Меровингское общество

I. Сигберт и Хильперик

Королевская вилла

В нескольких милях от Суассона, на берегах маленькой речки, находится деревня Брен. В VI веке она была одною из тех обширных ферм, в которых держали свой двор франкские короли. Королевское жилище того времени вовсе не имело воинственнаго вида средневековых замков. То было обширное здание, окруженное портиками римской архитектуры, иногда построенное из гладко выструганнаго дерева, и украшенное резьбой, не лишенной изящества. Вокруг главнаго здания располагались в порядке жилища дворцовых чинов и начальников германских дружин. Другие дома, поменьше, были заняты многочисленными семействами, в которых мужчины и женщины занимались всякаго рода ремеслами, от мастерства золотых дел и выделки оружия до тканья и обработки кожи, от вышивания шелками и золотом до самаго грубаго прядения льна и шерсти. Семейства эти большей частью происходили от галлов, родившихся на участке, присужденном королю при дележе завоевания, или переселенных насильно из соседняго города для заселения королевскаго поместья. Хозяйственныя постройки разнаго рода, конские заводы, скотные дворы, хижины земледельцев и рабов дополняли ферму, которая обыкновенно располагалась на опушке или в глуши дремучих лесов, совершенно напоминая таким образом древне-германскую деревню на зарейнской родине.

Брен было любимым местопребыванием Хлотаря, последняго из сыновей Хлодвига. Там сберегал он за тройными замками свои сокровища: золотую монету, сосуды и драгоценности; там совершал важнейшия государственныя дела, созывал соборы епископов, принимал послов и председательствовал на народных собраниях. Если не было войны, король переезжал из одного поместья в другое, уничтожая поочередно заготовленные в них запасы и потешаясь охотой со своими франкскими дружинниками.

Король Хлотарь

Подобно всем франкским королям того времени, Хлотарь был истинный варвар, как и его предки-язычники в дремучих лесах и болотах Германии. Христианство еще было безсильно сдержать необузданные порывы их дикой натуры, а римский мир часто оказывал на нее очень дурное нравственное влияние; отрешившись от своей первобытной нравственности, германцы не могли сразу усвоить более возвышенные идеалы и от римской культуры заимствовали только пороки. Наивная жестокость, корыстолюбие и коварство ярко проявляются во взаимных их отношениях. Такими же чертами характера отличаются и меровингские короли в «Истории франков» Григория Турскаго, писателя-современника меровингской эпохи. Вот один из его драгоценных разсказов. Сыновья Хлодвига, Теодерих и Хлотарь, были вместе в походе против тюрингов. Теодериху пришла мысль убить своего брата, чтобы захватить его владения. Протянув в своем доме занавеску от одной стены комнаты к другой, он спрятал за ней вооруженных воинов и пригласил к себе Хлотаря под предлогом каких-то важных переговоров. Но занавеска была слишком коротка, и Хлотарь тотчас же заметил ноги спрятанных воинов. Он пригласил свою свиту войти вместе с ним. Теодерих понял, что намерение его открыто; смущенный, он выдумывает какую-то басню, говорит совсем не то, что следует и, наконец, в знак привязанности дарит брату огромное серебряное блюдо. Хлотарь поблагодарил за подарок, простился и ушел домой, унося полученное блюдо. Теодерих был в отчаянии: он оплакивал потерю драгоценной вещи. Наконец, ему пришла счастливая мысль. Призвав своего сына Теодеберта, он сказал ему: «Ступай к твоему дяде и выпроси у него для себя тот подарок, который я ему сделал». Теодоберт отправился к Хлотарю и, действительно, уговорил его подарить ему блюдо.

В 560 году один из сыновей Хлотаря изменил ему. Хлотарь выступил против него, уподобляя себя Давиду, идущему против Авессалома. Победив сына, он приказал сжечь его вместе с женой и детьми. В следующем году Хлотарь отправился в Тур и там, у гробницы св. Мартина, с плачем и рыданиями каялся в своих грехах и просил святого быть его заступником перед Богом. Возвратившись оттуда в свой бренский дом, он занялся приготовлениями к большой осенней охоте. Но трудности этой охоты уже не соответствовали его возрасту; он заболел лихорадкой и умер после 50-летняго царствования. Четыре сына его, Хариберт, Гонтрамн, Хильперик и Сигберт провожали тело отца в Суассон, распевая псалмы и неся восковые факелы.

Брак Сигберта

Столкнувшись с новой цивилизацией и усвоив новые пороки, франкские короли утратили и многия из тех добродетелей, которыми отличались их предки. Из Тацита мы знаем, как высоко ставили германцы святость брака. Разводы и супружеская неверность были почти неизвестны в старой Германии. Положение изменилось со времени ближайшаго знакомства с римским миром. Даже христианство было не в силах поддержать твердость и чистоту германскаго брака. Потомки Хлодвига вели самую безпорядочную жизнь: они не только безпрестанно женились и разводились, имели по нескольку жен, подобно Хильперику, сыну Клотаря, но и женились на родных сестрах. Исключение представлял только младший сын Клотаря, король Австразии Сигберт. Питая стыд и омерзение к разврату, он решился иметь только одну супругу и притом избрать ее из королевскаго рода. Атанагильд, король готов, водворившихся в Испании, имел двух дочерей на возрасте, из которых меньшая, Брунегильда, по свидетельству современников, славилась красотой и благоразумием, прелестью обращения и приятностью разговора; на нее-то пал выбор Сигберта. Торжество бракосочетания совершено было с великою пышностью в 566-м году, в королевском городе Меце. Вся знать Австразийскаго королевства приглашена была королем принять участие в празднествах этого дня. На этом оригинальном сборище встретились разныя степени образованности и варварства. Тут были и знатные галлы, вежливые и вкрадчивые, и благородные франки, надменные и суровые, и настоящие дикари, одетые в звериныя кожи, поражавшие грубым видом и обращением. Брачный пир был великолепен и оживлен весельем; столы ломились под золотыми и серебряными блюдами, плодами воинственных грабежей; вино и пиво безпрестанно лилось в кубки, украшенные дорогими каменьями, и в буйволовые рога, из которых обыкновенно пивали германцы. В обширных покоях дворца раздавались заздравные крики и приветствия пьющих, громкий говор, хохот, все шумное выражение тевтонской веселости. Отпечаток какой-то дикой и воинственной вольности отличал это сборище пирующих варваров. Ту же самую особенность варварской наружности и характера ярко выразил знаменитый поэт V века, клермонтский епископ Сидоний Аполлинарий в своем описании франкских воинов. «Светлорусые волосы франков», говорит Сидоний, «зачесаны ко лбу так, что белеется обнаженная шея; голубые глаза сверкают водянистым блеском; на гладко выбритых лицах вместо бороды видны только тонкие, хорошо приглаженные усы; узкое и короткое платье стягивает их гигантские члены, оставляя открытой ногу выше колена: широким поясом затянут стройный стан. Им легко метнуть на далекое пространство фрамею(1) и узнать наперед, куда попадет удар, кружить щитом и быстрым скачком достигнуть неприятеля, прежде чем долетит ими же брошенное копье». И действительно, при малейшем поводе к войне они возобновляли грабежи, как в первыя времена вторжения в Галлию: похищали и плавили драгоценные церковные сосуды и дорывались золота в самых могилах. В мирное время они изобретали разныя уловки и хитрости, чтобы лишить собственности своих галльских соседей, или отправлялись на большия дороги нападать с копьями и мечами на тех, кому желали отомстить. Самые мирные проводили время в чистке оружия, охоте или пьянстве. Тем не менее, когда первые удары этих варваров обрушились на западную Европу, население римских провинций с злобной радостью смотрело на падение империи и само призывало варваров, как избавителей от притеснений римскаго фиска. Христианская церковь признала в них совершителей воли Божией, пришедших покончить с политическим и нравственным разложением галло-римскаго общества. В глазах блаженнаго Августина и марсельскаго священника V века Сальвиана варварство пришельцев лучше современнаго растления нравов; анархия лучше организованнаго беззакония.

Придворная поэзия

С водворением этих пришельцев в Европе начались смуты и безпорядок. Повсюду встречается странное сочетание цивилизации с варварством. Мы имели уже случай наблюдать его на составе гостей короля Сигберта. В следующей сцене брачнаго пира ярко выступает эта черта варварских обществ. За удовольствиями свадебнаго стола последовала другая более утонченная забава, доступная лишь немногим собеседникам. При дворе Сигберта находился тогда итальянец Венанций Фортунат, путешествовавший в то время по Галлии. Он был человек ума поверхностнаго, но приятнаго, занесший из своей родины остаток той римской утонченности, которая почти уже утратилась по ту сторону Альп. Милостиво принятый при дворе Сигберта, он сделался придворным стихотворцем и посвящал королю и вельможам латинские стихи, которые они часто невполне понимали, но за то всегда слушали с удовольствием и щедро оплачивали. Как поэт, Фортунат был прямым преемником типичных для эпохи упадка литераторов V века. Изысканность выражений, восторженность головы, а не сердца, и пустота содержания—вот отличительныя черты этой поэзии.

Особенно много внимания обращали поэты V-го века на самую форму стихотворения; они старались написать стихи, которые имели бы вид креста или секиры, или такие, которые читаются от начала к концу и от конца к началу и сохраняют один и тот же смысл. К VI веку эта светская литература вырождается совершенно, и один только Фортунат, ломающий голову, чтобы написать стихотворение в 33 строки по 33 буквы в каждой, остается еще верен преданиям старины.

Брачныя празднества не могли, конечно, обойтись без приличной «эпиталамы». Венанций Фортунат написал ее в классическом вкусе и с важным видом прочел перед окружавшей его странной толпой. В этом произведении Венера и Амур спорят о достоинстве обоих супругов. Венера отдает предпочтение Брунегильде. «Ты—другая Венера», говорит богиня о Брунегильде, «и приданое твое—владычество красоты. Побеждены сапфир, алмаз, кристалл, изумруд и яшма; Испания произвела на свет новую жемчужину!» Это произведение Фортуната очень понравилось королю Сигберту и тем из франкских вельмож, которые сколько-нибудь понимали латинские стихи. В сущности, главные вожди варваров не питали решительной вражды к образованности. Так, Хариберт, старший сын Клотаря, считал себя искусным законоведом, подражал манерам римских судей и любил слушать похвалы за свое искусство в латинской речи. Третий его брат, Хильперик имел притязание быть грамматиком, богословом и стихотворцем. Слушая его стихи, в которых короткие слоги стояли на месте долгих и хромала, каждая строчка, благородные галлы с трепетом восклицали, что сын Сикамбра изяществом языка победил сынов Ромула.

Образованность

Но этот наружный лоск утонченности соединялся с такими дикими привычками, с характерами до того свирепыми и необузданными что не мог глубоко укорениться. Притом за высшими лицами, которых тщеславие или аристократический инстинкт заставляли подражать обычаям старой туземной знати и искать ея общества, следовала ватага франкских воинов, которым грамотный человек казался всегда трусом, если только не был испытан ими на деле. Эта грубость варварской среды, конечно, не могла благоприятно отозваться на судьбе старой римской образованности. Хотя эта образованность в V веке уже не отличалась прежней глубиной и все более принимала характер изысканной реторики, извлечений и сокращений, все же Галлия в это время была богата светскими школами, славными учеными и поэтами, имена и таланты которых превозносятся современниками. Но лучшие люди V века уже чувствовали приближение варварства. «Я почти готов печальной эпитафией оплакать смерть науки», восклицает живший в V веке преподаватель философии, вьеннский священник Маммерт Клавдиан: «римляне как будто стыдятся латинскаго языка. Грамматика почти варварская; диалектики боятся, как амазонки, с обнаженным мечем стремящейся в битву; от музыки, геометрии, арифметики отворачиваются, как от трех фурий. Наконец, философию считают едва ли не за какое-нибудь зловещее животное». Сидоний, питавший особенное отвращение к варварам, пишет к своему другу Катуллину, просившему у него эпиталамы: «Как ты требуешь, чтобы я сложил стих в честь Дианы среди толпы косматых варваров и при звуках германскаго наречия; я, принужденный с приятной улыбкой расхваливать песню, которую поет объевшийся бургунд, намазывая волосы тухлым маслом!».

Светския школы в Галлии содержались или на счет императорской казны, или на счет городов; но когда пала империя, а города были разорены варварами, исчезли и школы. Начиная с VI века, единственными школами в Галлии были епископския при соборных церквах и монастырях. Светская литература также уступает место христианской, церковной. Лучший писатель меровингской эпохи Григорий Турский получил некоторое образование, но он сам чувствует его крайнюю недостаточность. Он признает, что ему могут сказать: «Ты ничего не понимаешь в словесности, ты смешиваешь роды мужской и женский; ты не ставишь на своих местах предлоги, правила, которых освящены знаменитейшими писателями; ты соединяешь с ними винительные падежи вместо творительных; ты думаешь, что тяжелый бык может танцовать в палестре».

Галло-римская аристократия

Между тем как горожане и мелкие землевладельцы Галлии страдали от варварских нападений и изнемогали под гнетом римских налогов, одно сословие в последние века Римской империи пользовалось исключительным положением, это галло-римская аристократия. Чтобы избавиться от притеснений римскаго фиска, люди средняго сословия добровольно отказывались от своей свободы и переходили в состояние клиентов и колонов, т. е. лиц, отдавшихся под покровительство богатаго и знатнаго человека. Быстро возраставшее число колонов и клиентов увеличивало могущество и богатства галльской аристократии, большинство которой носило на себе яркий отпечаток эпохи падения. Лишенная нравственной энергии и всякаго национальнаго чувства, эта изящная аристократия, соединявшая с христианскими верованиями всю тонкость древняго образования, доживала свой век, ведя изнеженную жизнь в своих роскошных виллах, занимаясь мелочной литературой, охотой, играми и пирами.

Но уже в V веке, еще до падения империи, при первых вторжениях варваров виллы галльских аристократов начали обноситься стенами. На крутых скалах строятся замки, где владелец может спрятать свои сокровища, а в случае опасности найти надежное убежище от врагов. В VI веке начинают опоясываться стенами не только дома богатых вельмож, но церкви и монастыри. Жизнь становилась трудной и опасной вне укреплений. Тревожимые новыми пришельцами, вечно безпокоясь за свою личность и состояние, члены богатых туземных фамилий теряли душевное спокойствие, без котораго погибают искусства и науки. Одна часть аристократии отказывается от всякой общественной деятельности и за стенами замков еще крепче замыкается в кругу своих частных интересов, другая ищет всеми путями значения и поживы при дворах варварских конунгов. Особенное значение при дворах королей приобретают те галло-римляне, которые могли своими знаниями помочь их неопытности и невежеству; но за этими образованными людьми получают влияние и совершенно невежественные представители галло-римской аристократии, и таких было даже больше, чем первых. «Это те люди, говорит Сидоний, которые особенно любят времена смут, подлые и безсовестные, львы в претории и зайцы в лагере». Увлекаясь примером варваров и каким-то инстинктом дикой независимости, которую даже образованность не в силах искоренить из человеческаго сердца, они бросались в варварскую жизнь и, презирая все, кроме физической силы, становились буйными и заносчивыми. Подобно франкским воинам, они нападали на своих врагов по ночам на дорогах и никогда не выходили из дому без скрамасакса (германскаго кинжала). Сидоний следующими чертами изображает этот тип в лице Сероната, префекта претории в V веке. «Он открыто завидует, он притворяется подлым образом, гордится, как раб, приказывает, как господин, произносит приговоры, как судья, клевещет, как варвар. Постоянно вооруженный из трусости, страшный по корыстолюбию и жестокий из тщеславия, он безпрестанно или наказывает за воровство, или сам совершает его. Открыто и со смехом он толкует о битвах с мирными гражданами, о литературе с варварами. Хвастливо и при всех диктует письма, он, которому едва знакомы первыя основания грамотности, и безстыдно исправляет их. Он дает приказы в заседаниях и молчит во время совещаний, кощунствует в церкви и проповедует за обедом, произносит приговоры в спальне и спит на трибунале; превозносит похвалами готов и ругается над римлянами. Оставляя с пренебрежением кодекс Феодосия и предлагая законы Теодориха, он повсюду ищет старых преступлений и новых налогов». Это нравственное вырождение аристократии особенно заметно в фамилии самого Сидония. Сам Сидоний был блестящим представителем литературных и общественных преданий падающаго Рима; его сын Аполлинарий дарами купил благосклонность Хлодвига и этим путем достиг епископской кафедры. Внук Сидония Аркадий разве только личною отвагой уступал франкским дружинникам; грубостью побуждений, отсутствием всяких нравственных начал и холодной жестокостью он мог спорить с каждым из них. Вот каким образом от одной силы обстоятельств исчезли в Галлии в течение полутора века и умственная культура, и утонченность нравов без всякаго участия в этой плачевной перемене какой-либо злобной воли или систематической вражды против римской цивилизации.

Брак Хильперика

Брак Сигберта, его пышность и блеск произвели сильное впечатление на ум его брата, нейстрискаго короля Хильперика. Желая во всем подражать Сигберту, Хильперик решился избрать себе супругу высокаго рода и отправил посольство к королю готов Ататагильду просить руки его старшей дочери Галесвинты, сестры Брунегильды. Но слух о безнравственной жизни Хильперика, о его многоженстве проник в Испанию. Более образованные, чем франки, и более твердые в евангельском учении готы громко говорили, что Хильперик живет язычником. Атанагильд колебался. В свою очередь Галесвинта, от природы робкая и грустная, характера кроткаго, трепетала при мысли ехать так далеко и принадлежать подобному человеку. Но Хильперик обязался оставить всех прежних королев, если только он получит достойную себя супругу. С другой стороны, двойной союз с королями франков обещал столько политических выгод готскому королю, что он дал согласие. Но Галесвинта не переставала питать отвращения к будущему супругу. Когда ей объявили, что участь ея решена невозвратно, она в ужасе подбежала к своей матери и, обвив ее руками, более часа держала ее в объятиях и безмолвно плакала. Франкские послы явились приветствовать невесту своего короля и испросить приказаний насчет отъезда; но, увидев двух женщин, рыдавших на груди друг у друга и обнявшихся так крепко, как будто они были связаны одна с другой, послы при всей своей суровости были тронуты и не смели говорить о путешествии. Каждый день королева просила отсрочки для дочери. Но, наконец, вмешался Атанагильд, и отъезд был решен. Длинная вереница всадников, колымаг и повозок с кладью выехала из Толедо. Королева ехала в поезде, желая провожать Галесвинту в первое время пути. Всякий день она говорила: «Вот до того места хочу доехать», но, достигнув его, ехала дальше. По приближении к горам дороги сделались трудны, и готские вельможи решились не пускать свою королеву ни одной мили дальше. Надлежало покориться неизбежной разлуке. Королева нежными словами выразила свою горесть и материнския опасения. «Будь счастлива»,—сказала она: «но я страшусь за тебя; берегись, дочь моя, берегись...» При этих словах Галесвинта заплакала и отвечала: «Так Богу угодно, я должна покориться», и оне разстались.

Погибель Галесвинты

Между тем Хильперик, верный своему обещанию, развелся с своими женами, а также и с Фредегондой, самой любимой и красивой из них. Фредегонда, которая своей жестокостью и коварством внушала ужас всем окружающим, покорилась своей участи с притворным смирением. На брачных празднествах Галесвинта в обращении с гостями отличалась любезностью и добротой; принимала их, как будто давно была с ними знакома; одним предлагала подарки, других приветствовала кроткими, ласковыми речами; все уверяли ее в преданности и желали ей долгой и счастливой жизни; Хильперик, положив руку на раку с мощами, поклялся никогда не разводиться с Галесвинтой, и, пока жива она, не брать себе другой супруги. Новая королева провела первые месяцы брака если не счастливо, то, по крайней мере, спокойно. Кроткая и терпеливая, она с самоотвержением переносила все, что было грубаго и строптиваго в характере ея мужа. Притом сам Хильперик питал к ней некоторое время настоящую привязанность; сначала он любил ее из тщеславия, ценя в ней супругу королевскаго рода, потом из корысти, за огромныя суммы денег и множество драгоценностей, которыя она принесла за собой. Но, натешась перечислением этих сокровищ, он перестал находить в них удовольствие, и тогда ничто уже не привязывало его к Галесвинте. Он не мог пленяться ея нравственной красотой, смирением, благотворительностью к бедным, потому что душой и телом был предан красоте телесной. Между тем Фредегонда ждала этой минуты. Ей стоило только встретиться с королем будто случайно, чтобы вновь заронить страсть в сердце этого чувственнаго человека. Фредегонда заняла прежнее положение и не скрывала своего презрения к отвергнутой королеве. Оскорбленная Галесвинта плакала молча и жаловалась королю, что в доме его нет ей никакого почета, а только позор и обиды, которых она переносить не может. Как милости, просила Галесвинта развода и предлагала оставить все, что принесла в приданое, лишь бы дозволено ей было возвратиться на родину. Такой добровольный отказ от драгоценных сокровищ, безкорыстие гордой души превышали понимание короля Хильперика, и, не имя ни малейшаго представления об этих чувствах, он не мог им поверить. Боясь открытым разрывом потерять богатства, он смирил свои чувства и, с лукавством дикаря скрывая свои мысли, вдруг переменился в обращении с Галесвинтой, стал говорить с ней кротко и ласково, изъявлял раскаяние и любовь, обманувшия дочь Атанагильда. Она перестала говорить о разлуке и утешалась уже искренней взаимностью, как однажды ночью, по повелению короля, введен был в ея комнату преданный ему слуга, который и задушил ее сонную. Увидев ее мертвою на постели, Хильперик притворился удивленным и огорченным, а через несколько дней возвратил Фредегонде права жены и королевы. Так погибла эта молодая женщина, которой внутренний таинственный голос предсказывал ужасную судьбу ея,—кроткий печальный образ, мелькнувший, как видение иного мира, в эпоху меровингскаго варварства. Несмотря на нравственную загрубелость этой эпохи, безчисленныя преступления и бедствия, нашлись души, которых глубоко поразило несчастие столь мало заслуженное, и их сочувствие, сообразно духу времени, приняло суеверный оттенок. Говорили, что хрустальная лампада, повешенная возле гробницы Галесвинты, вдруг отвязалась сама собой и, упав на твердый мраморный помост, до половины погрузилась в него, как в мягкую массу, не разбившись и не потухнув. Подобныя легенды живо и поэтически воплощают чувства и верования народа. У людей VI века слезы лились при этих разсказах, и грустная задумчивость овладевала слушателями.

Влияние римско-христианской культуры на варварский мир

Но и для историка нашего времени легенда о лампаде Галесвинты может иметь глубокий смысл, представляя прекрасную аллегорию для объяснения великаго культурно-историческаго факта. Твердый мрамор уступает давлению и принимает в себя чуждый ему, непотухающий светоч. Этот твердый мрамор—дикия орды варваров, этот неугасимый светоч— культура античнаго мира. Под развалинами павшаго Рима не погиб ни один из великих результатов его 12-вековой деятельности; напротив, на нови от старых корней выростают свежие, молодые побеги. В этом светлая сторона картины. Мало-по-малу варварский мир воспринимает в себя и осуществляет те великие просветительные идеалы, к которым стремилась древность. Вот почему христианская церковь с надеждой смотрела на приближение варваров: ей предстояла высокая задача—просветив их светом христианской религии, сделать из варваров обновителей древняго мира. Римско-христианския понятия пережили империю. В этих понятиях воспитывают вождей германских дружин окружающие их советники и в особенности епископы. Варварские короли стремятся основать свою власть на тех же началах, которыми держалось государство, ими разрушенное. Не умирает и римское право. Едва окрепла монархическая власть в новых государствах Европы, как уже ищет тотчас уроков для своей неопытности в преданиях и учреждениях Римской империи и стремится возвратить их к жизни. Мы слышали жалобы друзей просвещения при виде падения светской науки и литературы, но не забудем, что рядом с светской литературой существовала и христианская. Правда, эта последняя заговорила теперь языком грубым и неправильным, но гораздо более приличным ея богатому, свежему содержанию, чем вычурныя фразы риторов V века или оцепенелыя формы классической древности.

Жития святых, главная отрасль христианской литературы V, VI, VII, VIII веков, вот тот уголок, где люди в это тяжкое время находили удовлетворение оскорбленному чувству справедливости, нравственности, права—потребности, не искоренимой в душе человека.

2. История Меровига

Брунегильда

Убийство Галесвинты не могло пройти даром Хильперику, и мстителем за убитую явился муж сестры ея Брунегильды, Сигберт, брат Хильперика. Между братьями вспыхнула война, во время которой Сигберт был убить (575), благодаря козням Фредегонды. Освободившись так неожиданно от противника, Хильперик безпрепятственно захватил Париж, где в то время жила Брунегильда. Овладев драгоценностями Брунегильды, Хильперик, вполне довольный количеством их, ограничился тем, что сослал Брунегильду в Руан. Между тем красота пленницы и ея печальная участь произвели глубокое впечатление на старшаго сына короля, Меровига. Отправленный с войском отобрать города, захваченные австразийцами, Меровиг убежал от войска в Руан и там обвенчался с Брунегильдой, хотя степень родства превращала их брак в союз, не дозволенный церковью. Узнав о побеге и женитьбе Меровига, Хильперик был вне себя от гнева. По наветам Фредегонды, мачехи Меровига, Хильперик заподозрил сына в намерении свергнуть его с престола и царствовать вместе с Брунегильдой над всею Галлией.

Он немедленно явился в Руан, хитростью овладел Меровигом и увез его с собой, оставив Брунегильду под более строгим надзором. Скоро, впрочем, она получила свободу и вернулась в Австразию. Домашний суд, в котором преобладал голос Фредегонды, произнес приговор над Меровигом: он осужден был на острижение волос. Длинные волосы, то в косах, то свободно распущенные, были символом наследственнаго права Меровингов на королевский сан. Лишенный таким образом права на царство и поставленный в священство Меровиг в сопровождении вооруженных всадников был отправлен в монастырь Сен-Кале.

Убежище Турской церкви

В это время в городе Туре, в одном из домов, окружавших двор базилики св. Мартина, жил некто Гонтрамн Бозо, австразиец, котораго народная молва обвиняла в убийстве старшаго сына Хильперика, Теодеберта. В то время церковь пользовалась так называемым правом убежища. Это право принадлежит еще языческой древности; ограниченное во времена Римской империи, оно было вновь расширено в германских государствах. Право убежища было чрезвычайно благодетельно: только церковь и могла дать защиту гонимому сильным врагом и страдающим от насилия и произвола. Как ни опасно было в варварском обществе защищать безсильных и изгнанных против мощи и неверия сильных, однако в этой борьбе представители церкви обнаружили ничем неустрашимую твердость и осторожное достоинство. Этим правом и воспользовался Гонтрамн Боз, чтобы укрыться от мести Гильперика. Гонтрамн был лживый и ловкий интриган. Прослышав о несчастиях Меровига, он задумал привлечь его в свое убежище, разсчитывая с помощью друзей принца найти средства к побегу в Австразию.

Первая часть этого плана была выполнена удачно. На пути в Сен-Кале толпа воинов напала на стражу, сопровождавшую Меровига и разсеяла ее. Освобожденный Меровиг с радостью сменил поповское платье на воинственную одежду своего племени. Покрыв голову капюшоном, чтобы избежать удивления и насмешек, которыя мог возбудить вид остриженнаго воина, он прибыл к базилике св. Мартина. Тогда был торжественный праздник, и турский епископ Григорий совершал литургию. В конце обедни все предстоящие, кроме отлученных, должны были получить от диаконов эвлогии, т. е. части хлебов, оставшихся от освящения евхаристии. Обходя храм, диаконы св. Мартина увидели в дверях незнакомаго им человека, с полузакрытым лицом, который, казалось, желал остаться неузнанным; они недоверчиво прошли мимо и ничего ему не предложили. Взволнованный заботами и усталостью от дороги, горячий по природе Меровиг вспыхнул бешеным гневом. Пробравшись к клиросу, где находился Григорий, и, став перед амвоном, он сказал грубым и повелительным голосом: «Епископ, отчего не дают мне эвлогий, как другим правоверным? Говори, разве я отлучен от церкви?» С этими словами беглец откинул назад наглавник своего плаща, и взорам присутствующих представилось лицо, раскрасневшееся от гнева, и странная фигура постриженнаго воина.

Напрасно Григорий, узнавший юнаго беглеца, с обычным спокойствием и достоинством объяснял ему, что лицо, уличенное своей мирской одеждой и вооружением в отступничестве от священнаго чина, не может быть допущено к приобщению благословеннаго хлеба; раздраженный Меровиг, забыв уважение к святости места, вскричал: «Ты не имеешь права отрешать меня от христианскаго причащения без согласия твоих собрат епископов; если же ты сделаешь это, я поступлю, как оглашенный, и кого-нибудь убью здесь». Слова эти ужаснули слушателей и глубоко огорчили епископа. Опасаясь довести до крайности молодого варвара и накликать беду, он уступил необходимости и приказал дать эвлогии Меровигу. С тех пор Меровиг водворился в ограде базилики св. Мартина.

Скоро сам Григорий получил письмо от Хильперика, с угрозой предать на сожжение всю страну, если епископ не выгонит отступника из базилики. Григорий ответил, что подобнаго дела не было даже при готских королях, которые были еретиками, и что, следовательно, оно не может быть во времена истинной христианской веры. Принужденный перейти от угроз к действию Хильперик долго медлил и только по настоянию Фредегонды решил собрать войско, чтобы наказать город Тур и взять силой убежище св. Мартина. Эти приготовления навели ужас на беглеца. Он прибегнул даже к горячей молитв у гроба св. Мартина, но бдение и молитвы плохо шли к Меровигу. Ветренный и легкомысленный, он вскоре предался занятиям, более соответствовавшим его буйным наклонностям. По закону, укрывавшимся в базилике предоставлялась полная свобода доставать себе всякаго рода припасы, чтобы гонители не могли голодом одолеть преследуемых. Бедным эти припасы доставляли священнослужители базилики, богатым прислуживали или их собственные слуги, или посторонние мужчины и женщины, присутствие которых нередко давало повод к соблазну и безпорядкам. При грубости тогдашних нравов церковь часто сильно страдала от укрывавшихся в ней изгнанников, приносивших с собой привычки своей разгульной жизни. Иногда шум пиров заглушал молитвенное пение, смущал священников на их скамьях и иноков в тишине келий. Случалось, что собеседники, отуманенные вином, доходили в ссорах до драки, и тогда кровавыя сцены совершались у дверей и даже внутри самаго храма. Пиры, в которых Меровиг искал развлечения с своими товарищами, также отличались шумным весельем. Громкий хохот и грубыя шутки, большей частью насчет Хильперика и Фредегонды, раздавались по зале; сам Меровиг позорил их безпощадно. Однажды к его столу был приглашен епископ Григорий. После обеда, впав в набожное настроение, Меровиг попросил епископа прочесть ему что-нибудь для душевнаго назидания. Открыв наудачу книгу Соломона, Григорий напал на стих: «Око, ругающееся отцу, да исторгнут его вранове от дебрия и да снедят его птенцы орли». Грозным предзнаменованием показались эти слова епископу.

Бегство Меровига

Между тем приготовления к побегу в Австразию приближались к концу. По указанию Гонтрамна Бозо, воины Меровига ограбили проезжавшаго через Тур богатаго врача короля Хильперика, Марилейфа. На деньги последняго было нанято около 600 удальцов и бродяг, в сопровождении которых Гонтрамн и Меровиг и пустились в опасный путь. Но во владениях короля Гонтрамна, брата Хильперика, дружина их была разсеяна войсками одного из графов Гонтрамна, а сами они спаслись только бегством и разными дорогами достигли Австразии. Австразийские аристократы, управлявшие государством за малолетством сына Сигберта, узнав о прибытии Меровига, решили немедленно удалить его из страны, чтобы не дать возможности усилиться устраненной от правления Брунегильде. Потеряв последнюю надежду на приют, Меровиг отправился наудачу, скрываясь днем и передвигаясь ночью, имея в виду одну только цель: вновь добраться до базилики св. Мартина.

Угадав намерение Меровига, Хильперик занял войсками город Тур и разставил часовых у всех выходов базилики. Войска разграбили и пожгли Турскую область, не жалея даже церковных имуществ, а сам Хильперик вступил в Австразию и обшарил всю местность, где мог спрятаться Меровиг. Последний однако избегнул рук Хильперика, благодаря состраданию простого народа франкскаго и римскаго происхождения. Эти неудачные поиски возбудили к действию Фредегонду. При помощи вероломнаго Гонтрамна Бозо, жившаго в то время в Австразии и, по всей вероятности, поддерживавшаго сношения с беглецом, она придумала искусное средство погубить последняго. Несколько преданных ей нейстрийцев явились в убежище, где скрывался Меровиг, и объявили ему, что их соотечественники готовы покинуть Хильперика и признать его самого королем, так как волосы его теперь отросли. Меровиг жадно схватился за эту надежду. Действительно, вступив в Нейстрию в сопровождении нескольких преданных ему лиц, он встретил воинския дружины, приветствовавшия его кликами: «король Меровиг». Но лишь только он и друзья его зашли отдохнуть в один из домов, как все двери были заперты и выходы заняты часовыми. Услышав стук закладываемых дверей и распоряжения, прекращавшия выход, Меровиг понял, что он попал в засаду, и вдруг ему ясно представились страшныя видения предстоящих пыток и истязаний. Не желая отдаться живым в руки врагов и в то же время не имея достаточно духу сам покончить с собою, он обратился к Гаилену, своему брату по оружию и неразлучному другу во дни счастья и бедствий, с просьбой о последней услуге. Гаилен с покорностью дружинника обнажил нож, бывший у него за поясом, и наповал поразил несчастнаго. Хильперик, приехавший с великой поспешностью схватить своего сына, нашел только труп его. Гаилен и другие спутники Меровига погибли в самых варварских истязаниях.

3. Левдаст и Григорий Турский

Биография Левдаста

Левдаст был сыном одного из рабов короля Хариберта. Он был галл по происхождению и свое германское имя получил, вероятно, в честь какого-нибудь знаменитаго в стране франкскаго владетеля. Едва выйдя из детства, Левдаст попал в число юношей, набранных для поваренной службы при дворе Хариберта. Но все усилия приучить Левдаста к работе оказались тщетны; он отличался нерадивостью и непокорным духом и неоднократно пытался бежать. Наконец, после третьей неудачной попытки он был подвергнут последнему и самому строгому наказанию: его заклеймили надрезом на ухе. Однако он убежал снова. Утомленный скитаниями Левдаст решился, наконец, на смелое дело. Он улучил время и представился самой королеве Марковефе, бывшей дворцовой прислужнице, и она, тронутая мольбами беглеца, приняла его под свое покровительство.

С этого времени начинается быстрое возвышение Левдаста. Начав с должности смотрителя за лучшими лошадьми королевы, он, благодаря ея покровительству, а также собственной дерзости и самохвальству, добился главнаго начальства над королевскими конными заводами и, получив титул конюшаго графа, поровнялся, таким образом, с благороднейшими франками. Наконец, Хариберт даль Левдасту и некоторое значение в государстве, сделав его графом города Тура. Граф производил уголовный суд в округе, а в завоеванных подобно Галлии областях ему принадлежала сверх того власть военная и диктаторская. Это был род варварскаго проконсульства, поставленнаго над прежними муниципальными учреждениями. Когда по смерти Хариберта (567) город Тур перешел к Сигберту, Левдаст, не пользовавшийся расположением последняго, покинул город и, прибыв в королевство Хильперика, присягнул на верность этому королю. Через 5 лет произошла известная уже нам война между Хильпериком и Сигбертом. Неожиданная смерть последняго имела своим последствием торжество Хильперика и возстановление Левдаста графом Турским. Если прежде Левдаст, не доверяя прочности своего положения в Туре, воздерживался от злоупотребления властью, то теперь, по смерти Сигберта, почувствовав себя обезпеченным в будущем, он перестал притворяться и вдруг предался всем дурным наклонностям, какие только могут увлекать правителя. Бывший раб и буйный вассал короля, Левдаст не имел ничего общаго с римскою образованностью. Он был безграмотен, без всяких сведений в законах, жесток и корыстолюбив. Стараясь увеличить свои богатства, он вовлекал в неправыя тяжбы богатых людей, производил взыскания и поборы. Если подсудимый, погибели котораго он добивался, поддерживаемый сочувствием толпы, смело требовал себе правосудия, то граф поносил граждан бранью и, как бешеный, метался на своей судейской скамье. Он не обращал внимания ни на чье звание, права или состояние: приказывал приводить к себе священников в цепях и бить палками воинов франкскаго происхождения. Казалось, этот сановник, возвысившийся из рабов, находил удовольствие в уничтожении всех общественных отличий того времени.

Донос на епископа Григория

Но был в городе человек, перед которым Левдаст смирял свою дерзость из боязни погибнуть самому. Это был славный епископ Григорий, любимый гражданами, пользовавшийся уважением при дворе короля. По своему религиозному рвению и строгой нравственности он был одним из самых совершенных представителей родовитой христианской аристократии Галлии. В силу политических преимуществ, соединенных в то время с званием епископа, и по личному своему значению Григорий пользовался верховным влиянием на дела города. Естественно, что такое лицо не могло рано или поздно не вступить в борьбу с Левдастом. В продолжение 2-х лет кроткий и осторожный епископ отражал насилия графа лишь нравственным сопротивлением, но, наконец, счел нужным действовать. В конце 579 года были отправлены послы к Хильперику с жалобой на преступления Левдаста. Посольство увенчалось полным успехом, и Левдаст был лишен звания графа. Пораженный этим ударом, он укорял друзей, не вступившихся за него перед королем, и в особенности королеву Фредегонду, которая не раз пользовалась его верной службой. Обида возбудила в нем желание отомстить епископу и Фредегонде. В союзе с честолюбивым турским священником Рикульфом и одним иподиаконом того же имени, Левдаст составил заговор с целью низвергнуть своих врагов. Заговорщики решили воспользоваться общим слухом о неверности Фредегонды и довести его до сведения короля, а чтобы снять с себя ответственность за донос на королеву, они придумали обвинить турскаго епископа в распространении оскорбительных слухов о поведении Фредегонды. Они полагали, что следствием такого доноса будет низложение Григория и удаление Фредегонды и ея детей из королевства. Хильперику, по их мнению, наследует тогда пасынок Фредегонды, брат Меровига, Хлодвиг, при котором Левдаст сделается вторым лицом в королевстве, священник Рикульф заместит Григория на епископском престоле, а иподиакон займет место архидиакона в Туре. Сам Левдаст отправился в Суассон, чтобы лично донести Хильперику на Григория и Фредегонду. Разгневанный король велел немедленно схватить свидетелей, могущих подтвердить обвинение. Левдаст указал иподиакона Рикульфа; последний был схвачен и привезен в Суассон. Рикульф в точности подтвердил донос. Между тем Хильперик уже успокоился и, отступившись от первых сомнений в верности Фредегонды, решил вести дело медленно со всей точностью законника. Надлежало захватить обвиняемаго, однако у короля не хватало на это решимости. Насилие было бы опасно и могло возбудить всеобщее негодование, и потому Хильперик избрал другой путь. Ему казалось вероятным, что епископ, испугавшись взведеннаго на него обвинения, будет искать спасения в бегстве и тем обличит сам себя. В Тур был послан герцог Берульф с отрядом воинов сторожить побег Григория. Но ни слухи о грозном обвинении, ни советы окружающих, подкупленных Берульфом, не могли побудить епископа к недостойному бегству. Таким образом королю оставалось только ждать добровольнаго явления обвиняемаго, котораго он хотел преследовать судебным порядком. Для ведения этого важнаго дела всем нейстрийским епископам было предписано явиться на собор в Суассон (580 г.).

Суд над Григорием Турским

Турский епископ, приглашенный также, поспешил прибыть на собор одним из первых. Обвиняемый, столь добродетельный и знаменитый, возбуждал всеобщее участие. Его благородное обращение, спокойствие и усердныя бдения в суассонских церквах особенно расположили к нему простой народ и вызвали общий ропот против его обвинителей. Как ни было унижено в то время сословие людей римскаго происхождения, однако негодование целаго города против гонения, поднятаго на епископа, должно было в высшей степени досаждать его противникам и действовать в его пользу на умы судей. Поэтому Хильперик велел собору епископов и суду переехать в бренское королевское поместье, где члены собора и открыли свои заседания за неимением церкви в большом деревянном строении, служившем дважды в год местом народнаго собрания. Перед началом заседаний получено было стихотворение, написанное Венанцием Фортунатом в честь короля Хильперика и всех членов собора. Когда епископы надивились литературным трудностям и тонкостям панегирика, то должны были возвратиться от вымышленнаго идеала к действительной жизни.

Последовало открытие собора, и все судьи заняли места на скамьях кругом присутственной залы. Дружинники и франкские воины толпой теснились у дверей, разделяя участие галло-римскаго населения к обвиняемому. Король Хильперик, войдя в залу, приветствовал членов собора и, приняв от них благословение, сел. Тогда Бертран, епископ бордосский, котораго молва и обвинители называли соучастником преступления Фредегонды, начал говорить, как истец. Изложив обвинительные факты, он потребовал от Григория объяснения, справедливо ли, что он взводил такие поклепы на него и на королеву; а если нет, то знал ли он об этих дурных слухах.

«По истине, я ничего этого не говорил», отвечал спокойно обвиняемый: «другие говорили это, я мог слышать, но никогда не выдумывал этого». Легкий шопот одобрения, разнесшийся при этих словах по зале, сопровождался топотом и криками за дверями. Франкские дружинники, чуждые римскаго понятия о величии особы государя и священной важности судебнаго заседания, внезапно вмешались в прения с восклицаниями: «Зачем взводить такия вещи на служителя Божия?—С чего король занимается этим делом?— Разве епископ способен говорить такия слова хотя бы насчет раба?»

Король встал и, возвысив голос так, чтобы находившиеся снаружи могли слышать его оправдание, сказал: «Клевета на мою жену—личное мне оскорбление; я должен был вступиться. Если вы считаете нужным иметь свидетелей вины епископа—они здесь». Но он мог предъявить только иподиакона Рикульфа, который хотел было говорить; но члены собора остановили его, закричав с разных сторон: «Церковнику низшаго чина нельзя верить в показаниях на епископа». Таким образом, за недостатком свидетелей оставалось только верить словам обвиняемаго. Но король пожелал, чтобы оправдание епископа сопровождалось странными формальностями, в которых языческия суеверия своеобразно примешались к христианским обрядам. По его требованию, Григорий отслужил три обедни сряду на трех престолах и, по окончании каждой, клялся, что не произносил речей, ему приписанных. Тогда заседания собора открылись снова. Хильперик занял уже свое место; но председатель собрания не садился и с величественной важностью произнес: «О, король, невинность епископа доказана; что же теперь остается нам делать? Нам остается лишить христианскаго причащения тебя и Бертрана, обвинившаго одного из собратьев своих». Пораженный этим неожиданным приговором король изменился в лице и с смущением отвечал: «Но я говорил только то, что сам слышал».—«Кто же говорил первый?—спросил глава собора.—«Левдаст», отвечал король, еще взволнованный угрозой страшнаго отлучения. Отдан был приказ представить Левдаста в суд, но его не нашли: он ускользнул во время прений. Епископы решились судить его заочно и объявили отлученным от церкви.

Погибель Левдаста

С тех пор Левдаст, поставленный вне законов отлучительным приговором и королевским указом, вел некоторое время жизнь бродяги, исполненную опасностей и неудобств, пока его друзьям после долгих хлопот не удалось добиться согласия епископов на снятие с него отлучения. Но погибель его уже была неизбежна, так как над ним тяготело ничем неотвратимое мщение Фредегонды. Однажды, когда Левдаст в парижском соборе во время обедни, бросившись к ногам Фредегонды, умолял ее о помиловании, королевой овладели гнев и досада при вид ненавистнаго ея врага. По приказанию короля, Левдаст был выведен из церкви.

Ему было предоставлено бежать, но он не воспользовался этой минутой и в тот же день был схвачен слугами Фредегонды, при чем, защищаясь, был тяжело ранен в голову. Раны Левдаста оказались смертельны. Тогда Фредегонда, не желая упустить свою жертву, придумала ему необыкновенную казнь. Умирающий был вытащен на мостовую, где под затылок ему подложили толстую железную полосу, а другой такою же полосой ударяли его по горлу, пока он не испустил дух. Так окончилась жизнь этого выскочки VI века, сына раба, вознесеннаго королевской милостью до сана, равнявшаго его вождям-завоевателям Галлии.

4. Мятеж в Лиможе

Подати в Галлии

По смерти Сигберта, владения Хильперика еще увеличились, благодаря завоеванию почти всех аквитанских городов. Желая как можно скорее умножить доходы, добытые военным счастьем, Фредегонда внушила королю Хильперику мысль составить для расширившагося королевства новое положение об окладе и распределении поземельных налогов. Поземельную подать в Галлии платили только владельцы галло-римскаго происхождения, свободные же германцы были от нея изъяты. Новыя подати падали не только на земли, но и на все земледельческие промыслы и орудия, безмерно увеличивая тягости туземных владельцев. Обязанность произвести перепись землям и лицам и пополнить по новым справкам старыя окладныя росписи городов возложена была на ревностнаго к казенным и собственным интересам референдария(2) Марка, по происхождению галла.

Борьба против подати

Объезжая с этой целью королевство, Марк в конце февраля 580 года явился в город Лимож. Перваго марта, в день торжественнаго собрания лиможской курии, весь город волновался с утра. Множество граждан всякаго звания толпилось у входа в курию. Члены курии, епископ и высшее духовенство заняли свои кресла и скамьи. Референдарий Марк вошел в собрание с почетной стражей и слугами, несшими его оценочныя книги и податныя росписи. Он представил данный ему указ, скрепленный отпечатком королевскаго кольца, и объявил оклад и род податей, назначенных королем. Епископ, со времени владычества варваров сделавшийся первым лицом в муниципальном совете, один был способен принять на себя попечение о выгодах города. И епископ Лиможа Ферреоль не уклонился от этого долга. Противопоставляя правам казны давность, он сказал, что город был переписан во времена короля Клотаря, что Хильперик обещался не вводить у них ни новых законов, ни новых поборов. За этими словами последовал ропот одобрения, раздавшийся со скамей курии. Досадуя на эту попытку сопротивления, Марк грубо и высокомерно ответил, что он пришел не спорить, а действовать, и с угрозами требовал повиновения указу короля. Общие крики внезапно покрыли его голос; волнение сообщилось толпе, собравшейся у дверей, и она ринулась в курию. В зале раздались крики: «Не хотим переписи! Смерть грабителю! Смерть Марку!» Епископ Ферреоль взял за руку Марка и, удерживая голосом и знаками напор мятежников, остановившихся с изумлением и уважением, достиг выхода из залы и отвел испуганнаго Марка в ближайшую базилику, дав ему затем возможность выбраться поскорее из Лиможа.

Между тем волнение в курии продолжалось. Народ, с минуту остававшийся в нерешимости, как бы изумленный тем, что выпустил здравым и живым своего врага, обратил потом свою ярость на оценочныя книги, брошенныя Марком в бегстве. Некоторые предложили перенесть эти ведомости на площадь и там сжечь с торжеством в ознаменование того, что лиможские граждане решились не подчиняться новым налогам. Побежали обыскивать дом, где жил Марк, и вынесли оттуда все росписки и книги, предназначенныя для других городов. При радостных кликах толпы, упоенной мятежем, был сложен костер. Граждане высшаго звания волновались наравне с другими и рукоплескали, глядя, как пламя разрушает книги, привезенныя королевским чиновником. Но это торжество было непродолжительно, и последствия его—плачевны. Узнав о случившемся, король Хильперик жестоко наказал граждан. Королевские пристава прибыли в Лимож, и после короткаго следствия лиможские сенаторы и знатнейшие граждане подверглись изгнанию, аббаты и священники, обвиненные в подстрекательстве к сожжению книг, были подвергнуты разнаго рода мучениям на городской площади. Все достояние казненных и изгнанных отобрано было в казну, и на город была наложена особая подать, гораздо тяжелее той, которую он отказался платить.

Н. Романов.