Лев III Исавр и начало иконоборства

Задачи Византийской империи

Блестящая попытка Юстиниана утвердить императорскую власть на пространстве от Евфрата до Геркулесовых столбов оказалась недолговечною: она превышала силы империи, и последующие императоры не пытались ее продолжать, тем более что с VII века на востоке явился новый враг, еще более страшный, чем Сассаниды,—арабы. Нельзя было думать о поддержании власти в Испании или в Риме, когда она оказывалась непрочною и в Константинополе. И вот, пределы деятельности восточных императоров стали постепенно суживаться: не отказываясь теоретически от власти над Западом, не упуская случая при возможности применять ее и на практике, они устремляют однако главныя свои усилия на то, чтобы укрепить свое государство и упрочить свою власть в более узких пределах: защита Малой Азии и Сирии против арабов, защита Балканскаго полуострова против славян—вот что становится ближайшей задачей императоров VII в. Но изменились не только задачи императорской политики: вторжение варваров и оборона против них, занявшая непропорционально громадное место во всей государственной жизни Восточной империи, не могли не оказывать сильнаго влияния на весь ея политический и социальный строй.

Областное управление

Эпоху Юстиниана можно разсматривать, как последний момент существования древней Римской империи. Но можно сказать, что она начинает уже и новый период. В законодательстве великаго императора, в известной мере закрепляющем прежний строй, замечаются и начала новаго порядка вещей, а затем внутренний склад империи непрерывно изменяется с такою же быстротою, как и ея внешние пределы. Быстро падает диоклетиано-константиновское областное деление: на смену иерархии префектур, диоцез и провинций, с отделенными друг от друга гражданскими и военными властями, является новая административная система, приспособленная, главным образом, к военным целям. Это—организация фем (ςεματα). Так назывались округа, на которые с течением времени императоры стали раздроблять прежния обширныя области и которые по своим размерам представляли среднее между диоцезами и провинциями. Во главе фем ставились «воеводы»-стратиги, начальствовавшие войском и заведывавшие гражданским управлением округа; другия бывшия в округе власти—военныя (турмархи—начальники подразделений округов, турм), финансовыя (протонотарий, или практор) и, может быть, судебныя—все подчинялись стратигу(1), и, что особенно важно,—этот последний непосредственно сносился с императором, минуя иерархическую лестницу диоклетиано-константиновскаго устройства. Название фем первоначально прилагалось к тем военным отрядам, которые находились в области, и затем уже перешло на самыя области. Это новое деление представляло, конечно, известныя преимущества с точки зрения военной обороны, давало возможность начальнику области действовать быстро и самостоятельно, но в смысле правительственной техники оно не без основания считается некоторыми учеными шагом назад, сравнительно с диоклетиано-константиновским устройством. Первые признаки этого новаго деления проявляются очень рано: уже в V в. были области (Аравия и Исаврия), где гражданская власть сливалась с военной. При Юстиниане начинается распадение префектур, и увеличивается число провинций, где высшая гражданская власть не отделяется от военной (Писидия, Ликаония, Фракия, Каппадокия, Пафлагония и др.); наконец, при Ираклии (610—641) новое деление распространяется все более, и новые округа уже получают название фем; в последующую эпоху опустошительные набеги арабов все более заставляют императоров дробить области и сосредоточивать в одних руках военную и гражданскую власть; административный строй все менее напоминает древнюю империю и становится все более похожим на государство Карла Великаго с его графствами и маркграфствами.

Постоянныя вторжения новых племен в империю оказывали сильное влияние на ея общественный строй. С одной стороны, императоры охотно принимали меры, аналогичныя мерам императоров последних веков древней империи,—они селили варваров на пустых землях и, предоставляя известныя льготы (напр., льготу от натуральных повинностей), заставляли их служить в войске. Так слагалось военное землевладение и особый военно-землевладельческий класс. С другой стороны, нападения варваров—особенно славян—оказывали сильное влияние на положение земледельческаго класса: эти вторжения, начавшияся со времен Константина В., приведшия в VII в. к образованию хорватскаго, сербскаго и болгарскаго государств, к значительному ославянению Македонии, Фессалии, средней Греции и Пелопоннеса и, наконец, к поселению славян в Малой Азии, сдвигали с мест прежнее земледельческое население—колонов. Покидая старыя места и селясь на новых, колоны вступали с владельцами земель уже в иныя условия, нежели прежде, и потому самое экономическое и даже юридическое положение колонов изменялось; кроме того, на некоторых (очень многих) землях селились в качестве земледельцев и славянские пришельцы—селились, конечно, на условиях, совершенно несходных с условиями прежняго колоната. Но все эти изменения к началу VIII в. еще только намечались, все находилось еще в процессе брожения, новыя отношения нуждались в упорядочении, в окончательной формулировке.

Религиозное брожение

Не меньше брожения замечалось и в области духовной жизни, проявляясь, конечно, в той ея сфере, которая получила, преобладающее значение в средневековом мире— в сфере религиозной. В Византии никогда не угасала точно завещанная эллинской и эллинистической культурой способность и склонность к тонкому изследованию самых трудных философских и религиозных вопросов. Эта склонность нашла себе широкое поприще при разработке различных вопросов христианской догматики и при установлении ея основных положений. Но такое установление давалось нелегко; оно тянулось целыми веками, и выяснение догматов являлось лишь результатом долгой и сложной борьбы с постоянно возникавшими при этой работе многочисленными ересями. Со времен Константина Великаго государственная власть постоянно принимала энергическое и подчас не совсем уместное участие в этой борьбе, и вследствие этого, с течением времени, то или иное отношение ея к различным направлениям в области религиозных учений оказывало значительное влияние на отношение духовенства и чуть ли не всех слоев общества к правительству. Так религиозные вопросы постоянно переплетались в Византии с политическими. Несмотря на то, что основные вопросы догматики получили, казалось, разрешение на первых вселенских соборах, все новыя и новыя недоразумения постоянно волновали и церковь, и общество. К началу VIII в. несогласия шли, главным образом, в двух направлениях: с одной стороны, не затихли еще так наз. «христологические» споры (т. е. споры о личности Иисуса Христа); ересь монофелитов, признававшая в Христе два естества, но единую волю, находила среди быстро сменявшихся в эту эпоху императоров не одних врагов, но и покровителей; так, император Филиппик Вардан (711—713) старался поддержать эту ересь на Константинопольском соборе 712 г. С другой стороны, уже давно вопрос об иконопочитании стал предметом споров—первоначально между христианами и евреями. Уже около 600 г. епископ Неаполя на Кипре Леонтий в ответ на упреки евреев христианам в идолопоклонстве выступил с апологетическим сочинением, в котором разъяснял основания правильнаго почитания изображений Бога и святых. С VII в. спор необходимо должен был обостриться. Новые враги, выступившие в это время против империи и грозившие самому ея существованию, арабы, были в то же время и представителями новой, увлекательной по своей грубой простоте монотеистической религии, проповедуемой с самым необузданным фанатизмом. С одной стороны, упреки арабов христианам в идолопоклонстве, вносившие соблазн в самое христианство, и идеи враждебных иконопочитанию еретиков-павликиан, с другой—охотное подчинение арабам сирийских еретиков, монофелитов, оба эти обстоятельства должны были заставлять государственную власть теперь более, чем когда-либо, смотреть на религиозные вопросы, как на вопросы, требующие вмешательства правительства. Все это сильно осложняло задачи императорской власти, которыя и без того были к началу VIII в. нелегки. Арабы, захватившие Сирию с Иерусалимом, Александрию, Кипр, некоторые из Спорадских островов, Крит, Карфаген, проникавшие все далее и далее на запад и на восток Средиземнаго моря, грозившие христианству и со стороны Пиренейскаго, и со стороны Балканскаго полуостровов, уже подступали к самому Константинополю. В то же время в северной части Балканскаго полуострова окончательно водворились неспокойные и грозные соседи—сербы и болгары. Для того, чтобы защитить христианство и империю, нужен был на престоле человек исключительных дарований, и государство, волнуемое внутренними неурядицами и вражескими вторжениями, точно лихорадочно искало такого человека в ряду быстро сменявшихся императоров, возводимых на престол и свергаемых войском, которое в эти боевыя времена, более, чем когда-либо, играло первенствующую роль в государственных переворотах. За тридцать лет, прошедших со смерти последняго хоть до некоторой степени энергичнаго государя из династии Ираклия—Константина IV Погоната, до начала Исаврийской династии (685—717) на престоле Византии семь раз сменялись императоры(2), и все эти смены были насильственныя. Так ко всем неурядицам присоединились еще государственные перевороты, окончательно потрясавшие и без того уже сильно поколебленное здание империи.

Биография Льва III

В эпоху этих-то смут, в то время, когда возведенный на место неспособнаго Филиппика Вардана император Анастасий II (Артемий, 713—716) энергично готовился к борьбе с арабами, грозившими самому Константинополю, на важный пост стратига, фемы Анатолика(3) был назначен будущий император Лев Исавр. Как можно судить по этому прозванию, род его был из Исаврии, а сам Лев происходил из г. Германики (в М. Азии, приблизительно на границах древней Каппадокии, Киликии, Сирии и Армении); в первое царствование Юстиниана II (685—695) он переселился отсюда, очевидно, из-за арабских нападений, в г. Месемврию во Фракии. Во время второго царствования Юстиниана (705—711) он приобрел расположение императора и получил от него чин спафария(4). Как передает летописец Феофан, под влиянием каких-то наговоров Юстиниан отправил Льва с опасными дипломатическими поручениями в Грузию, откуда—надеялся император—Лев не вернется. Но после многих приключений Лев вернулся оттуда уже в царствование Анастасия II (Артемия), который дал ему почетный титул патриция и поставил его, как упомянуто, стратигом Анатолика. Здесь и находился Лев, когда византийския морския войска, посланныя императором Анастасием в Сирию для борьбы с арабами, подняли возстание, убили на Родосе своего начальника и, повернув снова к столице, в Адрамитии провозгласили новаго императора Феодосия III. Началась междоусобная война на азиатском берегу Пропонтиды. Через несколько месяцев Анастасий, потерпев поражение в открытом поле, отрекся от престола (март 716 г.), и тогда Феодосий вступил в Константинополь.

Но ему не долго удалось удержаться на престоле. Лев Исавр не хотел признавать новаго императора, на его стороне был и стратиг фемы Армениака(5) Артавазд, впоследствии зять Льва. В это время брат дамасскаго халифа Сулеймана, Маслама, предпринимал поход против Византии. Арабские отряды осадили г. Аморон, на р. Сангарии, почти на границах фемы Льва. Разсчитывая, что поддержка мятежнаго стратига может оказаться выгодной для арабов, Маслама вступил в сношения со Львом, который с своей стороны не прочь был опереться на арабов; он обещал мусульманам уплату дани по воцарении, а те с своей стороны стали провозглашать его императором и побуждать к тому же жителей Амория. Новое движение встретило горячее сочувствие среди малоазиатских областей, в особенности среди тамошних войск. Трудно сказать, насколько искренни были мирныя отношения с Масламой, но все же они дали Льву возможность немедленно двинуться к Константинополю. В Никомидии он захватил сына Феодосия со всем двором, и тогда Феодосий, избегая кровопролития, отрекся от престола, получив через ведшаго переговоры патриарха Германа обещание, что останется невредим(6). В марте 717 г. Лев стал, таким образом, безспорным обладателем престола Восточной империи. Мы слишком мало знаем о том, чему он был обязан своими успехами, но надо думать, что энергия, смелость, таланты воина и полководца—все эти свойства, еще долго отличавшия население восточных полуварварских провинций империи, снискали Льву такую популярность среди малоазиатских солдат и способствовали его возвышению, проявляясь при первых его шагах так же блестяще, как они проявились с достижением императорской власти.

Борьба против арабов

Первой заботой Льва было, конечно, военное дело. Вероятно, организация фем, о которой говорено выше, получила свое окончательное развитие при Льве; далее, как опытный полководец, он сумел не только наилучшим образом приспособить административное устройство к военным целям, но и поднять дисциплину в войске и улучшить состав военно-административнаго класса. В соответствии с этими мерами внешняя политика его царствования была блестящею. Маслама, не получивший обещанной дани, скоро возобновил войну, прошел через Вифинию, захватил Пергам, и, перезимовав там, весною 717 г. перешел Геллеспонт. Скоро сюда явился из Египта и Сирии громадный флот, и с августа того же года началась грозная осада Константинополя. Но благодаря энергии Льва и так называемому «греческому огню»(7), которым еще помогали сильныя бури, осада не приводила ни к каким результатам, и арабский флот терпел тяжелыя потери. По приказу халифа Сулеймана, Маслама однако перезимовал под Константинополем. Необыкновенно суровая снежная зима только еще более истощила арабское войско. Новый флот, присланный весной 718 г. преемником Сулеймана Омаром II, не помог делу: греческий огонь и измена моряков-христиан сокрушили его. Поражения фуражиров, рыскавших по азиатскому и европейскому берегам Пропонтиды, еще ухудшили положение арабов; голод и заразительныя болезни окончательно подорвали их силы. В августе 718 г. Маслама снял осаду и начал отступление. Буря в Эгейском море уничтожила почти все остатки флота. Результат экспедиции вышел небывалый: непобедимые до сих пор арабы спасли, по дошедшим известиям, из 180,000 человек только 40,000, а из 2,500 (с лишним) судов—5. По мнению одного новейшаго историка, этот исход осады имел мировое значение; захват Константинополя арабами решительно перевернул бы все мировыя отношения к выгоде халифата и ислама. Во всяком случае, отпор, данный арабам Львом, можно сопоставить с отпором, данным им спустя 14 лет на другом конце Европы Карлом Мартелом. Дальнейшая борьба с арабами, не прерывавшаяся, правда, в течение всего царствования Льва(8), имела своею целью защиту от них Малой Азии. И эта борьба нашла себе блестящее завершение в победе, одержанной Львом в 740 г. при Акроиноне, в феме Анатолике, и положившей конец омайядским завоеваниям в Восточной империи. Не менее удачно справился Лев с двумя попытками возстаний, происшедшими в первые годы его царствования. Во время осады Константинополя стратиг Сицилии Сергий провозгласил новаго императора. Благодаря распорядительности Льва, немедленно пославшаго на остров новаго стратига с грамотой к жителям, бунтовщики вместе с самозванцем были захвачены и подвергнуты жестоким наказаниям. В 719 г. Анастасий сделал было попытку при помощи болгар вернуть себе царство; с болгарским войском двинулся он к Константинополю, но город не принял его, а болгары выдали Анастасия Льву, очевидно, найдя для себя более выгодной дружбу с энергичным императором, которую и сохраняли в течение всего его царствования.

Энергия, выказанная Львом на первых же порах, и его уменье справиться с очень трудными обстоятельствами показывали, что государство может найти в нем такого человека, какой давно был нужен,—человека, который сумеет устроить и внешния, и внутренния дела империи. И действительно, если внешняя деятельность Льва имела решающее значение для отношений мусульманскаго халифата к христианской империи Востока, то и его внутренния миры составляют эпоху в истории Византии. Эти меры касались самых разнообразных сторон государственной жизни.

Военное сословие

Заботы об улучшении устройства войска, вероятно, связанныя, как упомянуто, с развитием организации фем, должны были повлечь за собой другия важныя меры. Можно думать, что Лев охотно водворял на землях, опустошенных вражескими набегами, особенно на пограничных славян, которые вторгались в империю, ища мест для поселения. Получая значительныя льготы, поселенцы брали на себя обязательство, передаваемое по наследству вместе с земельным участком, нести военную службу. Мы не знаем точно, насколько развилась в эпоху Льва эта система так называемых «воинских участков» (τα στρατιωτικα κτηματα), но в X в. она является уже вполне сложившеюся—в это время было уже целое военно-землевладельческое сословие, был определен нормальный размер воинскаго участка, обязывающаго к личной службе; те, кто не владел участками, достаточными для отправления личной службы, делали складчину и на общий счет снаряжали солдата; все свободное население империи делилось на «солдат» и «граждан» (οι στρατιωτιαι и οι πολιται), и не только мелкие люди (πενητες), которых и по их экономическому положению, и по их занятиям справедливо будет назвать крестьянами, составляли такого рода «воинския семьи» (στρατιωτικοι οικοι), но и более сильные и богатые (δυνατοι), которых с известными оговорками можно сопоставить с нашими «служилыми людьми по отечеству» или с феодальными баронами.

В связи с устройством военнаго дела были, вероятно, и финансовыя меры Льва, состоявшия в усилении налогов и в конфискации имуществ(9).

За этими мерами идет целый ряд других, несравненно более широких и систематических.

Эклога

Повидимому, с первых же годов царствования Львом была затеяна большая, частью кодификационная, частью законодательная работа, имевшая своею главной целью упорядочение гражданских отношений, а также пересмотр уголовных законов и некоторыя улучшения в судебных порядках. Результатом этой работы явились два замечательных памятника—«Эклога», изданная, вероятно, в 726 г., и «Земледельческий закон», появившийся или одновременно с Эклогой, или немного позднее ея(10). Эклога есть первый памятник систематическаго законодательства, в Византии после Юстиниана, появившийся через долгий промежуток, в течение котораго появлялись только или отдельныя постановления императоров (novellae constitutiones—νεαςαι), или различныя переработки и сокращения Юстиниановых законов. В предисловии к Эклоге указывается, что она издается в виду трудности руководствоваться законами прежних царей, содержащимися во многих книгах, законами, «разум» (смысл) которых для одних трудно постижим, а для других, «особенно же для обитающих вне сего богохранимаго града (т. е. Константинополя), и совершенно недоступен», и что законодатель для водворения правосудия решил давать всем судьям и судебным чиновникам жалованье из государственнаго казначейства «с тем, чтоб они уже ничего не брали с какого бы то ни было лица, судимаго у них, дабы не исполнилось... глаголемое пророком: «Продаша на сребре праведнаго». Эта попытка Льва сделать суд безденежным и, следовательно, доступным для всех уже ясно указывает на намерение произвести решительныя улучшения и важныя перемены в судебном деле, так как новый порядок совершенно противоречил прежним привычкам судебных чиновников, всегда получавших в свою пользу разнаго рода денежные поборы (спортулы), величина которых определялась отчасти законом, отчасти обычаем. Значительной новизной отличается и содержание самой Эклоги, представляющей собой по преимуществу постановления гражданскаго права и лишь в сравнительно незначительной части касающейся уголовнаго. Не останавливаясь подробно на содержании ея довольно многочисленных параграфов, трактующих о браке, обручении, о приданом, о дарении, о завещаниях и о наследовании без завещания, об опеке(11), заметим, что по своему характеру постановления, касающияся брака, семейных отношений, наследования и т. п., представляют значительный шаг вперед сравнительно с Юстиниановым законодательством: во взгляде на брак проводятся более высокия, христианския начала, мало свойственныя предшествующему законодательству; касаясь отношений между родителями и детьми, Эклога «еще дальше пошла в деле смягчения суровых римских преданий, чем Юстинианово законодательство»; в статьях, касающихся наследования, являются черты «более высокаго и здраваго понимания сущности и блага семьи, чем это можно было заметить в Юстиниановом законодательстве»: законодатель искусно устраняет или изменяет те пункты, которые могли вносить неприязненность и раздоры в семейныя отношения. И в остальных титулах нашего памятника, говорящих об отпуске рабов, о разнаго рода обязательствах, о свидетелях, о наказаниях и т. п., везде мы встречаем стремление улучшить предшествующее законодательство, сделать его более понятным и ясным, где оно неясно, изменить и исправить его там, где оно оказалось неудобоприменимым. В титуле о наказаниях нужно отметить, кроме того, замену смертной казни более мягкими—хотя совершенно варварскими с нашей точки зрения наказаниями, состоящими в телесных изуродованиях (отсечение руки, урезание носа или языка, ослепление) и в истязаниях розгами или палками, и, наконец, черту, которую можно с полным основанием назвать гуманной: «Эклога угрожает одинаковыми наказаниями бедным и богатым, простым и сановным... тогда как в Юстиниановом праве нередко встречались ничем не оправдываемыя отступления от начал справедливаго равенства». Таким образом, хотя и трудно видеть в Эклоге провозвестницу чуть ли не передовых идей, которыя восторжествовали только в наше время, однако она имеет важное значение: она не только идет во многих отношениях вперед сравнительно с Юстиниановым законодательством, но и отмечает собою в истории византийскаго права целый период, тянувшийся до времен Македонской династии, когда произошел поворот снова к Юстинианову праву.

Земледельческий закон

Если Эклога представляет немало новаго сравнительно с предшествующим законодательством, то еще более новизны оказывается в «Земледельческом законе». Этот закон, являющийся по своему содержанию земским полицейским уложением и трактующий, главным образом, о кражах полевых и садовых плодов, о проступках пастухов, о потравах, о повреждениях, нанесенных чужому скоту и т. п., интересен не постановлениями, касающимися всех этих вопросов, а теми своими параграфами, которые определяют положение земледельческаго класса и дают нам яркую картину его состояния в VIII в. На первый взгляд эта картина поражает своею неожиданностью: настолько она не похожа на то, что мы находим относительно земледельческаго класса, в законодательстве Римской империи до Юстиниана включительно. Хотя в Земледельческом законе есть упоминание о «рабах», т. е. о людях, которые являются собственностью господина и представляют юридически не лицо, а вещь, но эти рабы не имеют никакого отношения к земледельческому классу: это—слуги землевладельцев, наблюдающие в данном случае за скотом. Не они составляли земледельческое население: в империи III-V вв. его составляли колоны, т. е. люди лично свободные, но прикрепленные к земле, на которой они жили, платя оброк своему господину, и с которой ни в каком случае не имели права уйти. Совсем не то находим мы в Земледельческом законе, т. е. в VIII в. Здесь совсем нет речи о крестьянах, прикрепленных к земле. По Земледельческому закону, было два разряда крестьян, Во 1-х, крестьяне собственники, имевшие общинное устройство. Вся земля, кроме земли под усадьбами, садами и огородами, считалась собственностью всей общины (κοινοτης του χωριου), и обыкновенно значительная часть ея (пастбища, леса, пустопорожния земли) оставались в общем владении и пользовании, но каждому общиннику выделялся свой надел (μερις, σκαρφιον), который он или обрабатывал сам, или отдавал в аренду, мог променять другому крестьянину навсегда или на известный срок, мог, наконец, отдать в пользование кредитору взамен уплаты процентов и погашения капитальнаго долга. Несмотря на право общинника так свободно распоряжаться наделом, последний был однако, повидимому, неотчуждаем от общины и мог перейти к другому общиннику при переделах, которые могли производиться когда угодно, по желанию крестьян(12). Таковы порядки, установленные Львом для крестьянской общины, являющейся в Земледельческом законе и платежным целым, отвечающим за податную исправность своих членов, и до известной степени самоуправляющимся «сельским миром» (κοινοτης του χωριου), имеющим право предъявлять общинникам известныя принудительныя требования. Второй разряд крестьян, о которых говорится в Земледельческом законе, это крестьяне арендаторы, обрабатывающие землю, взятую или у крестьянина же общинника, или у крупнаго землевладельца, у светскаго человека, знатнаго, «властителя» (δυνατος), или у монастыря. Эти крестьяне платят владельцу за пользование землей или «десятый сноп», десятую часть жатвы, или же половину ея. От названия десятины, μορτη, крестьяне перваго рода назывались мортитами (μορτιται); крестьяне, бравшие землю исполу, так и назывались половниками (ημισειασται). Эти арендаторы—люди свободные: если они бросают арендуемую землю, они не возвращаются насильственно на нее и лишь уплачивают владельцу за ущерб, нанесенный ему неисполнением условий аренды.

Таковы главныя черты новаго устройства земледельческаго класса, совершенно несхожаго с предшествующими порядками. Несомненно, законодательство сделало крупный шаг вперед, и притом шаг в смысле несравненно большей свободы земледельческаго класса, чем это было прежде: свободная община, свободные, всегда могущие покинуть свой участок арендаторы вместо крепостных колонов, бывших почти в рабском положении—вот что мы видим в законах императора Льва. Но как же создались эти новые порядки? Явились ли они нововведением, созданием смелой реформаторской, почти революционной деятельности Льва, который энергической рукой сломил старые порядки, уничтожил крепостное право, одним словом, произвел такия же приблизительно резкия перемены, как те, которыя пережило наше отечество тридцать с небольшим лет тому назад? Ответ на эти вопросы подсказывается теми фактами, которые упомянуты в начале нашей статьи: вторжение в империю с начала VII в. целых масс славянских племен, занятие ими опустошенных областей, куда они приносили свое общинное устройство, необходимость для многочисленнаго изгнаннаго туземнаго населения искать себе убежища в других областях, вот явления, подготовившия законодательную формулировку общиннаго строя и крестьянских переходов в Византии. «Закон не предшествовал этнографическому и вместе социальному перевороту, а последовал за ним и только признал то, что уже существовало в жизни»(13). Этим мы не хотим уменьшить значения деятельности Льва в законодательной области: суметь понять новыя, только что сложившияся отношения и дать целый ряд законодательных определений, резко расходящихся с предшествовавшим законодательством и отлично подходящих к новым отношениям,—дело нелегкое. Не преувеличивая значения Льва, можно все-таки сказать, что его законодательство изобличает в нем талантливаго новатора, сумевшаго упорядочить разнообразныя области гражданских отношений и уголовнаго права, внести в них много свежаго и плодотворнаго и, таким образом, создать в истории византийскаго права целую эпоху.

Но Лев не остановился на только что разсмотренных реформах. Его новаторския стремления привели его еще к одной реформаторской попытке, которая создала ему такую печальную славу и оказала сильное влияние на дальнейший ход византийской истории.

Вопрос о почитании икон

Энергичный император не мог оставаться равнодушным к тому, что происходило в эту эпоху в области духовной (в частности—религиозной) жизни. Из упомянутых выше вопросов, волновавших церковь и общество в конце VII в. и в начале VIII в., вопрос о монофелитстве, хотя и оживленный императором Филиппиком, находил для себя все-таки разрешение в постановлениях VI вселенскаго собора (680 г.), безповоротно осудившаго монофелитскую ересь. Но другой вопрос—вопрос о почитании икон—получал, повидимому, все большее и большее значение. Распространение мусульманства, отрицавшаго всякия изображения божества, учения таких еретиков, как, напр., павликиане, отрицавших поклонение иконам, упреки евреев христианам в идолопоклонстве—все это обостряло вопрос более и более. Между тем с догматической стороны вопрос о почитании икон не был еще вполне установлен, а те формы, какия нередко приобретало в ту эпоху иконопочитание, могли возбудить серьезныя недоумения и стремление выяснить и упорядочить это дело у людей, искренно преданных религии и желавших успокоения церкви. Таким человеком и был Лев III, когда он выступил на борьбу с иконопочитанием. Трудно определенно выяснить все причины происхождения движения против икон и его истинный характер, трудно тем более, что мы имеем сведения об этом движении, об этой «икономахии», иконоборстве, от писателей православных, относившихся к описываемым явлениям и лицам крайне страстно, искажавших и характеры, и события, между тем как иконоборческие памятники эпохи безпощадно уничтожались впоследствии. Мы остановимся поэтому только на немногих чертах, хотя бы отчасти выясняющих происхождение и характер начатаго Львом движения.

Несомненно, что в описываемую эпоху, при трудности понимая некоторых вопросов христианскаго вероучения, при малом распространении в массах образования, к христианским понятиям и обрядам примешивалось немало грубаго, чуждаго им, затемнявшаго христианския воззрения. Так, почитание святых часто приобретало неправильный, преувеличенный характер: на них переставали смотреть, как на ходатаев перед Богом, и смотрели как на существ всесильных; самое поклонение им принимало неподобающий характер, приличный только поклонению самому Богу; почитание изображений Бога и святых также исказилось: к этим изображениям относились, как к одушевленным существам; очевидно, уже около времен Льва «многие из церковных людей и мирян отверглись апостольских преданий и отеческих постановлений, сделались виновниками злых новшеств: поставили (в храмах) иконы с возженными перед ними свечами и стали оказывать им такое же поклонение, как честному и животворящему древу; пением псалмов и молитвами просили от икон помощи; многие возлагали на эти иконы полотенца и делали из икон восприемников своих детей при святом крещении. Желая принять монашеский чин, многие предпочитали отдавать свои волосы не духовным лицам, как это было в обычае, а складывать при иконах. Некоторые из священников и клириков соскабливали краски с икон, смешивали их с причастием и давали эту смесь желающим вместо причащения. Другие возлагали тело Христово на образа и отсюда приобщались святых таин. Некоторые, презрев храмы Божии, устраивали в частных домах алтари из икон и на них совершали священныя таинства, и многое другое противное... вере допускали в церквах»(14). Такого рода преувеличения и заблуждения, разделяемыя, как видно, и духовенством, находили себе особенно сильную опору в монашестве, нередко имевшем свои выгоды в поддержании такого рода воззрений. Но, с другой стороны, очевидно, и среди высшаго духовенства, и среди светскаго общества являлось немало людей, понимавших преувеличения такого иконопочитания и думавших об исправлении зла. Вероятно, оно с особенной ясностью сознавалось там, где приходилось чаще и больше сталкиваться с представителями новой монотеистической религии, выдававшей себя за единственную истинную веру и резко подчеркивавшей свою враждебность всякому иконопочитанию запрещением делать какия-либо изображения живых существ. Очевидно, что в Малой Азии, где шла постоянная борьба с арабами, всего естественнее могло возникнуть стремление «очистить» христианство, устранить из его обрядов и верований то, что выставляло его на первый взгляд так невыгодно по сравнению с новой, более грубой религией, находившей себе многочисленных приверженцев, и что не согласовалось и с истиною христианства. Таким образом, на востоке империи сложилось движение против злоупотреблений в иконопочитании, быстро принявшее характер движения против самого иконопочитания. Именно, среди восточнаго духовенства, среди восточных войск были самые энергичные сторонники новаго движения. Не забудем, что и сам Лев был родом из Малой Азии, что там он был стратигом перед воцарением, там первоначально был признан императором, на тамошния войска опирался, главным образом, при захвате престола; с востока же (из Сирии), происходил и главный советник Льва Висир, при содействии котораго император и начал борьбу против икон.

Первыя меры Льва против иконопочитания

Но возникшее таким образом движение могло пойти разными путями. Характер, какой оно приняло, определился свойствами тех лиц, которыя стали во главе его. А этими лицами были сам Лев, упомянутый выше Висир, некоторые из придворных; за, ними стояло войско. Лев был человек энергичный, решительный и действовавший настойчиво и самовластно. Он не счел нужным созвать собор для обсуждения предполагаемых мер. Повидимому, он сразу определенно выставил свои требования. Вероятно, в том же 726 г., когда, как можно думать, была обнародована Эклога, и, может быть, не без связи с этим важным законодательным актом, Лев начал, как выражается летописец Феофан, «держать речь против святых и досточтимых икон»,—именно (как объясняет другой памятник), «собрав весь подвластный народ», заявил, «что, так как приготовление икон есть дело идольскаго искусства, то не следует им поклоняться». Это заявление произвело страшное смятение не только среди собравшагося народа, но и во всем государстве. Жители Константинополя, по словам Феофана, хотели напасть на самого императора; папа римский Григорий II, кафедра и страна котораго все еще считалась подчиненной Византии, написал Льву послание, где, по словам Феофана, говорил, что царю не подобает разсуждать касательно веры и изменять древния учения церкви; патриарх константинопольский Герман был против нововведений. Но Лев не смутился этим и резко пошел дальше; в том же году началось, по приказу Льва, разрушение и выламывание икон(15); так, в столице было приказано разломать и уничтожить чтимую так называемую Халкопратийскую икону (у ворот Большого дворца), но толпа, особенно «благородныя женщины», оттащила лестницу, на которую взобрался посланный для исполнения распоряжения придворный, сбросила последняго на землю и убила; так, в ту же эпоху, во время войны с арабами одним воином из малоазиатских фем была разрушена икона Богородицы в Никее. Но едва ли такия разрушения производились повсеместно: примеру императора подражали, вероятно, только те епископы, которые уже ранее враждебно относились к иконопочитанию «и, по всей вероятности, внушили свои воззрения Императору». Это были епископы малоазиатские, как, напр., Феодосий Эфесский, Константин, еп. г. Наколии (во Фригии), Фома, еп. г. Клавдиополя (в Пафлагонии или в Исаврии). В других местах не только не происходило ничего подобнаго, но начинались серьезныя волнения. Эллада и Цикладские острова подняли вооруженное возстание против императора, и провозгласили новаго царя—некоего Козьму; но это возстание кончилось полной победой Льва; корабли мятежников, явившиеся к самому Константинополю, погибли от «греческаго» огня; Козьма был казнен.

Сопротивление иконоборству

Таково было начало борьбы против икон. Очевидно, оно имело в своей основе самыя хорошия стремления, но едва ли можно сказать, что средства борьбы были выбраны удачно: чём большими преувеличениями страдало иконопочитание в ту эпоху, тем сильнее сокрушение высокочтимых святынь должно было вооружить их почитателей против их гонителей. Потому-то мы видим, что уже первыя меры Льва вызвали сильное и далеко распространившееся сопротивление. Противниками императора выступили низшие классы населения городов, женщины всех классов, наконец, монашество. Напротив, светская знать и войско, главным образом—азиатское, были на его стороне. Что касается духовенства, то оно, как видно, не было единодушно: восточное было по преимуществу на стороне Льва, западное—против него. Однако, против него был и знаменитый ревнитель православия Иоанн Дамаскин, и патриарх Герман. Император хотел сначала миролюбиво уничтожить сопротивление последняго; он пригласил Германа к себе для объяснений; когда во время этой аудиенции патриарх заметил, что по одному предсказанию уничтожение икон должно произойти при императоре, котораго будут звать Конон, и когда оказалось, что Конон есть имя, данное Льву при крещении, Герман сказал: «Да не случится, государь, чтобы в твое царствование совершилось это бедствие; ибо совершающий это—предтеча Антихриста и разрушитель божественнаго домостроительства». Эта речь возстановила императора против патриарха, и он старался о том, как бы его устранить. Случай для этого скоро представился. В январе 730 г. был созван во дворце «силенций»(16) против икон; сюда был приглашен и патриарх, котораго Лев все еще надеялся склонить подписать постановление против икон. Но Герман снял с себя омофор и сказал: «Если я Иона, бросьте меня в море; без вселенскаго собора я не могу, царь, вводить ничего новаго в делах веры». Затем он удалился в свой дом и там «жил на покое». В том же январе 730 г. в патриархи был рукоположен сторонник Льва Анастасий, ученик и «синкелл»(17) Германа. Теперь Лев мог принять более широкия меры. Но каковы же были эти меры? Очевидно, издавались постановления относительно истребления икон, разсылавшияся по всей империи, но применялись ли для исполнения их в широких размерах насильственныя меры, мы не можем сказать, так как известия, передаваемыя об этом Феофаном, не заслуживают доверия. Во всяком случае, по некоторым соображениям можно думать, что не таковы были главныя средства борьбы, применявшияся Львом. Очевидно, он скоро понял, что грубыя, внешния меры одне не ведут к цели. Мы имеем известия, что он закрывал школы «благочестиваго учения», т. е., очевидно, монастырския, духовныя школы, но вместе с тем есть свидетельства, что школьное образование и грамотность были весьма распространены в Византии в разсматриваемую эпоху. Можно предполагать, принимая в расчет весь характер деятельности Льва, что он, закрывая школы, боролся не против образования, а против того направления, какое оно принимало в руках монахов, что вместе с тем он поощрял развитие образования, иначе поставленнаго(18). Весьма вероятно, что в связи с указанными мерами постепенно выяснялась необходимость борьбы и с самим монашеством, против котораго, как против учреждения, так решительно выступил преемник Льва, Константин V Копроним.

Борьба, начатая таким образом, длилась до самой смерти Льва (18 июня 741 г.). Мы видели, что преследование икон было только одной из сторон широкой преобразовательной деятельности этого императора. Но эта сторона заслонила в глазах и современников Льва, и нескольких следующих поколений все другия стороны его реформы; он слишком грубо и резко коснулся таких вещей, которыя требуют особенно мягкаго и осторожнаго отношения к себе, он слишком порывисто и слишком больно затронул крепко сложившиеся, точно сросшиеся с людьми взгляды и тем оттолкнул и возстановил против себя всех, кому дороги эти взгляды, и заставил их забыть или ненавидеть и все остальное, сделанное им, как бы само по себе оно ни было плодотворно. Нечто подобное случилось (делаем это сопоставление со всяческими оговорками), когда Петр Великий возстановил резкими переменами в сфере старинных обычаев и обрядов, с которыми сроднились русские люди, против себя всех, кому была близка и дорога эта старина.

Отношение папы к иконоборству

Борьба, затеянная Львом, быстро разгорелась, широко раскинулась и не скоро кончилась. Еще при его жизни она принесла много неожиданных для императора, очень важных по своим последствиям результатов. Хотя, как замечено выше, мы почти не имеем достоверных известий о систематических преследованиях и насилиях в царствование Льва, однако иногда они, естественно, имели место: сопротивление народа распоряжениям императора, в роде того, какое было оказано при разрушении Халкопратийской иконы, должно было вызывать крутыя меры и со стороны иконоборцев. Возникали драки, убийства, постепенно борьба принимала вооруженный характер, каким она все больше и больше отличается при последующих иконоборцах. В виду всего этого многие, особенно в столице, не желая мириться с ересью, стремились уйти от борьбы, покидали родину, «искали убежища в дальних странах, на окраинах империи... движение, которое после в широких размерах направилось в Южную Италию и в Тавриду». Вызвав против себя отпор на разных концах христианскаго мира и в Сирии, откуда Иоанн Дамаскин слал свои красноречивыя, производившия сильное впечатление послания в защиту иконопочитания, и в Риме, где против Льва возставали папы Григорий II (715—731) и Григорий III (731—741), иконоборство особенно сильно повлияло на отношения папства к восточной империи. Папа Григорий II, как сказано выше, сразу отнесся отрицательно к делу Льва и одобрил возстание Рима и средней Италии против императора; но когда лангобардский король Лиутпранд, пользуясь возстанием Италии против византийцев, захватил отпавшую от последних Равенну и несколько городов в Римской области, Григорий изменил свою политику: он сблизился с находившимися в Италии византийцами, которым затем удалось вернуть Равенну. Однако, низложение патриарха Германа и отказ папы признать патриархом Анастасия снова произвели разрыв, который еще более усилился при Григории III. Этот папа на местном соборе в Риме, в 732 г., произнес проклятие против врагов икон, встреченное с большим сочувствием в Италии. Раздраженный этим Лев, после неудачной морской экспедиции против Италии, предпринял меру, имевшую громадныя последствия, он перевел все страны собственной Греции, Македонию, Крит (также нижнюю Италию и Сицилию), до тех пор подчиненныя в церковном отношении Риму, под власть Константинопольскаго патриарха. Этот шаг, обусловивший то, что Греция и другия упомянутыя страны (кроме, конечно, южной Италии и Сицилии) стали со временем православными, а не католическими, как бы закрепил вместе с тем окончательный разрыв с Римом, который с этих пор начинает деятельно сближаться с франкским государством—союз, полный такого громаднаго значения и для судеб папства, и для судеб западно-европейских государств...

Значение Льва III

Лев III всею своею деятельностью повернул Византию на новый путь, по которому она затем шла в течение столетия слишком. Знамя, выставленное этим новым направлением, знамя иконоборства вызывало против себя ожесточенную вражду, делало борьбу жгучей, страстной, но борьба шла не из-за одного знамени: не говоря уже о разсмотренных выше реформах в гражданском и уголовном праве, в социальных и экономических отношениях, следует заметить, что и самая церковная реформа приобрела с развитием борьбы более широкий характер: Константин Копроним стремился уже к тому, чтобы совсем уничтожить монашество и монастыри, и конфисковал церковныя земли. Однако, знамя иконоборства оказалось так чуждо большей части византийскаго общества, что в половине IX в. борьба, ведшаяся под этим знаменем, окончилась совершенным поражением: император Лев, и почти все его преемники, до императора Феофила исключительно, подверглись анафеме, которая с тех пор произносится в православной церкви ежегодно в «неделю православия» (первое воскресенье Великаго Поста). Законодатели Македонской династии, сменившей иконоборцев, не только смотрели на них, как на еретиков, но и стремились уничтожить созданное ими законодательство и вернуться к праву Юстиниана. Но дело иконоборцев не совершенно погибло. Законодательная реакция Македонских императоров во многих отношениях потерпела крушение, и с течением времени оказалось не мало случаев, где в жизнь вошли не их постановления, а порядки, установленные иконоборцами. Лучшим примером такой живучести иконоборческих законов может служить судьба Земледельческаго закона. Хотя он и не вошел в состав так называемых Царских книг (Василик), изданных первыми императорами Македонской династии и возстановляющих для крестьянских отношений постановления Юстинианова законодательства, но многочисленность его рукописей в последующие века, присоединение его в списках к позднейшим официальным судебным руководствам и их частным обработкам—все это показывает, что Земледельческий закон и в позднейшее время имел практическое приложение; и хотя в Василиках много говорилось о прежних крепостных колонатных отношениях, но это учреждение в прежнем своем виде после Льва Исавра уже навсегда осталось чуждым действительной жизни.

Ф. Смирнов.