Италия и папство в VI веке

Папа Григорий Великий (590—604)

Упадок Италии

Шестой век был критическим веком в богатой событиями истории Италии. На ея население пал ряд тяжелых ударов, поставивших перед ним вопрос о жизни и смерти. Казалось, что остаткам римлян у себя дома суждено уступить место новой и чуждой германской народности. Этого нельзя было ожидать от столетия, начавшагося сравнительно благополучно. Первая четверть занята долгим и счастливым правлением Теодориха. Его правительство, чуждое национальной и вероисповедной исключительности, предоставило населению жить собственною жизнью и управляться собственными законами. И сначала римляне благословляли приход Теодориха, оставившаго им старую жизнь, к которой они привыкли, и принесшаго с собой безопасность, которой они давно желали. Но так не могло быть долго. Еще жили люди, помнившие время римских императоров. Уцелели богатыя аристократическия фамилии, продолжавшия собираться в римской курии. Духовенство, помнившее время династии Феодосия Великаго, не могло выносить господства ариан. Все эти недовольные элементы обращали свои надежды к Восточной империи, и Теодорих умер с горестным сознанием, что владычество остготов было основано на песке. Десятилетнее правление его слабых преемников наполнено рядом попыток привлечь к себе симпатии туземнаго населения. Все было напрасно. Вместе с Юстинианом ожили предания старой Римской империи, а в 536 г. начались готския войны. Остготы оказали отчаянное сопротивление, но вся сила этого народа разбилась о военное искусство византийцев, о традиции империи и национальныя чувства римскаго населения. Что же вынесла Италия из этой кровавой борьбы, длившейся почти 20 лет и истребившей целый народ? Вся страна была, разорена, и целое поколение выросло, не зная безопасности. Громадныя ополчения остготов и не менее варварския армии императора вели борьбу на протяжении всего полуострова. Ужасные следы оставила эта народная и истребительная война. С этих пор ведут свое начало пустыни на месте плодородной Кампании. Частныя и церковныя земли запустели, покинутыя теми немногими колонами, которые успели избежать плена, голода и меча. Неаполь и другие города были разграблены. Рим пять раз переходил из рук в руки, и внутри прежней столицы мира стали сеять хлеб. Напрасно искали здесь убежища бежавшие из своих имений землевладельцы. Лишенные дохода с земель, они должны были отдать варварам наличныя ценности. После войны тысяч пятьдесят, не более, собралось в прежнюю столицу с миллионным населением; из общаго числа жителей Италии погибла по крайней мере одна треть. Так дорого обошлось стране возстановление римскаго имени. Но что должно было почувствовать население, видя, что все жертвы его стали напрасными и империя не может оградить его от нашествия новых завоевателей?

Через пятнадцать лет посл истребления остготов с альпийских гор спустились лангобарды. Они вели с собой дружины саксов, сарматов и болгар. Самыми свирепыми из варваров явились они в глазах населения. Не встретив сопротивления в открытом поле, они заняли всею середину Италии и отсюда делали набеги на приморския области. Рим был ими отрезан от Равенны, резиденции императорскаго экзарха. Характер лангобардскаго господства должен был заставить римлян пожалеть о времени Теодориха. Правда, частью ариане, частью еще язычники, лангобарды не были фанатиками в религии, но они не признавали никакой чужой национальности и не знали римских юридических форм. В занятых ими округах право собственности было постоянно нарушаемо. Уцелевшия в руках императорских чиновников области ежегодно наводнялись толпами грабителей; все разрушая на пути, они не останавливались перед мирными убежищами христианской культуры,—так был разрушен славный Монте-Кассинский монастырь; с той жестокостью, которая была им свойственна, лангобарды хватали всех жителей и уводили в рабство, разлучая родителей и детей.

«Что еще осталось приятнаго для нас на свете?» говорит один современник. «Повсюду плач, повсюду стоны; города разорены, крепости сравнены с землею, поля опустошены, земля сделана пустыней... Взглянем вокруг—видим только траур; прислушаемся—слышим одни стоны... Рим, некогда столица мира, до чего дошел ты на наших глазах!.. Где сенат? Где народ? Когда-то государи и правители Рима расходились по всей земле для грабежа. Сыновья людей мира сего собирались в Рим, чтобы составить себе положение... Теперь, когда Рим брошен и разорен, никто не приходит сюда искать счастья, потому что теперь не стало силы, чтобы угнетать слабых... Где те, кто радовался памятникам римской славы? Где их великолепие и гордость? Где эти разгульныя пиршества, которыя каждый день повторялись в его стенах? С ним случилось то, что некогда пророк сказал об Иудее: «Ты станешь лысою, как орел». Рим походит на дряхлаго орла, у котораго больше нет ни перьев, ни крыльев, когда-то служивших ему, чтобы бросаться на добычу... Итак, от всего сердца отнесемся с презрением к этому веку и обратимся с нашими земными пожеланиями к концу света... Я замолчу, потому что моя душа устала жить».

Императорское управление

Не находя утешения на земле, обращались с надеждой к небесам: при таком настроении общества лучшие люди уходили в монастыри. Люди, которым были доступны все радости жизни, убегают в пустыню, тысячи мужчин и женщин населяют дикия ущелья, малодоступные острова. Там распространяется устав их великаго учителя, св. Бенедикта. В уединенных кельях продолжает жить старое просвещение; в отречении от себя и в строгой дисциплине куется сильная воля; в созерцании небеснаго царства, в отвращении к суете мирской жизни, в изучении Августина и Иеронима крепнет великая идея новой, единой христианской монархии. Со всею оставшейся энергией общество обращается к непосильной борьбе с суровой жизнью к церкви. Многие отдают ей свои имущества путем завещания, дара, продажи, залога и посвящают ей самих себя, вступая в ряды духовенства. В то же время остальная часть общества быстро грубеет. Исчезает классическое просвещение, кое-где продолжают существовать нескольких частных учителей и школ; некоторое время слышны запоздалыя декламации перед сенатом; но скоро пустеет и сама курия, куда некому и незачем собираться. Прежния богатыя и образованныя семейства вымирают в безпрерывных войнах, выселяются на восток или, разорившись, теряют значение. Разстроенное народными несчастиями и физическими бедствиями общество ожидает конца мира, и с болезненным вниманием подмечает его признаки. В воздухе носятся знамения, видения и чудеса. Мрачной тенью надвинулось начало средних веков. Между тем, для сохранения старинных жизненных форм была призвана Восточная империя. Сколько жертв было принесено Италией для возстановления прежняго единства! Не такой судьбы ожидала она для себя, когда оттолкнула твердое и гуманное правление Теодориха и погубила его народ. Она имела полное право надеяться на тех, кого считала своими избавителями. Не было сомнения, в чьи обязанности входила защита ея от лангобардов. Во главе управления Италией стоял императорский экзарх. Старая столица Теодориха, крепость Равенна, служила ему резиденцией. Ему непосредственно были подчинены военные начальники, magistri или duces, отряды которых были расположены по городам. Но экзарх был отрезан от южной и западной Италии владениями лангобардов. У него не было средств одному бороться с сильным народом. Кроме того среди экзархов не было достойнаго преемника Нарсесу. Чужие для страны чиновники, они не могли проникнуться интересами завоеванной провинции, на которую смотрели, как на источник доходов, своих и императора. Они ограничивались тем, что по временам из Равенны вели мелкую войну. От них Италия не могла ждать спасения. Видя это, она всеми путями старается привлечь на себя внимание самих императоров. Через папскаго повереннаго в столице и через особыя посольства она настойчиво просит о помощи. Но преемники Юстиниана не хотели или не могли заняться делами Италии. Юстин II не понимал необходимости ея защиты. Тиберий был занят войною с персами и аварами и вернул обратно собранную для него римлянами субсидию. Маврикий не мог сделать многаго. Он сменил неспособнаго экзарха и деньгами склонял франков к нападению на их соседей-лангобардов. В конце концов ему удалось заключить перемирие, по которому он признал за лангобардами все занятыя ими земли. Империя не могла защитить Италию. Ея правление было очень непопулярно. Финансовая администрация Восточной империи истощала средства населения. Мрачную картину раскрывает перед нами переписка Григория. «Даже враги, говорит он, губящие нас, кажутся нам более милостивыми, чем чины государства, которые не дают нам жить своим коварством, грабежом и обманами». Действительно, есть известия, что жители перебегали к лангобардам.

Духовенство и папы

Потеряв всякую надежду на помощь от империи, римское население Италии увидело себя предоставленным своим собственным силам. Материально слабое, оно не могло разсчитывать прогнать лангобардов и вернуть себе старое господствующее положение. Привыкши к крепкой государственной власти, оно после ея падения не имело политической организации. Между тем страдающему населению нужна была материальная и нравственная помощь. Требовался национальный объединяющий центр. Но общественная сила, способная взять на себя обязанности национальной политической власти, должна была приобрести симпатии и покорность населения. Теперь представлялся вопрос, что же в тогдашней Италии могло явиться самостоятельной общественной силой!

V и VI столетия представляются эпохой, когда религиозные интересы общества достигли возможной полноты. Современному человеку трудно представить себе это отдаленное от нас время. Церковь, выработав сообразное с временем иерархическое устройство, сообщила христианский характер всем проявлениям жизни в империи. Ея представители заняли первое место в обществе. Законодательные сборники императоров Феодосия II и Юстиниана отмечают политическое значение новаго высшаго сословия. Введенные в Италии кодекс и новеллы Юстиниана дают важныя права епископам в местном управлении. Их надзору подчинено все городское самоуправление, и они являются на первом месте между городскими нотаблями. Им вручено наблюдение за правильностью торговли. Их суду подлежат все дела, касающияся брака, семьи и наследования; всякое светское лицо, судившееся с клириком, обязано обращаться к духовному суду под страхом громаднаго штрафа в 10 фунтов золота. Местныя условия давали римскому духовенству особенный вес и значение в обществе. Всякий раз, как менялось чужеземное правительство, местное духовенство увеличивало свое влияние. В борьбе туземнаго населения с арианами-германцами духовенство являлось его единственным вождем. Сильное и гордое своим исконным православием, римское духовенство осталось единственным хранителем просвещения в стране, где не было ни древних культурных центров, могущих соперничать с восточными, ни живущаго умственной жизнью светскаго общества. Со второй половины VI века сильныя политическия потрясения и несчастья вызвали в римском обществе особенный церковнический дух. Еще в период Западной Римской империи вопрос о том, кто должен объединить власть и нравственное влияние церкви и стать во главе организации этих новых воспитательных сил, разрешался в пользу папы. Государство признало то, чего требовала литература и акты поместных соборов. Для иллюстрации положения папства в пятом веке приведем несколько строк из одного важнаго современнаго эдикта императора Валентиниана III: «Так как заслуга св. Петра, перваго между епископами, далее достоинство города Рима и воля св. собора подтвердили первенство апостольскаго престола, то ничего нельзя предпринимать без воли этого престола. Тогда только сохранится церковный мир, когда вселенная признает своего руководителя (rector universalis)». Эдикт требовал, чтобы непокорный епископ был приводим на суд папы светскими властями под угрозой крупнаго штрафа с последних. Опираясь на такую власть, Лев Великий поддерживал обаяние римскаго папы в областях, уже занятых германцами, диктовал свои взгляды греческим церквам, а при случае являлся просителем за беззащитную столицу перед грозными Аттилой и Гензерихом. В пылу спора с восточным императором Анастасием преемники Льва (Геласий, Симмах) имели возможность развить учение о превосходстве духовной власти. Но эпоха готских войн и византийской власти в Италии принесла дальнейшия перемены в положении римских епископов, в их отношениях к империи и к местному населению. Перед общими врагами—арианами-лангобардами и перед притеснениями греческих чиновников они сознали общность своих интересов с народными. В то же время власть Юстиниана не замедлила наложить на римских епископов свою тяжелую руку. Они уже назначаются императором и должны терпеть вмешательство придворных партий в деле совести и веры. В Риме на глазах народа был схвачен Велисарием папа св. Сильверий, в угоду императрице Феодоре. На папском престоле появляются недостойныя личности: преемник Сильверия обвинялся народным голосом в черных интригах и в вероисповедных делах выказал преступную угодливость перед императором. До такого положения были доведены представители знаменитой и уважаемой церкви, которые столько сделали для возстановления императорской власти в Италии! Все западное общество сочувствовало римской церкви. Тем более осуждала императора Италия, где обстоятельства давно выдвигали папу на место ходатая и защитника населения. Заметные следы указывают на постоянный рост политическаго значения римских епископов в истории Рима и Италии. Еще Одоакр понимает, как важно для светской власти поставить избрание пап под свое влияние. Теодориху пришлось убедиться, что папа является представителем населения Италии. При Юстиниане римский народ радуется догматическим победам папы в Византии и сострадает их личным несчастьям. За привязанность к римскому престолу папы платили населению заботами и материальной помощью. Целыми годами они жили в Константинополе и хлопотали о нуждах римскаго народа. Папа Пелагий I кормил и одевал разоренных, собирая для них пожертвования в Галлии, не забывая притом устраивать церковное хозяйство и бороться с ересями.

Другой папа того же имени, предшественник Григория, занял свое место при самых трудных обстоятельствах. Когда город был осажден лангобардами, Пелагий II явился перед Маврикием неутомимым просителем за гибнущее население и требовал помощи, указывая на безсилие экзарха. В отчаянии Пелагий обратил внимание на Галлию и был одним из предугадавших великое значение франков в истории папства. Его просьбы не имели большого успеха; но много новых отношений было завязано, и много историческаго опыта вынесла римская церковь из этого труднаго времени. Так в тяжелой борьбе с общественными несчастиями вырастало национальное значение римскаго епископа. Он не мог однако развивать своего влияния вне пределов Италии и стремился лишь поддержать прежния связи, напоминая о себе жалобами и просьбами о помощи. Развитие церковнаго авторитета пап замедлилось, и появился интеллектуальный упадок. Сузился их кругозор, и стали забываться традиции великаго Льва. Темные и безвестные папы (напр., Иоанн и Бенедикт) появляются на римском престоле. Между тем в соседней Галлии и Бургундии церковь жила светской жизнью, забыла бороться с местными безпорядками и остатками язычества; ослабли узы, соединявшия местное духовенство с Римом. В отдаленной Испании шла жестокая борьба арианства с католичеством, и вестготы брали штурмом последние римские города. Самостоятельно держалась гордая своими преданиями и учителями африканская церковь. На сторону Византии начал склоняться Иллирик. На греческом Востоке положение духовнаго главы занял грозный для римскаго примата византийский патриарх. Критический момент наступил в истории папства. Не было видно, где ему взять средства для проведения его мировой задачи, намеченной Львом и его преемниками, не было на римском престоле лица, который мог бы вдохнуть в него новую жизнь.

Биография Григория В.

Осенью 589 года в Риме, вслед за наводнением, появился тиф, и одной из первых жертв его стал папа Пелагий II-й. Духовенство и народ единогласно выбирают его преемником диакона Григория. Он отказывается от этих тяжелых обязанностей, пишет письмо императору, умоляя не утверждать выбора. Письмо это перехватывают. Григорий тайно убегает в лес; его находят. Наконец, через 8 месяцев по смерти Пелагия, 3 сентября 590 года, Григорий был поставлен римским епископом. Кто же был этот необходимый для населения правитель?

Григорий происходил из сенаторской и еще богатой семьи, в которой религиозность и служение церкви стали наследственными. Его детство прошло среди ужасов готских войн (он родился около 540 года), а его первое общественное служение (лет тридцати он уже был префектом города Рима) случилось в разгар лангобардскаго вторжения. Он не успел получить серьезнаго образования на памятниках древней литературы; это лишило ум Григория глубокаго развития, но за то позволило ему быть вполне человеком своего времени. Мы потом увидим какой отпечаток положила на его убеждения и характер эта тяжелая эпоха. Теперь в его душе готовился знаменательный для истории его жизни, переворот, вероятно, более под влиянием личнаго его настроения, чем увещаний живших по соседству монахов и его матери. «Я очень долго, говорит сам Григорий, откладывал благодатное обращение и, охваченный небесною тоскою, предпочел сохранить свою светскую наружность. Мне стало ясным, как поступить в виду моих интересов к вечности, но меня победила закоренелая привычка». Эта внутренняя борьба и колебание Григория заканчиваются тем, что он бросает свет, меняет роскошную одежду на рясу монаха, основывает шесть монастырей в своих имениях в Сицилии, обращает свой дом в Риме под седьмой и начинает вести в нем жизнь аскета, занимаясь изучением Писания и латинских отцов, особенно Августина, и наполняя остальное время постоянным упражнением в проповеди. Несмотря на физическия страдания (он не переносил поста), самым счастливым и невозвратным временем казались ему эти годы по сравнению с последующей жизнью, полной огорчений и тревог. Здесь он был окружен братством разделявших его жизнь и занятия монахов, из которых вышла целая школа его учеников, восторженных почитателей и деятельных помощников. Став во главе местнаго умственнаго движения, Григорий не вел вполне созерцательной жизни. Всегда готовый на помощь, он прославился своею ежедневной благотворительностью и этим приобрел особенную народную любовь.

Она проявилась в следующем эпизоде. По преданию, записанному биографом Григория Иоанном, Григорий, встретив на невольничьем рынке молодых англосаксов, удивился их красоте и, узнав, что они не были крещены, отправился с разрешения папы в Англию миссионером. Народ поднял бунт и кричал папе: «Что ты сделал? Ты обидел св. Петра и разорил Рим», и заставил папу вернуть Григория с дороги. Через несколько времени папа вызвал Григория из монастыря и сделал его членом важной коллегии семи регионариев, или облеченных судебною властью прежняго претора правителей семи церковных округов Рима. Новый папа Пелагий послал его своим апокрисиаирем ко двору императора Тиберия. Повсюду сопровождаемый несколькими друзьями по монастырю, Григорий пробыл в Константинополе около семи лет. Здесь он развернул свои дипломатическия способности. Он стал другом многих лиц, близких к власти, и приобрел большое уважение обоих императоров, Тиберия и Маврикия, при которых он состоял. Перед ними он хлопотал о помощи разоренной Италии. При этом он находил время писать свои толкования на книгу Иова и вести долгие споры с патриархом Евтихием о природе тела после воскресения. Григорий добился большого триумфа, давно невиданнаго в оскудевшей образованием римской церкви. Император велел сжечь книгу Евтихия, и старый патриарх скоро умер с горя, но и сам Григорий тяжело заболел от волнения. В 585 г. он был отозван и, обогащенный политическим опытом, торжественно вернулся в Рим. Поселившись в своем монастыре и взяв на себя обязанность аббата, Григорий принял самое деятельное участие в церковных делах. Таковы известия о его прошлой жизни.

«На моем месте», говорил Григорий, уступив воле римскаго населения, «всякий, называющий себя пастырем, вполне занят светскими заботами, так что часто бывает неясно, несет ли он обязанности пастыря или светскаго начальника». Горько всем жалуясь на потерю созерцательной жизни, Григорий энергично взялся за дела. Прежде всего самый Рим требовал помощи. Наводнение, голод, болезни, страшный ураган, лангобарды у ворот города и суеверное отчаяние населения—вот при каких условиях он занял свое место.

Хозяйственная деятельность Григория

В красноречивых словах он призвал народ к покаянию. Указывая на близость кончины мира, в которую он сам искренно верил, он вызвал порыв религиознаго энтузиазма. Все население, облекшись в траурныя одежды, приняло участие в общей молитве и в семи торжественных процессиях, устроенных им в одно время. Успокоенный народ увенчал это памятное в его жизни событие чудесными легендами и уверовал в своего епископа. Предстояла трудная задача поддерживать разоренное население, привыкшее питаться казенным хлебом. Эта задача была не под силу тогдашнему правительству. Григорий видел в помощи населению обязанность церкви и, взяв в руководство хозяйственныя описи (диптихи) папы Геласия, занялся устройством церковных имуществ. Римская церковь была самым крупным землевладельцем полуострова. Ея владения были раскинуты по плодородной Сицилии и другим островам, по областям Кампании, Африки, южной Галлии, Лигурии, Коттийским Альпам, Далмации, восточному Иллирику. Отдельныя имения (praedia fundi) сводились в более крупныя единицы, называвшияся massae, несколько massae составляли patrimonium (напр., patrimonium Siciliae, Viae Appiae, Salonae). В одном patrimonium Siliciae было до 400 massae. Эти громадныя земельныя богатства составились различными путями, большею частью из имений сенаторских фамилий, на что указывают имена в роде fundus Cassianus, Antonianus, Primianus. Во время всеобщаго разорения церковь необыкновенно увеличила свои имущества, и были случаи, что на чужих землях ставились церковные межевые знаки. По требованию Григория, собор 595 года запретил это под страхом отлучения. Григорий также требовал, чтобы земли, неправильно перешедшия в частныя руки, были возвращаемы церкви с большою осторожностью, дабы церковныя богатства не походили на прибыль (merces). Обширное хозяйство велось, во-первых, посредством так называемаго эмфитевсиса. Это был род вечной аренды, издавна встречавшийся на церковных землях; арендаторы-эмфитевты в силу письменных договоров, заключенных с епископом, были обязаны платить определенный денежный взнос (solacitum или просто pensio), взамен котораго им было гарантировано безсрочное и наследственное владение их участком. Но в большинстве своих владений римская церковь вела собственное хозяйство, где рабочей силой являлось крепостное население, так называемые колоны. Обладая по закону правом собственности на движимое имущество, следовательно, правом завещания и наследования, колоны были лишены самаго существеннаго—права свободнаго передвижения, и поэтому их положение было тяжелым. Помимо разных мелких пошлин и повинностей (барщины в письмах Григория, повидимому, не упоминаются) колоны были обязаны в пользу владельца земли, в данном случае церкви, податью, так называемым каноном. Эта подать взыскивалась хлебом натурою, на сумму денег, раз навсегда определенную. Таким образом в урожайный год они должны были отдавать большее количество хлеба; это открывало поле для злоупотреблений со стороны сборщиков. Для взноса подати колоны соединялись в группы (condomae) и сдавали свои хлебные взносы особому агенту, происходившему обыкновенно из среды колонов, а тот вел уже от себя счеты с папскими казначеями. Таким образом эти агенты брали сбор податей на откуп (откуда их название conductores). Чтобы оградить как колонов, так и этих conductores от злоупотреблений и переборов, Григорий входил во все подробности этих операций. В его довольно замечательной инструкции управляющему на о-ве Сицилии Григорий принимает меры против неустойчивости мер и весов и точно определяет ценность солида.

Церковная администрация

Управление «вотчинами св. Петра» (patrimonia S. Petri) Григорий организовал в стройную систему. Во главе их он ставил назначаемых из Рима и вполне зависящих от него людей. Они часто происходили из самого крепостного населения и при Григории всегда принадлежали к составу клира, хотя Григорий не возвышал их до священства, чтобы между ними не было самостоятельных лиц. Для всего они получали инструкции и во всем отдавали отчет. Они назывались rectores и defensores или по своему званию писались диаконами, иподиаконами и нотариями. За их управлением следили особые ревизоры (responsales). Управители были подчинены коллегии регионариев и сдавали свои отчеты через папскаго эконома (dispensator ecclesiae). Этой армии церковных чиновников, служащих в корпусе дефензоров (militantes in schola defensorum), разбросанных повсюду и во всем покорных приказаниям Рима, Григорий придал особое значение в церковной администрации. Мало того, что при их помощи он привел в порядок церковное хозяйство, он сделал их своими агентами в делах помощи населению и вместе с тем проводниками его власти. Он постоянно обращался к ним, требуя от них необходимых сведений, и приводил через них в исполнение свои указы. Они сделались местными орудиями церковной дисциплины. Считаясь наместниками папы в пределах его патриархата, управители патримониями во имя его власти руководили выбором епископов, следили за исполнением ими канонических постановлений и по приказу папы подвергали их наказанию. Их юрисдикция была выше юрисдикции епископа. Они являлись посредниками между духовенством и населением и получили право созывать местные соборы.

Монашество

Другой характерной чертой церковной политики Григория явилось его покровительство монашеству. Этого следовало ожидать, зная его личную историю и характер его времени. Григорий предугадывал значение орденов в будущей истории папства и после св. Бенедикта Нурсийскаго явился вторым отцом западнаго монашества. Он окружил себя монахами, отдавал им предпочтение и назначал своих друзей по монастырю св. Андрея на важнейшия епископския кафедры. Он освободил монастыри от подчинения епископам, особыми грамотами обезпечил за ними внутреннюю автономию и рядом строгих мер против появившейся распущенности поднял нравственное значение монашества. Для поддержания церковной дисциплины Григорий пользовался старинным правом, принадлежавшим римскому патриарху, правом утверждения епископов и контроля над ними. Григорий признавал епископов равными себе и называл их братьями, но при нем не было непокорных в пределах его патриархата. Этому помогло то счастливое условие, что в его время в Италии не было влиятельных епископов; но послушание, которым был окружен Григорий, объясняется прежде всего тем, что он был всегда справедлив в своих требованиях. Представитель церковнаго порядка, благочестия и гуманнаго отношения к народным нуждам, он не давал повода подумать о сопротивлении его нравственной власти.

Отношения к низшим классам

Устраивая церковное хозяйство, владея громадными средствами и армией преданных агентов во всех углах своего патриархата, подчиняя соседния церкви при помощи старых преданий преемников ап. Петра или личным влиянием, Григорий не успокоился в гордом сознании своей власти. Систематически, с самаго начала своего правления он употреблял все средства, бывшия в его распоряжении, для помощи страдающему обществу. По замечанию его биографов, он оставил своим преемникам заботу украшать Рим великолепными постройками. Сам же он дал своим средствам более дальновидное и благородное применение. Флот, нагруженный хлебом, два раза в году приставал к берегам Тибра и наполнял церковные амбары. По примеру Пелагия I, Григорий помогал разоренным сенаторам и землевладельцам. Его биограф видел в архиве обширный список лиц, получивших от Григория денежную помощь. Большая часть населения Рима стояла от него в материальной зависимости. Не одни римляне узнали благодетельное значение власти Григория. Его наблюдение за податной системой показывает, что ему также близки были интересы крепостного и иного населения, жившаго на земле римской церкви. Григорий не думал, конечно, освободить колонов или снять с них оброки и повинности; да если бы он и хотел этого, то не мог бы изменить порядок вещей, сложившийся исторически; но как разумный хозяин, гуманный человек и христианский пастырь, он систематически ограждал колонов от притеснений и облегчал их тягости справедливым и заботливым отношением. Он уважал личную собственность колонов, возвращал им захваченное его агентами, признавал за ними право завещания и наследства, открывал им доступ в церковную администрацию и в случае разорения заводил им новыя хозяйства. Его управление патримониями носит печать патриархальности в лучшем смысле слова. На остальное население Италии Григорий не мог действовать так широко и непосредственно. Здесь мы вступаем в область мелких фактов благотворения, защиты и покровительства. Но они всего ближе сердцу современников и скорее других проникают в народное сознание. Роль христианской церкви, как защитницы слабых, никогда не была новостью для населения; но в эту трудную эпоху церковь действовала особенно энергично, руководимая гуманным и дальновидным лицом.

Переписка Григория, драгоценный памятник эпохи, сохранила много известий о его благотворительной деятельности: он выкупал из кабалы и плена, возвращал посторонним лицам выкупы, уплаченные ими за принадлежащих к клиру; назначал пенсии слепым и другим лицам, неспособным к работе; по просьбе бедных наследников возвращал имущества, оставленныя церкви; был посредником в семейных отношениях. Его обычными органами были церковные чиновники, но он привлекал и местное духовенство к помощи населению. «Я узнал, как в Сардинии притесняются низшие и бедные теми, кто посильнее», писал Григорий местному епископу, требуя немедленной и энергичной помощи. Для того он давал некоторым епископам суммы из римской церковной казны.

Долгия войны с лангобардами повели к преобладанию военной власти над гражданской в провинциальном управлении; и византийские офицеры, часто полуварвары, совершали насилия при всеобщем огрубении нравов и слабости контроля. Узнавая о всех подобных фактах, Григорий не оставлял ни одного случая без своего вмешательства, обращался с увещанием или жаловался высшим властям и прямо в Константинополь.

В одну из трудных минут своей жизни он разоблачает перед императрицей вопиющия беззакония чиновников в Сардинии, Корсике, Сицилии, указывая в свое оправдание, что молчание с его стороны было бы преступным и подвергло бы его наказанию свыше. Целыя общины встречали защитника в лице Григория. Жестокие нравы византийских чиновников оскорбляли гуманнаго папу. Византийский проконсул подверг телесному наказанию одного из служащих, который был знаком Григорию. «Я не знаю», пишет проконсулу Григорий, «виновен ли Либертин в неосторожности или в чем другом; но вот что мне хорошо известно: тем, что свободные люди подвергаются истязанию (я умолчу, что при этом оскорбляется Всемогущий Бог и страдает ваша репутация), этим кладется пятно на все царствование нашего благочестиваго государя. Вы должны соблюдать свободу тех, кем вы управляете, как свою собственную; и если хотите, чтобы высшие не надругались над вашей свободой, то сохраняйте и уважайте независимость ваших подчиненных».

Кроме экзарха, никто из светских властей не стоит в уровень с главою римской церкви. Все ищут рекомендации Григория; одним он отказывает, за других хлопочет и за них ручается; высшим чиновникам делает выговоры о делах, которыя не касаются непосредственно интересов церкви. В его руках власть блюстителя христианской нравственности вырастает до роли защитника населения. Власть римскаго епископа увеличивается постепенно и неудержимо, благодаря тому, что является выразительницей национальных интересов и высших начал. Защита римскаго народа от лангобардов и соперничество папы с представителем императора в Италии раскрыли для народнаго сознания это новое значение римскаго престола в народной жизни, осветили новое положение дел и явились венцом политической деятельности Григория.

Борьба с лангобардами

Как духовное лицо, он считал религиозное единство лучшим средством поддерживать мир с лангобардами.и неоднократно напоминал епископам о необходимости крещения лангобардов, среди которых еще много оставалось язычников. В 593 году он сумел завязать письменныя сношения с королевой Теоделиндой, католичкой по вере. Влиятельная среди лангобардов Теоделинда крестила своего наследника, покровительствовала католичеству и хлопотала о мире с римлянами. Это был верный, но долгий путь; католичество утвердилось среди лангобардов только к третьей четверти VII-го века.

Но предстояло подумать и о защите военной силой: к Риму приближался король Агилульф. Григорий взял на себя защиту города. Он усиливал гарнизон, сносился с командирами отрядов, стоявших в городах средней Италии, извещал их о неприятелях, давал стратегические советы, посылал военнаго трибуна в Неаполь, рекомендуя его горожанам; но его силы были слабы: в Риме был оставлен один полк, и тот не получал жалования. При известии о приближении лангобардов Григорий заболел от печали. А экзарх запрещал вести переговоры без его участия! Григорию было ясно, что оружием нельзя защитить безсильную Италию и нужно искать мира. Два раза, деньгами или переговорами склонял он лангобардов удалиться из окрестностей города. Это не давало прочной безопасности. Мысль о всеобщем мире в Италии овладела Григорием; в ней он угадал желание всего римскаго населения страны. Но на пути к этой цели стоял экзарх, и столкновение с ним стало неизбежным на почве, подготовленной несогласием в делах церковнаго управления. Между тем как управляющий Равенной патриций Роман мешал Григорию с постоянством, достойным лучшаго приложения, Григорий непреклонно преследовал свою мысль, имея в виду народные интересы. В начале замечательнаго в биографии Григория 595-го года он пишет к одному из свиты экзарха: «Знайте же, что Агилульф, король лангобардов, не отказывается заключить общий мир, если только патриций (Роман) пожелает оказать ему справедливость. Ведь он жалуется, что на его земли было сделано много нападений в течение перемирия... Следует быть договору... ибо вы знаете, как (всеобщий мир) необходим нам всем... Если (экзарх) не захочет согласиться, то (король) обещает устроить с нами отдельный мир, но мы знаем, что, без сомнения, погибнут разные острова, и другия места. Пусть он сообразит все это и поспешит с миром, чтобы, по крайней мере, путем этой отсрочки мы могли иметь некоторое спокойствие и чтобы с Божьей помощью успешнее возстановились оборонительныя силы государства». Работая на пользу родной страны, Григорий должен был обращаться к приближенным экзарха в просительном тоне. Что он чувствовал, видно из современных писем. Он жалуется одному епископу: «Скажу коротко, что его (т. е. Романа) злоба превзошла оружие лангобардов, так что враги, губители наши, кажутся нам милостивее чинов государства, которые заедают нас своею злобою, грабежом и обманами». В 595 году Григорий получает от императора Маврикия резкий упрек за вмешательство в политическия дела. Нам известен ответ Григория.

Отношения к Византии

«В светлейших повелениях своих, пишет он императору, Ваше императорское Благочестие, стараясь оправдать меня от каких-то обвинений, щадя меня, совсем не пощадило. Ибо там оно называет меня вежливо—словом, взятым из просторечия, именно простаком (fatuus)... Значит, во всемилостивейшем рескрипте я, как обманутый Ариульфом (герцогом, с которым Григорий заключил перемирие), объявлен простаком для того, чтобы назвать меня глупцом, что я за собой и сам признаю. Если бы я не был глупцом, то я не стал бы терпеть то, что терплю на этом месте от оружия лангобардов. А в том, что я узнал от Ариульфа, что он всем сердцем был готов присоединиться к государству (Римскому), мне не верят и даже упрекают, что я дал себя провести. Если бы пленение моей страны не возрастало с каждым днем, то я с радостью умолчал бы об оказанном мне презрении... Но меня сильно поражает, что с одной стороны я терплю обвинение во лживости, с другой стороны Италия уводится пленной под ярмо лангобардов. Пока моим докладам ни в чем не верят, силы моих врагов чрезмерно растут. Однако я доношу всемилостивейшему императору, что пусть он думает обо мне все дурное, но где дело идет о пользе республики и разграбляемой Италии, пусть он не всякому встречному преклоняет свой слух. А на священников... пусть земной государь наш не скоро гневается, но пусть он отдает им должное уважение. Ведь в божественном слове священники называются иногда божественными (dii), иногда ангелами... Когда блаженной памяти императору Константину были предъявляемы обвинения на епископов, то он сжег в их присутствии эти писания со словами: «Вы, божественные, поставленные истинным Богом, идите и разбирайте сами между собою ваши дела, потому что не достойны мы судить божественных»... Это я доношу Благочестию государей (т. е. Маврикия и его коронованнаго сына) не за себя, но за всех священнослужителей. Я же грешник и думаю, что на страшном суде мне будет оказана милость, если я буду здесь подвергаться ежедневным мучениям». И Григорий перечисляет Маврикию все свои обиды: нарушение заключеннаго им перемирия, поведение экзарха, оставившаго Рим без защиты, преследование доблестных защитников города, префекта и магистра, из-за их близости к Григорию. «Если император напоминает о страшном суде», заканчивает свое послание Григорий, «то еще неизвестно, каков он будет. Но я скажу коротко, что я, хотя и недостойный грешник, но более полагаюсь на милосердие грядущаго Иисуса, чем на правосудие Вашего Благочестия».

Столкновение с императорской властью не остановило Григория. Он заставил равеннскаго архиепископа войти в его виды. Однако этот прежний доверенный друг «заснул», по выражению Григория. Кроме того в резиденции экзарха хлопотал постоянный агент папы и послан был особый уполномоченный. Но все было напрасно, пока был жив экзарх Роман, примирение с которым сделалось невозможным после появления в Равенне пасквилей на личность римскаго епископа. Война продолжалась, и лангобарды завладели Сардинией; но Григорий уже вышел на решительный путь. При дворе Агилульфа хлопотал о мире его собственный уполномоченный; и в письме, датированном октябрем 598 года, Григорий мог сообщить с гордостью, что его агент заключил желанный мир. Около этого времени умер патриций Роман, и его преемник утвердил условия трехлетняго мира. Сам Григорий видел, что это было скорее перемирие, не первое и не последнее: в будущем предвиделся ряд новых нашествий и грабежей. Этот факт важен не сам по себе, важно новое положение, занятое римским епископом. Григорию страна была обязана отдыхом и безопасностью. Он имел право торжествовать, разсылая благодарственныя письма королевской лангобардской чете и лицам, помогавшим заключению мира. Признаком новых отношений явился тот факт, что Агилульф потребовал подписи Григория на договорном акте. Григорий отказал в своей подписи, уклоняясь от серьезнаго конфликта с императорской властью.

У него уже было столкновение с Маврикием по поводу новаго закона о запрещении солдатам вступать в монастыри. Ответ Григория хорошо характеризует отношения светской и духовной власти в VI веке. Приведем его в извлечении. «Кто не искренен перед светлейшими императорами в своих словах и делах, тот ответит за это перед Богом. Я, недостойный слуга Вашего Благочестия, говорю не как епископ, не как подданный, но как частное лицо... Я признаюсь своим государям, что этот указ наполнил меня ужасом, так как он замыкает путь к небесам для многих... Кто я такой, как не прах и червь, что смею так говорить своим государям? Все-таки, когда я вижу, что этот закон нападает на Бога, то не могу молчать. Ведь власть над человеческим родом дана свыше моим государям для того, чтобы помогать тем, кто хочет расширить путь к небу и заставить земное служить небесному. А вот запрещается бывшему на земной службе поступать на службу к нашему Господу, если только он не немощен и не получил отставки... Вот что ответил бы Христос таким государям моими устами: «Я тебя сделал из секретарей министром двора, из министров кесарем, из кесарей императором и, мало того, Я сделал тебя отцом императоров. Я подчинил священников Моих твоей власти, а ты гонишь своих солдат из служения Мне»... Вспомните, заклинаю вас, какой император издал подобный этому закон, и посмотрите, стоит ли ему подражать (Григорий намекает на Юлиана)... Впрочем, подчиняясь вашему повелению, я разослал этот самый закон по разным областям, но так как он не согласен с волею Всемогущаго Бога, то я предупреждаю вас этою мольбою. Таким образом я исполню свой долг перед обеими сторонами: повинуюсь императорам и не умолчу о том, что мне показалось противным Богу». На самом деле Григорий разослал этот эдикт 4 года спустя, вероятно, ожидая его отмены.

Наследник традиций римскаго патриаршаго престола, где уже развивалось учение о первенстве духовнаго меча, Григорий привык действовать самостоятельно. Он определенно высказывался, что императоры не должны вмешиваться в церковныя дела («pios dominos in causas ecclesiasticals non miscere»). Вмешательство Византии стало для него тяжелым и в делах, лежащих вне компетенции его церковной власти. При Маврикии империя делала попытки вернуть ускользавшее из ея рук распоряжение местными делами. То она присылала чрезвычайных ревизоров, то собиралась взять в свои руки важное дело—снабжение Рима хлебом. Григорий отдавал должное личности благочестиваго Маврикия, и при жизни Маврикия границы приличия и этикета не переступались. Но раздражение, вызванное в Григории внешней и церковной политикой этого императора, прорвалось у Григория посл гибели династии Маврикия.

Возмущение солдат и бунт константинопольской черни возвели на императорский престол грубаго центуриона Фоку. Первым делом его правления было зверское умерщвление всех членов прежней династии. «Человек, жадный до вина, женщин и крови», как о нем отзываются источники, Фока не мог внушать ничего, кроме отвращения и страха. Однако престарелый Григорий поспешил поздравить Фоку в льстивых и напыщенных выражениях, отзываясь о правлении Маврикия, как о времени наказания за грехи. «Каждому пусть будет возстановлена его свобода под благочестивой властью», обращается он к Фоке, указывая, что различие римскаго императора от варварских властителей заключается в свободе его подданных. Такова сущность знаменитаго послания, где чувство радости от гибели стараго противника неудачно смешивается с ожиданием лучших дней от Фоки. Если мы войдем в область современных церковных отношений, то этот документ получит для нас если не оправдание, то объяснение. В 595 году разыгрался спор между церквами римской и константинопольской о титуле вселенской. Этот год был особенно труден для Григория и вызвал его на обширную деятельность по вопросам политики и церковнаго устройства. Представляется при первом знакомств с историей этого спора странным, как мог Григорий, говоривший неоднократно, что люди почитаются не по положению, а по личным заслугам, уделить столько внимания вопросу о титулах и, будучи человеком мира и согласия, вложить в один из безконечных церковных споров все свои силы, проявить столько горячности и ко многому изменить свои отношения.

Спор с константинопольским патриархом

Григорий всегда чувствовал себя римлянином и представителем римской церкви. «Я скорее готов умереть, писал он, чем допустить унижение церкви св. Петра». Он был непреклонен, когда встречал непослушание, особенно в том случае, если оно опиралось на сочувствие светской власти, например, патриция Романа. Одного такого епископа (Максима из г. Салоны в Далматии) он заставил публично каяться в самой резиденции экзарха. Максим лежал на каменном помосте три часа, все время повторяя: «Я согрешил против Бога и блаженнейшаго папы Григория», и после того принял от Григория почетную мантию в награду. Но на этот раз Григорий встретил достойнаго противника в лице константинопольскаго патриарха Иоанна Постника. Это была личность аскетической, строгой жизни, заслужившая уважение общества и канонизованная после смерти. Их спор не был личным столкновением двух замечательных монахов. В их лице воскресла традиционная вражда стараго и новаго Рима, церкви латинской и греческой, что по тому времени было равносильно вражде западной и восточной культур. Соперничество западных церквей с восточными завязалось в V веке. После Халкидонскаго собора (451 г.) греческия церкви стали выдвигать византийскаго патриарха в противовес Льву В. и его преемникам. Теперь в резиденции императора кафедра была занята достойной и авторитетной личностью. Столкновение Григория и Иоанна потому и замечательно, что характеры обоих исключают возможность объяснения спора о первенстве мотивами личнаго честолюбия. Они оба явились сознательными орудиями исторических сил. Поэтому ни с одной стороны не могло быть уступок. Результатом конфликта явились взаимное отчуждение и неразрешимая вражда. Боле 20-ти документов между письмами Григория относятся к этой борьбе. Два пресвитера восточной церкви были жестоко наказаны Иоанном за ересь. По их жалобе Григорий заступился за них и потребовал пересмотра дела. Иоанн долго отмалчивался, Григорий настаивал, желая напомнить Иоанну о старинном первенстве римскаго престола. Наконец, он получил весьма сдержанный ответ, где Иоанн, однако, «на каждой строчке» называл себя вселенским патриархом. Григорий пришел в крайнее раздражение. Он писал восточным патриархам, императрице, самому Маврикию. Все его письма проникнуты самым сильным негодованием. Глава церкви—Петр, говорит Григорий, на Халкидонском соборе пап предлагали титул вселенскаго, но папы из смирения его не носят. Себя Григорий называет «servus servorum Dei» (раб рабов Божиих), заняв у Августина это монашеское наименование. Дух злобы, доказывал Григорий, побудил Иоанна присвоить новый и не принадлежащий ему титул. Все епископы должны терпеть этот скандал! Императорская власть должна положить ему конец. И эта обида нанесена ему во время общаго разоренья, когда он не знает отдыха от лангобардов! Нигде Григорий не встретил сочувствия. Ответ был, что самому ему должно беречься духа гордости. Но Григорий ни за что не хотел стерпеть обиду. Тем не менее император Маврикий замял дело, и Григорию пришлось замолчать. Ему оставалось только оправдывать наказанных пресвитеров от обвинения в ереси, искать в актах осудившаго их собора пелагианских учений, красноречиво проповедовать теорию равенства епископов и видеть, что им, римским папой, открыто пренебрегали. Преемник Иоанна не изменил политики. Между тем Григорий не был свободен от гордости римлянина. В бытность свою в Константинополе он счел лишним научиться греческому языку. Он не любил, когда ему писали по-гречески, и оставлял такия письма без ответа. «Что за привязанность к городу Константинополю» писал он знатной римлянке, жившей в Византии, «и что за забвение столицы Рима!» Местный патриотизм сказывался в нем сильно. В его дворце слышалась только латинская речь. Он смотрел на себя, как на представителя Италии, и называл ее «terra mea», моя родина. На греков смотрел он, как на чужих, и унаследовал от предков пренебрежение к греческому народному характеру. «Римския рукописи, писал он, гораздо вернее греческих; у нас нет ни их хитрословия, ни их плутовства». Но его связывало с империей кроме ненавистной всей Италии администрации личная преданность императору и национальная гордость римскаго гражданина. По происхождению римский сенатор, он всегда оставался верным подданным императора. Он получил свое политическое воспитание при византийском дворе. С ним никогда не разрывались дружеския отношения. Императорская фамилия была ему знакома лично, и в самыя горячия минуты он не позволял себе ничего несогласнаго с придворными формами обращения. Его близкие были разсеяны по всем областям империи. В ней сосредоточивались личныя и культурныя симпатии его прошлой и настоящей жизни. Эта империя носила имя Римской. Григорий сознавал себя ея членом и с гордостью говорил об «императоре свободных римлян и всего человеческаго рода», в отличие от властителей варварских племен. Теперь Григорий был оскорблен, как личность, как папа и как представитель Италии. Он винил в этом императора Маврикия и его экзарха. Григорий уважал и сан, и особу императора, но в нем развилось глухое раздражение против политики Маврикия и против греческаго элемента в церкви и управлении. С этой стороны объясняются его отношения к узурпатору Фоке. При извести о гибели Маврикия и его рода Григорий разбудил в себе надежды на перемену в политике. За себя и за Рим спешит он высказать свою радость, он ждет новых дней, возрождения римской свободы, избавления от 30-летних мучителей лангобардов; наконец, ловя минуту, он поднимает уже оставленный спор и шлет патриарху увещание о старом предмете. Запоздалыя надежды сквозят в этих письмах через напыщенную и вялую реторику одряхлевшаго писателя. Смерть его была уже недалеко.

Отношения к вестготам

Столкновение с Маврикием и ссора с Иоанном положили предел политическим планам Григория на Востоке и в Италии. Оба удара пришлось ему вынести в одно время, в 595 году. Его раздражение не могло выразиться в резкой форме разрыва с Восточной империей. Он отвернулся от Востока, поддерживал, сколько было нужно, старыя отношения и не заводил новых. Для его деятельности, переступившей пределы Италии, оставались бывшия провинции Западной империи. Действительно, Григорий сразу усилил свое внимание к германским народностям. Галлия и Испания были старинными провинциями церкви Петра. Еще в эпоху Западной империи оне были подчинены римскому патриарху законодательным путем. Германское нашествие нанесло удар этой зависимости. Она сделалась лишь номинальной. Для поддержания прежних отношений стало необходимым содействие национальных правительств.

В Испании утвердились ревностные ариане вестготы. Десять лет прошло с тех пор, как король их Леовигильд ворвался в прибрежную область, уцелевшую в руках римлян со времени Юстиниана. В 582 г. он взял Севилью и Кордову. Казалось, католичеству угрожала гибель. Но это была последняя борьба арианства. В 589 г. новый король Реккаред принял католичество и после Толедскаго собора сделал его обязательным для своих подданных. Его расчет оказался верным. Через 30 лет при короле Свинтиле исчезли последние следы императорской власти в Испании. Григорий не принимал участия в этом крупном успехе католичества, но относился к нему с большою радостью; он хвалил Реккареда за его любовь к католичеству и преподал ему советы, как должен вести себя христианский правитель; а затем выхлопотал у императора новый договор для него. Однако сношения Рима с Испанией не были, повидимому, оживленными. Старый друг Григория Леандр был примасом Испании и пользовался большим уважением и самостоятельностью. По смерти его Григорий вмешался в церковныя распри и прислал уполномоченнаго с подробным наказом, куда включил много статей из римских императорских законов.

Отношения к франкам

Важнее были отношения Григория к франкским государствам. В эпоху Западной империи Галлия была богатейшей провинцией римскаго патриархата. Для утверждения своей власти папы давали полномочия своим викариям, чаще всего епископам города Arelate (н. Арль, в Провансе). Григорий начал с возобновления этого викариата. Он дал льготныя грамоты монастырю св. Медарда в Суассоне, одному в Марселе и трем в Отене, завязал знакомства со знатными римлянами, уцелевшими в ю. Галлии, и прислал для «небольшого» имения римской церкви своего дефензора. За всем тем для подчинения и устроения галльской церкви необходимо было содействие государственной власти. Старыя симпатии римской курии к единоверным и сильным франкам укрепились в VI в. в виду общих врагов лангобардов. Но в 591 г. между франками и лангобардами был заключен мир. Все-таки Григорий нашел почву для сношений с единоверным правительством. «Насколько царское достоинство превосходит других людей», писал он королю Хильдеберту, «настолько величие вашего царства превышает царства других народов. Ведь неудивительно быть королем, как и другие, но быть католиком, чего другие не заслуживают, дело великое (hoc satis est)». Время Григория было временем власти Брунегильды. С 593 г. она правила южным и восточным королевствами через своего сына, упомянутаго Хильдеберта, а с 597 г. через своих внуков. Григорий поддерживал дружескую переписку с Брунегильдой, посылал ей предметы почитания и священныя книги, рекомендовал ей своих уполномоченных и миссионеров, прося для них покровительства. Григорий указывал ей на остатки язычества и светские обычаи местнаго духовенства, требуя созыва местнаго собора под председательством его викария. Собор не состоялся, и Григорий напрасно грозил Брунегильде небесным гневом. Назначение светских лиц епископами, распорядителями церковными богатствами, было выгодно для государства, и Григорий не мог вывести этого обычая. Тем не менее, ценя ея дружбу, Григорий употреблял в письмах к ней такия выражения, которыя не шли к характеру Брунегильды и к положению самого Григория. Например, он пишет: «Опыт многих случаев заставляет нас доверять христианским качествам Вашей Светлости». Прося Брунегильду созвать собор, он пишет ей: «Сколько божественных даров совмещено в вас и какая преданность вышней благодати наполняет вас, в этом... убеждает нас и то, что даже дикия сердца иноплеменников вы направляете предусмотрительным и искусным обхождением и, что еще более славно, царскую власть украшаете мудростью». Такое впечатление производили на него кровавые факты борьбы Брунегильды с национальной аристократией. При таких отношениях к франкскому правительству любопытны угрозы против королей в данных монастырям и, повидимому, подлинных грамотах. Вот эти формулы: «Если же кто-нибудь из королей, священнослужителей, сановников или простых людей, зная эти строки нашего постановления, попробует пойти против него, то пусть у него не будет (careat) власти, чести и достоинства, и пусть он знает, что он повинен Божьему суду»; если же не вернет похищеннаго, то будет отлучен от церкви. Григорий VII ссылался на эти грамоты во время своей борьбы с Генрихом, как на прецедент. Таковы главные факты отношений Григория к государствам германцев. Путем учреждения викариатов и исправления местных церковных обычаев—старыми приемами его предшественников—он возобновил прежний авторитет римскаго патриарха. Новыя начала, внесенныя им в церковное управление—покровительство монашеству и управление через церковных чиновников—остались в зачатке на Западе. Развиться им мешали местныя условия. Симония и светский характер церкви составляли неблагодарную почву для развития церковной дисциплины. За то были завязаны сношения с правителями франков и вестготов. Они выслушивали наставления, как духовныя дети. Они покровительствовали у себя влиянию римскаго престола. Они видели в Григории посредника при сношениях с восточным императором. Его послания переносили на германскую почву римския юридическия понятия. Он расширил пути, которыми шла на север римско-католическая культура. В трудную для Италии эпоху Григорий поддержал власть римскаго епископа на Западе.

Отношения к англосаксам

Перед нами последний крупный факт его деятельности—крещение англосаксов. Знаменитая миссия, принесшая из Рима католическую культуру к живущим варварской самобытной жизнью англосаксам, была плодом мысли и воли Григория В. Напрасно было бы искать в источниках достовернаго происхождения этого плана. В своей истории английской церкви Бэда Достопочтенный записал известное предание о встреченных Григорием в Риме красивых англах. Нельзя поручиться за частности этой легенды, но она хорошо передает общий характер апостольской ревности, воодушевлявшей Григория. Нужно думать, что из монастыря Григорий вынес мысль о проповеди северным народам. Вспомним умственную среду, которой он был там окружен. О его первом учителе, св. Бенедикте, сохранилось предание, что во время молитвы перед ним раскрылся единый христианский мир. Его второй учитель, св. Августин, проповедовал замену римскаго царства христианским, «Божьим». Проникшись идеалами христианскаго единства всего мира, Григорий жаждал их осуществления. Достигнув папскаго престола, он только в 595 г. делает заметные шаги для осуществления плана проповеди англосаксам. Он поручает своему управляющему в Галлии покупать молодых англов и готовить их для миссионерства. Но это был долгий путь. Услышав, повидимому, что франкская принцесса Берта вступила в брак с королем Кента Этельбертом, старшиною (bretwalda) всех семи англосаксонских королевств, и взяла с собой епископа, будучи католичкою, Григорий снаряжает к ним миссию из своих учеников, монахов основаннаго им монастыря. Во главе он ставит их игумена Августина, римлянина знатнаго происхождения. Прибыв в Галлию, миссия упала духом, и Августин был послан в Рим с просьбой отпустить им их послушание. Григорий вернул его обратно, сделал аббатом миссии, снабдил его нужными рекомендациями и прислал с ним послание к рабам Божьим, «идущим в Англию». «Вперед, во имя Божие», писал он... «Чем больше будет труда, тем выше будет ваша слава в вечности... Если я не могу разделить ваших трудов, то я все-таки буду участвовать в жатве, потому что, видит Бог, у меня нет недостатка в доброй воле». В 598 г. Григорий получил радостныя вести о блестящем успехе миссии. Он спешил известить об этом патриарха александрийскаго: «Августин, монах нашего монастыря... с моего разрешения поставленный епископом.. пришел к упомянутому народу до конца света... а в праздник Рождества Господня (597)... более 10000 англов по полученным нами известиям было крещено братом и епископом нашим». Посылая новых миссионеров к Августину, Григорий поздравлял его с успехом и явленными через него чудесами, но убеждал беречься гордости. Благодаря королеву Берту за покровительство миссии, Григорий сравнивал ее с Еленой и писал, что ея заслуги стали известны самому восточному императору; Этельберта он сравнивал с Константином, уговаривал преследовать язычество и разрушать храмы язычников и слушаться советов Августина. Одновременно он прислал Августину грамоту, где давал ему pallium (почетную мантию) и назначал епископом всей Англии, поручая ему посвятить новаго митрополита в Йорке (Eboracum) с тем, чтобы тот в свою очередь поставил в своей митрополии 12 епископов. Глава новой миссии Меллит получил замечательныя инструкции, где Григорий рекомендовал поступать осторожно, не разрушать языческих храмов, но обращать их в церкви, не преследовать жертвоприношения, но обращать их в вечери любви. «Порочное дело», писал Григорий при другом случае, «что миряне по воскресеньям предаются пьянству; но нужно простить им их характер, чтобы они не сделались хуже, если будут удерживаемы от такой привычки». «На гору не подымаются скачками», объяснял он, «нужно идти шагом». Инициатор и руководитель миссии, Григорий не оставлял забот о ней до самой смерти. Как церковный учитель, он посылал из Рима ответы на все затруднения в церковной практике; (впоследствии явились весьма известные в средние века, но, кажется, апокрифические ответы Григория на вопросы Августина). Крещением англосаксов завершился понтификат Григория. Успехом этого великаго дела были украшены его последние дни, омраченные физическими страданиями, новой опасностью от лангобардов и ссорой с Востоком. Исполнилась его заветная мечта. «Вот Всемогущий Господь», пишет он в толкованиях на Иова, «простер свои светлые лучи до последних пределов моря, ибо чудесами своих проповедников он привел к вере даже край света. Вот он проникает, наконец, в сердца почти всех племен и соединяет в единстве веры границы Востока и Запада»...

Сочинения Григория

В марте 604 г. Григорий умер и был погребен рядом со Львом в базилике св. Петра. Сын своего века, он вынес из монастыря непоколебимую уверенность во всеобъемлющем значении земной церкви. Все свои силы он употребил на служение великой идее церковнаго единства и порядка. Он не мог жить вполне созерцательной жизнью. Понимая, как важно было ‚ ту эпоху непосредственно действовать на людей, руководить их поступками, править их жизнью, обращать тех, кто не верит, и исправлять тех, кто верит и не исполняет, признавая, как монах, превосходство созерцательной жизни, он писал: «Однако ум не может долго оставаться в созерцании и необходимо, чтобы он переходил к деятельной жизни».... Примером для других была его неутомимая и разносторонняя деятельность. Словом и пером не менее, чем своей властью, он служил церкви и попутно обществу. Улучшая церковный обиход и заботясь о потребностях богослужения, он вводит так называемое cantus Gregorianus, учреждает в Риме церковную школу и руководит ею лично. Не будучи и не желая быть самостоятельным мыслителем, Григорий любит литературныя занятия и наполняет весь свой досуг толкованиями на книги Св. Писания и проповедями. Один сборник его толкований, названный им Moralia, содержит 60 книг. Несмотря на мистическое содержание и всегда условныя формы выражения, труды Григория были понятны и ценны для его современников. Его Pastoralis, четыре книги об обязанностях пастыря (если оне действительно принадлежат Григорию), так живо отвечали на потребности средневекового общества, что сделались настольной книгой и руководством для всякаго епископа. Четыре книги «Диалогов», написанныя в форме разговора между Григорием и его учеником, были посвящены описанию чудес и подвигов святых Италии. Диалоги были любимым чтением средневекового общества и были переведены на греческий и арабский языки (отсюда Григорий получил в восточной церкви имя Двоеслова). Приведем отрывок для характеристики этих легенд, полных благочестивой наивности и суеверия. «В виду того, что ты постарался поверить (моим предыдущим разсказам), считаю нужным разсказать тебе то, что мне поведали верные люди. Юлаин, второй дефензор римской церкви, которой я служу по милости Божией, тот самый, что умер лет семь тому назад, часто навещал меня здесь в монастыре и вел со мной беседы о спасении души. Однажды как-то он разсказал мн следующее: во времена короля Теодериха отец моего тестя отправился для сбора податей в Сицилию и, окончив свое дело, возвращался в Италию. Его корабль причалил к острову, Линдрис по имени. Так как там жил один пустынник, человек великой добродетели, то, пока корабельщики занимались починкой корабля, упомянутому отцу моего тестя захотелось сходить к тому Божьему человеку и поручить себя его молитвам. В разговоре с ним и его спутниками муж Господний между прочим сказал: Знаете, что король Теодерих умер?» Они ему ответили: «Вряд ли, мы оставили его здоровым, и никаких вестей о нем до нас не доходило». На это слуга Божий прибавил: «Он уже умер, потому что вчера в девятом часу я видел Теодериха распоясаннаго, разутаго и связаннаго между папой Иоанном с одного бока и патрицием Симмахом с другого, и видел, как он был ими брошен в вулкан на соседнем острове». Услышав это, они тщательно записали день и по возвращении в Италию нашли, что король Теодерих умер в тот самый день, в который слуге Божьему были явлены его погибель и наказание. И так как Теодерих довел папу Иоанна до смерти в темнице, а патриция Симмаха казнил мечем, то по справедливости он оказался брошенным в огонь теми, кого он беззаконно осудил в этой жизни».

Григорий осуждал все чуждое жизни церковной. Он застал последние следы светской образованности с ея реторическими и грамматическими упражнениями. Григорий относился к ней неодобрительно. Посылая свои сочинения, он писал: «Я не старался соблюдать самое искусство изложения, которое нам внушается наставлениями светской науки... я считаю в высшей степени недостойным подчинять слова небеснаго пророчества правилам Доната (ритора)». В известном письме к епископу вьеннскому (в ю. Галлии) Дезидерию Григорий отказывает ему в почетной мантии за занятия грамматикой. «Нам много хорошаго говорили о ваших занятиях», пишет он Дезидерию: «но потом дошло до нашего сведения—о чем мы не можем вспомнить без стыда—что ты, брат наш, обучаешь кого-то грамматике. Известие об этом деле, к которому мы питаем большое отвращение, весьма нас поразило; похвалы Христу не могут ужиться в одних и тех же устах с хвалой Юпитеру. Сообрази, как противозаконно и непристойно поступают епископы, воспевая то, что не решится воспевать благочестивый мирянин». Были ли занятия грамматикой предлогом для отказа в pallium или нет, это все равно для знакомства с культурным направлением Григория. В средневековой литературе встречается предание о сожжении Григорием Палатинской библиотеки; оно записано впервые писателем XII века (Иоанном из Солсбери) и не подтверждается ближайшими источниками.

Аскет-правитель

В отношении к рабству, к иудеям и язычникам, Григорий разделял убеждения эпохи, насколько ему позволял его гуманный характер и более широкий, чем у большинства современников, взгляд. Признавая рабство неизбежным, он выкупал всех, кого мог, и высказывал такое суждение: «Хорошо поступит тот, кто пожалеет людей, которых обычное право довело до рабства, и окажет им благодеяние, возвратив им ту свободу, для которой они рождены». Он запрещал преследовать иудеев, но требовал, чтобы они не строили подле церкви своих синагог, запрещал им проповедовать их веру и сбавлял подати переходившим в христианство. Искореняя остатки язычества, Григорий не отступал перед обращением к светской власти.

«Исправив путем проповеди, говорит его биограф, равно как и телесными наказаниями, племя барбарицинов, сардов и поселян Кампании, он отвратил их от язычества». Не вступая в борьбу с коренными социальными взглядами общества, Григорий весь отдался интересам христианскаго учения и церковнаго порядка. Чтобы познакомиться с его обычным настроением и взглядами на жизнь, прочтем характерный отрывок из его «Диалогов». «Раз как-то, утомившись чрезмерной суетой нескольких мирян, направился я в уединенное место, убежище в печали... Когда я сидел там в сильном огорчении и в долгом молчании, ко мне подошел дорогой мой сын, диакон Петр, мой друг с ранняго детства. Посмотрев на меня, он сказал: «Верно с тобою что-нибудь случилось, что держит тебя в печали, больше обыкновеннаго?» Я ему говорю: «Моя ежедневная печаль, о Петр, всегда бывает для меня старой по привычке и всегда новой по силе. Ведь моя несчастная душа помнит, какова она была некогда в монастыре, как все происходящее было ниже ея... как она, привыкла думать только о небесном... как она любила самую смерть, которая для всех есть наказание, считала ее входом в жизнь и наградой за страдание. Теперь же по случаю пастырских обязанностей она должна входить в мирския дела, и после своего прекраснаго покоя она оскорбляется прахом земного действия. Я взвешиваю, что я потерял; тем тяжелее становится для меня то, что я несу»...

Изнуренный постом, болезнью и трудами Григорий состарился преждевременно. Слабый телом, с голым черепом и ввалившимся лицом землистаго цвета, он жил посреди постоянных физических страданий. «Вот прошло уже два года, пишет он, как я лежу в постели... и моя болезнь не так легка, чтобы перестать, и не так тяжела, чтобы умертвить меня». Он просил молиться о даровании ему смерти. Смиренный до того, что кланялся посторонним до земли, кроткий и снисходительный, Григорий являлся олицетворением этих качеств в памяти потомства (Гильдебранд называл его «doctor ille mitissimus»). Его щедрость к нищим стала предметом легенд. В то же время Григорий был неутомим и непреклонен в своей деятельности, умен до хитрости в своем обращении, горд своим саном, суров с ослушниками его воли и расчетлив в ведении церковнаго хозяйства. Он представляется прототипом тех средневековых пастырей, в которых искреннее презрение к миру и личное смирение уживались рядом с неуклонным стремлением к духовной и политической власти. Впрочем, заботясь о достоинстве святого римскаго престола, Григорий В. всегда имел на первом плане общую пользу, интересы «reipublicae», т. е. римскаго государства. Он не стремился, повидимому, к власти ради ея самой. Его преемники пошли дальше.

Права на имя Великаго у Григория безспорны. Он является возстановителем и реорганизатором папства... Разумным управлением он сберег и увеличил материальныя средства римскаго епископа. Влиянием своей личности он укрепил его нравственный авторитет. Путем организации церковнаго управления через дефензоров и привилегий монашеству он заложил основание воинствующей и дисциплинированной церкви. Постоянным и благодетельным участием в народной жизни он подготовил национальное значение римскаго епископа в истории Италии. Его политика привела его к столкновению с императорской властью и с авторитетом константинопольскаго патриарха. Получив отпор на Востоке, Григорий сосредоточил свое внимание на западных народах и возстановил среди них старое значение римскаго епископа. Его личная ревность о христианском единстве вселенной повела римско-католическую культуру в наступление на далекий север. Крещение англосаксов положило начало присоединению северных народов к общей культурной жизни Европы и вызвало основание знаменитых в истории католичества английской—а затем и немецких церквей. Последний отец церкви и первый средневековый богослов (Doctor Ecclesiae), Григорий воплощал в себе образованность эпохи. Его сочинения являются устоями средневековаго просвещения. Своею личностью он представил в первой и лучшей форме новый исторический тип аскета-правителя.

Б. Панченко.