Аларих и вестготы

«Не варвары разрушили Римскую империю.... она пришла в упадок от собственнаго внутренняго разложения»...

Моммзен.

Расчленение Римской империи

Великая эпоха падения Римской империи и образования на ея развалинах новых государств, из которых выросли впоследствии главныя западно-европейския народности, представляет один из любопытнейших моментов всемирной истории. Происходившая в то время борьба двух культурных миров—римскаго и варварскаго, и двух мировоззрений—христианства и древняго язычества, должна быть предметом серьезнаго внимания всякаго изучающаго историю человечества; а отдельные эпизоды этого страшнаго историческаго кризиса полны глубокаго драматизма.

Еще недавно элементарныя руководства изображали то, что называется падением Римской империи, как быстрое крушение ослабевшей монархии, когда-то непобедимаго владыки мира, под героическим напором могучей волны германскаго великаго переселения, брошенной на ея территорию нашествием гуннов в конце IV в. Но ближайшее изучение источников, которые сохранились от этих далеких веков, обнаружило, что на деле все происходило и менее скоро, и не так просто. Событие лишь мало-по-малу подготовлялось многочисленными фактами и разнообразными явлениями, которыя медленно развивались внутри империи. От разлагающаго действия их обширное государство клонилось к упадку настолько постепенно, что прекращение его существования на западе совершилось без резкой катастрофы. Германския племена, выступавшия на историческую сцену, полныя кипучей жизни в то время, когда умирал великий государственный организм, объединивший страны и народы древняго мира, не разрушили собственно Римской империи, а скорее заняли освобожденное ею место в различных областях, над которыми она властвовала и которых не могла больше ни защищать, ни держать в подчинении. Таким образом, их нашествие должно представляться последним звеном, заключающим длинную цепь фактов, а не резким ударом, оборвавшим их нормальное развитие. Научное изследование «падения Римской империи» и «великаго переселения народов» подтвердило таким образом лишним ярким примером теперь уже прочно установившуюся в истории идею, что никакой крупный переворот не может совершиться сразу, а всякое важное изменение в судьбах человечества является лишь конечным следствием долго влиявших на жизнь его причин.

Расчленение западных провинций Римской империи германскими племенами или, как обыкновенно говорят, завоевание Западной Римской империи ими в V в. по Р. Хр. может быть понято только в том случае, если будет более или менее ясно представляться общий ход отношений между римлянами и германцами с самаго начала; а с характером последних великих вторжений можно хорошо познакомиться из подробнаго разсказа о событиях одного из них, и тогда легче будет вывести их следствия и оценить результаты.

I. Очерк истории отношений между римлянами и германцами в первые три века по Р. Хр.

Движение арийцев

Первыя столкновения римлян с германцами относятся к периоду гораздо более раннему, чем появление в Европе тюрко-монгольской орды гуннов. Попытки германцев проникнуть на римскую почву связаны с тем громадным племенным течением, которое, начавшись в незапамятныя времена под давлением обстоятельств, неизвестных истории, где-нибудь в средней Азии, мало-по-малу распространилось и на нашу часть света. Оно продолжалось много веков, и само слагалось из нескольких отдельных потоков, которые один за другим направлялись с востока на запад. Один из них, вероятно, древнейший, принес с собою греко-италийскую группу народов в южные полуострова; дальнейшие последовательно покрыли более северныя части Европы кельтским, потом германским, наконец, славяно-литовским населением. Сложное явление, на которое тут указано, можно в целом по справедливости назвать «великим переселением арийских народов».

Волны его не сразу улеглись, попав в пределы северо-западнаго материка стараго света. Европа представляла тогда суровую землю, поросшую густыми дебрями дремучих лесов и громадными площадями пустынных степей и непроходимых болот; ее бороздили реки, гораздо более полноводныя и бурныя, чем теперь; ее населяло гораздо более опасное животное царство. Надо было выбирать среди обширных и диких пространств области, удобныя для утверждения оседлости, к которой сильно влекло невольных странников, выработавших уже в своей отдаленной «прародине» первоначальныя основы земледельческаго быта и родового строя и, может быть, даже зачатки государственных форм жизни. А места эти по большей части были уже заняты более древними поселенцами, принадлежавшими к различным другим расам, прибывшим также с востока и принесшим с собою оригинальную, но первобытную культуру. Они убивали врагов и охотились за зверями кремневыми копьями и стрелами, наносили удары твердыми каменными топорами, приготовляли одежду и выделывали предметы грубой домашней обстановки инструментами из камня и кости; они возводили величественные погребальные «мегалитические» памятники (дольмены, менгиры, кромлехи) и сооружали «озерныя жилища» на сваях. Арии, явившиеся в новую страну, работали и сражались уже орудиями и оружием из металла: бронзовыя и железныя изделия наполняют самыя древния их могилы. Они обладали и более совершенною цивилизациею, и более высокими дарованиями, чем их предшественники. Но все-таки им пришлось упорно бороться на новых местах с природой, зверем и человеком. Кроме того, отдельныя колена передвигавшихся арийских народов переплетались и сталкивались между собой, теснили и гнали друг друга все дальше; затем от времени до времени их настигали сзади новые выходцы из Азии, принадлежавшие к различным иным расам. Все это возбуждало в Европе многовековую сутолоку племен, которая поднимала, многочисленныя бури; последния производили в жизни страны важные перевороты, из которых древнейшие скрыты от наблюдения историка за темною далью времен. Борьба римлян с германцами была лишь одною из самых поздних фаз великаго движения арийцев в Европу.

Кимвры и тевтоны

Первым событием, которое привело в соприкосновение классический быт с новою незнакомою ему белокурою расою северных людей, было знаменитое нашествие двух германских народцев, кимвров и тевтонов, на северную Италию и южную Галлию незадолго до 100-го года перед Р. Хр. Большою вооруженною толпою с семьями, стадами и всем движимым имуществом перевалив через Альпы или спустившись по Роне, вторглись они в пределы республики. Они сеяли кругом ужас и опустошение; но это не был только хищнический набег; это было племенное переселение: враги настойчиво требовали, чтобы им были уступлены земли на римской территории. Энергии Мария удалось избавить разстроенное уже внутренними бедствиями отечество от грозной опасности. Остатки разбитых полчищ были захвачены и проданы в рабство, или бежали назад и исчезли в неведомых краях, откуда они пришли. Но страшная память о «варварах» сохранилась живою у римлян, и в фантазии жителей юга стали слагаться мрачныя легенды о природе и людях туманнаго, таинственнаго севера.

Свевы

«Исход» кимвров и тевтонов был фактом, одиноко стоящим, как бы случайно долетевшим до Рима отголоском волнений, совершавшихся в глубине лесов средней Европы. Еще раз, лет 50 спустя, другое германское племя, свевы, большое и могущественное, пыталось утвердиться в южной Галлии. Юлий Цезарь застал их там сидящими на землях секванов под начальством выдающагося вождя Ариовиста. Гениальный полководец отбросил их обратно за Рейн; но вскоре затем после завоевания Цезарем Галлии пределы римскаго государства непосредственно сошлись с германским миром. После смерти его были захвачены римлянами даже области мелких германских племен, живших на левом берегу Рейна, и там положено основание «провинции Германии». С этих пор, т.-е. приблизительно с момента утверждения в Риме империи устанавливаются постоянныя отношения между римлянами и германцами, которыя принимают различныя формы и приводят к неодинаковым результатам, смотря по тому, какими оказываются сравнительныя силы обеих сторон.

Наступление римлян

Германцы прежде всего должны были отказаться от надежды отыскать себе новыя места оседлости на римских владениях. Им пришлось даже упорно защищать свои старыя поселения. Римская стихия еще стремится к росту: империя, сильная поддержкою большинства населения, которому она дала мир и заботливое управление вместо междоусобий и хищений последняго периода республики, заняла всю рейнскую линию в начале перваго же века посл своего основания. С юга она подступила к Дунаю, и на длинной пограничной черте, образуемой течением обеих рек, происходят непрерывныя столкновения между классическим и варварским мирами и неизбежное взаимное влияние одного на другой. На великих реках загорается борьба. Успех, конечно, склоняется на сторону могущественной монархии. Распадавшаяся на мелкие народцы германская раса еще ослабляет себя неспособностью к дружному действию и подается назад перед железною силою легионов. Римские орлы переправляются через Рейн и Дунай, и провинция Германия обещает расшириться далеко на восток по направлению к Эльбе и действительно оправдать свое название.

Впрочем, попытки римлян подчинить себе дальнюю Германию продолжались недолго. Задача оказалась нелегкою: театр войны был отдаленный, и боевая линия слишком растянута; варвары храбры, хоть и раздроблены, климат убийственный, природа суровая. К тому же внимание правителей постоянно занято было делами первостепенной важности внутри государства. Завоевательныя предприятия среди незнакомой обстановки наталкивались также на неожиданныя опасности. Еще во время царствования Августа страшная катастрофа, постигшая неосторожнаго полководца Квинктиля Вара в Тевтобургском лесу (9 г. по Р. Хр.),—армия его была уничтожена славным вождем херусков Арминием,—дала римлянам серьезное предостережение. Говорят, что потрясенный неудачею император завещал своему преемнику Тиберию оставить всякия мечты о дальнейшем расширении империи. Действительно, мы видим, что поступательное движение легионов скоро почти останавливается. Хотя позор тевтобургскаго поражения смыт блестящими победами Германика, но римские императоры отказываются от новых внешних предприятий: на рейнской и дунайской границах устанавливается система обороны.

Римская граница

Таким образом, взаимное давление друг на друга римскаго и варварскаго мира к концу I-го и началу II в. по Р. Х. как бы уравновешивается: первый не двигается больше вперед, но второй еще не в силах принудить его к отступлению. Однако империя чувствует уже тяжесть напирающих на нее соседей, которым обстоятельства помогли отстоять свою свободу. Она держит на одной рейнской границе 100-тысячную армию, а потом воздвигает между Рейном и Дунаем для защиты занятой впереди них территории так называемых «Десятинных полей» (Agri Decimates)(1), целую систему укреплений. Непрерывною цепью на протяжении около 490 верст протянулись они приблизительно от Регенсбурга на Дунае до Кобленца на Рейне. Это был знаменитый «римско-германский пограничный вал» («Limes Romanus», по-немецки Pfahlgraben), начатый, может быть, уже Домицианом, законченный Траяном (ум. 117 по Р. Х.) и расширенный Адрианом (ум. 138 г.), и он является одним из блестящих образцов строительной техники римлян; развалины его и впоследствии поражали воображение местнаго населения, как видно из прозвания его «Чертовой стеною».

Отношения римлян и германцев слагались не из одних военных действий. Заключались дружественные договоры с отдельными варварскими народцами, которых римляне старались сделать совсем безопасными, поддерживая нередко их распри помощью золота, искусно применяя правило—«divide et impera»; между двумя народами возникало культурное общение и торговый обмен. Пограничныя с германскими землями новыя римския области быстро романизовались. Вокруг лагерей легионов (canabae) выростали богатые и цветущие города. Предприимчивые люди с капиталами и знаниями, привлекаемые духом наживы, утверждались в новых местах. Не только вдоль леваго берега Рейна и праваго Дуная расположилось оседлое римское население, но и указанный за-рейнский угол покрылся городами и хорошо обработанными сельскохозяйственными культурами; воздвигались храмы и школы, театры и термы, строились виллы и мастерския; римское земледелие и промышленность утвердились там вполне, и латинский язык стал общераспространенным органом речи.

Германцы, сохранившие свободу, не оставались также чужды влиянию римской цивилизации, хотя систематическая их романизация не могла преследоваться императорским правительством, так как страна их не была завоевана. Совершенно несправедливо было бы утверждать, что они воодушевлялись по отношению к Риму постоянною племенною ненавистью. Вражда ярко вспыхивала порывами при обострении пограничных столкновений; но она не установилась, как постоянная страсть, которая неудержимо влекла бы варваров к разрушению Рима. Такая мысль даже не могла, прийти им в голову; напротив того, варвары испытывали к империи какое-то особенное, несколько суеверное почтение. Один римский писатель сообщает интересный случай, свидетельствующий об этом. Раз, когда Тиберий еще во время царствования Августа, в качестве главнокомандующаго рейнской армией, углубился во внутреннюю Германию и расположился лагерем на левом берегу Эльбы, какой-то старый германский вождь, человек огромнаго роста, бросился в полном вооружении в челнок и, переплывя на римскую сторону, испросил разрешения предстать перед лицом того, кого называли цезарем. Когда он увидел Тиберия, он долго с восторгом вглядывался в него и потом выразил удивление безумию молодежи его племени, которая дерзает сражаться против богов. Он удалился, отдав римскому военачальнику божеския почести и как бы ослепленный блеском могущественной державы, сила которой явилась перед его глазами. Если анекдот этот придуман для прославления Рима, то многие друге и позднейшее факты показывают, что в нем верно отражается то чувство почти религиознаго трепета, которое вызывало в варварах величие империи (majestas imperii Romani). Воинствующаго патриотизма мы в германцах не замечаем: слишком слабо было для этого в них сознание племенного единства.

Рим даже притягивал к себе варваров. Некоторые народцы охотно заключали союзы с римскими наместниками. Другие принимали из рук императора назначаемых им князьков. Многочисленные германцы различными способами проникали в римские пределы. Отдельные воины, а иногда мелкие вожди с целыми группами смельчаков добровольно вступали в ряды легионов или образовывали особые вспомогательные отряды, оставаясь на римской службе на время или навсегда, соглашаясь сражаться с родичами, не отказываясь уходить даже в далекия провинции. Далее, значительныя массы германцев уводились насильственно в плен во время их набегов и в качестве рабов или колонов возделывали во всех углах римскаго мира земли императоров или латифундии знати. Империя уже нуждалась и в ратных людях, и в рабочих руках, так как коренные жители уклонялись от тяжелой воинской повинности, а поля, опустелыя вследствие разорения крестьянства, постоянных войн и междоусобий и ослабления в населении трудовых навыков, ждали сильных и выносливых земледельцев.

В таких именно формах прежде всего совершалось, начиная с I-го же века и постоянно усиливаясь, переселение германцев на римскую почву. Обильные варварские элементы незаметно «просачивались» вольно и невольно в пределы империи, пополняя два важнейших в то время слоя населения—войско и крестьянство, и германская кровь течет в жилах уже довольно многих подданных императоров во времена Антонинов. С другой стороны многие германцы, пожившие в пределах империи, возвращаясь на родину, приносили к своим варварским единоплеменникам знакомство с римским военным искусством и не столько жажду поживиться насильственно богатствами римлян, сколько стремление воспользоваться удобствами их быта и войти в состав их общества, т. е. подчиниться империи.

Римляне, благодаря постоянным сношениям, также узнали германцев. В самом конце I-го века появилась в их литературе замечательное сочинение, посвященное изображено нравов варварских племен. Это была знаменитая «Германия» Тацита, до сих пор остающаяся главным источником, из котораго мы почерпаем драгоценныя сведения о первобытном устройстве германцев. Римское общество не представляет себе теперь таких фантастических ужасов о германцах и их стране, как после первых страшных появлений их на исторической сцене; но оно не может также относиться к ним с полным пренебрежением. Какой-то осадок недоумения и тревоги о том, чего следует ждать от них в будущем, все-таки сохраняется в умах; он чувствуется и в повествованиях Тацита.

Маркоманны

Все было тихо в продолжение приблизительно полутора веков. На северной границе довольно легко поддерживалось установившееся равновесие. Легионы и крепости хорошо противодействовали давлению германцев, и только изредка сравнительное спокойствие нарушалось возстанием какого-нибудь замиреннаго народца, которое подавлялось обыкновенно без больших усилий, или разбойничьим нападением дружины хищников, которые также обуздывались без затруднения, доставляя к тому же лишних рабов богачам и лишния жертвы диким зверям, потешавшим толпу на аренах амфитеатров. Но положение изменилось в царствование императора Марка Аврелия (в 165 г. по Р. Х.).

Как раз в тот момент, когда империя достигла высшей точки своего процветания и могущества, неожиданная беда вдруг поднимается на дунайской границе. Различныя германския племена, живя там в союзных отношениях с римлянами,—маркоманны, квады, гермундуры, вандалы, соединились между собою и наводнили провинции Норик и Паннонию. Вооруженные отряды варваров расплываются и дальше; ими полна Рэция и Иллирия: всюду царствует опустошение, варвары снова требуют римских земель для поселения. Они перебираются через Альпы в Италию, осаждают Аквилею... Опасность грозила самой столице, и Рим находился в большом смятении. Марк Аврелий собрал гадателей и жрецов: совершены были таинственные обряды, чтобы провидеть будущее, принесены чрезвычайныя жертвы, чтоб умилостивить различных богов. Император сам принял на себя начальство над поспешно собранной армией. Варвары были вытеснены из Италии, но целый ряд лет Марк Аврелий должен был провесть на Дунае в город Carnutum (ок. нын. Вены), руководя военными действиями против племен, постоянно вторгавшихся в пределы империи. Опасность была устранена, благодаря военной энергии и искусным переговорам; но М. Аврелий умер до полнаго замирения врагов (180 г.), а малодушный сын его Коммод впервые пустил в ход деньги, чтобы купить окончательный мир у наиболее упорных из них.

Германские народы

Торжество римлян над коалициею, образовавшеюся около маркоманнов, было облегчено опять тем, что союзники действовали вразброд и допускали бить себя по частям. Самое имя маркоманнов скоро исчезло из истории. Части разбитаго племени были переселены в империю и размещены в разных провинциях; другия примкнули к соседним народцам. Но продолжительность «маркоманнской войны» (165—180 г.) свидетельствует о внутреннем усилении германцев и о появлении каких-то новых обстоятельств, побуждавших их опять добиваться с удвоенною настойчивостью утверждения на землях империи.—Аналогичныя явления постоянно повторяются в III в.—Мы уже не встречаем тогда таких мелких племен, какие описывает Тацит. Современные авторы изображают новыя гораздо более значительныя и лучше сплоченныя массы, большия племенныя федерации; они называют сильных аллеманнов, бургундов, позже франков. В III в. первые и вторые придвинулись к Рейну из заэльбских стран и заменили здесь херусков, бруктеров, хамавов, ангривариев Тацита. Франкский же союз как бы вновь образовался между Эльбою и Рейном. Сторожевая линия римских пограничных укреплений постоянно испытывает их усиливающееся давление; они предлагают империи военную службу и обещают ей свою верность, если она даст им постоянное убежище на своей территории.

Римляне еще гордо отказываются допускать в свои пределы целыя воинственныя племена в силу их собственных настояний. Германцы не успокаиваются. Гораздо чаще, чем ранее, дружины их тревожат пограничныя провинции и гораздо дальше проникают в их глубину.—Исход возобновившейся борьбы будет зависеть от прочности дальнейшаго сопротивления империи. Силы ея уже начинают колебаться от возникших внутренних смут. Государство страдает от тиранническаго деспотизма, отдельных правителей и неопределенности порядка престолонаследия; от исчезновения дисциплины в войсках и проявлявшагося в некоторых областях стремления к самостоятельности; от подкупности наместников и хищничества низшей администрации; от возобновившагося разорения большинства; от борьбы богатых и бедных. Как раз в то время, когда указом императора Каракаллы (211 г.) все свободнорожденные романизованные жители империи объявлены юридически равноправными римскими гражданами, на самом деле в общественном строе государства уже замечается подавление низших трудящихся классов имперскою знатью, которая скоро будет держать в руках все правление и владеть большею частью земель.

Во всяком случае империя должна отражать на своей северной границе возобновившееся переселение племен, с которым нельзя уже справиться одним решительным ударом.—Вот с каких пор,—с конца II-го и особенно с начала III-го в., собственно начинается почти непрерывающееся движение германцев в пограничныя территории римской империи. Маркоманнская война была как бы «прелюдиею» так называемаго «великаго переселения народов». Потрясая оружием, теснились варвары позади римских укреплений. Подымающаяся волна разбивается о достаточно еще крепкую и хорошо защищенную стену. Если Рим останется прежним, германцам никогда не овладеть им! Но если ослабеет еще больше сила, направляющая легионы, внешний напор может победить внутреннее сопротивление, вал будет прорван, и дикия толпы наводнят империю.

Чем же объяснить это замечательное событие? Какия обстоятельства побудили германцев к новому переселению? Почему не могли они довольствоваться занятою ими между Рейном и Вислою частью Европы?—Трудно с полною достоверностью определить причины, обусловливающия великия движения в жизни народов в первобытныя эпохи. Но отчасти могут быть раскрыты историческия силы, которыя действовали на германская племена, начиная с половины II-го в. по Р. Хр.—Цезарь—древнейший из римских писателей, сообщающих сведения о быте германцев—рисует их племенами полуоседлыми, находившимися еще в состоянии брожения. Они испытывали на себе еще действие того неведомаго могучаго толчка, который вывел их с востока. Они вторгаются в Галлию, воюют и между собой, отнимая друг у друга земли и постоянно передвигаясь. У Тацита мелкия племена уже осели на более или менее определенных территориях. Они управляются вечами или царьками; распадаются на волостные, а потом сельские союзы, которые на общинных началах обрабатывают выделенныя для них части принадлежащих племени земель. Большия пространства остаются невозделанными, но уже нельзя сказать, как Цезарь, что главная пища их состоит из мяса, молока и сыра, что они живут преимущественно в пастушеском быту. Римское военное могущество остановило таким образом у границ империи долгое шествие германцев вперед; назад идти было некуда—с востока надвигались новые «рои» племен. Надо было упрочить свое существование на занятых местах и перейти к формам земледельческаго быта.

Постоянное занятие хлебопашеством значительно лучше, чем кочевое скотоводство, обезпечивает жизненныя потребности людей, и переход племен к оседлому земледелию обыкновенно скоро сопровождается сильным приростом населения, который и служит признаком возвысившагося благосостояния. Но за таким прогрессом часто следует новое бедствие. Увеличившееся население нуждается в большем количестве пищи, а грубое первобытное земледелие совершенствуется медленно, улучшение способов культуры земли не поспевает за умножением требующих хлеба ртов. Страшная язва голода заставляет искать спасения, и перед грозною опасностью племени остается один выход—итти в новыя земли. Оно или все снимается с места, или отсылает на поиски новых владений и новаго пропитания своих младших сынов, которых уже не в состоянии кормить старая родина.

Можно легко предполагать, что нечто подобное произошло и с германцами. Оседлые во время Тацита (около нач. II в.), эти недавние еще кочевники (по Цезаревым описаниям) снова поднимаются с мало еще насиженных гнезд (с конца II и нач. III в.) и с гораздо большею силою теснят римския границы: они размножились; скудная почва уже не насыщает обильнаго потомства первых поселенцев; удобных для земледелия мест мало—кругом леса и болота, и они стремятся в пределы богатой империи, так как эта дорога одна казалась им возможною и привлекательною.

Движение готов

Однако охарактеризованное явление не может в полной мере объяснить вновь усилившихся с конца II в. передвижений германских племен, находившихся вблизи от Дуная и Рейна. Тут действовали и другия причины, главным образом давление более отдаленных народов, среди которых происходили различныя внутренния волнения, принуждавшия их к переселению. Исходною точкою такого давления были южные берега Балтийскаго моря, и движение начато народом, о котором упоминает уже Тацит, называя его «готонами». Это были предки исторических готов. Они составляли главную часть восточной отрасли германской расы и разселились первоначально на нижнем течении Одера (Viadus) и Вислы (Vistula). Одна ветвь их, думают, переправилась на Скандинавский полуостров, в географических названиях котораго сохранились созвучия с их именем.

Ко II в. по Р. Хр. готы образовали уже могучую племенную массу, и она-то около этого времени стала сдвигаться с своих первых мест оседлости. Толчком, вызвавшим этот факт, вероятнее всего, послужило обратное переселение скандинавских готов через Балтийское море вновь на его южные берега. Суровость климата и негостеприимная природа дикаго севера, может быть, помешали им устроиться там надолго, и они вернулись назад к оставленным братьям. Такое увеличение населения в малоплодородных и плохо культивируемых местностях нынешней Пруссии в соединении с постепенным распространением с востока славяно-литовской колонизации вынудило готов двинуться на юг, так как дорога на запад была преграждена другими германскими племенами. Во вторую половину II в. широкое течение их, несущее в себе все многочисленное племя, спускается по линии от южнаго угла Балтийскаго к северо-западному углу Чернаго моря; около 215 г. мы видим готов уже в этом последнем пункте, а около половины III в. они разселились на широком пространстве нынешних южно-русских степей от Днестра до Дона.

Готское передвижение потеснило более западные германские народцы—заставило маркоманнов ринуться на римскую территорию, алеманнов и бургундов податься к рейнской границе. На старых их посельях усаживаются другия племена; между ними образуются, как бы на второй боевой линии против римлян, позади авангардных переселенцев, новые крупные союзы—вандалы, лангобарды и др. Громадная туча собирается вдоль северной части горизонта империи. Покинутыя готами прибалтийския страны за Одером впоследствии наполнятся славянами.

Названныя племена—готы, алеманны, бургунды, франки—не представляют еще объединенных государств; это соединения народцев, управляемых своими отдельными князьками, которых выбирала народная сходка. Но они умеют уже действовать более дружно и иногда подчиняются все власти общаго предводителя—короля. У готов особенно сильно развилась военная монархия избираемых конунгов. Вероятно, она возникла давно вследствие нужд войны, потом укрепилась из-за необходимости крепкой организации во время переселений и, наконец, окончательно утвердилась на новых местах, благодаря борьбе, которую готам пришлось вести с империею и восточными кочевниками.

Готы в продолжение полувека, (прибл. с 220 до 270 г.) упорно громят провинцию Дакию, расположенную на левом берегу нижняго Дуная и обнимавшую край, завоеванный тут Траяном (нын. Румыния и Трансильвания). Вооруженныя массы их постоянно вторгаются в Дакию и Мизию (нын. Болгарию). Кроме того готы, вспоминая, может быть, свои балтийския привычки, скоро становятся мореходцами, и многочисленныя толпы их, переплывая Черное море на тысячах лодок, выдолбленных из громадных древесных стволов, наводят ужас не только на его западные—европейские и южные—азиатские берега, но забираются через Босфор в Пропонтиду (Мраморное море) и через Геллеспонт (Дарданеллы) в Эгейское море (Архипелаг), подступают к Солуни и Афинам, производя всюду опустошения, убийства, насилия, грабежи, пожары и уводя к себе массы пленных. Сухопутные и морские походы готов в своих деталях представляют летопись, полную трагических фактов, которые свидетельствуют, в какой степени разложения находилась уже Восточная империя. Аналогичная картина рисуется и на западной границе; действующими лицами там являются также усилившиеся варвары, ослабевшия римския армии и неумелые их полководцы и правители.

Когда читаешь эти мрачныя повествования, кажется, что последний час империи уже настал. Нашествия варварских орд и племен часто обладают такою своеобразною разрушительною силою, что могут поколебать безопасность великих культурных государств. Однако уничтожить их варварам нелегко. Могущественное общественное тело не может скоро потерять жизнь. Нашлась энергия и в разстроенной Римской монархии. В конце III в. на престоле ея чередуется ряд выдающихся императоров, которые поняли, что империя нуждается прежде всего в крепости своих границ, чтобы возможно было внутреннее возрождение. Это были Клавдий II, Аврелиан и др. Они сумели показать себя даровитыми военачальниками, и им удалось нанести алеманнам на западе и готам на востоке решительныя поражения (ок. 270 г.). Насколько сильны и многочисленны были нападавшие на империю варвары, это видно из того, напр., что 320,000 готов было убито в одном сражении, в котором Клавдий одержал блистательную победу, а число захваченных в плен готских женщин более, чем в два раза, превосходило численность римских легионеров. Нелегко было бороться с такими массами на такой растянутой боевой линии. С другой стороны, ослаблена была упругость военных сил империи и энергия воздействия ея на внешний мир; об этом свидетельствует тот факт, что, несмотря на разгром варваров, императоры сочли нужным отдать им две провинции—готам Дакию, алеманнам описанный выше Десятинный край. Впервые римский бог Terminus, вопреки исконной священной традиции, отступает перед врагами: римская стихия сжимается, уходя за естественную рейнскую и дунайскую границы.

Таким образом, не германцы сами по себе разрушают римскую империю, а внутренния неустройства подкашивают ея жизненныя силы, и общественное разложение отдает в руки варваров земли, которыя великое государство уже не в состоянии отстаивать.

II. Рим и вестготы (нашествие Алариха).

Реформы Диоклетиана и Константина

Разсказанныя события наглядно свидетельствуют о росте наступательной силы варварскаго мира. Императоры не могли не понимать серьезной опасности, которою германцы угрожали спокойствию Римскаго государства. С другой стороны, они хорошо замечали ослабление единства и крепости самой империи от постоянных переворотов в центре и возстаний в провинциях. Необходимы были существенныя реформы в устройстве и управлении государства, чтобы возродились его силы сопротивления внешним ударам и внутренним неустройствам. В конце III в. такое коренное преобразование было действительно предпринято Диоклетианом (284—305 г.). Живыя еще в I в. по Р. Хр. предания республики мало-по-малу заглохли; государи римскаго мира давно оставили демократическую политику первых времен, и в обществе не намечалось таких классов или групп, которые могли бы завоевать и отстоять свободныя формы государственнаго строя. Все способствовало расширению монархическаго абсолютизма; но истинно монархическия учреждения еще не были выработаны: император продолжал считаться избранником народа; сенат по закону разделял с ним правление, как бы олицетворяя гражданство. Такое положение лишало монархов необходимой для них силы, так как им не хватало надежных и послушных органов действия.

Диоклетиан задался целью завершить развитие Римской монархии. Вся полнота верховной власти была решительным образом сосредоточена им в особе императора, который обратился в настоящаго деспота (dominus), независящаго ни от чьего избрания, никем не ограничиваемаго в своем могуществе и самовольно назначающаго себе преемника. Пышная обстановка, сложный этикет, роскошь и блеск, заимствованныя из придворных нравов царей востока, должны были служить внешним выражением всесилия правителей римскаго мира. Император хотел играть роль солнца, дающаго всему жизнь: как солнце, он должен был ослеплять своим сиянием тварей земли; как солнце, высоко царит над землею, являясь божественным существом, недоступным для простых людей. Высшее руководство различными отраслями управления (двором, внутреннею безопасностью, финансами, судом и т. д.) было централизовано в руках первых сановников императора (по нынешнему министров), безусловно ему подчиненных, им назначаемых и сменяемых. Этим последним, в свою очередь, должно было служить и повиноваться многочисленное чиновничество, сложною лестницею разместившееся между государем и народом, разделявшее их почти непроницаемою стеною. Оно было безпрекословно обязано исполнять все указы, исходившие сверху и передававшиеся последовательно (»иерархически») от старшаго должностного лица к младшему. Внушительная армия и искусно устроенная полиция были предназначены для охранения реформированной империи от внешних и внутренних врагов. Свобода, и самоуправление совершенно отнимались у жителей; граждане (cives) окончательно обращались в подданных (subjecti).

Новая империя выбрала для себя и новый центр: старый Рим не мог быть подходящею столицею для абсолютной монархии Диоклетиана; она перенесена была на восток и скоро утвердилась в Византии, преобразованной Константином Великим (306—337), в Новый Рим—Константинополь. Государство, казалось, крепко объединило общество, начинавшее распадаться, подчинив его самодержавному правителю, связав стройною системою учреждений, которыя обезпечивали быстрое осуществление высшей воли монарха при помощи твердой администрации и должны были держать население в полной покорности. Реформы были произведены помимо участия самого общества, лишь в видах упрочения верховной власти императоров и могущества монархии. Положение новаго государства было нелегкое: чтобы отстаивать свою безопасность, оно нуждалось в постоянной напряженной работе населения и в огромных денежных средствах для содержания очень большого двора, громаднаго войска, безчисленнаго чиновничества. Оно обращалось для удовлетворения этих нужд к обществу с тяжелыми требованиями, облагая народ высокими податями и повинностями, гнет которых все увеличивался. Между тем государство не имело под собою общества богатаго и сильнаго, которое могло бы много жертвовать в его пользу из своего достояния. Большинство крестьянства было лишено земли притеснениями крупных собственников, с которыми оно не в силах было бороться, и обращено в зависимых земледельцев (coloni), возделывавших чужую землю и погруженных в тяжелую нужду. Среднее землевладение было также разорено, благодаря продолжительной военной анархии, которую империя пережила в III в. Ремесленные классы страдали от разстройства промышленности и торговли. Внизу общества, несмотря на многочисленныя освобождения, всетаки оставалась значительная безправная рабская масса. Народ бедствовал, а государство мало заботилось об интересах населения. Реформа была выгодна лишь для высшаго класса, богатой и сановной сенаторской аристократии, на которую империя опиралась. Члены ея владели обширными имениями; им щедро раздавались императорския земли, и они захватили все высшия должности, дававшия им значительную власть и большие доходы. Они собственно и правили народом, и правление это было тираническое: «магнат» угнетал бедный люд и как крупный помещик, и как всесильный наместник, уполномоченный императора. Кроме высших представителей правящаго класса новое государственное устройство ставило в благоприятное материальное положение сословие чиновников вообще: они находились под покровительством государства, как его слуги, получали обезпечивавшее их жалованье, и имели возможность обогащаться поборами с населения. При низком уровне общественной нравственности в изучаемое время, поборы эти часто обращались в настоящий грабеж.

Таковы были единственныя привилегированныя группы; большинство же несло на себе одне тяжелыя обязанности, не видя ни уважения к своим правам, ни улучшения своего благосостояния. Опасаясь уклонения от налогов и повинностей, государство постаралось закрепостить все низшие классы общества, чтобы облегчить себе контроль за ними. Так, крестьянин был пригвожден к земле, ремесленник к своему цеху, мелкий землевладелец (кураил) к городу, в котором он должен был нести разорительную службу по местному управлению, солдат к войску, даже мелкий наименее обезпеченный чиновник к канцелярии; от отца к сыну неумолимо передавались им трудныя обязанности; они должны были работать по принуждению, и государство жестоко преследовало и строго наказывало каждаго за недоимку, неисправность или уклонение от повинностей. Вследствие такого положения империи и такого направления политики не могла выработаться солидарность между государством и все более разоряющимся обществом. Страх, ненависть или безнадежное равнодушие охватили население; все служили государству, как рабы, и никто не хотел стоять за него, как гражданин. Усталость или отвращение—плохия свойства в населении государства, которому угрожают серьезныя опасности. Внутреннее разложение должно привести к распадению огромнаго целаго, утерявшаго связь, дававшую ему жизнь, утерявшаго сознание, что, защищая государство, народ борется за свое благо. Высший класс, несмотря на привилегии, которыми он был наделен и которыя делали его всесильным, также мало обнаруживал готовность самоотверженно трудиться для государства. Распадение зашло уже так далеко, что сам Диоклетиан, предпринявший реформы для объединения власти, для удобства администрации разделил империю на четыре части, предоставив лицам, стоявшим во главе трех из них, почти «верховныя» права и непосредственно руководя делами лишь на востоке.

Примирение империи с церковью

В числе явлений, подтачивавших крепость Римской империи в первые века, важное место занимала та борьба, которую языческое государство вело с распространявшимися во всех углах римскаго мира христианством: новая вера привлекала к себе самые лучшие и самые сильные элементы древняго общества, а организованныя против христиан гонения, не будучи в состоянии победить их, безполезно отнимали у государства силы и лишали его поддержки христианских граждан. Императоры довольно поздно поняли это, и только Константином Великим совершено было примирение государства с религиею Христа. Этот замечательный государь, закончивший реформы Диоклетиана, видел в прекращении религиозной распри, долго разстраивавшей империю, важное условие для возстановления ея внутренняго единства. Закон Константина (миланский эдикт 313 года) объявлял христианство равноправным со всеми допущенными империею культами, многочисленные поклонники Распятаго призывались к службе государству, которое перестало насиловать их совесть и обещало им покровительство, а руководившая ими церковь получала характер самостоятельнаго государственнаго учреждения. История назвала Константина «Великим» именно за установление «религиознаго мира» в империи, и несомненно этот государственный акт его имеет первостепенное всемирно-историческое значение, знаменуя победу новаго мировоззрения. И он привел к очень важным непосредственным следствиям и в религиозно-нравственной, и в общественной областях, так как им создавалась широкая возможность для церкви влиять гуманизирующим образом на различныя стороны жизни; но общие политические расчеты императора на деятельную и продолжительную поддержку христианскаго общества, невполне оправдались. Христианские подданные императора подвергались тому же гнету государства, которое вообще убивало в народе чувство преданности к империи; а церковь, в которой империя думала найти крепкую опору, одушевлялась целями, не совпадавшими с интересами государства. Проповедуя людям спасение душ и презрение к земным благам, она не могла развивать в них гражданская добродетели, не могла воодушевлять их к борьбе за величие государства. Веруя в то, что она единственная носительница высшей истины, она не могла стать сама покорною слугою империи, а, напротив, скоро выдвинула теократическую идею о первенстве церкви над государством и желала подчинить себе последнее. В церкви уже установилось учение о «царстве Божием на земле», царстве всемирном, которое должно включить в себя все народы и в котором равны между собою варвар и римлянин. Оно будет как бы приуготовлением будущаго небеснаго царства. Церковь должна быть главою его на земле; существование империи для него необходимо. Такая точка зрения не могла поддерживать в населении римскаго патриотизма. Наконец, христианская церковь, которая скоро сделалась господствующею и должна была служить единству империи, сама в это время была раздираема внутреннею борьбою с ересями, особенно с арианством, и она вовлекла государство в эту борьбу, что подало повод к новым преследованиям и новым волнениям, разрушившим мир, растрачивавшим силы, пагубно действовавшим и на нравственность.

Обращение готов в христианство

В то время, как империя пытается возвратить себе потерянное единство и крепость, могущество варварскаго мира, все растет. На черноморских берегах господствуют готы. Они распадаются на два большия племени. В Нижне-Дунайской равнине (в бывшей Дакии, обратившейся в «Готию») живут тервинги (вестготы); восточнее за Днестром вплоть до самых приволжских стран широко разселились грейтунги (остготы). Каждое из этих племен распадалось на мелкия колена, но часто во главе их появлялись национальные короли. В течение IV века между готами стало распространяться христианство. Главным учителем новой веры у них был Ульфила (Ulphilas, Wulphila), родившийся около 310 г. в области вестготов, но происходивший от пленной семьи малоазиатских греков, перевезенной на Дунай. Он составил с помощью греческаго алфавита азбуку для готов, перевел на их язык библию, и этот древнейший памятник готской письменности, сохранившийся до нас только в отрывках, является очень важным источником для изучения старо-германскаго языка и литературы. Ульфила, котораго часто называют «Моисеем готов», будучи сам арианином, как многочисленные жители восточных провинций империи, проповедовал своим новым соотечественникам учение этой секты, хотя и осужденное Никейским собором (325 г.), но пользовавшееся покровительством нескольких императоров. Таким образом, готы мало-по-малу, оставляя поклонение Одину, переходили в арианство, а через них оно перешло и к другим германским племенам. Это религиозное различие оказалось потом важным препятствием для слияния германцев, занявших в V в. западныя провинции империи, с туземным римским населением.

В борьбе между империей и готами в начале IV в. произошла некоторая передышка. Они живут более или менее в мире с империею, как бы удовлетворенные уступленными им землями; иногда только возобновляются с их стороны неприязненныя действия, с которыми римския армии справляются вполне успешно. Особенное значение во второй половин IV в. приобрела восточная отрасль готскаго племени. Царство Германриха Остготскаго простиралось не только на область, занятую его племенем; ему подчинены были также мелкие финские народцы Поволжья; в его государство входили, вероятно, некоторые и славянские элементы; ему повиновались вестготские конунги и другие германские вожди. Современные летописцы утверждают даже, что он объединил под своею властью огромное пространство от Волги до Тейсы и Балтийскаго моря. Однако разсказы эти, нужно думать, преувеличены, и самая держава Германриха, должно быть, не отличалась большою сплоченностью; это видно из того, что она распалась и исчезла от перваго нанесеннаго ей удара. Правда, что удар этот был ужасный. Он дан был гуннами.

Переход вестготов в пределы империи

Это тюрко-монгольское племя долго кочевало в глубине среднеазиатских степей, постепенно подвигаясь на запад. Отдельныя орды его проникали понемногу в равнину Волги, а в конце IV в. вся масса гуннов устремилась в Европу. Это были страшные люди. Дикие и свирепые, безобразные по внешности, грубые по нравам, воинственные и неустрашимые, жадные до добычи, удалые конники, стойкие и хитрые, они казались непобедимыми. Римский историк Аммиан Марцеллин оставил нам очень яркое описание гуннов, которые представлялись образованным римлянам исчадием демонов.

Вся сила их перваго бурнаго натиска обрушилась (ок. 375 г.) на остготов. Храбро сражался Германрих с ужасными восточными завоевателями; но победить ему не удалось, и он погиб в бою, а племя его было захвачено громадною нахлынувшею волною и вовлечено в новыя передвижения обратно на запад. Орда пошла, увеличиваясь, как лавина, покоренными по дороге народцами, по направлению к Паннонии (нынешняя Венгерская низменность) и потеснила на пути вестготов, которые придавлены были к Дунаю. Необозримая масса этого племени,—их было 200,000 человек способных носить оружие мужчин, с женами, детьми и стариками (т. е. всего около 700,000—900,000 человек),—должна была, искать убежища на землях империи.

В это время империя была разделена на две половины, и на востоке правил Валент. В 376 г., когда он находился в Антиохии, к нему прибыло посольство вестготов с просьбою приюта и пропитания и с предложением подчинения и службы. Валент колебался; внушительное количество варваров страшило его. Но советники скоро убедили его в выгодности сделки: император приобретал солдат, которые сделают его непобедимым. Сам он, как арианин, был склонен покровительствовать готам; он принял их в свое подданство, разрешил им разместиться гарнизонами в Мизии и приказал местным властям снабжать их провиантом. Варвары обязались явиться на почву Римской империи безоружными; но они не выполнили этого условия, так как заведывавшие переселением римские чиновники согласились за деньги оставить им их мечи. Несколько дней длилась опасная переправа. Вестготы, обезумевшие от страха и голода, бросались в реку, на чем попало, быстрое течение уносило вниз наскоро сколоченные плоты и легкие челноки, и многие из них погибли.

Таким образом не в качестве завоевателей вступило на землю империи одно из самых многочисленных германских племен; оно принято было под защиту с обязанностью военной службы во время бегства от страшнаго врага. Положение вестготов в империи было незавидное. Они сразу подверглись эксплуатации корыстолюбивой римской администрации. Обязанные выдавать готам даром казенные съестные припасы, чиновники утаивали в свою пользу назначенныя для этого деньги, вследствие чего готы терпели недостаток в продовольствии и принуждены были отдавать все свое имущество и даже продавать в рабство жен и детей, чтобы приобрести незначительное количество хлеба или мяса. Но и для государства такая масса вооруженных варваров могла быть очень опасна. Голод и притеснения побудили готов к открытому мятежу. Нестройною, но сплошною толпою двинулись они прямо к столице. Сам Валент выступил против них во главе своей лучшей армии, но войско его потерпело поражение при Адрианополе (378 г.), и сам он пал в бою. Шайки разсвирипевших варваров разсыпались по всему полуострову, лишенному защитников, и так разорили страну, что (по выражению одного отца церкви) «не оставили в ней ничего, кроме неба и земли». Недовольные своею судьбою рабы и крестьяне массами перебегали к ним. Только через несколько лет удалось справиться с ними знаменитому полководцу Феодосию, который призван был в соправители западным императором Грацианом, а после смерти его сделался сам императором и еще раз соединил вместе обе половины империи. Феодосий разбил по частям отряды готов, занимавшиеся грабежом, а с вождями главных сил заключил договор, по которому они обязывались быть послушными и подчиненными союзниками и получали квартиры и содержание в разных местностях Балканскаго полуострова (382 г.). Таким способом готы были замирены, и энергичный император умело держал их в повиновении в продолжение всего своего царствования. Феодосий ясно понимал, что присутствие в империи таких значительных и неупорядоченных варварских элементов должно препятствовать дальнейшему правильному развитию страны; но он видел вместе с тем, что вытеснить их за ея пределы уже нет возможности и что без них, за неимением достаточной римской армии, даже нельзя обезпечить защиты дунайской границы от других посягательств. Все войско Восточной империи скоро подверглось сильной варваризации. Ревностный сторонник православия, Феодосий не решался даже запретить готам их арианское богослужение. Константинополь кишел варварами: они служат в гвардии императора, их вожди приобретают даже важные посты при дворе. В местах своего постоя они производят нередко насилия над жителями. Общественное мнение, особенно литература, резко протестует против наплыва варваров, но правительство должно преклониться перед силою вещей.

Федераты и лэты

В то самое время, когда на востоке остготы были захвачены гуннским нашествием и невольно присоединились к их странствующей орде, а вестготы вступили на Балканский полуостров на западе вдоль рейнской границы, наместникам императоров IV в. приходилось постоянно удерживать все усиливающийся напор германских племен—бургундов, аллеманнов, франков. Они часто врываются в Галлию, которая вся разорена от их безпрерывных опустошительных набегов. Империя не отталкивает варваров и тут, а добровольно принимает в свои пределы и разселяет на почве Галлии очень многочисленные обрывки племен в виде союзников (федератов), которым даже уступаются нижне-рейнския территории, или военных поселенцев (лэтов), которые работают на розданных землях в качестве подданных императора и образуют особые военные отряды. Все эти варвары несут пограничную военную службу в интересах империи против своих вторгающихся в нее одноплеменников. Варвары соглашаются очень охотно на такие договоры, добиваются их и счастливы ими; так далеки они от мысли о завоевании империи; их вожди ищут римской служебной карьеры и часто достигают высших военных командований. В пограничных войнах против германцев солдаты-варвары помогают римским полководцам одерживать блестящия победы. Но эти массы варваров, внедрившихся в состав населения Галлии или верхне-дунайских провинций, в которых повторяется та же картина, постепенно «германизируют» занятыя ими местности; римская стихия не может уже уподобить их себе: германская кровь все расширяющимся потоком вливается в римския земли на запад, и резкость пограничной черты между римским и варварским миром сглаживается все больше и больше—ослабевающий тут элемент мало-по-малу заменяется новым, свежим и сильным.

Преемники Феодосия

Феодосий, несмотря на крупный правительственный талант и большую личную энергию, не мог обезпечить за государством продолжительнаго внешняго мира и прочнаго внутренняго порядка. После кратковременнаго усиления, благодаря реформам Диоклетиана и Константина, империя вновь стала приходить в упадок, так как язвы ея не могли быть излечены ими. Сам Феодосий, повидимому, не верил в жизненность возстановленнаго им единства. Умирая, он счел нужным разделить империю на две половины и дал восточную старшему сыну, 18-летнему Аркадию, а западную—11-летнему Гонорию. Печальные годы настают для империи после смерти последняго выдающагося ея государя. Ко всем указанным выше общественным бедствиям и религиозным раздорам присоединялось теперь еще то обстоятельство, что новые монархи, из которых один был слабоумным ребенком, другой несложившимся, вялым и сонливым юношей, не проявляли ни способностей, ни стремлений к деятельному руководству политическими делами. Такия свойства правителей давали полный простор самым наглым и низким интригам между вельможами, добивавшимися власти. Придворныя козни уже не раз бывали причинами кровавых преступлений и дворцовых революций, а теперь оне должны были окончательно запутать положение государства.

Феодосий, желая, чтобы престол во всем греко-римском мире сохранился в руках членов его дома, не мог не понимать, что сыновья его не подготовлены к несению тяжелой чести, которую он на них возлагал: он дал обоим руководителей-советников. Рядом с Аркадием стоял Руфин, человек умный и тонкий, родившийся в Галлии в самых низших слоях общества и собственною ловкостью создавший себе карьеру. Хитрый царедворец, он искусно заслужил доверие императора и достиг высокаго звания префекта претория; но это не был истинно-государственный деятель, а настоящий искатель приключений, думавший лишь о собственном возвышении, равнодушный ко благу государства, которое он беззастенчиво грабил, пользуясь безнаказанностью перваго сановника. На западе же мы видим в качестве заместителя малолетняго государя очень замечательную личность. Варвар по происхождению и христианин лишь по внешности, Флавий Стилихон, однако, глубоко уважал римскую культуру, которую он сам в значительной степени усвоил, и питал к империи искреннюю привязанность. Блестящий полководец, он обладал вместе с тем и крупными правительственными талантами: хотя также очень честолюбивый, он не ограничивался все-таки преследованием однех эгоистических целей, а один из последних одушевлялся идеею служить величию Рима и честно бороться против разрушавших его бед.

Стилихон был другом умершаго императора, он получил руку его приемной дочери Серены, и эта даровитая женщина, сильная волею и страстно желавшая быть первою в государстве, завладела воспитанием Гонория и стала для мужа видною опорою в делах правления. Стилихон сумел реорганизовать войско, установить искусную систему договорных отношений с пограничными варварскими князьями, с которыми ему, их соотечественнику, приходилось быть всегда готовым к войне. Он заботился о правосудии, о мягкости при взыскании податей, и им введена была в религиозных делах разумная терпимость, которая дала населению отдохнуть от преследований, применявшихся Феодосием не только к язычникам, но и к христианам, уклонявшимся от никейскаго исповедания. Странно видеть варвара отстаивающим римскую государственную и культурную идею, когда римляне сами ее забыли; но в таком виде часто обнаруживается влияние высшей цивилизации на выдающагося представителя еще мало тронутой ею расы; и такие контрасты, когда для спасения государства работают люди, чужие ему по крови, при апатии большинства и безпечности правящих классов, иногда проявляются в периоде великих общественных кризисов.

В числе разрушительных сил, подтачивавших государство, не последнее место занимала вражда между обеими половинами расколовшейся империи—эллинским востоком и романским западом: вражда, коренившаяся в самом факте завоевания стран греческой культуры Римом, поддерживалась различиями языка, быта и этнографических особенностей и обострялась соперничеством стараго Рима с новым Константинополем, который отнял у перваго часть его славы и значения. Соперничество это в изучаемый момент как бы воплощалось в ненависти друг против друга первых советников государей; а по примеру ея загоралась зависть между двумя братьями, призванными к великой исторической роли и способными лишь на мелкия душевныя движения и ничтожныя дела. Стилихон присутствовал при последних минутах Феодосия, и тот поручил ему наблюдение за обоими сыновьями. Романизованный варвар смотрел на слова императора, как на юридический акт. Он стоял во главе почти всех военных сил и захватил в свои руки всю казну Феодосия; таким образом войском и деньгами он мог подкрепить свои притязания. Заявление им своих прав опеки и над Аркадием встретило однако жестокий отпор со стороны Руфина. Стилихон удержался от междоусобной войны, поджидая, когда сами обстоятельства потребуют его вмешательства в дела востока, и предоставляя константинопольскому двору ослаблять себя кознями и заговорами.

Все указанныя условия, разлагавшия крепость учреждений и правильность администрации, выдвигали на первый план варваров, которые были расквартированы в качестве союзных племен или вспомогательных отрядов в различных местностях. Они проникли уже и в сердце государства и почти составляли большинство в армии. При ослаблении правительственной власти они получали возможность свободно хозяйничать в стране. Между такими варварами самыми многочисленными были вестготы. Разбросанные гарнизонами по различным населенным пунктам Балканскаго полуострова, постоянно подвергавшиеся вымогательствам римских чиновников, они чувствовали опасность потерять племенную целость и инстинктивно стремились объединиться около национальнаго вождя и приобрести в собственность сплошную территорию. Традиции военной избирательной монархии были живы у готов, и они, по старому обычаю, собрались на бурное вече, подняли на щит уже прославившагося воина Алариха и торжественно обнесли его вокруг вооруженной сходки, провозглашая конунгом.

Новый вождь принадлежал к знатному роду «Balta» (»храбрецов»), из котораго готы и раньше выбирали себе королей. Аларих родился около 370 г.; в юности пережил ужасы гуннскаго нашествия, опасности переправы через Дунай и тяжелыя лишения, которыя терпели его соплеменники уже на почве империи. Выросший в лагере, он отличался дикою смелостью, свойственной вообще германским предводителям; но находясь в сношениях с римлянами, он выработал в себе и ту особую сметливость, коварство, искусство всматриваться в обстоятельства и извлекать из них выгоду, которыя также часто характеризуют варваров при их столкновениях с государствами высшей культуры. Эта культура уже коснулась готскаго вождя, затронула его впечатлительность и не могла не увлечь его своими удобствами. Он видел таких же варваров, как он сам, Гайнаса, самого Стилихона, в роли важных сановников государства. Феодосий давал и ему самому второстепенныя военныя поручения, и в нем теперь зажглась страсть завоевать для себя крупный пост в империи. Готскому королю нельзя было отказать в политической дальновидности, и он ловко сумел воспользоваться смутами, вызванными интригами правителей после смерти Феодосия, чтобы попытать счастья в борьбе с великим государством.

Поход Алариха на Грецию

Сплочение готов около племенного короля обнаружило их силу. Заволновались опять их отряды, наводнили Фракию, проникали в Фессалию и дальше на юг, готовились соединиться вместе, чтобы идти на Константинополь. Руфин, мечтавший не только об упрочении в своих руках правительственной власти, но даже об императорской короне, хотел найти в Аларихе выгоднаго сторонника; вот почему он обрадовался движению готов и обещал Алариху наделить его народ землями и отдать ему военное управление провинциею Иллирией, если тот обяжется поддерживать его притязания. Обещания он подтвердил богатыми подарками, и подкупленный варвар, разсчитывая на еще более щедрую награду в будущем, согласился пока, остановить свои набеги. Однако Руфин вскоре погиб во время военнаго бунта в Константинополе, и обманутый в своих ожиданиях Аларих решил силою добиваться желаемаго. В огромном количестве двинулись готы против столицы, которая только дорогим выкупом освободилась от ужасов осады и разграбления, так как была плохо обороняема сомнительно настроенным и также полуварварским войском. Аларих спустился в Грецию; он пощадил почему-то Афины и даже, говорят, любовался Акрополем, стоявшим тогда еще в полной красе. В небольшом кружке афинскаго образованнаго общества, оставшемся верным старой языческой философии, стали ходить слухи, что сам Ахиллес в чудесном вооружении, воспетом Илиадою, и даже богиня Афина появились на стенах города и устрашили Алариха. Но отступив от Афин, готы расхитили сокровища элевсинскаго храма, наводнили Пелопоннес и грабили города и поместья.

Константинопольское правительство, руководимое неспособным Эвтропием, бездействовало. Тогда появился в Греции с войском Стилихон, объявляя, что он идет спасать империю от врагов. Он намеревался уничтожить Алариха в Пелопоннесе, затем отправиться в Константинополь, получить там в силу оказанной услуги высшую власть и объединить империю, если не под скипетром одного государя, то под управлением одного перваго сановника. Таким образом, мы видим друг против друга двух германцев: один преследует свое племенное дело, хотя и не отказывается от подданства империи; другой прямо отстаивает достоинство ея против перваго. Аларих был загнан Стилихоном в горы Элиды, но при помощи хитрости ему удалось прорваться сквозь окружившее его кольцо вражеских сил и уйти на север, а подозрительный Аркадий под давлением своих советников резко потребовал от Стилихона немедленно очистить земли восточной империи, грозя в случае неповиновения объявить его врагом отечества. Стилихон удалился, а с Аларихом был заключен договор, по которому восточный император предоставлял ему по давнишнему его желанию военное начальство в Иллирии (с титулом dux), а его готы, подтвердив свою верность империи, были поселены на землях этой провинции, опустевшей от постоянных набегов, но богатой плодородием почвы и великолепными пастбищами. Кроме того, воинам роздано было полное вооружение и одежды, и все племя обильно снабжено провиантом, впредь же оно должно было кормиться на средства жителей, в домах которых готам назначен был постой. Наконец, Аларих, занимая страну, завладел всеми крепостями, арсеналами и государственными магазинами, так что стал в Иллирии твердою ногой.

Первое нападение Алариха на Италию

Восточные правители надеялись достигнуть важнаго результата: избавиться от постояннаго страха вестготских нападений и, испоместив готов Алариха в провинции, пограничной с Западной империей, приобрести в них необходимых защитников от дальнейших поползновений Рима на самостоятельность Константинополя. Аларих хорошо понял, что условия договора обращали его в неизбежнаго посредника в предстоящих распрях, которыя сулили ему неисчислимыя выгоды. Он направлял уже свои взоры на Италию, подготовляясь к вторжению в прославленную страну и постоянно пополняя силы своего племени из задунайскаго мира, который кипел рвавшимися к удалым предприятиям германскими и тюркскими элементами.

Стилихону также было ясно, что придется помериться силами с Аларихом на италийской почве, и он употребил все усилия, чтобы организовать хорошую оборону. Римских войск в Италии было немного—вся армия и тут была сильно «варваризована»; оказалось необходимым покинуть наиболее отдаленныя провинции, чтобы лучше охранять ослабевший центр. Стилихон решил вывести легионы из Британии, предоставляя страну ея собственной судьбе. Отозвана была в Италию и значительная часть рейнской армии, и все эти войска предназначались для защиты Рима и других городов полуострова, которые снабжены были новыми укреплениями. Чтобы обезпечить спокойствие на германской границе, заключались новые договоры с франками и аллеманнами. Им давались новыя земли в Галлии и Рэции, и они должны были в качестве федератов защищать империю от своих зарейнских и задунайских родичей. Варварские вожди и их отряды покорно служат Стилихону, который умел возбуждать в них почтение к своему авторитету и к величию империи, которую он представлял. В уме смелаго полководца вырос обширный план защиты империи с помощью варваров, которые своею храбростью возродили бы ее от великаго безсилия. Но для достижения этой цели надо было обуздать новаго черезчур усилившагося соседа.

Среди таких тревожных обстоятельств открылся для римлян V века. Следя за приготовлениями Стилихона, Аларих также не хотел терять времени. В ноябре 401 г. он поднялся с своим племенем, перешел границу Италии и осадил Аквилею. Поход его был ускорен подстрекательствами Аркадия: он побуждал Алариха заставить западнаго императора отказаться от всяких притязаний на Иллирию, которую Рим оспаривал у Константинополя. На самом же деле, толкнув Алариха в Италию, он хотел удалить с востока союзника, который уже опять казался неприятным; сам же Аларих имел в виду, повидимому, получить для своих готов еще более удобныя и богатыя места оседлости, а не посягать на целость империи.

Стилихон за недостатком готоваго войска в Италии поспешил на Дунай вербовать ополчения аллеманнов и других варваров. При наступлении следующей весны он спустился во главе их с Альпийских высот и нанес решительный удар Алариху. Последний уже угрожал Милану, за стенами котораго спрятался устрашенный Гонорий, до тех пор ничего не думавший о своих обязанностях правителя, а безпечно предававшийся любимой потехе, дрессировке боевых петухов. В день праздника Пасхи, 6 апреля 402 г., оба вождя встретились у города Полленции. Аларих был разбит и после вторичной неудачи при Вероне должен был вернуться в Иллирию. Хотя христианские писатели, напр., историк Оросий, жестоко обвиняют Стилихона за осквернение кровопролитием святого дня, но победа при Полленции имела очень важное значение. Италия была ограждена от вестготов, и панегирист Стилихона, поэт Клавдиан, сравнивает его подвиг с торжеством Мария над кимврами. «Учитесь, восклицает он, обращаясь к варварам, учитесь, безумные народы, почитать Рим («Discite vesanae Romam non tempre gentes»)!» Гонорий явился в древнюю столицу и отпраздновал великолепный триумф, в котором перед глазами жителей вечнаго города прошла длинная процессия пленных германцев и в последний раз в стенах большого Флавиева амфитеатра даны были гладиаторския игры.

Вторжение Радагайса

Но с севера надвигалось новое нашествие, и недостойный триумфатор поспешил скрыться в Равенне, неприступной среди окружавших ее лесов и болот, забывая «славу вечной победы над варварами» и представляя защиту империи военачальнику, который только что доставил ему случай показаться перед подданными в незаслуженном блеске. Опять трудная задача ложилась на плечи Стилихону. Сосредоточение войск в Италии ослабило оборону северных провинций. Это усилило движение туда германских племен, и в 404 г. многочисленныя полчища, составленныя из различных народцев, под предводительством суроваго вождя Радагайса, переходят через Альпы, обрушиваются на Италию и свободно гуляют по ней, доходят до центра полуострова, разоряя все на пути. Нашествие было настолько жестоко и сначала так успешно, что страх охватил самый Рим. Среди всеобщей паники Стилихону лишь медленно удалось организовать войско, одно зерно котораго состояло из легионеров, главная же масса из германских наемников и рабов, и только в 405 г. после ряда успешных стычек он загнал варваров на Фэзуланския высоты (около Флоренции) и окружил их со всех сторон. Там они скоро стали погибать от голода и болезней и тысячами падали от вражеских стрел; остальные принуждены были сдаться, вождь их был казнен, а пленные проданы в рабство, и только жалким остаткам удалось бежать за Альпы.

Во второй уже раз Италия спасена энергиею Стилихона; но заальпийския провинции, очищенныя римскими легионами, наполняются разноплеменными варварами: дунайския провинции—Рэция, Норик (не говоря о Паннонии, которая во власти гуннов) уже и раньше наводнены ими; бургунды, аллеманны и франки окончательно утверждаются на левом берегу Рейна; свевы, вандалы и аланы проникают даже за Пиренеи и временно хозяйничают в Испании. Современный церковный писатель Сальвиан Марсельский разсказывает, что галло-римское население не хочет обороняться и прогонять варваров. Тупое равнодушие к судьбам империи и покорная апатия овладевают всеми. «Люди только и думают о пище и сне». Св. Иероним в красноречивом письме, полном горечи, изображает мрачное зрелище расчленения империи. Итак, мы видим, что варвары прочно оседают в провинциях империи, только когда императорское правительство, обезсиленное внутренним истощением, отказывается их защищать; завоевательныя нашествия представляют лишь исключения. Варварский мир, соприкасающийся с римским, расширяется по мере того, как сжимается последний; но даже те варвары, которые занимают места, освобождаемыя империей, не разрушают ее, а признают обыкновенно ея верховную власть. А против нападающих племен, несмотря на то, что далеко зашло разложение государства общества, империя еще может победоносно бороться.

Гонение на Стилихона

Бедственное положение государства усиливается оттого, что общество все больше и больше теряет внутреннее единство и солидарность. Тайные заговоры лишают империю необходимых ей деятелей. Жертвою предательства придворных завистников пал и Стилихон. Враги обвинили его перед императором в намерении завладеть престолом для своего сына, в тайных сношениях с Аларихом и измене империи. Гонорий, который тяготился опекою Стилихона, забывая об оказанных им услугах, приказал предать его смерти. Что обвинения были лживы, это ясно из самаго поведения Стилихона: он не стал защищаться, хотя при помощи преданных ему варварских сил мог бы легко сокрушить противников; он не желал спасать себя мятежом и пал, пораженный мечем исполнителей воли императора у входа в одну из равеннских церквей, где хотел найти убежище. Так империя лишилась единственнаго достойнаго защитника. Это происходило в 408 году.

Гнусный заговор, во главе котораго стоял ничтожный любимец Гонория Олимпий, прикрывался патриотическим воодушевлением против варваров и мнимым религиозным рвением к православию. Убийцы Стилихона, завладевшие властью, подняли во всей Италии жестокое преследование против германцев, ариан и язычников. Разрушались древние храмы, фанатическая ненависть обрушивалась на иноверцев, недовольство населения против пришельцев быстро обратилось в ярость, и ужасающия бойни, в которых принимали участие разнузданные солдаты и разсвирипевшие мирные жители, обагрили почву Италии не только кровью варварских воинов, защищавшихся с оружием в руках, но и их беззащитных жен и детей. Но погибали не одни варвары и еретики; все друзья убитаго правителя объявлены были врагами отечества; в сущности дело представляло лишь придворную интригу, которая поставила страну в новое опасное затруднение... 30000 из расквартированных в Италии союзных варваров, устрашенные и негодующие, покинули свои гарнизоны и ушли к Алариху. Другие, затаив ненависть, ждали удобнаго мгновения, чтобы отомстить.

Второе нападение Алариха на Италию

Описанныя события подали повод вестготскому королю вновь вмешаться в дела запада. Стилихон действительно вел с ним дружеские переговоры, но не для личной преступной цели, а в видах обезпечения защиты распадавшейся империи военными силами вестготов: он предлагал готам окончательно уступить им в собственность какую-нибудь пограничную провинцию и уплачивать им ежегодно определенную сумму денег. Аларих, выставляя себя обманутым вследствие разрыва заключеннаго уже предварительно от имени императора союза, снова двинулся через восточныя Альпы в Италию. Необходимость защиты единоплеменников и единоверцев от преследований являлась для него другим предлогом, оправдывающим нападение. Империя не имела защитников. Власть находилась в руках совершенно негодных правителей, которые в виду врагов продолжали гонения против остающихся в живых сторонников Стилихона, и лишь в последнюю минуту стали нанимать в войско тех же варваров, готов-ариан, гуннов-язычников, от которых они только что освобождали родину.

Рим в начале V в.

Аларих, не останавливаясь в северной Италии, где в крепкой Равенне снова заперся малодушный Гонорий, прошел через разоренную долгими смутами среднюю Италию, направляясь прямо к Риму. Какой-то демон, разсказывает предание, толкал варварскаго конунга к вечному городу. Один отшельник, скрывавшийся в Апеннинах, пытался мольбами остановить его при переходе через горы. Аларих ответил ему: «Не в моей власти пойти назад; неведомая сила влечет меня в Рим!...» Скоро перед глазами вестготов, спускавшихся с Сабинских высот, предстала всемирная столица. На красоте и богатстве великаго города, конечно, отразились многочисленныя бедствия, испытанныя империею. Период его блестящаго процветания прошел. Население его, когда-то, может быть, выше миллиона, значительно упало. Город много потерял также из своей прежней роскоши и великолепия. Но всетаки в нем еще было, как можно судить по оставшимся описаниям, более 45000 жилых домов и около 1800 частных дворцов, представлявших, по выражено одного поэта, как бы «самостоятельные городки внутри города». За новыми стенами, которыми Рим был окружен в конце III в. императором Аврелианом, и могучия развалины которых сохраняются до сих пор, с двух сторон возвышались величественныя массы недавно возникших христианских святынь—соборов св. Петра и св. Павла, а вдоль улиц и на площадях столицы красовались изящные древне-языческие храмы из разноцветных мраморов, громадный амфитеатр и обширные цирки, театры и термы с тенистыми портиками и горевшими на солнце золочеными куполообразными кровлями. Между ними были разставлены чудныя статуи, высились обелиски и стройныя колонны с литыми из серебра фигурами императоров наверху. Великолепныя здания блистали драгоценными украшениями и вызывали в воображении заманчивую картину сокровищ, которыя должны были скрываться в глубине их покоев. Среди вековых памятников славнаго языческаго прошлаго выростали грандиозныя и строгия очертания христианских базилик времен Константиновых и его преемников—Латеран, св. Агнессы, св. Климента, св. Марии Матери Божией (Santa Maria Maggiore) и других святилищ новой победоносной веры.

Древняя столица представляла таким образом странное соединение превосходных образцов древняго искусства с оригинальными созданиями новаго времени. Новая жизнь, появляющаяся там, как будто знаменовала собою рождение новаго Рима, начало новаго ряда веков господства вечнаго города над вселенной.

Контрасты, которыми Рим V в. поражал в своей архитектурной физиономии, повторялись и в населении города: языческия верования невполне уступили в нем восторжествовавшей религии Христа. Как среди знати, так и в черной массе простонародья можно было найти в Риме многочисленных явных и тайных приверженцев язычества. Но одна общая черта, сближала и римлянина-язычника, и римлянина-христианина времен упадка—полное вырождение в них гражданских доблестей и нравственной энергии; так что и представители новой веры утратили под развращающим влиянием тяжелых бедствий ту чистоту и силу, которую вдохнула в первых христиан проповедь евангелия и необходимость героической борьбы за идею. Языческий писатель, историк Аммиан Марцеллин и христианский отец церкви, св. Иероним, оставили нам описание римскаго общества того времени. Картина, нарисованная обоими, совпадает в тех красках, которыми изображается у них разврат, подкосивший силы и верхних, и нижних слоев населения Рима, и делавший их неспособными к смелому акту самоотвержения, даже к твердой самозащите. Такое нравственное состояние римскаго общества было плохим условием для города, который должен был сам отстоять себя от врагов. Настроение общества деморализовалось еще больше разсказами о различных таинственных явлениях, предвещавших недоброе: луна померкла, странныя и страшныя звезды видны были на ночном небе; вспоминали о 12 орлах Ромула, предсказавших будто бы Риму 12 веков существования, которые уже истекли. Грозныя предсказания христианских отцов о неминуемой гибели нечестиваго города в возмездие за зло, причиненное исповедникам и мученикам правой веры, также волновали жителей ужасом, и, несмотря на увещания поэта Клавдиана о мужестве, все, кто мог, покидали столицу и, увозя с собою самое ценное имущество, бежали и укрывались в наиболее безопасных пунктах.

Первая осада Рима

Оставшиеся, вместо того, чтобы дружно приготовиться к защите, ослабляли себя взаимною ненавистью. Среди жителей стали распространяться слухи об измене. Разсказывали, что уединенно жившая в постоянном страхе за жизнь вдова Стилихона Серена из мести призвала Алариха; и находившаяся также в городе сестра Гонория, красавица Плацидия, женщина полная честолюбивых замыслов, поддержанная сенатом, потребовала ея смерти. Несчастная приемная дочь Феодосия и теща царствующаго императора, который последовательно был женат на обеих ея дочерях, была схвачена и через несколько дней задушена в тюрьме. Языческая часть населения столицы объяснила трагическую судьбу Серены карою богов за оскорбление, которое она нанесла раньше религии отцов, захватив для себя часть сокровища храма Весты.

Между тем Аларих окружил город со всех сторон массами жаждавших крови и добычи готских воинов и густыми отрядами гуннской конницы. На мгновение в жителях пробудилась энергия. На стены были подняты метательныя машины, всему населению роздано оружие. Решено было упорно защищаться, и овладевший римлянами порыв храбрости питался надеждою на скорую выручку из Равенны. Готы зорко стерегли выходы из всех городских ворот, и Аларих искусно прервал сношения Рима с Остией, откуда доставлялся необходимый для пропитания столицы заморский хлеб. Жители увидели, что враг серьезно замышляет овладеть городом. Скоро почувствовался недостаток в провианте, так как Рим не готовился к осаде и запасы были незначительны; а затем открылся настоящий голод и его неизбежные спутники—эпидемия и мор. День проходил за днем, а желанная помощь от Гонория не являлась. Варвары опустошили окрестности; улицы и площади были усеяны разлагающимися трупами умерших от чумы, которых надо было хоронить. Всеми овладела паника, и единственным возвышающим душу зрелищем были высокие подвиги благотворительности, которые совершены были вдовою императора Грациана Лэтою и другими знатными римскими женщинами.

Минутное мужество сменилось мрачным унынием, и по настоянию населения, доведеннаго до последней крайности, сенат отправил к Алариху посольство с мирными предложениями. Готский предводитель, возбужденный успехом, потребовал выдачи всего имеющагося в Риме золота и серебра. На вопрос послов: «Что же он предполагает оставить жителям?» Аларих ответил: «Жизнь!» Его пробовали поколебать угрозою: «Население Рима многочисленно, как песок морской, и все это воины, проводящие дни в боевых упражнениях и готовые на отчаянное сопротивление».—«Чем гуще трава, тем легче косить», насмешливо возразил хитрый варвар, которому, повидимому, хорошо было известно малодушие римлян. Он, впрочем, соглашался дать несколько дней перемирия, чтобы осажденные могли обдумать предложение. Возмущенный жестокостью условий, сенат приказал приготовиться к вылазке. Но отчаяние населения скоро убедило правителей, что такое предприятие заранее обречено на неудачу. В этот момент, когда все предавались безумному ужасу, резко проявилась в Риме религиозная реакция в пользу запрещенных властями языческих культов. Старо-римская языческая партия, довольно сильная в самом сенате, громко заявляла, что все бедствия города—наказание и мщение разгневанных богов, и настаивала на возвращении к вере предков. Ревнители старой религии указывали на открытых в городе тосканских жрецов, которые брались при помощи таинственных этрусских богослужений (мистерии) спасти Рим от Алариха. Потерявший голову префект готов был согласиться допустить совершение обрядов, которые объявлены были преступными по законам последних императоров; враждебный христианству греческий историк Зосим разсказывает, что даже римский епископ Иннокентий поколебался и прямо не вооружился против оскорбительнаго для христианства намерения. Но в конце концов власть, разрешив частныя молитвы богам, не отважилась устроить официальную торжественную процессию, которую жрецы считали необходимою для очищения города.

Попробовали опять попытать счастья в переговорах. Аларих смягчил свои требования; благоразумие победило в нем разгоревшуюся алчность. Он назначил в виде выкупа за целость города 5000 ф. золота, 30000 ф. серебра, 4000 шелковых туник, 3000 овечьих шкур с выкрашенною в пурпур шерстью, которыя должны были служить подобием панцыря для наиболее именитых воинов Алариха, и 3000 ф. перцу, до котораго варвары были очень лакомы. Сенат принужден был согласиться, но договор подлежал утверждению Гонория, и в Равенну было отправлено специальное посольство, которое должно было также передать императору предложение Алариха о заключении общаго мира и союзных отношений. Последний утвердил соглашение города Рима с вождем вестготов, но оставил без ответа мирныя предложения. Обедневшему городу трудно было найти в своей казне нужное количество золота; специально назначенный на всех налог также не доставил необходимой суммы; пришлось обратить в слитки дорогия статуи старых богов. Между обреченными на это золотыми изваяниями находилось и почитаемое, как великая национальная святыня, изображение римской богини «Virtus». Негодующе языческие писатели горько жалуются, что с тех пор, как распустился в плавильной печи священный символ старо-римской доблести, отлетели последние остатки древняго мужества из сердец римских граждан, и пропало дело великаго города и всей империи. Нужно только спросить себя, не гораздо ли раньше потеряли храбрость далекие потомки некогда славных героев.

Получив выкуп, Аларих снял осаду, и жители Рима вздохнули свободнее. Он отступил к северу, и вестготы расположились стоянками в Тусции (Тоскане). Аларих заботился о безопасности местнаго населения, но, несмотря на то, что он строго наказывал за насилия, многочисленныя передвижения отрядов германцев сопровождались грабежами. Число воинов короля значительно увеличилось постоянно перебегавшими к ним массами рабов и колонов, в чисел которых находилось много раньше плененных варваров. Говорят, что до 40000 таких перебежчиков прибыли к Алариху. Дальнейшия свои намерения он ставил в зависимость от действий Гонория, т. е. от его согласия обезпечить готам прочное положение в империи. Новое посольство римскаго сената умоляло императора снизойти на желание Алариха. Ничтожный Гонорий находился всецело в руках у своих советников. Пока силен был Олимпий, низвергнувший Стилихона, равеннское правительство продолжало безсмысленное и жестокое преследование своих врагов—еретиков и варваров, разыскивало последних приверженцев прежняго правителя и предавало заподозренных безчеловечным пыткам. По отношению к вестготскому вождю оно выказывало пренебрежение, не оправдываемое его собственным безсилием. Приказано было приступить к вооружениям, но не хватало военных сил.

Император Аттал

Аларих, видя упорство равеннскаго императора, снова, двинулся к югу и во второй раз обложил Рим. Он не открывал, впрочем, решительных военных действий, выжидая ответа Гонория на определенно поставленныя им условия, которыя должны были передать императору римскому уполномоченные, снова посланные к нему, с самим епископом Иннокентием в их числе. Варвар соглашался очистить Италию, но требовал уступки готам провинций Норика, Венеции и Далматии и ежегоднаго жалованья деньгами и хлебом, а для себя звания высшаго римскаго военачальника (magister militum). В отплату за это он не только обещал мир, но готов был поклясться за себя и за готов в подданстве и верности империи. Условия Алариха были, собственно говоря, выгодны для правительства Гонория: принятие их не только избавляло центр римскаго мира от готскаго нашествия, но в племени Алариха Западная империя приобретала недостававшую ей военную силу, необходимую ей для сохранения господства в провинциях, над которыми еще сохранялась ея власть. Это понято было Иовианом, который новою дворцовою революциею был поставлен на место перваго сановника в правительстве. Но другая придворная интрига опять изменила благоразумное настроение, и раздосадованный Аларих после того, как в Равенне отвергнуты были даже более скромныя требования и не произвели впечатления угрозы, стал действовать решительнее.

У него был теперь новый план—низвести с престола Гонория и заменить его лицом, более сговорчивым и покорным. Захватив гавань Остию и овладев всеми хлебными магазинами, Аларих принудил римлян подчиниться его воле. Сенат объявил Гонория низложенным за его равнодушие к бедствиям империи и столицы и провозгласил императором, по желанию готскаго вождя, городского префекта Аттала. Это был человек греческаго происхождения, утонченно образованный, но легкомысленный и пустой, лишенный государственных талантов, но тщеславный и самоуверенный. Он был язычником, но в угоду Алариху принял арианство. Таким образом, мы видим из поступков короля вестготов, что он не только не собирался разрушить империю, но даже не хотел захватить верховную власть в ней в свои руки. Избранник готскаго вождя был легко признан Римом и значительною частью Италии, находившейся под, страхом готскаго оружия. Только сидевший в неприступных стенах Равенны Гонорий, не отрывавшийся от любимых забав, с наивным или преступным упрямством отрицал совершавшиеся факты.

Аттал однако скоро обнаружил полнейшую неспособность разумно пользоваться властью, доставленною ему Аларихом. Вместо того, чтобы по совету последняго предпринять серьезную экспедицию для завоевания Африки, наместник которой оставался верным Гонорию и прекратил подвоз хлеба в Рим, новый император готовился к походу против Равенны. Гордый своим неожиданным величием, он держал себя высокомерно даже с Аларихом, которому был обязан престолом. Между тем голод опять открылся в городе с ужасающею силою. Бедное население должно было довольствоваться самою отвратительною пищею. Толпа, собравшаяся в цирке,—где, несмотря на народное бедствие, не прекращались представления,—грозно требовала, чтобы назначили цену на человеческое мясо («Pone pretium carni humanae»). Выведенный из терпения Аларих лишил Аттала власти и в конце лета 410 г. раскинул в третий раз свои становища кругом Рима, теперь уже с твердым намерением взять его; он дал уже своим людям обещание предоставить им город на разграбление.

Взятие Рима

Косматые гунны войска Алариха, вооруженные луками и стрелами, и сильные готы, одетые в звериныя шкуры, суровыя дети природы, привыкшие к приключениям войны и опасных странствований, с жадным нетерпением ожидали, когда они вступят, наконец, в столицу, в которой сложены все сокровища, отнятыя римлянами у всех завоеванных ими народов. Аларих не отважился на открытый приступ, а воспользовался изменою рабов, которые открыли готам одни из ворот (Porta Salaria), и 24 августа 410 г., среди ночи, страшные враги с диким криком ворвались в вечный город при звоне оружия, резких звуках боевых труб, при блеске молний и жестоких ударах грома от разразившейся над великой равниной грозы. Прежде всего разграблен был великолепный дворец Саллюстия, и пожар этого знаменитаго жилища многих императоров послужил первым факелом для начавшейся мрачной работы. История изобилует разсказами о падении знаменитых городов. Некоторые из них, напр., Сиракузы, Карфаген, Иерусалим, погибали со славою. Картина взятия Рима Аларихом не смягчается зрелищем мужества и самоотвержения его жителей. Они не защищаются, а прячутся или молят о пощаде; без сопротивления, полные ужаса и отчаяния, отдают они свою жизнь победителям, отыскивающим добычу, не отстаивают грудью своих богатств. Три дня и три ночи продолжалось жестокое опустошение. С разгоревшимися хищными инстинктами, при виде нагроможденных драгоценностей, свирепые воины Алариха вторгаются во дворцы, храмы и церкви; они срывают со стен дорогия украшения, забирают роскошныя ткани и ценную посуду и мебель, в поисках за золотом опрокидывают и ломают в куски великолепныя статуи богов и роскошную утварь христианских базилик. Они оскверняют ограду монастырей отвратительными актами насилия, обращают в рабство множество пленных.

Картина разграбления Рима Аларихом, которую рисуют некоторые современные авторы, несомненно ужасна. Да и вряд ли могло быть иначе. Христианские писатели, правда, обращают внимание на то, что Аларих сдерживал неистовство своих воинов, приказал щадить по возможности жизнь населения, особенно укрывавшагося в церквах, и уважать честь римских женщин; запретил разрушать христианские храмы и даже прикасаться к сокровищам, принадлежащим св. Петру. Один из них разсказывает, что, когда одна беззащитная христианская девушка объявила ворвавшимся к ней в дом варварам, что она хранит у себя часть этих сокровищ, ее не только оставили в покое, но, по приказанию Алариха, в торжественной процессии перевезли в собор найденныя у нея драгоценности. Однако рядом с этим передается факт, что другая очень знатная женщина, Марцелла, также христианка, которая не могла указать места, где спрятаны ея богатства, так как у нея их совсем не было, подверглась жестоким палочным ударам и лишь с трудом могла спасти от оскорблений свою молодую дочь. Можно было бы привести из скорбной летописи о взятии Рима много и других подобных примеров варварских насилий, совершенных безразлично как над христианами, так и над язычниками.

Смерть Алариха

Но во всяком случае Аларих, как только прошли назначенные им три дня, приказать сложить на огромныя телеги награбленное имущество и очистить город. Трудно сказать, вызвано ли было это действие желанием спасти город от полнаго разорения или страхом чумы, которая начинала уже свирепствовать, развиваемая миазмами гнивших на улице трупов убитых. Нужно заметить, что разрушить здания или уничтожить значительную часть их пожаром готы не успели,—они всецело были поглощены грабежом, и это избавило знаменитые памятники от уничтожения. Аларих двинул свое войско в южную Италию, где Кампания подверглась также безжалостному опустошению; он думал из Региума перебраться в Сицилию, а затем в Африку. Неизвестно, какия соображения руководили им. Влекла ли его дальше та же стихия переселения, которая захватила его племя и уже заставила его пройти громадное пространство от берегов Балтийскаго моря к Черному, оттуда до самых южных областей Балканскаго полуострова и потом через Альпы до Рима; или им руководил сознательный расчет отрезать Италию от сицилийскаго и африканскаго хлеба и тем принудить Гонория к уступчивости; или, наконец, хотел он основать в плодородной Африке свое самостоятельное государство. Алариху, впрочем, не удалось привести свой план в исполнение: суда, которыя он приготовил для переправы, были разбиты бурею, и сам король скоро пал жертвою болезни, которая внезапно поразила его.

Так неожиданно и преждевременно оборвалась жизнь вождя, фигура котораго ярко вырисовывается на фоне истории Римской империи в начале V в. Современные писатели заканчивают повествование о его жизни романическим разсказом. Воины Алариха отвели в сторону течение речки Бузенто в Калабрии, заставили пленных римлян вырыть в обнажившемся дне ея громадную могилу, положили в нее тело умершаго конунга, зарыли с ним его главныя сокровища; потом вода была вновь пущена в старое русло, работавшие при этом римляне убиты, и место погребения варварскаго вождя, впервые овладевшаго столицею мира, осталось неизвестно.

III. Основание Вестготскаго государства в Галлии

Впечатление, произведенное взятием Рима

Итак, всемирная столица была взята и разграблена варварами. Город, который не видел в стенах своих врагов со времен знаменитаго нашествия галлов (390 г. до Р. Хр.) и который сам распоряжался судьбой всех народов, сталь добычею диких полчищ вестготов и был опозорен их гнусными насилиями. Впечатление, произведенное этим событием на весь цивилизованный мир, было страшное и подавляющее. Сила, которая считалась незыблемым оплотом культуры и права, была сокрушена, и вера в прочность человеческих учреждений расшатана. Особенно потрясены были последние представители античной мысли и языческаго общества. Одушевлявшее их убеждение в вечности великой «Roma» разрушалось, как пустая иллюзия; надо было признать, что ошибся Вергилий, когда говорил словами Юпитера о судьбах Рима:

      His ego non metas rerum noc tempora pono,
      Imperium sine fine dedi!...(2)

Наступал опять новый порядок веков, неизвестно каких, но оракулы блестящаго прошлаго, предвещавшие, что господству Рима не будет конца, очевидно, говорили неправду. Мы не слышим над опустошенным городом надгробнаго плача языческих писателей, но от такого молчания как-то особенно веет смертельным унынием. Историк Зосим, дойдя до повествования о страшной катастрофе, перестал писать. Певец деяний последняго защитника Рима, Стилихона, поэт Клавдиан также замолк, оканчивая жизнь в бедности и изгнании. Приходило, может быть, невольно на память роковое предчувствие Сципиона, который при виде пылавшаго Карфагена вспоминал падение Трои и плакал о темном будущем своей родины. И нет никакого величия в падении Рима, нет героя, который воплощал бы в себе безстрашие римлян даже перед несчастием, о котором можно было бы сказать вместе с Горацием:

      Si fractus illabatur orbis,
      Impavidum ferient ruinae.(3)

Тот, кого называли императором, бежал от опасности под защиту лесов и болот и в то время, как падала его столица, сокрушался лишь о смерти своего любимаго петуха, котораго он назвал также великим именем Рима. Даже некоторые христианские писатели поражены трагическою судьбою города, который не мог возбуждать в них сильной любви. Один из наиболее пылких отцов церкви, скрывшийся в Палестине от пороков запада, блаженный Иероним, оплакивает бедствие Рима горькими словами глубокой жалости. «Кто мог думать, восклицает он, что Рим, воздвигнутый из добычи, отнятой у всего мира, должен был стать добычею врагов; что этот город будет в одно время колыбелью и могилою народов, и что будут продаваться в Африке, Египте и Азии, как рабыни, знатныя жительницы столицы, которая сама была госпожею этих земель; что св. Вифлеем будет призревать, как нищих, мужчин и женщин, блиставших так недавно в Риме благородством происхождения и богатством».—«Сердце горит во мне, голос мой пропадает и рыданья прерывают слова, которыя я пишу. Факел мира потух, и в одном сраженном городе погибает весь человеческий род»... Знаменитый старец оплакивает крушение Рима прежде всего потому, что множество христиан пострадали там от варваров, но в словах его сквозит также остаток старой идеи, что неприкосновенность Рима нужна для спокойствия мира. В IV в. другой церковный писатель Лактанций также говорил, что падение Рима угрожает существованию цивилизации.

Нужно, впрочем, сказать, что не все христианские отцы так горячо приняли к сердцу удар, нанесенный столице мира. Первый богослов того времени—св. Августин, епископ гиппонский, отнесся к страшному событию гораздо равнодушнее. Он обращает внимание на то, что роковой конец предсказан Евангелием и пророками; он протестует против обвинения, будто его не трогает несчастие Рима, уверяет, что его христианское сердце полно печали, но горе его мало ощущается в его творениях. Взятие Рима вызвало вообще горькие упреки язычников против христиан. Они жаловались на несправедливость или безсилие христианскаго Бога, который не спас Рима от варваров, призванных мщением божеств, оставленных прежними поклонниками. Августин написал в защиту христианства против этих нападок свой трактат «О царствии Божием», в котором доказывает, что взятие Рима Аларихом, напротив, было карою римлян за их грехи, за упорное отрицание истинной веры, и что Христос оградил во время разгрома жизнь, честь и имущество искренно верующих в Него, спасавшихся в Его храмы людей и смягчил сердце самого варвара. В глубине души христиане вообще не могли не радоваться позору «всемирной блудницы», как давно называли они Рим. Это было страшное возмездие за гонения. Некоторые и не скрывают своего удовлетвореннаго чувства. Историк Оросий, ученик Августина, прямо называет Рим Содомом и Вавилоном и только выражает сожаление, что нечестивый город попал в руки не кровожаднаго Радагайса, а более умереннаго Алариха. Но и последний был мстителем в руках Провидения, орудием, помощью котораго Бог отделил доброе семя от плевел: первое он спас в лоне св. церкви, вторыя—предал сожжению. Конечно, слова Оросия являются лишь крайним выражением христианской ненависти против города, олицетворившаго для них грех и проклятие. Но и для всякаго христианина падение Рима не могло иметь того значения, как для язычников. Вся их надежда была в будущем, и тот же блаженный Иероним с гордою верою в неразрушимость христианства торжественно восклицает: «Римский мир рушится, но не склоняется наша высоко поднятая глава!» («Romanus orbis ruit, et tamen cervus nostra erecta non flectitur»); а св. Августин в том же знаменитом сочинении «De civitate Dei» развивает теорию этого новаго государства, царства Божия, которому действительно не будет конца.

Атаульф

Так различно выражалось настроение, вызванное взятием Рима, в представителях старой и новой религии. Факты эти ярко характеризуют переживавшийся тогда человечеством великий перелом мировоззрений. Но что же делали готы, и какова была, дальнейшая судьба Рима? Алариху наследовал родственник его Атаульф, котораго готы провозгласили конунгом. Он отказался от африканской экспедиции, но не вернулся и в Рим. Два года простоял он с своим племенем в Италии, но в 412 г. перебрался с ним в южную Галлию и оттуда открыл с правительством римскаго императора переговоры о мире и союзе. Таким образом всемирная столица, а с нею вместе империя были спасены. Разграбленный, но не разрушенный город довольно быстро оправился от жестокаго удара; он не мог вернуть себе прежняго величия, но галльский поэт-язычник Рутилий Намациан, посетивший Рим скоро после 410 г., ничего не говорит о его разоренном виде, а, напротив, называет его «чудною царицею мира, роскошные храмы которой поднимаются в небеса». Рим опять как бы опровергал христианския предсказания, вновь оправдывая старую традицию, хотел быть вечным. Его действительно ждет новый ряд великих веков, когда он станет снова столицею мира, только духовною, местопребыванием главы всемирнаго христианства. Он опять будет «regere imperio populos»(4); про него будут говорить: «Roma caput mundi regit orbis frena rotundi»(5), и воплощенною в нем идеею всемирной монархии будут одушевляться не только теократическия стремления пап, но и государственные идеалы средневековых императоров. В разсматриваемый же период освобождение Рима от готов явилось выражением того факта, что Римская империя еще жива и что варварам не удается ее разрушить.

Названный выше церковный историк Оросий, современник описываемых событий, передает нам любопытныя слова, будто бы сказанныя преемником Алариха Атаульфом. «В юности, говорил он, я жаждал разрушить Рим, поставить на место Римской империи (Romania) Готскую державу (Gothia) и стать самому на место Августа («et fieret nunc Athaulphus quod quondam Caesar Augustus»). Но опыт показал мне, что готы слишком грубы, чтобы повиноваться законам, а без законов нет государства. Тогда я поставил себе целью укрепить Римскую империю силами готов и видел лучшую славу свою в том, чтобы получить у потомков название возстановителя Рима». Вряд ли слова эти подлинно принадлежать Атаульфу; первая часть их даже мало вероятна. Мы видели уже, что и Аларих никогда не обнаруживал стремления уничтожить империю или стать во главе ея. Рим также привлекал его, как средство дать воинам богатое вознаграждение, а не как желанная столица для его собственнаго государства. Сила Алариха покоилась именно на племенной власти его над готами, и он хотел укрепить свою национальную монархию приобретением для своего народа удобной территории и упрочить ее выработкою более высоких культурных форм устройства своего государства. И того и другого он мог достигнуть только с помощью империи и в связи с нею; он воевал с нею только, чтобы получить земли и союзныя отношения. Он желал быть не на месте империи, а внутри ея. Менее пылкий и более практичный и умудренный только что пережитым опытом, к тому же свыкшийся лучше с римскими формами жизни, Атаульф, конечно, никогда не мог мечтать о большем. Вторая же часть приведенных слов хорошо иллюстрирует мысль варварских королей: они готовы поддерживать империю силами своих племен, поместившись на ея землях и став под ея культурное руководство. Это план Стилихона о защите империи варварами, о создании под верховною властью Рима вассальных варварских государств. Это единственный выход из запутаннаго положения империи, который выгоден и для нея, так как она потеряла самостоятельную военную организацию, и для варваров, так как они ищут упрочения своего быта. Разумеется, вполне сознательно идея не формулировалась в суровых умах германских королей, но все они питали уважение к Риму и охотно служили ему, хотя служба эта не всегда была покорною и часто оканчивалась войною и грабежами.

Галлия в начале V века

Уже несколько раз приходилось указывать на печальное положение, в котором находилась Галлия в начале V в. Бургунды, аллеманны и франки осели в ея западных частях. Внутренния местности страны были разорены только что прошедшим через нее вандальским погромом и охвачены возстанием крестьян («багаудов»). Эти последние, доведенные до крайности притеснениями крупных помещиков и не надеясь на помощь безчестной администрации, пытались собственными силами облегчить свое положение, становясь на сторону «антиимператоров», постоянно появлявшихся в Галлии, готовы были даже подчиниться варварам. Крупная галльская знать, державшая в тяжелой зависимости от себя мелкий люд, предавалась необузданной роскоши, проводила время в развлечениях, закрывая глаза на опасности, угрожавшия империи, не понимая серьезности положения вещей, не обнаруживая гражданскаго чувства, а легкомысленно наслаждаясь целыми еще богатствами и разнообразными впечатлениями праздной, но утонченной жизни.

Готы не встретили при вступлении в Галлию серьезнаго отпора и легко овладели Нарбонною, главным городом ближайшей галльской провинции. Атаульф держал при себе в качестве пленницы захваченную в Риме сестру Гонория Плацидию; он просил у императора ея руки и думал через нее добиться утверждения договора. Гонорий однако, несмотря на желание самой Плацидии, не дал согласия на этот брак и отказался от всякой сделки с готским королем, оставаясь верен той постыдной безпечности, которая всегда характеризовала этого государя, так много сделавшаго для ускорения гибели монархии. Атаульф тогда помимо воли Гонория торжественно отпраздновал в Нарбонне по всем правилам римскаго церемониала свою свадьбу с Плацидиею; но вскоре потом сам был убит во время похода против вандалов в Испании, куда он отправился, вероятно, все еще не решив вопроса о месте окончательнаго поселения своего племени. Преемник его Валлия возвратил Плацидии свободу, и после этого доверенные советники убедили Гонория в необходимости прийти к какому-нибудь прочному соглашению с готами. По состоявшемуся в 419 г., оффициально утвержденному императором договору (foedus), вестготам представлялась для поселения провинция Аквитания с главным городом Толозою (нын. Тулуза), т. е. пространство земли между Пиренеями, Атлантическим океаном и р. Гаронною. Тут, в роскошном бассейне «золотой» реки, в стране, славившейся своим плодородием, среди миртовых и платановых рощ, богатых виноградников, тучных полей и великолепных садов, хотя несколько разоренных последними годами анархий, разместилось племя Алариха после долгих странствований, и таким образом возникло первое варварское государство на римской почве, Вестготское (Тулузское) королевство.

Тулузское королевство вестготов

Строение этого новаго политическаго тела было очень своеобразно, и особенностями его устройства и положения живо иллюстрируется смутный характер переходнаго времени, которое переживала тогда западная Европа, а самым фактом его возникновения и быстраго усиления ясно обнаруживается близость для империи рокового конца. Король вестготов оставался государем своего племени, которое, поселяясь с согласия императора на римской территории, само становилось имперскою армией, а вождь ея по отношению к императору становился подданным, назначенным им главнокомандующим (с высшим военным званием magister militum). Гражданское управление занятою готами страною и административная власть над туземным галло-римским населением была, по всей вероятности, также предоставлена империею королю варваров в качестве высшаго наместника. Скоро мы перестаем встречать в источниках упоминание о префектах претории Галлии, а готские короли часто называются «патрициями», т. е. обозначаются именем, которое употребляется в периоде падения, как титул старших представителей административной власти в провинциях. Формально вестготский король является первым уполномоченным, заместителем римскаго императора в южной Галлии, фактически же он несомненно оказывается господином всего населения занятой им области. Мы видели, как слаба была власть императора даже в Италии; в более отдаленной от центра провинции он тем менее имел возможность контролировать действия не очень склоннаго к покорности варварскаго короля и не владел никакими средствами, которыми мог бы принудить его к повиновению. Пока король сам считает выгодным признавать стоящую над ним верховную власть, связь империи с готскою Галлиею будет сохранена, но когда он, окончательно устроившись, захочет достигнуть полной самостоятельности, то отделение от империи совершится без усиленной борьбы.

Военный постой варваров

Говоря об образовании Тулузскаго государства в южной Галлии, необходимо ответить на вопрос, каким способом была испомещена на новых землях масса вестготскаго племени. Полных и обстоятельных сведений об этом источники не дают, но по имеющимся в них данным все же можно построить вероятную картину. Когда занятие западных провинций империи германцами изображалось, как быстрое и резко-насильственное завоевание, обыкновенно думали, что они отбирали у туземнаго романизованнаго населения всю его землю и обращали прежних землевладельцев в зависимый класс крепостных людей. Теперь, когда вопрос изучен лучше, такое представление становится невозможным. Только редко происходило нечто подобное в тех случаях, когда столкновение римлян с германцами принимало форму особенно кровавой войны, наприм., при занятии Африки вандалами (ок. 430 г.) или завоевании Британии англо-саксами (около 450 г.). В общем же правиле и в частности в разсматриваемом случае дело происходило иначе. Поселенные в Аквитании вестготы были признаны, как сказано, римским союзным вспомогательным войском. Оно и было поэтому устроено на основании римскаго закона о военном постое. Каждый гот с семьею, как и римские легионеры, получал квартиру в жилищах галло-римскаго мирнаго населения. Часть дома (обыкновенно ¹/₃) отдавалась готскому воину, и затем часть урожая с земли владельца, у котораго он помещался, шла на его продовольствие, и вообще хозяин доставлял ему полное содержание. Раньше местные землевладельцы обязаны были только давать жилище солдатам, а остальным потребностям его удовлетворяла казна: но в последния времена государство возложило и эту новую повинность на землевладельцев тех местностей, где стояли войска. Такое же «обязательное гостеприимство» (hospitalitas) было предписано жителям Аквитании, когда страна эта была отдана вестготам для поселения.

Таких образом, не было произведено насильственнаго отнятия земель у туземных владельцев; они сохранили собственность, но часть продукта, извлекаемаго из их поместий их хозяйственным трудом, они обязаны были отдавать новым «постояльцам» (hospites). Тяжесть эта, впрочем, была нелегкая, так как число готов было весьма значительно, а первоначально занятая территория сравнительно не очень велика. По всей вероятности, не менее 300000 готов вступили в пределы Галлии. Остальные из тех 700—900 тысяч, которые перешли Дунай в 376 г., либо погибли в битвах или от болезней, либо отстали, отошли в сторону или растерялись. Тесное сожительство с варварами, которые чувствовали себя господами, несомненно было сопряжено с большими неудобствами и даже страданиями для населения. Вымогательства их должны были постоянно превосходить законную меру продуктов, назначенных для их содержания, да и вообще дикие и жадные вооруженные люди среди безоружных, разоренных и деморализованных жителей Аквитании часто производили разнообразные акты насилия. Все течение жизни туземцев нарушалось постоянным соседством грубых и назойливых варваров. Сочинения современных авторов полны жалоб на печальное положение Галлии под властью новых поселенцев. Один из них говорит, что новые союзники имели скорее вид завоевателей и приносили больше зла и вреда, чем враги, против которых они должны были сражаться, защищая империю. Сальвиан пишет: «Мы под игом варваров; мы платим им дань; мы живем среди них, как среди неприятелей; мы окружены опасностями и полны ужаса; мы живем, как пленные; они—господа римской территории». Таких отрывков можно было бы привести очень много. От притеснений варваров терпит не только мелкий люд, но и крупные магнаты. Сидоний Аполлинарий, поэт, оратор, епископ и крупный помещик Галлии, в это время дает богатое описание насилий вестготов. Утонченно-образованнаго человека возмущает постоянное обращение с неопрятными дикарями. «Как могу я, обращается он к одному другу, написать тебе свадебный гимн, когда я вечно окружен толпами этих длинноволосых людей, которые оглушают меня резкими звуками своих голосов... Ты счастлив, что не должен вдыхать десять раз в утро их чесночный запах». Конечно, это меньшее из несчастий, которыя причиняли готы, но изнеженныя жалобы эти характеризируют знатнаго барина.

Описанный порядок взаимных отношений между готами-поселенцами и галло-римлянами владельцами был довольно неопределенен, постоянно приводил к столкновениям и потому не мог долго удержаться. Готы, утомленные войнами и передвижениями, сами стремились к мирной оседлой жизни. В них должна была проснуться склонность к земледельческому быту в такой плодородной стране, как Аквитания, и это привело, по всей вероятности, скоро после первоначальнаго поселения их там, к необходимости раздела территории между ними и туземцами. Повидимому, готы получили ¹/₃ земель, остальныя же ²/₃ сохранены были прежними владельцами. Варвары, по выражен Павла Оросия, «перековали свои мечи на плуги (aratra)». Местные жители, нужно думать, также были довольны такою переменою. Они, правда, теряли часть земель, но личная свобода и уже неразделенное владение оставленными участками были за ними обезпечены, равно как и защита их интересов королем готов, который мало-по-малу привык смотреть и на них, как на своих подданных; кроме того они избавлялись от тяжелаго сожительства и произвольных поборов варваров-постояльцев.

Отношения между вестготами и империей

На таких главных началах устроились вестготы в Галлии, образовав вассальное государство Римской империи. Несомненно, что зависимость их от Рима была очень слабая, почти номинальная. Императоры предоставили вестготским королям управление занятою страною, отказавшись как бы от прав на нее; они требовали от варваров только военной помощи при борьбе ея с врагами. Вестготы действительно постоянно воюют с вандалами по поручению императоров. Но результатом их походов оказывается, что короли их оставляют за собою земли, отнятыя у вандалов в Испании, и не преследуют их в Африке, когда те обрушиваются на эту провинцию. Затем они обращают и против империи свои дальнейшия завоевательныя предприятия—они оружием присваивают себе Нарбоннскую Галлию. Теперь государство вестготов протягивается от Альп до океана и уходит за Пиренеи.

Упрочившееся могущество и увеличившияся притязания варварских элементов в новом государстве, а, может быть, и размножившееся их число привели к новому разделу, по которому, вероятно, еще ¹/₃ земель была отобрана у местнаго населения и перешла к готам. Туземцы еще обеднели, но все же сохранили достаточно земель для обезпечения своей жизни, тем более, что на собственности не тяготели более все огромныя обязательства, которыми она обложена была римским фиском: надежда на облегчение тягости налогов вообще мирила галло-римлян с варварским нашествием. Между ними многие оставались даже крупными и богатыми владельцами, так как не везде раздел был проведен с одинаковою строгостью, да и сохраненныя трети иной раз представляли еще изрядныя состояния. Варвары же в новой обстановке под влиянием римских земельных порядков начинают забывать свое первобытное общинное землевладение.

Вновь установившаяся Вестготская держава производит впечатление могущественнаго государства, принимающаго культурныя формы. Король правит совместно и своим племенем, и галло-римлянами; и те и другие—его подданные. К последним он применяет римские писаные законы и сохраняет для них прежния судебныя и административныя учреждения; варварами управляет по устным обычаям старины, которые мало-по-малу слагаются в более или менее определенную «Правду». Он владеет обширными императорскими землями, которыя попали в его распоряжение. Он богат и силен ими; он увлечен римскою формою абсолютной монархии, пользуется политическими советами римских юристов, стремится расширить свою власть над готами, освободиться от обязанности совещаться с вечевою сходкою, на которую, впрочем, уже гораздо труднее созвать племя, разбросанное на обширной территории; король хочет наследственно, помимо народнаго избрания, передавать власть своему потомству; он живет уже, как римский владыка, и формы римской культуры и быта значительно изменяют дикие нравы готов. Многие из них уже говорят по-латыни, и на языке римлян скоро будут редактироваться первые варварские своды.

Последний раз видим мы вестготов в роли римскаго союзнаго войска в знаменитой битве на Mauriacus campus (так называемое сражение на Каталаунских полях) в 451 г., в которой последний римский знаменитый полководец Аэций отразил нашествие на Галлию страшнаго гуннскаго вождя Аттилы. Но вскоре затем король Эйрих (466—484) окончательно отказался от подчинения Риму. Историк готских деяний Иорданис говорит об этом: «Видя постоянную смену императоров и слабость империи, Эйрих занял, как независимый государь (jure suo), Галлию и Испанию». Верховная власть римскаго императора перестает существовать для вестготскаго конунга; от империи отторгнуты превосходныя земли, и на них создается независимое королевство вестготов (первое культурное государство германцев) около 50 лет после прибытия этого племени в Галлию.

По пути, аналогичному с только что описанным на примере вестготов, происходило в большинстве случаев дальнейшее отделение западных провинций от империи и утверждение на их почве различных варварских государств; в такой же форме совершилось в конце концов и исчезновение императорской власти на западе. Италия, еще ослабленная нашествием Аттилы (452 г.) и жестоким набегом вандалов (455 г.), также вся находилась в руках варваров: только их ополчения составляют ея военную защиту, и военная власть переходит в руки их вождей; одна гражданская остается в руках императоров; но первые распоряжаются вторыми, пока один из предводителей германских войск, расквартированных в Италии, Одоакр не захватил и гражданскаго управления Италиею. Он лишил последняго западнаго императора Ромула Августула престола, который тот занимал, не имея на деле никакой власти (476 г.), произвел раздел земель для раздачи их варварским воинам и объявил себя королем Италии по выбору германцев и по постановлению римскаго сената. Событие это, впрочем, не произвело впечатления на западный мир, уже привыкший к слабости императора; сам виновник его Одоакр не чувствует себя разрушителем империи; он признает даже верховную власть единаго римскаго, т. е. восточнаго императора, и просит царствовавшаго тогда в Константинополе Зенона утвердить его власть над Италиею. Еще некоторое время различные варварские короли будут обращаться к восточному императору, как к господину, хотя они правят в своих землях, как самостоятельные государи, и довольно долго будут с гордостью носить титул и название высших римских сановников: идея непрерывности существования империи не сразу умрет в сознании варварских народов.

Германцы расчленили весь организм Западной Римской империи. Но они не могли сразу разрушить ея еще живой, хотя и расшатанный общественный строй и быстро уничтожить ея умственную культуру. Первый проникает различными путями в образованныя варварами государства и изменяет их первобытныя учреждения; вторая через римских подданных германских королей преобразовывает понемногу понятия, нравы и быт. Наконец, самым живым и самым новым наследием исчезнувшей старины остается сильная и могущественная церковь; она является в новых обществах проводником не только христианских религиозно-нравственных, но и римских общекультурных идей и традиций, влиянию которых она сама подвергалась, развиваясь под покровом Римской империи. Только из медленнаго взаимодействия и сочетания романских, германских и христианских начал рождаются ново-европейския нации и создаются ново-европейския государства, совершенно так же, как медленно разлагалась Римская империя вследствие постепеннаго вымирания принципов и форм жизни, которые давали ей силы; как бы шаг за шагом уступала она новым племенам место, великое место, которое долго со славою занимала в Европе.

И. Гревс.