Магомет и начало ислама

Быт арабов

Около средины V-го столетия по Р. Х., разсказывает арабское предание, самым могущественным человеком во всей Аравии был Кулейб, сын Раби, вождь сильнаго племени Бену-Таглиб, которое кочевало тогда, вместе со своими родичами Бену-Бекр, на северо-востоке Аравийскаго полуо-ва, от Сирийской пустыни вплоть до самых гор внутренней Аравии. Не раз оба племени вместе с другими соседями удачно отражали нападения южно-арабских государей, при чем Кулейб своими подвигами затмевал всех остальных вождей. Но вместе со славой героя росла и его гордость, превосходившая всякую меру; столетиями позже еще ходила среди сыновей пустыни поговорка: «надменнее, чем Кулейб Ва’ильский», («Ва’иль» называли себя по общему предку племени Бекр и Таглиб). У него была жена Джелила, родом из племени Бекр, со всей семьей которой Кулейб был в большой дружбе, так что один из ея братьев, Джессас, поставил свою палатку рядом с шатром Кулейба. Однажды у Джессаса гостила тетка, по имени Бесус, из другого племени, которая, как чужая среди Бекр и Таглиб, находилась под защитой своего племянника. К ней приехал один ея земляк, Са’ад, и остановился тоже у Джессаса; он привел с собою верблюдицу, которую пускал в стадо вместе с верблюдами своего хозяина,—стало быть, вместе и со стадом Кулейба. Вот раз пошел Кулейб осмотреть свое пастбище, и видит, сидит на яйцах самка жаворонка. Увидев человека, она испугалась, закричала и захлопала крыльями. Кулейб был в хорошем расположении духа. «Не бойся», сказал он, «ты и твои яйца под моей защитой, никто не может тебе ничего сделать». Но когда он вскоре опять проходил мимо этого места, он заметил след чужого, неизвестнаго ему верблюда, а яйца жаворонка были растоптаны. В гневе ушел он домой. На другое утро, осматривая вместе с Джессасом общее пастбище, он заметил верблюдицу Са’ада. Тотчас заподозрил Кулейб, что она то и растоптала яйца, и крикнул Джессасу: «Берегись! Я кое-что подозреваю, а когда узнаю наверное, приму меры, чтобы эта верблюдица никогда не появлялась сюда более с нашим стадом!» Джессас не стерпел этого и возразил: «И однако же, клянусь Богом, верблюдица опять придет сюда, как и в первый раз»... Завязалась перебранка; наконец Кулейб пригрозил, что если увидит здесь еще раз верблюдицу, пустит ей стрелу в вымя. Тогда Джессас ответил: «Если ты ей пробьешь стрелой вымя, я тебе воткну копье в спину». Затем он угнал своих верблюдов, а Кулейб в ярости возвратился домой. Его жена Джелила, сестра Джессаса, видела, что он сердит, и стала допытываться о причине: «Знаешь ли ты кого-нибудь», спросил ее муж: «кто бы осмелился защищать своего гостя даже против меня?» «Вряд ли кто найдется», ответила та, «кроме Джессаса, моего брата». Кулейб не хотел этому верить и отвечал ядовитой эпиграммой на своего шурина; тот не остался в долгу, и так некоторое время обменивались они эпиграммами, пока Кулейб однажды не пошел снова смотреть верблюдов. Как раз в это время их вели на водопой; впереди—стадо Кулейба. Но верблюдица Саада, виновница всей ссоры, которая была связана с животными Джессаса, вырвалась и первая протеснилась к воде. Кулейб обратил на это внимание; ему сказали, что это чужая верблюдица; он вообразил, что Джессас на зло ему пустил ее вперед, схватил свой лук и всадил ей стрелу в вымя. С воем побежала верблюдица назад к палатке Джессаса. Бесус, тетка хозяина, пришла в крайнее негодование, когда увидела, как испортили собственность ея родича. «Какой стыд, какой стыд так обходиться с гостем!» закричала она, и стала подстрекать Джессаса отомстить за обиду того, кого он взялся защищать. Напрасно старался успокоить свою тетку Джессас, обещая дать ея родичу богатое вознаграждение: она по целым дням продолжала осыпать его насмешками и эпиграммами, попрекать его, что гость не находит под его кровлей защиты, которую всякий порядочный человек обязан доставлять чужеземцу, принятому им в свой дом. Наконец, у Джессаса вырвались слова: «Замолчи, женщина! завтра будет убитый, смерть котораго дороже обойдется Ва’илю, чем твоя верблюдица!» Об этом предупредили Кулейба; тот подумал, что эти слова относятся к его любимому верблюду, и решил, что Джессасу нелегко будет его убить. Но Джессас с этих пор стал подстерегать самого Кулейба, и, улучив минуту, когда тот был без оружия, побежал за ним, крича: «Берегись, я тебя убью». «Если ты говоришь правду», ответил Кулейб, «то стань передо мною»: он был так горд, что никогда не давал себе труда оборачиваться к кому бы то ни было. Но Джессас пронзил его копьем сзади и Кулейб пал мертвый; тогда убийца обратился в бегство. Его отец сидел в то время перед своей палаткой вместе с другими родичами. Когда он издали увидел своего сына, стремглав бегущаго к нему, он сказал: «Право, Джессас сделал что-то страшное!—Что с тобою? спросил он сына. «Я убил Кулейба» , ответил Джессас. «Так ты один и расплачивайся за это!» сказал ему отец: «пусть закуют тебя в цепи и родственники Кулейба убьют тебя! И все ж таки, никогда больше не соединится для доброй цели весь Ва’иль после такого конца Кулейба. Что ты сделал со своим народом, Джессас! Убил ты его вождя, раздор и войну внес в среду нашего племени!» Но Джессас даже еще хвастался своим делом. Тогда отец велел его сковать и отвести в палатку. Туда созвал он старейшин всех родов Бекра и сказал им: «Что делать с Джессасом? Он убил Кулейба: вот стоит он перед вами в оковах; подождем, пока его потребуют кровомстители убитаго». Но родичи и слышать ничего не хотят о выдаче убийцы; прав он или нет, честь рода пострадала бы, если бы он не нашел защиты от преследователей. И вот, тесный союз между родственными племенами расторгнут, начинается кровопролитная война, которая, после многих неудачных попыток примирения, только через 40 лет закончилась прочным миром. Эта «война Бесус» вошла в пословицу у бедуинов и как бы ни походили на сказку ея отдельныя подробности, в общем она как нельзя лучше рисует быт кочевых арабов до Магомета, а отчасти и до нашего времени.

Особенности страны

Но арабы-кочевники занимают не все пространство этого огромнаго полуострова (Аравия равняется, приблизительно, четвертой части Европы). Настоящей классической страной бедуинов была великая сирийская пустыня, ограничивающая Аравию с севера, и примыкающее к ней обширное, прорезанное несколькими горными цепями, плоскогорье в центре полуострова, на востоке и юге понемногу переходящее в пустынную равнину, а на запад заканчивающееся довольно крутым обрывом. Этот «Неджд» (en nedschd по-арабски «горная страна») представляет собою почти вполне замкнутое отовсюду целое: оттого на памяти истории только дважды ея население выходило из своих естественных границ и вмешивалось в судьбу остального мира: первый раз при ближайших преемниках Магомета, и вторично в половине прошлаго столетия, во время революции Вахабитов, когда содержимое этого вечно клокочущаго котла снова полило через край, но на этот раз не надолго. На краях полуострова, где сильнее чувствуется оживляющее влияние моря и соседства культурных народов, попытки более прочной организации встречаются уже до Магомета, впрочем только попытки.

На севере два арабских «царства»,—правда, очень непрочных,—образовались под влиянием Римской империи с одной стороны, новой персидской монархии Сассанидов—с другой: и в том и в другом случае культурныя государства старались воспользоваться воинственными наклонностями бедуинов для своих целей, привлекая отдельныя племена на свою службу и образуя из них нечто в роде «военной границы», или нашей кавказской «линии». Западное из этих «царств» оставило заметный след в римской истории: во второй половине III века по Р. Х. царице Бат-Себин, которую римляне называли Зенобиею, едва не удалось сделать из своей столицы, Пальмиры, центр великой восточной империи, простиравшейся от Египта до малой Азии. Но блестящая эпоха этого арабскаго царства длилась не долго: уже в 273 г. император Аврелиан разрушил Пальмиру и увел Зенобию пленницей в Рим. Пограничныя арабския племена снова перешли к своему обычному занятию, мелкой войне и мелким грабежам, под знаменем то персидскаго царя, то римскаго императора. Оба царства дожили до VII века, но не имели большого влияния на судьбу остальной Аравии.

Немногим прочнее были государства южной Аравии («счастливой» «Jemen»(1)). Здесь культура была очень древняго происхождения: царство Сабеев (или Савское) знает и Ветхий Завет, знают и клинообразныя надписи царя Саргона (VIII век до Р. Х.) Остатки монументальных сооружений видны до сих пор в Йемене; они доказывают, что здесь некогда действительно начиналась богатая культурная жизнь, но дальше начала дело, по неизвестным нам причинам, не пошло.

Между плоскогорьем Неджд, которое к стороне Краснаго моря заканчивается почти непроходимой горной цепью, и морским берегом лежит так называемый Хеджас («пограничная страна»). Горы близко подходят здесь к морю, и прибрежье представляет собою узкую полосу земли, с жарким и нездоровым климатом: это так называемая «низменность» (по арабски Tihama). На всем берегу только две небольших гавани. Собственный Хеджас обнимает собою горы, две параллельных цепи, из которых одна тянется вдоль морского берега, другая по направлению к Неджду, и находящееся между ними плоскогорье, тоже пересекаемое в разных направлениях горными цепями. Эта плоская возвышенность является наиболее естественным путем для караванов, которые направляются от Йемена к Палестине или к Синайскому полуострову; оттого здесь еще задолго до Р. Х. пролегала торговая дорога из Сабы через Макорабу и Ятриппу в Петру. Макораба древних может означать только Мекку; Ятриппа, очевидно, «Ятриб», название теперешней Медины до Магомета. Около начала нашей эры оба, города, кажется, приобрели некоторое значение, как места остановки караванов; о тогдашнем их населении мы ничего определеннаго не знаем. Из запутанных разсказов позднейшаго происхождения можно только заключить, что первоначальное население было здесь перемешано со всевозможными чуждыми элементами, приливавшими сюда с севера. Еще во время Магомета весь север Хеджаса был усеян еврейскими поселениями; задолго до начала деятельности пророка основателем Меккскаго святилища все считали Авраама; к этому нужно прибавить, что ни одно из имен лиц и местностей, которыя мы встречаем в относящихся сюда разсказах, не может быть объяснено из арабскаго языка. Все это указывает, что колонизация со стороны сирийской границы началась уже в очень раннее время, хотя о национальности первых поселенцев ничего определеннаго сказать нельзя. Несомненно только, что это население было вначале очень смешанным, но что мало-по-малу оно вполне усвоило себе арабский язык и культуру. Центром этого населения была Мекка, где уже в древнейшее время мы находим святилище совсем не арабскаго характера, которое, тем не менее, по словам грека Диодора (писавшаго в I веке по Р. Х.), «было глубоко чтимо всеми арабами»: это Ка’аба. Насколько можно заключить из позднейших отношений, это значение Ка’абы возникло следующим образом. Мекка расположена довольно близко и от границ древняго царства Сабеев, и от кочевьев бедуинов центральной Аравии. Защитить от хищничества этих «детей пустыни» идущие к северу караваны было главной заботой для обитателей Мекки и ея окрестностей: бедуины во всякую минуту могли спуститься со своего плоскогорья вниз, к торговой дороге. Купцы, естественно, старались поставить свою торговлю под охрану святилища, чужого и именно поэтому особенно страшнаго для настоящих бедуинов. Так заинтересованные в торговле племена Хеджаса образовали союз, религиозной основой котораго было общее почитание Ка’абы; мало-по-малу этому союзу удалось подчинить некоторым общим правилам и неверующих, но суеверных бедуинов. Ежегодно в Мекке и около нея с большим блеском справлялся праздник весны, встречающийся у большинства семитов; здесь его ввели, вероятно, еще первые переселенцы с севера. К этому празднеству не только допускали, но и старались привлечь соседния племена, устраивая до и после торжества большия ярмарки в окрестностях Мекки. Сюда дети пустыни привозили кожи и другие продукты своего скотоводства, пригоняли вырощенных ими верблюдов, и обменивали все это на различныя произведения культуры: дорогия ткани из Сирии, разнаго рода украшения, которыя во множестве выработывались искусными еврейскими ремесленниками севернаго Хеджаса, на все, что полудиким кочевникам казалось редким и заманчивым. Нет ничего удивительнаго, если даже и кочевники скоро поняли необходимость мира для подобной торговли, и, по крайней мере на время ярмарок, стали прекращать свои разбойничьи набеги. Так уже задолго до Магомета в течение четырех месяцев в году по всей Аравии царствовал мир. В это время представители различных племен съезжались в Мекку, устраивали там свои дела и безопасно возвращались домой. При этом чужеземцы были свидетелями торжественнаго жертвоприношения, видели весь своеобразный церемониал празднества, и не могли не заметить, что такое благочестие принесло мекканцам благословение свыше, богатство и удачу во всех делах. Скоро стали они подумывать, как бы и им воспользоваться этими выгодами. Мало-по-малу они начали принимать участие в культе, и умные купцы сделали все, чтобы облегчить им это. Они поставили идолов чужих племен в свою Ка’абу и около нея, и достигли постепенно того, что всякий араб, который жил не очень далеко от Мекки, привык видеть в меккском храме свое святилище, а в боге Ка’абы свое божество.

Так, когда древнее царство сабеев не защищало более караванной дороги на север, потребность в такой защите создала первые слабые начатки гражданскаго порядка и сделала из Мекки первый город не одного Хеджаса, но и большей части арабских племен.

Арабская поэзия

Разрозненность и безконечныя войны сотен племен не мешали, однако, арабам сознавать себя единым народом задолго до того, как их пророк на короткое время дал им внешнее единство. Как и греки, арабы противополагали себе всех, кто говорил на ином языке. Всякий, говоривший не по-арабски, был для них «варвар»; к нему относились недоверчиво и враждебно, почти с презрением. Та гордость своим происхождением, чистотою своей крови, которую мы встречаем у теперешняго бедуина,—еще в древности одушевляла, как отдельныя лица и племена, так и весь народ. И именно в языке нашло себе классическое выражение это национальное единство. Этот язык, один из самых богатых, выразительных и изящных языков мира, был превосходным орудием для арабской поэзии, которая крепкой внутренней связью соединяла все племена, как ни велика была их внешняя разобщенность.

Араб не только любит поэзию, он ею живет. Ни один народ мира не заботится так о чистоте и изяществе выражения даже в обыденном разговоре. Нигде,—исключая разве Афин эпохи процветания,—поэзия не была в такой степени предметом общаго интереса, делом всего народа, как у арабов. В этой поэзии отражалось всякое сколько-нибудь важное событие; даже происшествия будничной жизни служили для араба поводом высказывать в стихах свои наблюдения и размышления, свою любовь и ненависть и прежде всего гордое самоудовлетворение своею свободой и независимостью. Где все поэты, где каждый способен понимать и ценить поэзию, песня перестает быть только украшением жизни, она становится до известной степени ея содержанием. Певец и герой стоят одинаково высоко в глазах араба; песни перваго дают его семье такое же право на почет и уважение в обществе, как военные подвиги второго. А когда поэт и герой соединяются в одном человеке, он может гордиться, что достиг высшей ступени земной славы.

Здесь не место входить в подробныя объяснения сущности и характера арабской поэзии. Нужно только предостеречь от одной ошибки, очень распространенной, которая легко может исказить наше представление о национальных особенностях, а следовательно и об истории этого замечательнаго народа. Кто не занимается специально изучением литератур Востока, легко может смешать древне-арабскую поэзию с позднейшей придворной поэзией эпохи Аббассидов(2), возникшей под персидским влиянием. То, что обыкновенно говорится с одной стороны о «пламенной фантазии», с другой о «восточной напыщенности»—верно только относительно персов. У араба «фантазии» в нашем смысле этого слова очень мало: это, обыкновенно, трезвый, разсчетливый скептик. Но жизнь кочевника развивает в нем необыкновенную тонкость чувства, и наклонность наблюдать окружающую природу. Его сила в описаниях, тонко отделанных, несравненных по богатству красок и остроумию выражений, но предметы этих описаний всегда вполне реальны. Араб воспевает своего быстроногаго верблюда, своего благороднаго коня, охоту, степной ураган, красоту своей возлюбленной, все, что с ним случилось в жизни и вызвало его на размышления: лирическая сентиментальность, глубокия и сильныя душевныя движения—совсем не его область. Для эпоса или драмы здесь нет почвы, как и вообще у семитических народов. Арабская песня всегда остается «стихотворением на случай», в лучшем значении этого слова. А так как жизнь араба пустыни нам совершенно чужда, то и поэзия, где отражается эта жизнь, обыкновенно мало нас трогает. Кто смотрит на верблюда с точки зрения посетителя зоологическаго сада, тот, конечно, заснет над длинным описанием идеальнаго образчика этой породы. Но для кого «корабль пустыни» не только единственное средство существования, но и незаменимый спутник в опасном путешествии, верный помощник в трудную минуту, тот легко поймет восхищение араба. Нет, однако, недостатка в случаях, когда мы легко понимаем арабскаго поэта, не стараясь искусственно приспособиться к его точке зрения: когда в песне звучит страсть, любовь, ненависть, гордость, или когда злобная насмешливость семита выльется в колючей эпиграмме, не всегда вполне опрятной, но часто очень остроумной.

Молодость Магомета

Около 570 года (точная дата(3) неизвестна) родился в Мекке Магомет(4), сын Абдаллы. Легенда разсказывает, что в эту ночь дворец царя Хозроя Нуширвана в Ктесифоне задрожал, как от землетрясения, и погас священный огонь персов, без перерыва горевший 1000 лет. В самой Мекке никаких знамений мирового события легенда не запомнила: и, конечно, никому, кроме близких родственников, не было дела до того, что Амина, дочь Вахба из семьи Сохр, произвела на свет мальчика. Мать пророка жила в большой бедности. Она недавно только вышла замуж за Абдаллу, сына Абд-эль-Мутталиба, из рода Хашим, небогатаго купца, который скоро после свадьбы отправился с караваном по делам в Газу, в Сирию, на обратном пути заболел, остался в Ятрибе и умер там, не дождавшись рождения своего ребенка. Наследства, которое он оставил,—пять верблюдов, стадо коз и одна рабыня по имени Омм-Эйман, едва достаточно было, чтобы спасти вдову от нищеты. Оттого трудно поверить, будто она, как это делали позже богатыя горожанки, отдала своего сына жене какого-то бедуина в деревню, чтобы он там вырос и окреп на свежем воздухе. Предание, однако, единогласно утверждает это, прибавляя, что впоследствии, победив племя, к которому принадлежала его кормилица, Магомет ради нея обошелся с ним необыкновенно милостиво. Все это, как и другие разсказы о детстве Магомета, показывают только желание последователей пророка выставить Магомета человеком знатнаго происхождения. Естественно, что нет недостатка и в легендах, повествующих о чудесах, какими были ознаменованы детство и юность будущаго пророка. Здесь можно ограничиться одной, которая достаточно ясно показывает, как развивалось в этом отношении предание. «Пророк играл с другими детьми. Пришел архангел Гавриил, схватил его, разрезал его тело, вырвал оттуда кусочек мяса с кровью и бросил в сторону, сказав: эта часть лукаваго. Затем он вымыл внутренность Магомета водою из колодца Земзем, которую ангел принес в золотой чаше, и сложил тело опять. Дети побежали к своей воспитательнице, крича: «Магомета убили!» Та поспешила к нему и увидела, что он очень бледен». «Мы видели рубец на его груди», прибавляет разсказчик. Само собою разумеется, что эта история только вложена в уста того человека, который мог говорить, как очевидец: этот случай один из тех, где мы можем указать, как в действительности возникла легенда. Магомет разсказывает в Коране (Сура 94, 1), будто Бог так его утешал: «Разве мы не открыли тебе грудь?», то есть (т. к. местонахождение тоски и заботы, по мнению араба, в груди): «Разве я не избавил тебя от нужды и горя?» Позже стали понимать это место буквально и, стараясь его объяснить, напали на мысль, что раскрытие груди могло быть особым средством избавить Магомета от первороднаго греха. Что очищение должен был произвести специальный ангел Магомета—Гавриил, это само собою разумеется, и, конечно, для такого действия нужна была вода не иначе, как из священнаго колодца Земзем; что при этом потребовалась только золотая, а не брилиантовая чаша, это еще очень скромно.

Мать Магомета не долго пережила своего мужа: она умерла, тоже во время одной поездки, и рабыня Омм Эйман привезла осиротевшаго ребенка к его деду, восьмидесяти-летнему Абд-эль-Мутталибу. Старик очень любил и баловал мальчика, но ему не удалось его воспитать: через два года он умер, оставив маленькаго Магомета на попечении одного из своих сыновей. Это был знаменитый в биографии пророка Абу-Талиб, честный и добрый человек, который с редким самоотвержением заботился и тогда, и впоследствии о своем осиротевшем племяннике. Но он был беден, а семья его была многолюдна: две жены и десять человек детей по общепринятому преданию. Магомет с детства должен был сам зарабатывать себе хотя кое-что: пас стада богатых мекканцев, собирал плоды и ягоды в окрестностях города. Легенды достаточно затемняют и этот период его жизни. Первый вполне достоверный факт относится к тому времени, когда Магомету было уже двадцать четыре года. Около этого времени мы находим его на службе у богатой вдовы купца, по имени Хадиджи; бедность, очевидно, не позволяла ему завести собственную торговлю. В Аравии до Ислама положение женщины далеко не было так стеснено, как теперь у народов мусульманскаго востока. Женщина не ходила еще с ног до головы закутанной, и обычай признавал самостоятельность ея личности. Гнет отцовской власти тяготел над дочерью не сильнее, чем над сыном, и если муж пользовался неограниченным правом развода, то и жена могла, в известном случае, закрыть перед ним свою палатку. В особенности вдовы, располагавшия состоянием, которое позволяло им жить независимо от своих родственников, пользовались почти неограниченной свободой. Не смотря на то, что ея отец, Ховейлид, был еще жив, Хадиджа сама вела торговлю, доставшуюся ей по наследству от двух мужей, которых она пережила. Только необходимыя заграничныя поездки совершала не она сама, а ея поверенный, который присоединялся со своими верблюдами к мекканским караванам, направлявшимся ‚ Сирию или южную Аравию. Магомет, впрочем, сначала занимал не этот доверенный пост, а гораздо более скромный, простого погонщика верблюдов. Во всяком случае, находясь на службе у Хадиджи, он совершал путешествия на юг, и, может быть, также в Бостру, главную византийскую крепость к востоку от Иордана, которая, в качестве крупнаго хлебнаго рынка, была обычной целью торговых поездок для арабов. Скоро, однако, его судьба совершенно и необычно изменилась. Хадидже было уже 39 лет, и от двух мужей у нея было трое детей; тем не менее, она не прочь была еще раз выйти замуж. По преданию, в искателях ея руки не было недостатка: но она уже давно чувствовала симпатию к Магомету, и вышла за него замуж, не смотря на сопротивление отца и всех родственников. Магометом, с своей стороны, руководил здесь не один разсчет, что доказывается позднейшей судьбой этого брака: Магомет всегда глубоко уважал свою жену, Хадиджа постоянно была ему верным другом, и семейная жизнь их, насколько мы ее знаем, была более чиста, чем жизнь иной христианской семьи.

Религиозные взгляды Магомета

Что Магомет, прежде чем выступить в качестве провозвестника новаго учения, разделял религиозныя воззрения своих земляков, это можно принять и без всяких доказательств; имя его сына Абд-Менаф (раб Менафа), дошедшее до нас по счастливому недосмотру предания, еще более подкрепляет такое предположение. «Менафом» звали одного из языческих богов Мекки, кумиры которых стояли в Ка’абе и были выброшены оттуда Магометом. Предание старалось заменить неприличное для сына пророка прозвище другими именами (Абдаллах—«раб Аллаха», Эт-Тажиб «добрый», Эт-Тагир «чистый»), но в одном случае проговорилось. Нужно, конечно, прибавить, что «религиозныя воззрения» вряд ли заслуживают такое громкое имя. Мы немного знаем о до-магометовской религии арабов, но то, что мы знаем, достаточно показывает, что представление арабов о божестве, и раньше довольно жалкое, к этому времени совсем потускнело. У каждаго племени был свой бог и свой идол этого бога, рядом с чем продолжали пользоваться поклонением уцелевшие от более древней эпохи фетиши(5), священныя деревья, источники и т. д. К этой племенной религии примешивались неясныя воспоминания о древне-вавилонских, может быть и о древне-еврейских религиозных представлениях. Местами, прежде всего в самой Мекке, по разным побуждениям старались объединить культ нескольких племен, как уже указано выше. При этом исчезала всякая внутренняя связь между данным божеством и его поклонниками: держались известнаго культа уже просто по привычке, религиознаго содержания здесь не оставалось почти и следа. Нет ничего удивительнаго, что при этом совершенно забывалось значение многих празднеств и обрядов; например, смысл большого весенняго празднества в Мекке, о котором шла речь раньше, не был ясен для арабов уже во времена Магомета, в чем убеждают нас сбивчивыя объяснения мусульманских богословов, которые, однако, брали свои сведения из первых рук. Если мекканцы так дорожили этим празднеством, то не из религиозных, а из коммерческих соображений, как это указано выше. История ислама показывает, правда, что у некоторых кочевых племен сохранились известныя религиозныя наклонности в неразвитом виде, но в большинстве случаев такия наклонности были совершенно чужды этой трезвой и расчетливой расе: и теперешний бедуин, по большей части, магометанин только по внешности. Последствия показали, что Магомет был совсем не таков, как большинство его земляков. Кто, подобно ему, должен был ездить то на юг, в Йемен, то в далекую Сирию, тот поневоле знакомился с религиозными воззрениями и культом иноземцев. Весьма возможно, что в этих странах он видел христиан, и что они произвели на него некоторое впечатление, тем более, что уже в самой Мекке встречались явления, направлявшия внимание в ту же сторону.

Упадок старой племенной религии давно уже сознавался более проницательными людьми: Магомет не был первым, у кого пробудилось желание лучшаго. Ученики разсеянных в северной Аравии христианских сектантов нередко бывали по торговым делам в Мекке, точно так же, как и евреи; рабы христиане из Эфиопии встречались повсюду. По большей части, конечно, все эти люди очень поверхностно знали свою религию, многое забывали, долго живя между язычниками, но основное противоречие монотеизма и многобожия было ясно и для них. Подробности христианскаго катехизиса не могли бы быть переданы на тогдашнем арабском языке; самому Магомету, впоследствии, не всегда удавалось выражать на нем отвлеченныя понятия; но разница между одним Богом и 9-ю на всяком наречии была достаточно понятна. Кто потерял веру в глухих и немых идолов, тому не трудно было даже в самой Мекке стать монотеистом. Нет ничего невероятнаго в разсказах о том, что Магомет среди своих близких нашел людей, которые знать не хотели языческих богов. Нескольких таких лиц мы знаем по именам; наиболее заслуживает доверия то, что разсказывают о Сеиде, сыне Аира из дома Абд-эль-Оза и о Вараке ибн-Нофале, родственнике Хадиджи. Оба уже не были язычниками. Но Сеид, недовольный тем, что он узнал от евреев и христиан, ограничивался верой во единаго Бога; тогда как Варака, повидимому, действительно принял христианство. Такие люди уже не были редкостью среди арабов, и для них уже существовало особое имя: народ звал их Ханифами (буквально «безбожный» или «еретик»—слово не арабское, а пришедшее оттуда же, откуда и новыя верования, от евреев и сирийцев). Разговоры с этими людьми должны были усилить зародившееся у Магомета сомнение в истине его прежних языческих верований. Само собою разумеется, что это нисколько не уменьшает заслуги «пророка», как основателя арабскаго единобожия. Родственники Магомета только за себя лично отказались от стараго суеверия. В душе Магомета те же мысли зажгли огонь, который дал этому скромному и боязливому человеку силу исповедать пред всем народом то, что он считал истиной и начать отчаянную борьбу против косности и предразсудков.

Начало «откровений»

Поведение Магомета все больше и больше показывало, что он не чувствует себя удовлетворенным; настроение его становилось все мрачнее. Он все чаще и чаще уходил из города и по целым дням бродил между скал, окружающих Мекку. Его позднейшая проповедь, как она изложена в Коране, дает нам возможность отгадать мысли, мучившия его в это время. Он давно знал, что идолопоклонство его земляков—заблуждение и грех пред единым истинным Богом; но что именно он должен был делать? Его христианские друзья разсказали ему о страшном суде, где погибнут все грешники: как же поступать, чтобы избежать этой участи? Мучительный вопрос: «Господи, что мне делать, чтобы спастись?», вопрос, на который так легко отвечают поверхностные люди, должен был глубоко взволновать душу человека, страстно стремившагося к истине, такого человека, каким был Магомет. Ему тем труднее было найти выход, что новыя религиозныя понятия, которыя он усвоил от своих друзей, ничем не были связаны между собою: его друзья, видимо, ничего не съумели ему объяснить, а его собственный ум совсем не способен был к отвлеченному мышлению. Не нужно забывать, что, с нашей точки зрения, Магомет был человек вовсе необразованный и к логическому разсуждению не привычный.

Однажды, в месяце Рамадане, он бродил по обыкновению в горах к северу от Мекки, около горы Гиры, у подошвы которой находилась одна особенно излюбленная им пещера. Волнуемый все теми же мыслями, он заснул, наконец, безпокойным сном. «И вот», разсказывал он впоследствии, «во сне я почувствовал, как будто ко мне кто-то подошел и сказал: читай! Я ответил: нет! Тогда он сдавил меня так, что я едва не умер, и повторил: читай! Вторично ответил я отрицательно, призрак опять сталь давить меня, и я услышал слова: Читай, во имя Господа твоего, создателя, который создает человека из одной капли крови! Читай! Твой Господь тот, кто полон милости, который дает знать при помощи тростника, дает узнать человеку то, чего он не знал. Тогда я прочел; видение удалилось от меня, я пробудился от своего сна, и мне казалось, будто слова эти написаны в моем сердце».

На Магомета это видение подействовало чрезвычайно сильно: он счел себя одержимым злым духом и в величайшем волнении пришел к Хадидже. Та стала его утешать и послала за Варакой, с которым ея муж обыкновенно беседовал о разных возвышенных предметах. Когда Хадиджа разсказала своему родственнику, что случилось, Варака ответил: «Если это правда, то, значит, на Магомета сошел святой дух, который нисходил на Моисея, и тогда муж твой пророк нашего народа». Это успокоило Магомета, но так как видение долго не повторялось, то его колебания и сомнения возобновились с удвоенной силой и доводили его до отчаяния. Опять безпомощно блуждал он в горах и чаще, чем когда-нибудь, ему стала приходить в голову мысль: броситься с высокаго утеса вниз и положить этим конец сводившей его с ума тоске. Вдруг он почувствовал, что ему все стало ясно; как будто свет из другого мира осветил все его сознание: сомнения исчезли. Это так потрясло его, что он едва не лишился чувств: в горячечном ознобе прибежал он домой. «Закутайте меня во что-нибудь!» закричал он своим домашним. Это тотчас было исполнено, тогда в сильнейшем нервном возбуждении Магомет слышит голос: «О ты, закутанный! встань, увещай! хвали твоего Господа! Очищай твое платье! Беги грязи! Не будь добр по расчету! Жди твоего Господа с терпением!» С этой минуты, говорит предание, «откровения» уже постоянно следовали одно за другим. Другими словами, теперь Магомет был уверен в своем деле и не дожидался новых «сверх-естественных» явлений, т. е. новых галлюцинаций: все мысли, которыя являлись в его мозгу в минуту возбуждения, он без колебаний объявлял внушением свыше. На близких Магомету людей все это произвело очень сильное впечатление. Вся его семья и один из его друзей тотчас уверовали в то, что он послан Богом, и подчинились его духовному руководству. Кроме жены и дочерей, это были усыновленные им его племянник Али, сын Абу-Талиба, Сеид, невольник родом из христианской семьи, которому он дал свободу, а затем давний приятель Магомета, эль-Атин, более известный под прозвищем Абу-Бекра (отец Бекра), зажиточный, всеми уважаемый купец из мекканской фамилии Бену-Тейм. Он был двумя годами моложе пророка; это был человек спокойный и умный, при этом прямого характера, человек, на котораго можно было положиться; кроткий и благодушный, он умел, однако, быть непреклонным, когда этого требовали обстоятельства. Без такого помощника Магомет не справился бы со своею трудной задачей, ему не хватало прежде всего именно спокойствия: он быстро возбуждался, но возбуждение так же быстро и падало при первой неудаче, превращаясь в мрачную меланхолию. С другой стороны, нет лучшаго свидетельства в пользу «пророка», как то, что человек, не связанный с ним никакими материальными интересами, ни узами родства, всю жизнь верил в чистоту его намерений, верил, что «пророк» послан свыше, и не сомневался в истине его слов даже в таких случаях, когда самые близкие люди начинали колебаться.

Проповедь

Как и следовало ожидать от араба, Магомет прежде всего обратился к своей собственной семье,—в широком смысл этого слова, к своим дядям и двоюродным братьям, вообще всем, принадлежавшим к дому Хашим. Он собрал их и изложил перед ними все дело. Но для них Магомет был не больше, чем всякий другой член рода, и они были настоящее корейшиты. Его дядя Абу-Лахаб, ожидавший серьезнаго делового совещания, выразил общее впечатление, сердито закричав на племянника: «да провались ты сквозь землю! неужто ты нас созвал только за этим?» Раздосадованные хашимиты разошлись. Но и сам Магомет не меньше был раздосадован: если уж свои так отнеслись к нему, то чего же было ждать от чужих? Его чувства выразились в нескольких ядовитых стихах, которые и теперь еще можно читать в Коране. Здесь «пророк» желал своему дяде всяких зол и обещал ему, что он на том свете будет гореть в огне, а его жена, с веревкой на шее, будет подкладывать в огонь поленья. Эти обещания, более откровенныя, чем родственныя, до глубины души возмутили Абу-Лахаба; его сын уже посватался перед этим к второй дочери Магомета, но теперь свадьба разстроилась. Правда, что скоро эта дочь вышла замуж, и вместе с зятем Магомет приобрел новаго ученика: это был Осман, сын Аффана из знатной семьи Омайи (будущий четвертый халиф). Но лично зять Магомета имел мало влияния и никого не увлек своим примером. Вся община последователей пророка в первую эпоху его деятельности не превышала 43 человек, по большей части людей бедных или рабов. От этого все движение стало, конечно, еще неприятнее знатным мекканцам, и так как речь «пророка», раздраженнаго равнодушием большинства, становилась все более резкой, то дело должно было кончиться открытой враждой. До того, что кто-то на сходках нес всякий вздор, котораго он наслушался от христианских сектантов, богатым купцам, собственно, было мало дела. Но при этом позорились боги города, унаследованные от предков; без них казались невозможными торговые договоры и ярмарки, которым город обязан был своим благосостоянием, и, наконец, это разрушительное учение проповедывалось перед рабами, которым внушали, что они не хуже своих господ. Всего этого уже нельзя было стерпеть.

Но устранить неудобнаго фантазера было, однако же, не так легко. Он все еще пользовался защитой своего дяди, Абу-Талиба, беднаго, правда, но всеми уважаемаго человека, который с опасностью собственной жизни стал бы защищать племянника; а Абу-Талиба нельзя было тронуть, не затронув всего рода Хашим. Хашимиты, хотя и знать ничего не хотели о «дурачествах» Магомета, но не преминули бы взяться за оружие, если бы кто вздумал обидеть «их человека». Так же поступили бы, конечно, и другие, чьи родичи принадлежали к новой секте. Свободных арабов, последовавших за Магометом, пришлось пока оставить в покое, ограничиваясь по отношению к ним бранью и насмешками. Тем хуже было положение рабов, которые не имели никаких прав перед господами: с ними не только дурно обращались, но не раз заставляли их терпеть настоящую пытку, если они отказывались поносить Магомета или поклоняться старым богам. Абу-Бекр охотно употребил часть своего большого состояния, чтобы выкупить некоторых из этих несчастных. Другим пророк позволил скрывать их истинную веру и исполнять то, чего от них требовали господа, чтобы избежать дальнейших мучений. Община пророка, между тем, все росла, хоть и очень медленно: шутки и брань мекканской аристократии ни к чему не вели. Он даже увеличили число сторонников Магомета одной, очень заметной личностью: это был его дядя Гамза, будущий «Лев Ислама». Он не стерпел обиды, нанесенной его племяннику одним из мекканцев и присоединился к новой общине, так сказать, из родового самолюбия.

Еще важнее был переход к Исламу Омара, сына Каттаба из дома Ада, до тех пор одного из злейших врагов новаго учения. Это был человек серьезный и вдумчивый; он счел себя обязанным ближе познакомиться с тем делом, против котораго он боролся, и постепенно пришел к убеждению, что правда на стороне Магомета. Как только Омар сознал это, он, немедленно и не скрываясь, сталь его последователем; событие чрезвычайной важности для новой религии. Те, кто видит в Омаре настоящаго основателя Ислама, идут, конечно, слишком далеко: отрицать в этом деле заслугу Магомета нельзя, не отрицая совершенно безспорных фактов. Но именно Омар дал впоследствии мусульманскому государству ту могучую организацию, без которой халифат распался бы так же быстро, как и образовался. С той минуты, как он сделался последователем Магомета, у пророка не было более деятельнаго помощника.

Спокойный и твердый Абу-Бекр служил нравственной опорой Магомету, более глубокому, чем его друг, но непостоянному, увлекавшемуся и редко понимавшему, как следует, окружавшую его действительность; но влиянием, главным образом, Омара объясняется та неутомимая деятельность пророка, без которой немыслимо было распространение новой веры при тогдашних обстоятельствах.

Омару шел двадцать седьмой год, когда он обратился в Ислам; в толпе он был головой выше всех, смелый и решительный характер соединялся у него с необыкновенной проницательностью и здравым смыслом. Такия качества доставили ему общее уважение, несмотря на его молодость, и несмотря на то, что он не был ни богат, ни знатен. Характерно для того направления, которое дал новому делу Омар, вступив в общину, что верующие с этого времени стали совершать свои моления явно, а не в закрытом помещении, как прежде. Они начали открыто собираться около Ка’абы и совершали вокруг священнаго здания торжественныя процессии, но уже не в честь языческих кумиров, а во славу единаго Бога.

Такое поведение верующих не могло не произвести впечатление на мекканскую аристократию. С такими людьми, как Гамза или Омар, шутки были плохия; на оскорбление они ответили бы ударами сабли, а начинать открытую войну купцам было не расчет: Магомету нечего было терять, а для торговли война создала бы величайшия затруднения. За несколько времени перед только что разсказанными событиями, Магомет, в одной из проповедей перед Ка’абою, с уважением отозвался о некоторых языческих божествах: но затем, когда архангел Гавриил явился к нему с упреками за такую неосторожность, пророк взял свои слова назад. Мекканцы не простили ему этой слабости: они считали себя теперь в праве называть его лжецом и относиться к нему, как к таковому. Подобная закоснелость не могла не возмутить пророка; все больше и больше склонялся он к мысли, что если Бог терпит наглость мекканцев, то лишь потому, что они уже заранее осуждены на погибель, что сам Господь не хочет их спасения. Учение о предопределении, все логическия следствия котораго были выведены лишь гораздо позже (см. ст. «Ислам»), начало складываться именно в эту пору. Так как Ветхий Завет представляет самое обильное собрание примеров того, как Господь наказывает нераскаянных нечестивцев, то разсуждения на библейския темы наполняют теперь Коран. Ожесточение, очевидно, росло с обеих сторон; поведение последователей пророка возбуждало теперь тем более опасения, что часть сектантов выселилась в Абиссинию и, повидимому, находилась в отличных отношениях с тамошним правительством, которое, в свою очередь, вовсе не было расположено к мекканцам.

Гонение на последователей Магомета

Религиозный вопрос усложнялся, таким образом, политическими отношениями. Наконец, не решаясь ни начать открытую борьбу, ни терпеть долее в своей среде противника, который день ото дня становился опаснее, мекканцы придумали возстановить против Магомета его собственную родню. Около 617 года они заключили между собою торжественный договор, в силу котораго жителям города воспрещались всякия сношения с людьми домов Хашим и Мутталиб; постановлено было не продавать им ничего и у них не покупать. Однако, крепость родового союза у арабов была так велика, что родственники пророка три года выдерживали подобное положение, но своих не выдали. Постепенно, договор перестал соблюдаться; для Магомета, тем не менее, эта, опала не могла пройти безследно: ему становилось все тяжелее жить в родном городе. Связь, соединявшая его с Меккою, постепенно ослабевала; умерла Хадиджа, умер Абу-Талиб. Возникал вопрос: будут ли преемники последняго также стойко защищать своего родича, как он? Между тем одна удачная попытка найти убежище за границею естественно наводила на мысль, что это самый удобный способ обезпечить новое учение от козней его врагов. Но чтобы оно могло распространяться, нужно было найти для него опору непременно в самой Аравии: проповедь Магомета прежде всего была обращена к арабам. Попытка привлечь на сторону пророка Таиф (небольшой городок к югу от Мекки) кончилась неудачей. Лучший исход имели завязанные Магометом переговоры с населением Ятриба.

Бегство в Медину

Для своей проповеди Магомет воспользовался большим весенним празднеством,—когда в Мекку стекалось множество иноземцев. В долине Мина, куда собираются пилигримы, возвращающиеся с горы Арафат (см. ст. «Ислам»), пророк встретил людей из племени Хазрадж, одного из племен, которым принадлежит Ятриб, город полу-арабский, полу-еврейский, находившийся в общем владении у нескольких племен. Соседи часто ссорились и во время ссоры евреи не раз грозили арабам гневом своего пророка, который скоро придет и покорит все народы. Поучения Магомета произвели сильное впечатление на ятрибских пилигримов. «Вот тот пророк, о котором толкуют евреи», говорили они друг другу—и пригласили,—так по крайней мере, гласит мусульманское предание,—в свой город Магомета, «чтобы он прекратил с помощью Божией раздоры между жителями».

Дело не было так просто; это доказывается уже тем, что Магомет не отправился с новообращенными, а остался во враждебной ему Мекке. Но несомненно, что Ислам делал быстрые успехи в Ятрибе: проповедь была здесь тем легче, что местное население давно привыкло видеть в своей среде иноверцев, евреев и христианских сектантов. В следующий праздник Магомет на том же месте нашел уже настоящее посольство от арабских племен Ятриба, Аус и Хазрадж, в числе 75 человек. Один из дядей пророка,—Аббас по имени—держал речь от его лица. Он указал на то, что до тех пор его племянник находил защиту от врагов в своей семье, которая и впредь не отказывает ему в покровительстве; но он предпочитает защиту людей Ятриба и спрашивает их, обещают ли они ее? Слушатели изъявили полную готовность принять к себе Магомета и спросили, какия его условия? Магомет, разсказывает предание, снова проповедал им истиннаго Бога и закончил такими словами: «Вот, я вступаю в союз с вами с тем, чтобы вы обороняли меня от всякаго врага так точно, как обороняете вы ваших жен и детей». Тогда Эль-Бара из племени Хазрадж, взял его за руку и обещал ему требуемое; так же поступили и остальные. Затем они признали пророка своим вождем, по обычаю арабов, слегка касаясь правою рукою его руки. Посл чего Магомет, в силу своего новаго звания, назначил двенадцать человек,—3 из племени Аус и 9—Хазрадж—как руководителей Ятрибской общины—и собрание закрылось.

Это происходило весной 622 года. В течение лета десятки мусульман переселились под защиту своих новых союзников, как ни старались этому помешать корейшиты, основательно опасавшиеся новых друзей Магомета, всей Аравии известных за людей безпокойных и воинственных. Сам пророк дольше всех оставался в родном городе; наконец, прошел слух, что мекканцы хотят его убить и тем уничтожить возникающую враждебную силу в самом корне: тогда он решился бежать. В то время как его верный Али, переодетый в костюм Магомета, обманывал его врагов, убежденных, что пророк дома, последний вместе с Абу-Бекром тайком вышел из города и кружным путем достиг Ятриба. С этого «бегства» (Хиджра) магометане ведут свое летосчисление; по очень искусственному расчету оно приходится на 20 сентября 622 года по Р. Х.

Учреждение политической общины

Придавая такое значение этому событию, мусульмане вполне правы: до сих пор Магомет был духовным руководителем небольшой партии, постоянно остававшейся в меньшинстве, с этой минуты он не только становится во главе многочисленной общины, в которую скоро вошло большинство населения Ятриба (теперь «Медины», «города» по преимуществу), но кладет основание новому государству, в которое скоро выросла эта община. Если в учении Ислама и не произошло перемены, то для его исторической роли Хиджра была событием первостепенной важности.

Из всего предшествующаго мы достаточно знаем, как не доставало тогдашней Аравии того, что называется государственным устройством. Так как для сохранения и распространения Ислама мир и согласие среди его последователей были первым условием, то нужно было во что бы то ни стало положить конец войне всех против всех и создать какой-нибудь порядок. Представим себе, что в случае ссоры один правоверный убил бы другого; по старому праву это вело к войне между родичами того и другого; как тут сохранить единство общины? Так, в силу вещей, законодательство религиозной общины, объединявшей людей разнаго происхождения, должно было разрешить вопрос вполне государственнаго характера. Что сами мусульмане не имели никакого понятия о государстве и его задачах, нисколько не меняет дела, раз их церковь была государством в действительности. Что это смешение духовнаго и мирского в конце концов должно было подействовать на религиозные идеалы принижающим образом—это само собою разумеется; как увидим ниже, это отразилось уже на самой личности Магомета. Но основанное им государство было тем крепче, именно потому, что повиновение закону становилось в нем религиозной обязанностью. В короткое время оно достигло таких размеров и такого блеска, до каких самый одаренный политически народ древности, римляне, дожил только в тысячу лет неустанной работы.

Древнейшие биографы Магомета сохранили нам замечательный документ, который заключает в себе первую попытку дать населению Аравии определенный государственный строй, независимый от племенных и родовых отношений. По форме это нечто в роде протокола, перечисляющаго, статью за статьей, основания договора, который заключили между собою обитатели Ятриба с целью обезпечения внутренняго порядка и общей защиты против внешних врагов. Главныя положения его следующия:

Верующие корейшиты (мекканцы) и ятрибцы, равно как и все, кто бы к ним ни присоединился, составляют один народ в противоположность всем остальным арабам.

Что касается отношений верующих между собою, то как переселившиеся из Мекки, так отдельные роды Аус и Хазрадж ведают свои частныя дела—уплату головничества, выкуп пленных, поддержку обедневших членов—исключительно сами. Между правоверными не должно быть ссор и споров. Ни один правоверный не имеет права убить другого в силу кровомщения.—Правоверный не должен защищать невернаго против другого правовернаго.

Напротив, все правоверные защищают друг друга против всех неверных.... У них общая война и общий мир; если кто падет в войне за дело Божие, все вместе мстят за его кровь.—Никто из жителей Ятриба,—даже тех, которые остались язычниками, не имеет права брать под свою защиту язычника—мекканца или его имущество.—Кто убьет правовернаго, подлежит мести, если не удовлетворит родственников убитаго, уплатив им головщину. Правоверный не должен защищать преступника или давать ему убежище.—Всякий спор, возникающий между верующими, разрешается Богом через Магомета.

Теперь уже не племя, а религиозная община объединяет верующих; обязанности, вытекавшия из кровной связи, и права, которым она служила опорой,—месть, родовая защита, солидарность членов рода по отношению ко всем чужим—все это переходит теперь к совокупности верующих. Всякая семейная вражда, какая могла существовать между верующими, должна прекратиться; напротив, всякий родственник—неверующий становится для мусульманина чужим.

В первую минуту Магомет сделал даже попытку перенести на новыя отношения понятие о родовой собственности: 50 последовавших за пророком мекканцев должны были побрататься с 50 верующими из Ятриба, при чем эта связь должна была считаться выше всякаго родства и по отношению к их имуществу—оставшийся в живых наследовал имение своего «брата», предпочтительно перед всеми кровными родственниками. Год спустя, однако, пришлось это распоряжение отменить. Но и без этого переворот, произведенный пророком, был достаточно велик. Племенная самостоятельность скоро стала пустой формой: племенные вожди ничего не значили более для верующих, которые признавали власть одного Магомета. Из договора видно, что даже и не обратившиеся еще жители Ятриба должны были считаться с новыми порядками, так что человек, принятый в город лишь как руководитель общины «верующих», становился в действительности его государем.

Богослужение

Внешним выражением единства было общее богослужение,—которое здесь приняло правильную форму. В Ятрибе не было святилища,—как и в других городах Аравии, кроме Мекки. Собираться в частном доме, при все увеличивавшемся числе мусульман, было уже не удобно: для богослужения понадобилось особое здание. Вместе с домами для пророка и его людей был отстроен и молитвенный дом,—прямоугольное строение 100 локтей в длину и 60—70 ширины, с фундаментом из тесанаго камня и кирпичными стенами. Стволы пальм поддерживали крышу из пальмовых ветвей. Так как в первое время Магомет, следуя евреям—они, как мы знаем, составляли значительную часть населения Ятриба, и пророк всеми мерами старался с ними сблизиться,—обращался при молитве лицом к Иерусалиму, т. е. на север, то северная стена здания была оставлена свободной, с юга была прорезана главная дверь, а одна из боковых дверей—восточная, вела к жилищу пророка и пользоваться ею мог только он один.

Таково было устройство этого «места молитвы»—el-Mesdschid («мечеть»; о порядке богослужения см. статью «Ислам»).

Одно из главных затруднений, которыя приходилось устранять, заключалось в недостатке денежных средств у пророка и его товарищей. Чем было содержать тех мекканцев, которые ничего не принесли с собою в Ятриб? Даже и наиболее зажиточные из последователей Магомета лишились в годы преследования всего почти состояния: у Абу-Бекра из 40,000 диргем(6) осталось не более 5,000. При всем гостеприимстве новообращенных, не все бедняки находили себе содержание; многих приходилось кормить самому Магомету, при доме котораго они и проживали, под навесом, около мечети.

Эти вполне зависимые от Магомета, недовольные пролетарии, составляли наименее благонадежную часть новой общины, но за то как нельзя лучше годились в тех случаях, где пророку нужна была готовая сила. На содержание их верующие были обложены особым сбором. Ислам всегда считал благотворительность одной из обязанностей верующаго; постепенно «милостыня» (Sakat) стала настоящей податью, доход от которой впоследствии употреблялся и на другия «богоугодныя» дела и стал под конец основой государственнаго хозяйства.—Более почтенными людьми были прочие мохаджиры (собственно «бежавшие с родины»), люди испытанной верности, как Абу-Бекр, Омар, Гамза, Сеид, Али, с которыми посланник Божий ежедневно совещался; при чем удивительным образом оказывалось иногда, что мнение того или другого из них вполне совпадало с велением Божиим, которое вскоре же и открывалось Магомету всегда готовым к его услугам архангелом Гавриилом.... Вокруг этой группы, немногочисленной, но сильной своим личным значением и доверием Магомета, все быстрее росла масса новообращенных, получивших позднее почетное имя «помощников»—El-Anszar.

Ежедневныя молитвы по строго-определенной форме, общее преклонение перед волею «посланника Божия», заботы друг о друге, хотя и не всегда добровольныя,—все это тесно сплачивало новую общину и придавало всему ходу ея жизни определенный, устойчивый характер,—делало ее совсем не похожей на прежний быт арабов. Даже внешния обрядности, сами по себе только свидетельствовавшия, что у пророка были очень грубыя представления о Божестве, даже оне были полезны, внушая арабам привычку к порядку и дисциплине, качество, совершенно им чуждое в прежнее время. Это скоро пригодилось новому учению. Мекканцы были правы, когда ждали от союза пророка с воинственными племенами самых неприятных для себя последствий. Почувствовав силу в своих руках, Магомет скоро перешел от обличения нечестивцев к открытой борьбе с ними.

Борьба с Меккой

Началось с попытки захватить караваны, возвращавшиеся в Мекку с севера. А когда на защиту их выступило все взрослое мужское население города, дело дошло до серьезной борьбы, где фанатизм и дисциплина последователей Магомета одержали полную победу над безпорядочной храбростью корейшитов. Война тянулась несколько лет; врагам Ислама удалось образовать обширный союз племен центральной Аравии и осадить Магомета в его Медине, но под конец стойкость и сплоченность мусульманской общины взяли верх. Арабам, не привыкшим к осаде городов, надоело стоять перед Мединой, и племена, одно за другим, разошлись по домам.

Вместе с успехами росла и уверенность пророка в своем деле. Сначала, как мы видели, он заискивал перед евреями, перенимал их обряды, ссылался на Ветхий Завет,—все это, между прочим, не без тайной надежды найти в них союзников. Но евреи продолжали держаться в стороне, а ссылки на В. З. возбуждали среди них даже насмешки,—потому что пророк, плохо знавший Библию, зачастую приписывал ей такия мысли, каких там никогда не было. Словом, это были очень неприятные соседи, которые гораздо больше походили на соперников, чем на друзей. Победы над корейшитами послужили для Магомета сигналом к тому, чтобы избавиться от евреев: одни были изгнаны, другие прямо перебиты: Медина стала исключительно мусульманским городом. Между тем, и мекканские купцы начинали тяготиться враждой; союзники их отпадали один за другим, переходя на сторону Магомета и, по крайней мере по наружности, принимая Ислам: на его стороне была победа, а, стало быть, и добыча. В Мекке скоро поняли, что, сопротивляясь пророку, можно только проиграть, а проигрывать там не любили. С другой стороны, Ка’аба сохраняла все свое обаяние в глазах правоверных; после разрыва с евреями, Магомет обращался на молитве уже не к Иерусалиму, а в сторону Ка’абы, как и теперь делают все мусульмане (см. «Ислам»). Противники постепенно сближались; наконец, пророк получил позволение явиться в Мекку на поклонение святым местам; старое святилище, очевидно, должно было стать средоточием и новаго культа. В 630 году Мекка формально признала верховенство Магомета и истинность его учения: у пророка было теперь 10,000 войска, для тогдашней Аравии такая грозная армия, что ни одному городу не приходилось думать о сопротивлении.

Владычество Магомета в Мекке

Незадолго перед этим, Ислам сделал первую попытку выйти за пределы своей родины: Магомет разослал всем соседним государям, в том числе византийскому императору и царю Персии,—увещание познать истиннаго Бога и покориться его пророку. Большинство не обратило на манифест никакого внимания; небольшой мусульманский отряд, посланный в Сирию, был разбит: все это не помешало Магомету начать приготовления к обширному завоевательному предприятию, которое должно было в одно и то же время распространить истинную веру и дать работу приставшим к пророку арабским племенам. Со всех концов полуострова спешили к Магомету посольства, с выражениями преданности посланнику Божию и усердия к его делу. Уже собрано было войско и назначены его вожди, когда (в мае 632 г.) Магомет почувствовал себя худо; повидимому, его болезнь была перемежающаяся лихорадка, очень обычная в Медине, от которой раньше сильно пострадали переселившиеся туда мекканцы. В промежутках между припадками пророк старался бодриться, появлялся в мечети, говорил с верующими; 7 июня 632 г. он еще присутствовал при утренней молитве, но наступивший затем пароксизм был так силен, что ослабевший организм не мог с ним справиться: в тот же день около полудня Магомет умер.

Во вторую половину своей жизни, когда он был не только проповедником новаго учения, а и государем Медины, личность Магомета столько же проигрывает в нравственном отношении, сколько выиграл Ислам от увеличения его материальнаго могущества. «Воля Божия» начинает служить совершенно личным целям «пророка»; после смерти Хадиджи Магомет имел несколько жен одновременно, как это было в обычае у богатых арабов, и его семейная жизнь не стала от этого, конечно, чище и спокойнее.

Однако и здесь, по привычке, дело не обходилось без «откровений», отражавших на этот раз уже не расчеты мединскаго государственнаго совета, а интриги, совсем мелкия и неприглядныя. Трудно сказать, было ли тут сознательное злоупотребление доверием поклонников, или же самообман. Но и верующие были не те, что прежде; теперь к пророку привлекала не одна его проповедь, но и те выгоды, которыя обещались «правоверным» за их веру. В мединской общине смешивались религия и политика. В государстве, которое строили преемники Магомета, политика уже решительно преобладала.