места голосования, голосующим приходилось идти один за другим по узким проходам, так что легко было разсмотреть каждаго из идущих; если являлся старик старше положеннаго возраста, его спускали с высокаго корридора, называвшагося pons, pontis, откуда и взялось выражение «depontani», обозначающее граждан, которые не пользуются уже общегражданскими правами. Без сомнения, это подражание бросанию в воду является пережитком тех времен, когда народы, ведшие еще кочевой образ жизни, на самом деле отделывались от мешавших им при передвижении стариков, умерщвляя их подобным способом.

Изменение характера легионов

Изменение образа правления в римском государстве, именно превращение республики в империю, повлекло за собою создание постоянной армии, являющейся послушными орудием в руках повелителя,—орудием, которое в скором времени сделалось само распределителем власти! Римские легионы, созывавшиеся прежде на период времени различной продолжительности, были сделаны постоянными. В силу того изменился и самый дух войска: забота о чести римских орлов заменила собою в представлении солдат верность нации и преданность государству; культ императора, изображение коего находилось на знаменах, приобрели религиозный характер, и единственным честолюбивым стремлением военнаго сословия, сделавшагося с этого времени чуждым всему гражданскому миру, стало стремление к возвышению в воинских должностях.

Произошло и другое изменение, чрезвычайно важное по своим последствиям,—оно обусловливалось чрезвычайной обширностью империи. Отдельныя войсковыя части должны были располагаться вблизи тех границ, которым угрожала опасность, и должны были прочно устраиваться там: они жили в вооруженных лагерях, рядом с которыми возникали городки, состоящие из трактиров и лавок и находящиеся в полной зависимости от легионов,—нередко они носили их наименование. Силою вещей эти городки делались, мало-по-малу, настоящими военными городами, из коих исходила вся политическая инициатива провинции, всецело подчиненной постоянно интересам местных войск. Те же самыя причины, которыя заставили императоров помещать войска на границах, принудили их также и набирать солдат путем простого приглашения в войска,—таким образом, все люди, желавшие сделать войну своим ремеслом, получали доступ в легионы. Солдаты вступали в брак в той же стране, где стояли, говорили на местном наречии, и, таким образом, римския войска сделались совершенно отличными от того, чем были прежние римские легионы; став сами полуварварскими, они безсознательно подготовляли будущее вторжение варваров. Общественныя дела сделались для них совершенно безразличными, они заботились лишь о славе той части армии, к которой принадлежали, и лишь в ея интересах совершались все военныя революции. «Надо только удивляться, говорит Гастон Буассье, что римская армия в общем еще так мало пользовалась своею силою». Над римским войском носилась все же еще величественная тень Рима!

Кульминационная эпоха Рима

В царствование Августа, когда начался долгий период «римскаго мира», случилось несчастье, имевшее пророческое значение и указывавшее на то, что ожидает в будущем империю. Римские легионы забрались далеко за пределы Рейна в лесныя области, населенныя херусками, были там окружены врагами и вырезаны до последняго человека. Это предупреждение было совершенно правильно понято императором: будучи вполне доволен тем, чем он располагал, Август не стремился более к расширению империи за счет гиперборейских стран, которыя в глазах цивилизованных римлян даже не считались принадлежащими к настоящему миру. Являясь игроком, которому судьба благоприятствовала, он отнюдь не желал снова рисковать, как во времена своей молодости, и боялся утратить и те колоссальныя владения, которыя уже находились у него в руках. Он мог, таким образом, отсрочить неизбежную участь, не мог ее, однако, совершенно отклонить! Безмолвие граждан, потеря ими инициативы, перенесение всех собственных прерогатив на постоянную армию—должны были в будущем лишить их самой возможности защищать государство; они уже заранее были связаны по рукам и по ногам и должны были пасть под ударами новых народов-завоевателей. От поколения к поколению умственное развитие сокращалось, притуплялся вкус, застывала духовная жизнь, и в то время, как внешния варвары делали шаг по направлению к Риму, развивающийся внутренний варваризм делал навстречу им целых два шага!

Пророки грядущаго бедствия должны были быть, однако, в эту эпоху далеко не многочисленными. Империя была столь обширна, границы ея были так далеки, что, казалось, сливались с границами мира. Рим победоносно выдержал столько опасностей, столько чудес предсказывало его дальнейшую славу, что невольно слава эта казалась нерушимой навеки. Нисколько не удивительно, что все почти цивилизованные народы современного мира приняли царствование Августа за начало своей хронологии. Правда, начало этой эры, называемой «христианской», считалось позднее совпадающим с воплощением или рождеством Иисуса Христа. Когда такое летосчисление было впервые предложено монахом Денисом Малым около 14 веков тому назад, именно в 1278 г. от основания Рима или в 525 г. по новому счету, то правоверные католики приняли ее исключительно из религиознаго чувства. Благодаря тому же религиозному чувству летосчисление это заменило собою в оффициальных, политических и административных документах, равно как и в обыденной жизни, эры, которыми пользовались ранее,—эру Селевкидов, Юлианскую и Диоклетианову. На самом деле никаких исторических документов о жизни Иисуса Христа не сохранилось; изобретатель новой эры мог установить ее, и то с вероятною ошибкою в несколько лет, лишь при помощи опорных пунктов, даваемых современной историей,—пунктов, относящихся к жизни Августа и Тиверия,—элементы для новаго летосчисления приходилось искать в летописях римской империи! На самом деле христианская эра не что иное, как эра «Августовская», совершенно так же, как прежние месяцы quintilis и sextilis сделались «Июлем» и «Августом». Летосчисление, применявшееся еще в XIV веке в Испании, относилось вполне очевидным образом к Августу, так как исходным пунктом его было присоединение всего Иберийскаго полуострова к Римской империи.

Император и народ

Римские императоры достигли недосягаемой высоты, на которую возвело их людское безразсудство, военное соперничество и искание такого социальнаго равновесия, которое в действительности не может быть найдено; они сделались богами на земле и, в силу этого, не могли избежать безумия. Власть их была безгранична во всех направлениях,—это была одновременно власть главнокомандующаго армией, безапелляционнаго судьи, высшаго жреца и, наконец, народнаго трибуна, предъявляющаго к высшему сословию требования низших слоев общества. Богатства их были неизмеримы, так как императоры располагали податями и налогами всей Италии, всех римских провинций и всех побежденных народностей. Они владели, кроме того, всем Египтом на правах частной собственности; безграничныя поля хлебов и других культурных растений, орошаемыя Нилом, доставляли доходы в их личную казну,—они видели в этом свою собственную регалию, и ни один сенатор не имел права вмешиваться в их дела без их разрешения. Простой декрет или даже словесное выражение желания были достаточны для того, чтобы привлечь в ним целыя реки золота,—чтобы добыть богатство, накопленное каким-нибудь проконсулом или просто ростовщиком, им стоило только приговорить его к смерти. Все их желания приветствовались со стороны окружающих одобрительными, полными энтузиазма криками,—так как унижение перед повелителями обыкновенно не имеет границ. «Насколько эти люди созданы для рабства»!—воскликнули однажды сам Тиверий, выходя из сената. Всегда находится достаточно людей, раболепных до крайности, и нередко бывают не только отдельныя лица, но и целыя общественныя группы, которыя с радостью приемлют смерть за своего повелителя, независимо от того, добр он, или жесток, Сципион он, или Тиверий! Принося свою жизнь в жертву деспоту, человек как бы сам поднимается несколько до него и, умирая, надеется быть озаренным лучем его славы! Сколько верных подданных считают честью и счастием походить физически на своего господина, хотя бы даже со стороны одних его недостатков!

Преступления и безумныя выходки римских императоров тем легче делались всем известны и тем более клеймились, что Цезари были естественными врагами аристократии, т.-е. именно того класса, в котором могли появиться для них соперники и враги. Они сильно опасались древних аристократических родов, равнаго с ними по благородству происхождения, так как члены этих родов занимали некогда одинаковыя должности, оказывали одинаковыя услуги отечеству и блистали такою же славою, как их собственные предки. Императоры не доверяли льстецам, среди которых они чуяли завистников, ожидающих лишь благоприятнаго момента, чтобы сделаться наследниками их трона. В силу этого жертвами своей жестокости они избирали именно представителей древней республики; в свою очередь, их проскрипции или даже простыя убийства делали их все более и более предметом ненависти и мести со стороны преследуемой ими аристократии. Но, нанося удары представителям высшаго сословия, они тем самым были принуждены опираться на сословия низшия, и именно по этой причине, а отнюдь не потому, чтобы они приняли на себя добровольно роль народных трибунов, стали они заботиться самым серьезным образом об уничтожении классового неравенства. Калигула и Нерон сделались поневоле друзьями народа, так как они были врагами сената,—все их симпатии склонялись к толпе, которая встречала их восторженными криками, потому что они в изобилии доставляли ей даровой хлеб и устраивали роскошныя зрелища. Они ненавидели войны, благодаря которым многие знаменитые роды были увенчаны славою: они не хотели вовсе признавать высших сословий и мечтали даже, хотя и совершенно без всякой системы, лишь основываясь на своем желании и на своем капризе, мечтали о том, чтобы уничтожить вовсе паразитические промежуточные слои общества, живущие за счет народа. Благодаря этому, Нерон долгое время пользовался большою популярностью,—народ его любил, так как и на самом деле он желал снискать любовь бедных и низших слоев общества.

Несмотря на всю свою божественность, римские императоры все же были люди и находились постоянно в полной зависимости от своих войск. Первый после Августа император, Тиверий, получил власть законным порядком, без вмешательства армии; после же его смерти войска становятся господами положения и навязывают новых повелителей как сенату, так и всему миру. До Нерона они не решаются еще выбирать императоров иначе, как в пределах семьи Августа, но затем, ободряемые успехом, преторианцы, положительно, начинают торговать империей,—власть получает тот, кто им больше предложит; в конце концов, появились такие императоры, как Веспасиан, которые никоим образом не могли уже хвалиться, подобно Цезарю и Августу, своим происхождением от богов. К счастью для себя и для спокойствия всего мира, Веспасиан оказался человеком чрезвычайно благоразумным, осторожным и экономным и не дал ослепить себя неожиданно выпавшему на его долю счастью. «Это—говорит Андрэ Лефевр—были первый римский император, сохранивший полное благоразумие до самой своей смерти. Будучи сам солдатом, он умел привести солдата к послушанию и даже приучил их к продолжительному миру, во время котораго храм Януса оставался запертым».

Впрочем, Веспасиан и сын его Тит одержали все же большую победу, но не за пределами империи, а в одной из частей ея, которая с давних пор находилась уже под властью римлян. Еврейский народ, который тысячи лет тому назад, подобно всем окружающим народностям, обоготворял силы природы и подобно им же поклонялся еще особому божеству, являвшемуся олицетворением самого народа, придал, в конце концов, своей религии совершенно исключительный характер: целый ряд несчастий, обрушившихся на евреев,—постоянныя поражения, массовыя изгнания, переселения и всевозможныя угнетения лишили их, так сказать, корней, которыми они были привязаны к почве. Они совершенно перестали интересоваться земными делами, которыя им не удавались, и, сгруппировавшись вокруг своих священников, предавались все более и более экзальтации, все сильнее и сильнее надеялись на жизнь будущую, веруя в обещания Иаве, Единаго Бога, Вечнаго Вседержителя. Подобно всем другим народностям, евреям пришлось также приспособиться к римскому игу, пришлось идти тернистой стезей. Вера в иной мир и слепая уверенность в справедливость их предвзятой идеи заставляли их, однако, надеяться на чудо, не считаться с действительностью. Они предпочитали скорее умереть, чем разделять свое поклонение между истинным Богом и орлами и статуями римлян! История их возстания против римскаго владычества показывает, на самом деле, что энергия, с которой они боролись, была ни с чем не сравнима,—настолько охватившее их коллективное безумие заставляло отрешаться от условий обыденной жизни!

Конец этой драмы был ужасен. Длинные ряды распятых на крестах, воздвигнутых римлянами у стен города, толпы голодных и опьяненных песнопениями и молитвами людей, падающия под ударами мечей римлян, храм, купающийся в крови,—таковы картины, представляемыя нам летописями войны! Затем по пыльным дорогам потянулись вереницами тысячныя толпы несчастных, которых Тит потом отдавал на растерзание в обширном амфитеатре Колизея, построенном его отцом. По свидетельству историков, взятие Иерусалима стоило жизни миллиону ста тысячам людей, и количество евреев, взятых в плен, достигало 900000 людей, считая только взрослых и сильных мужчин, которых можно было превратить в рабов или в гладиаторов. Император Тит распределил их по всем частям империи, разослал по всем местностям, где ощущалась необходимость в жертвах для празднеств или в рабочих руках для совершения общественных работ.

Началась настоящая охота на евреев не только в Палестине, но и в Сирии, в Малой Азии, в Египте, в Киренаике и даже в Ливии. В Иудее не осталось ни одного еврея, и главнейшия общины их находились с того времени далеко от их отечества. Остатки еврейскаго народа были бы близки к окончательной гибели, если бы не существовало еврейских колоний во всех больших городах по берегам восточнаго Средиземнаго моря, в самом Риме и в других городах запада.

Разрушение Иерусалима, окончательное уничтожение еврейскаго народа как одного политическаго целаго и совершенное выселение евреев из их отечества явились одним из наиболее трагических фактов в великой драме истории человечества; события эти вызвали, вместе с тем, и чрезвычайно важныя изменения в интеллектуальном и моральном развитии западных народов. Разсеиваясь по всему римскому миру не только в качестве торговцев, как в предшествующие века, но и в качестве проповедников и пророков, евреи сильнейшим образом содействовали тому колоссальному перевороту в умах, который повел, в конце концов, к полному крушению империи и к основание новой религии. Общия бедствия вызвали у всех изгнанников, связанных между собою религией, полнейшую братскую солидарность. Они проявляли друг к другу трогательнейшую любовь и готовы были с энтузиазмом жертвовать своею жизнью друг за друга. В то же время взаимная ненависть между враждующими между собою евреями, именно между слепыми последователями Моисеева закона и александрийцами, склонными к греческому миросозерцанию, обострилась еще сильнее. Благодаря полной мистицизма взаимной любви, с одной стороны, и благодаря обострению религиозной распри—с другой, подготовлялась великая революция в духовной области, выразившаяся в возникновении христианской религии.

Император Траян

Между тем, новый император Домициан, брат и наследник Тита, был охвачен безумием власти. Все снова приходит в полное разстройство, варвары опять вторгаются в пределы империи и заставляют даже Рим платить себе дань. Огромный государственный организм наверное сделался бы жертвою честолюбивых стремлений отдельных полководцев, командовавших войсками на окраинах, если бы Рим, после умерщвления Домициана, не избрал императором лицо, вполне подходящее для защиты империи. Император Траян, получив власть, не остался в Риме, вдали от тех областей, которым угрожала наибольшая опасность,—он сам пошел навстречу опасности и, не доверяя судьбы вечнаго города умению полководцев, командовавших пограничными армиями, сам встал во главе римских войск и начал войну сперва за Дунаем, затем за Евфратом.

Особенно угрожающе было положение на берегах первой реки. В своих верховьях бассейн Дуная был хорошо защищен пограничной стеной, которая огибала почти пустынные и трудно проходимые хвойные леса, между Майном и долиной Дуная; южнее, однако, этой естественной границы, укрепленной фортами, варвары могли свободно переходить через реку. Вдоль по течению Дуная было много слабо защищенных мест, особенно на юге четыреугольника, образуемаго Богемией,—там могли незаметным образом скопляться многочисленныя полчища нападающих. Виндобона (Вена) находилась также на пути, пересекающем Дунай, по которому легко могли вторгнуться неспокойныя племена севера, пройдя равнинами Моравии, представляющими собою обширный, совершенно открытый корридор.

Далее к востоку долины Дуная, Дравы и Савы и хребты Иллирийских гор защищали империю достаточным образом, но нижнее течение Дуная, казалось, прямо должно было привлекать к себе воинственныя племена, указывая им путь для набегов,—там находилось наиболее уязвимое место римской империи, захват коего мог легко нанести смертельное поранение всему государственному организму. Действительно, огромная дуга нижняго Дуная, после выхода из Железных Врат, глубоко проникает в полуостров Фракии и Греции, и народности, обитающия по берегам этой реки, легко могут проникнуть по постепенно поднимающимся к югу равнинам к тем горным проходам, откуда затем можно спуститься к берегам Эгейскаго моря. Обширная область эллиптической формы, носящая в настоящее время название Придунайской Румынии и Болгарии, является одною из стран Европы, расположенной наиболее выгодно в смысле плодородия местности, обилия орошающих страну вод и, наконец, в смысле удобства путей сообщения. Эти области древней Дакии и Мизии славились среди всех окрестных народов своими природными богатствами и привлекали к себе переселенцев, которые появлялись в особенно большом количестве после продолжительных засух или после крупных переселений народов, вызванных внутренними переворотами или войнами. Как-раз в царствование Домициана дакийцы вторглись в превосходныя долины, расположенныя между Карпатами и Дунаем, и вытеснили из них их обитателей в соседния страны, расположенныя ближе к Риму; беглецы эти направились, внося войну и опустошение, на запад, по долинам Савы и Дравы,—в Италии предчувствовалась уже возможность их вторжения.

Чтобы спасти империю, необходимо было, во что бы то ни стало, защитить брешь, прорванную в северо-западной границе. Траян взял на себя эту задачу и после десятилетней борьбы выполнил ее настолько успешно, что вся Дакия, включая в нее и внутренний склон полукруга Южно-Карпатских гор, сделалась римской провинцией и даже одной из провинций, наиболее тесно и прочно привязанных к империи. Дакийцы, бывшие, по всей вероятности, если не настоящими арийцами, то, во всяком случае, народностью, сильно подвергшейся арийскому влиянию и говорящей на языке того же происхождения, как и латинский, легко превратились в римлян,—они стали себя называть таковыми и говорить на латинском языке. Влияние римлян было здесь настолько прочно и глубоко, что позднее, несмотря на распадение империи и несмотря на вторжение и влияние столь многих иных народов—готов, болгар, славян, византийцев и турок,—самая основа народности сознательно удержала это римское влияние. Сама страна сохранила название «Румынии», язык же населения, освободившись от части своих славянских элементов, приближается и теперь к языкам запада, происходящим от латинскаго. Вместе с Испанией и Галлией, Дакия оказалась единственной провинцией, население которой было настолько романизировано, что сохранило язык Рима в течение длиннаго ряда веков. И теперь еще, 18 веков спустя после царствования Траяна, потомки дакийцев считают началом своей истории тот день, когда этот римский император перешел через Дунай, по берегам коего можно до сих пор видеть дороги, прорубленныя им в скале.

Завоевание Британии

Римская империя достигла наибольшаго могущества и такой политической и военной сплоченности, какой только вообще возможно было достигнуть,—единственным ненадежным местом являлась Германия, где реки и леса, окаймленные укреплениями, расположенными в важных стратегических пунктах, содержали еще достаточно племен, обладающих наклонностью к разбойничьим набегам. Другим таким же местом была страна парфян, где граница римской империи на большом протяжении являлась неопределенной и изменчивой в зависимости от движений пограничных народностей и от превратностей войны. В общем, весь римский мир, почти совпадавший с тогдашним цивилизованным миром, представлял собою одно превосходно сплоченное целое, ограниченное либо океаном, либо пустынями и соприкасающееся с территориями, население которых вполне справедливо считалось римскими легионерами чисто-варварским.

На северо-западной оконечности Европы, окутанной вечными туманами, римляне не заняли лишь Ирландии. Они отступили также при своем захвате Великобритании пред трудностями, представившимися при завладении страной пиктов, сплошь покрытой скалами и изрезанной глубокими ущельями. Чтобы захватить эту территорию, не имевшую для них особой ценности, римлянам пришлось бы занять важнейшие стратегические пункты ея и провести с большими трудностями дороги,—они предпочли возвести в самой узкой части острова стену, которая играла роль как бы плотины, защищающей от нападений пиктов центральныя и южныя части острова, сделавшияся впоследствии Англией в узком смысле этого слова.

С самаго начала завоевания острова Агрикола принялся за постройку земляного вала и глубокаго рва, который тянется по южной стороне долины Форса и достигает Клейда,—ясные следы этого вала сохранились теперь лишь в парках лордов, где покрытые дерном склоны вала заботливо охраняются. Стена эта, однако, как говорит Антонин, была выдвинута слишком далеко к северу, и потому позднее Адриан построил другую, которая оставляет снаружи от Британии римлян весь хребет Шевиот и всю область южной Шотландии. Эта стена тянется от Сольвей-Фирс до устья р. Тайны, близ Уолльсэнда (Wallsend—«конец стены»); она снабжена укреплениями, и вдоль нея тянутся рвы, так что все вместе взятое представляет вполне серьезную линию защиты, тем более, что, кроме искусственных препятствий, имелся и двойной естественный ров, какой представляли собой на юге река Тайна, впадающая в Немецкое море, и река Ирсинг, впадающая в Ирландский канал. Вполне естественно, что северным варварским народностям для прорыва оставалось лишь искать пути по водоразделу обеих рек,—таким образом, они могли попасть в наименее населенную часть полуострова, где легко было ошеломить противника внезапностью появления. В большинстве случаев они и прорывались по хребту, близ Тирльуэлля (Thirlwall), в 6 километрах к северо-западу от Керворан-Хальтвистль; по свидетельству некоторых этимологов, самое название Тирльуэлля объясняется этим обстоятельством—первый слог его происходит от англо-саксонскаго слова «thirlian», имеющаго значение «проникать».

Завоевания в Африке

Вся южная окраина империи от Атлантическаго океана до берегов Евфрата ограничивалась песчаными и скалистыми пустынями, между которыми единственным прорывом была долина Нила; следы римских завоевателей приходится находить, однако, и за этими естественными пределами населенных стран.

Римляне проникли в глубь пустыни,—им были известны песчаныя и каменистыя пространства, усеянныя оазисами, «которые можно сравнить с темными пятнами на шкуре пантеры». Так, Кидам, современный Гадамес, известный уже грекам, так как Дюверье открыл там греческия надписи, был занят римлянами в царствование Августа и оставался, по крайней мере, в течение двух с половиной веков в их власти: еще при Александре Севере там находилась часть третьяго легиона Августа, главнейшая часть котораго стояла в Ламбессе. Повидимому, в эту эпоху должны были существовать на протяжении длиннаго пути между этими обоими городами колодцы с водою, так как, если бы воды там не было, Кидам должен бы был получать римский гарнизон из Триполи. Хорошо известный всем караванам колодезь, носящий название Бир-эр-Резуф-Шерф (Берессоф), расположенный в пустыне на пол-пути от Ламбессы к Гадамесу, построен, повидимому, римлянами; очень вероятно, что были и другие колодцы на юге, которые теперь можно было бы отрыть и пользоваться ими снова.

Несмотря на то, однако, что римские орлы перенеслись в самые отдаленные оазисы и, как говорят, даже в области, соседния с озером Чад (Э. Галлуа), и что римския монеты с изображениями Helena Augusta и Constantins Caesar проникли в бассейны Конго и Замбези, надо сказать, что в береговой области оставалось достаточно и таких местностей, которыя взять они были не в силах—при ослаблении могущества в центре, эти местности явились источником разложения. Так, непреодолимое сопротивление встретили они на горе Ферра, носящей название теперь Джуржура: близ Гауауа не находится ни одной развалины римскаго дома или башни, даже ни одной римской могилы. Выражением «житница», безспорно, злоупотребляют. Без сомнения, римская провинция «Африка» была более населена, чем в настоящее время, но нам неизвестно, в какой степени население было более многочисленно; она, конечно, составляла крупное подспорье для пропитания Рима, заключавшаго в своих стенах миллион или даже несколько более миллиона жителей в эпоху своего наибольшаго развития. Во всяком случае, по изследованиям экономистов, количество хлеба, вывозимаго этой провинцией в Италию, не превышало миллиона гектолитров, тогда как в настоящее время производительность одного Туниса превосходит это количество втрое; за последнее же время вывоз хлебов достигает такого количества, которое в прежния времена вообще ввозилось в Рим.

Проведение дорог

Чтобы гарантировать империи целостность и приблизить ея границы к центру, а также чтобы придать возможно большую подвижность войскам, римлянам необходимо было затрачивать значительную часть государственных доходов на постройку и поддержание путей сообщения. Во времена Траяна и его наследника Адриана превосходно мощеныя дороги, по которым могли свободно передвигаться колесницы и военныя повозки, представляли собою превосходную сеть, свидетельствующую наиболее красноречивым образом о могуществе империи и о превосходстве ея цивилизации. Эта сеть римских дорог охватывала весь мир и простиралась на самом деле до крайних пределов известных в те времена стран. Мощеные пути тянулись от одного моря до другого, от Брундизиума (Бриндизи) на берегах Адриатическаго моря до Бононии (Булонь) на галльском берегу океана; они продолжались даже чрез всю болотистую и лесистую Германию, через Эмс и Везер до Эльбы и в Батавии были связаны с целой системой каналов. В Британии римская дорога шла почти по прямой линии на протяжении 292 километров от Линкольна на южном берегу через Сиренчестер и Бас,—она отступала от прямой линии, соединяющей обе конечныя точки, не более как на 10 километров: дороги эти были тщательно измерены, снабжены военными постами и станциями на правильных друг от друга разстояниях, по ним доставлялась почта, и имелись почтовыя лошади для проезда императора, военачальников и верховных чиновников государства. Большая дорога соединяла противоположные берега морей,—с одной стороны, она доходила в Великобритании до страны каледонцев, с другой—достигала чрез Иллирию берегов Эгейскаго моря и продолжалась в Малую Азию и в Сирию. Другой непрерывный путь пересекал Пиренеи и Юру, Рону и Рейн и соединял Кадикс с Виндобоной. О прекрасном состоянии дорог и хорошей организации дорожнаго дела можно судить по походу Септимия Севера, который доставил всю Паннонскую армию с берегов Дуная на берега Тибра со всем ея снаряжением и запасами, двигаясь со скоростью 32 километров в день. Большая часть римских дорог была проведена так хорошо, что ими продолжали пользоваться также и в течение средних веков, несмотря на то, что оне совершенно не поддерживались; почти все они настолько отвечали существеннейшим экономическим нуждам страны, что позднее пришлось их снова возстановить, проводя по тем же самым местам. Насколько значителен был регресс европейскаго мира после падения римской цивилизации, ясно из того факта, что римския дороги в Испании, в Галлии и в Англии вполне удовлетворяли потребностям торговли в течение всех средних веков, и дополнение их новыми путями произошло во времена относительно недавния. Название, даваемое большим дорогам в германских странах и в Англии, напоминает еще о работе римских строителей: слова Strasse, straat, street произошли от «strates», т.-е. «слои» камней, положенные для устройства шоссе. Что касается английскаго слова «highway» («высокий путь»), то оно произошло, действительно, от того, что дороги делались поднимающимися над почвой; до сих пор можно видеть к юго-западу от Ольд-Сарум (Салисбёрри) шоссе в 5 метров шириною, которое на протяжении 7 километров поднимается над окружающею равниною на 2 метра.

Не должно, впрочем, забывать, что многия дороги, приписываемыя исключительно римлянам, были протоптаны и даже проложены торговыми народами еще более глубокой древности,—так, в особенности в Германии известны мощеные пути, существовавшие еще до прихода римских легионов. Такая чисто-техническая работа по постройке дорог сопровождалась и работой теоретической по составлению карт. В течение трех последних столетий существования римской империи и в течение всех средних веков карты, составленныя 17¹/₂ веков тому назад Клавдием Птоломеем, служили основным источником для всех, кто желал составить себе представление о форме суши и морей. Этот знаменитый астроном древности сделал попытку определить истинное положение местностей на земном шаре по их координатам долготы и широты,—метод, действительно, единственный вполне научный, и в этом отношении, надо признать, прогресс, совершившийся в географическом определении точек земного шара, неизмеримо велик! Точныя наблюдения не были, однако, тогда еще сделаны, астрономическия познания были неполны, и потому карта Птоломея, пожалуй, выиграла бы, если бы была начерчена исключительно на основании маршрутов путешественников и указаний на направления путей и на разстояния между отдельными точками.

Римское гражданство

Тогда как дороги объединяли государство в материальном смысле, политическое и моральное объединение его достигалось тем, что все большее и большее количество городов и провинций получало права, одинаковыя с Римом. Равенство, мало-по-малу, устанавливалось во всей империи. Первоначально в течение периода завоеваний все города и все народности, входившия постепенно в состав римских владений, даже те из них, которые не были завоеваны и лишь получали титул союзников, были лишены всех прав и всякой самостоятельности; покровительствовавшие им боги оказывались подчиненными «римскому величию»,—еще накануне всесильныя и всемогущия божества завоеванных городов утрачивали всю свою власть пред лицом какого-нибудь проконсула или иного чиновника, действующаго от имени Рима. Римский сенат отправлял кого-нибудь из римских граждан заведывать городом или страною, и последняя попадала всецело в его руки, делалась чуть не его личным достоянием,—именно в таком смысле понимали римляне управление «провинцией»! Снабженный «imperium’oм», т.-е. полномочиями, римский гражданин представлял в своей персоне все права и привилегии римской республики, он командовал военными силами и чинил правосудие согласно со своим пониманием; «он не имел дела ни с какими законами—законы провинции не касались его, так как сам он был римлянин, законы римские не имели силы, так как он судил обитателей провинции»! Он сам был для всех живым законом, сам издавал эдикты и сочинял законы по своему желанию. Подданные его были чужеземцы; они являлись врагами, по отношению к которым все было дозволено.

Чтобы сделаться полноправными людьми, чтобы войти в состав общества полноправными членами, побежденным представлялось лишь одно единственное средство—вступить в римское гражданство. Такова была подкладка того явления, которое постоянно наблюдалось: чиновники, целые классы и слои населения, даже целые города и народности добиваются получения этого драгоценнаго права, без коего человеку положительно невозможно было существовать. Чтобы добиться его. не останавливались даже перед продажей самих себя в рабство римскими гражданами, так как отпущение из рабства, совершенное с соблюдением всех законных форм, давало право гражданства! Очевидно, самостоятельная жизнь в других городах, помимо Рима, была осуждена на гибель: вся реальная жизнь притягивалась естественным образом к великому городу, в ожидании того дня, когда по повелению императора Каракаллы все римские подданные сделались римскими гражданами. Впрочем, еще задолго до Каракаллы этот конечный результат был уже предуказан философскими и моральными учениями, направлявшими умы образованных людей. Римская империя достигла полнаго единства; единый закон, единая воля управляли судьбами миллионов людей, разсеянных по всем странам света, от устьев реки Сольвей до порогов Нила, от мароккских оазисов до Мареотиды. Какая феноменальная разница между таким представлением о «едином и неделимом государстве» и греческим идеалом, выражавшимся в полной автономии независимых центров! Аристотель в своем собрании политических конституций описал государственное устройство по меньшей мере 158 (161, 240, 245 и 250 по данным других авторов) отдельных государств, которыя находились на пространстве в 10 раз меньшем, чем римская империя.

Стоицизм

Учения Эпикура и Эпиктета пользовались наибольшим распространением среди просвещенных римлян, которые при режиме империи были лишены возможности реальной деятельности, но, тем не менее, не забыли об общем благе. Никогда ни в одной стране высокое учение стоиков не находило такого большого числа преданных ему мыслителей, и нигде они не имели более значительнаго влияния на направление нравственнаго развития общества. Все сколько-нибудь выдающиеся люди устранялись от дел из-за подозрительности властителей, и им ничего не оставалось более, как замыкаться в самих себя, устраняться от общественной деятельности, искать удовлетворения в мире мысли и в беседах с другими избранными людьми; нередко, когда не было уже более возможности достойно жить, искали тихаго прибежища в смерти,—жизнь римских стоиков часто оканчивалась самоубийством, что было вполне логичным концом. Доктрина стоицизма была слишком возвышенной, чтобы сделаться достоянием всего народа, зараженнаго еще рабством и развращаемаго блестящими празднествами и даровым распределением съестных припасов. Стоицизм должен был искать тени: занятия философией и назывались «umbratilia studia»,—они происходили под густою тенью вековых деревьев. Тем не менее, влияние стоицизма на общество сказывалось очень сильно,—так всемогуща истина, и так велико превосходство, которое дает убежденным людям соответствие их поведения с проповедуемой ими моралью!

«Не семья и не город объединяют людей,—говорил Зенон,—их объединяет добродетель». Римские же стоики восприняли всецело идеи стоиков греческих: Сенека признавал отечеством «весь мир»! Поясняя свои положения примерами, стоики учили, что «все люди, как рабы, так и свободные, были созданы из одних и тех же элементов, обладают такими же чувствами и таким же разумом, являющимся даром одного и того же высшаго начала; все они одинаковы между собою и в основе совершенно равны»; они говорили, что сама природа повелевает человеку всегда помогать себе подобному, «все люди связаны между собою в одно общество любовью—«societate caritatis natura conjunct!», стоики разсматривали весь мир как одно государство, «общее людям и богам»; они старались даже доказывать, что забвение обид выше мести, столь излюбленной богами древности, и что доброта и прощение должны быть свойственны каждой благородной душе! Подобныя идеи, находившияся в таком явном противоречии с жестокой и коварной политикой властителей, естественно должны были навлечь на проповедывавших их людей гонения! Мысли эти оставались, однако, неизвестными в народных массах, но, вместе с тем, моральное превосходство их было столь велико, что мы наблюдаем картину в высокой степени необычайную: обращение императоров в стоицизм,—на римский трон восходят такие императоры, как Антонин и Марки Аврелий! Быть-может, философия нашла в них столь высокопоставленных адептов именно вследствие полнаго отсутствия у них возможности опасаться того, что масса их подданных осмелится поймать их на слове и станет на деле добиваться осуществления высоких принципов равенства между людьми! Благородное самоуничижение императора на словах, теоретическое приравнивание им самого себя к любому носильщику и чернорабочему, которые, тем не менее, оставались все же внизу, в толпе, делало лишь еще более великими обоготворяемаго владыку!

Во всяком случае, это позирование обнаруживало высокое благородство, и такие императоры, как Антонин, недурно играли свою роль. Во многих отношениях эпоха «римскаго мира»—одна из наиболее великих эпох человечества, и в течение последующих 17—18 столетий в истории не было цикла, который представлял бы такую же упорядоченность, такую же гармоничную красоту всех основных элементов. Тогда можно было, действительно, думать, что римский мир на самом деле достиг пределов всего существующаго света, и что всеобщее согласие объединяет всех людей под властью единаго человека, который фактически казался не простым смертным, а олицетворением великой идеи—идеи мирнаго и дружественнаго объединения всего человечества! Ведь случалось же, что властители варваров, ослепленные яркими лучами славы империи, приходили сами и просили, чтобы их приняли в подданство! Сказания, основывающияся на довольно неясном свидетельстве китайских летописей, гласит даже, что китайский император оказал самый радушный прием западным купцам, пришедшим к нему от имени императора «Антуна», т.-е. Антонина. Так произошло первое соприкосновение Запада с крайним Востоком, соприкосновение, явившееся как бы предзнаменованием грядущаго мирового цикла, который значительно превзошел своим величием и всеобъемлемостью римскую империю, признававшуюся всемирной!

Объединение народов, причастных цивилизации

Вполне естественно, что при изучении истории человечества приходится невольно останавливаться с особым вниманием на этом замечательном периоде, когда впервые и единственный раз в летописях истории все народы, причастные цивилизации, образовали одно нераздельное политическое целое,—они признали общие для всех законы, стремились к единому общему жизненному центру. Все силы известного в те времена мира сконцентрировались на семи холмах у подножия гор Лациума! Выгодная группировка и энергия отдельных наций осуществили, по крайней мере, по видимости образование единой всемирной империи. Это единое целое уже скрывало, однако, в себе элементы несогласия и распадения. За деятельностью, направленной к синтезу, последовал анализ, и анализ жесточайший, коим народности переплавлялись как в тигле,—лишь позднее были оне в состоянии снова обнаружить идеальное стремление к формированию новаго второго объединившаго их целаго. Влияние внешней географической среды стало снова сказываться на обитателях, стало снова видоизменять их, когда ему подпали варварския народности, не подвергшияся еще римскому влиянию и не имеющия сознания своей культурной общности. Дезорганизация, зависящая от этих внешних воздействий, присоединилась к тому общему крушению, которое произошло внутри империи, вследствие того, что старые органы износились; кроме того, появились совершенно новыя комбинации общественных сил, оне повлекли за собою возникновение множества новых элементов, и создалась несравненно большая сложность политическаго и социальнаго организма!