Карл Великий, его личность и заботы о просвещении

Дворцовая школа

В VIII в. просвещение в Италии и Англии стояло гораздо выше, чем в Галлии. Поэтому, когда Карл во время своих походов на Италию познакомился с тамошними учеными и оценил ту пользу, какую образование могло принести ему в сфере гражданской и церковной, то для распространения этой новой силы среди франков он должен был обращаться к содействию ученых итальянцев и англо-саксов. Всякаго рода обещаниями ему удалось многих из них привлечь во Францию. Главными из таких пришельцев были англосакс Алкуин, питомец, а потом и наставник знаменитой в VIII в. школы Йоркской, затем, грамматик Петр Пизанский, лангобард Павел Диакон, гот Теодульф, повидимому, тоже уроженец Италии, далее—ученые ирландцы и баварцы. Центром для них служила руководимая Алкуином придворцовая школа, переходившая вместе с двором из одной резиденции в другую и только в конце царствования Карла осевшая в Ахене. Преподавателями были в ней ученые выходцы, а слушателями, кроме настоящих учеников, присылаемых из монастырских школ для окончания образования, сам король, королева Лиутгарда, сыновья и дочери Карла, а также вельможи, духовные и светские. Сам Карл слушал грамматику у Петра Пизанскаго, а прочия науки у Алкуина. С последним он особенно усердно занимался астрономией, риторикой и диалектикой. Алкуин написал для него учебники по этим предметам в форме разговора между королем Карлом и его наставником. Для школьников он составил грамматику в форме разговора 14-летняго франка с 15-летним англосаксом; франк спрашивал, сакс отвечал, и только изредка в разговор вмешивался учитель (Алкуин). Из этого видно, что обучение носило не систематический, а практический характер, что ученики учились не по книгам, а из устнаго преподавания и общих упражнений. Учение шло по-латыни; всего легче усвоивались риторическия фигуры, а кто стремился дальше, тот списывал для себя Вергилия, Пруденция или какия-нибудь произведения Августина. Существенную часть обучения составляли упражнения в обращении со словами, понимании их значения, изследовании их отношений.

Преподавание

От этого преподавания в дворцовой школе сохранился странный образчик—разговор между Алкуином и сыном Карла В., Пипином, которому в то время было лет пятнадцать. Вот перевод некоторых частей его. «Пипин. Что такое буква?—Алкуин. Страж истории.—П. Что такое слово?—А. Истолкователь души.—П. Кто рождает слово?—А. Язык.—П. Что такое язык?—А. Бич воздуха.—П. Что такое воздух?—А. Хранитель жизни.—П. Что такое жизнь?—А. Радость для счастливых, печаль для несчастных, ожидание смерти.—П. Что такое смерть?—А. Неизбежный исход, неверная дорога, слезы для живых, утверждение завещания, похититель человека».—Затем идет ряд вопросов о человеке.—«Что такое человек?—Раб смерти, мимолетный путник, гость в своем доме.—Как поставлен человек?—Как лампада на ветру.—Где поставлен он?—Между шестью стенами.—Между какими?—Верхней и нижней, передней и задней, правой и левой.—Сколько перемен с ним происходит?—Шесть.—Какия?—Голод и насыщение, покой и труд, бодрствование и сон.—Что такое сон?—Подобие смерти.—Что такое свобода человека?—Невинность.—Что такое голова?—Вершина тела.—Что такое тело?—Жилище души». После ряда вопросов о частях человеческаго тела речь заходит о внешней природе. «Что такое небо?—Вращающаяся сфера, неизмеримый свод.—Что такое свет?—Лица всех предметов.—Что такое день?—Пробуждение к труду.—Что такое солнце?—Блеск вселенной, краса небес, прелесть природы, распределитель часов.—Что такое земля?—Мать растущаго, кормилица живущаго, хранительница жизни, пожирательница всего.—Что такое море?—Путь отважных, граница земли, гостиница рек, источник дождей».—Далее, из времен года зима оказывается изгнанием лета, весна живописцем земли, лето облачением земли, созреванием плодов, осень житницей года, а год колесницей мира, которую везут ночь и день, холод и тепло, и которою правят солнце и луна. Затем идет определение ряда отвлеченных понятий: надежда—освежение от труда, сомнительный исход; дружба—сходство душ; вера—уверенность в неизвестном и чудесном. Понятие чудеснаго поясняется так: «я видел недавно человека на ногах, гуляющаго мертвеца, который никогда не существовал». Оказывается, что это было отражение предмета в воде. Наконец, учитель задает, а ученик разгадывает ряд загадок в роде следующих: «Со мною говорил незнакомец без языка и голоса; его не было прежде и не будет потом; я его не слышал и не знаю». Это оказывается тяжелый сон.—«Я видел, как мертвые породили живого и дыхание живого пожрало мертвых». Разгадка: огонь родился от трения сучьев и пожрал их.

Академия

Нам может показаться пустой забавой загадывание загадок или требование определений, более похожих на детския шутки, но не следует забывать, что для тогдашних германцев многия из обычных для нас сочетаний понятий были новыми и усвоивались с трудом. С другой стороны, эта любовь к загадкам и игре в определения указывают на то жадное любопытство, с каким кидается на все молодой, несведущий ум, на то сильное удовольствие, какое доставляет ему всякое неожиданное сочетание, всякая несколько оригинальная мысль. Такое настроение господствовало, без сомнения, при дворе Карла, и оно-то и вызвало образование придворной академии. В состав ея входили и женщины. Члены ея носили особыя имена, представляющия странное смешение языческих и христианских воспоминаний. Так, самого Карла тут называли Давидом, его сестру Луциею, его дочерей Делиею и Колумбою, племянницу Эвлалиею, Алкуина Горацием Флакком, поэта Ангильберта Гомером, архитектора и писателя Эйнгарда Веселиилом (строитель скинии). Такое переименование стушевывало тут сословныя различия и размещало людей по их талантам.

День при дворе Карла В.

В одном стихотворении поэт Теодульф так описывает день при дворе Карла. Сначала во дворце идет совещание, затем все отправляются в церковь. На возвратном пути Карла сопровождает большая толпа народа, но во дворец входят только вельможи. Карла окружают его дети, которых он превосходить целою головою. Старший из сыновей принимает от отца плащ и белыя перчатки, младший—меч. Король садится, и дочери подносят ему цветы, фрукты, хлеб и вино; он благодарит их поцелуями и ласковыми словами. После завтрака возобновляется работа. У дверей теснятся люди с просьбами и жалобами; в передней их выслушивает сначала камергер с прозвищем Тирсис (пастух у Вергилия); одних он отпускает домой, других проводит к королю. Так наступает время обеда. Король обедает вместе с семьей и с избранными придворными, военачальниками и учеными. Среди последних особенно выдается Алкуин. Капеллан читает застольную молитву, храбрый воин Меналк, в качестве главнаго стольника, командует полком пекарей и поваров. Подле Карла секретарь с двойною дощечкою для записывания его приказов. За обедом присутствуют и некоторые из питомцев дворцовой школы, между ними маленький Эйнгард, любимец Карла; он хлопотливо бегает взад и вперед, принося то книги, то другия вещи, понадобившияся неутомимому в работе королю. По окончании обеда и удалении прислуги начинается чтение; на этот раз читаются стихи Теодульфа. Чтение прерывается критическими замечаниями. Особенно недоволен стихами толстый воевода Вибод: он смотрит мрачно, качает головою и проклинает автора, который за то желает ему явиться на зов короля в пьяном виде, покачиваясь из стороны в сторону и выставив вперед свой безобразный живот. Еще более недоволен ученый шотландец, личный враг автора; сначала он выражает свое неудовольствие знаками, подталкивает соседей, кривит лицо, вздыхает, наконец, начинает громко браниться, задевая и чтеца. Автор отвечает ему грубыми ругательствами и с претензией на остроумие замечает, что по настоящему противника его нужно звать не Scottus, а sottus (глупцом). Чтение продолжается до отхода Карла к послеобеденному сну. За ним расходятся и придворные, каждый в свою комнату или в свой дом.

Характер литературы

Как при арабских дворах этой эпохи, здесь обменивались поэтическими посланиями, ставили и разрешали научныя задачи и загадки. Поэзия была обыкновенной формой выражения, раз дело не шло прямо о разрешении практическаго вопроса или об ученом изследовании. Стихи писались размерами античными или в формах народной и церковной поэзии. Поэтов было много, и писали они усердно. Понятно, что большая часть их произведений была безделками и очень часто плохими. Обыкновенно это были прямыя заимствования из Вергилия и Венанция Фортуната, а также из Овидия, Лукана и др. Мысль тут отступала на задний план. Много цены придавалось всякаго рода ухищрениям; напр., слова разставлялись так, что начальныя буквы строк составляли изречение или имя, или даже так, что линии, проведенныя чрез стихотворение накрест, затрогивали такия буквы, из которых составлялись определенныя слова. В настоящем поэтическом таланте избытка никогда не бывает, а такая манера могла губить и таланты. Однако иныя вещи Алкуина, Павла Диакона, Теодульфа Орлеанскаго, особенно в более легких родах, в басне и поэтическом разсказе, могут нравиться еще и теперь, а тогда должны были действовать еще сильнее, так как то, что теперь кажется нам шуткою, представлялось тогда украшением. Умели они выражать и более серьезныя чувства, и жалобу Флора Лионскаго на упадок сильнаго царства нельзя и теперь читать без сочувствия. Несмотря на всю их вычурность, в этих стихотворениях чувствуется здоровое понимание и знание жизни. В этом отношении поэты времени Карла много выше латинских стихотворцев V и VI века, подражателями которых они были. Поэты VIII века стояли близко к делам, принимали участие в важных решениях Карла и его вельмож, и потому их жалобы на непрочность земного блеска, их напоминания судьям о справедливости и буйной молодежи об умеренности получают большой вес, перестают казаться шаблонными фразами.

Наука

В сфере теоретической поэзия составляла не цель, но преддверие и забаву. Целью служило научное знание и прежде всего богословское. Светския науки, грамматика, риторика, диалектика, физика, изучались только для того, чтобы проникнуть в тайны богословия. Эти церковные интересы стояли в противоречии с любовью к языческим классикам. Потому под конец своей жизни Алкуин предостерегал от увлечения Вергилием, источником ложной мудрости. Несмотря на все свои слабости и догматическия стеснения, Алкуин был в полном смысле человеком науки. Даже и теперь мало можно найти таких людей, которые могли бы равняться с ним или Павлом Диаконом в глубоком изучении крупных областей или в многосторонности изследования. Ученыя средства эпохи были крайне слабы,—даже прославленная библиотека Йорка заключала в себе меньше книг, чем теперь кабинет любого ученаго,—методы изследования были так мало развиты и так стеснены церковными рамками, что теперь всякий начинающий может указать в них серьезные недостатки; но, несмотря на то, чувствовалось сильное стремление к научному изследованию целаго мира. Ученые стремились к изучению всего того, что было доступно изследованию. Среди громких призывов к аскетическим подвигам Алкуин сохранил потребность в истинном просвещении, а Агобард Лионский написал несколько сочинений для опровержения веры в колдуний и других суеверий. Рядом с школьной поэзией стояла таким образом литература, исходившая от жизни и влиявшая на нее. Эта литература принимала живое участие в решении важнейших вопросов эпохи: по ним производились изследования, составлялись мемуары, и часто являлся целый ряд сочинений за и против; далее, была составлена для вновь учрежденных школ масса грамматик и учебников всякаго рода. Большая часть этих работ была, правда, извлечениями из десятков старых сочинений, предназначенными для тех, у кого не было библиотеки, но извлечение было вместе и переработкой, и в это время возникли некоторые сборники, которые пользовались потом известностью в течение всего средневековья.

Три разряда школ

Школы времени Карла можно разделить на три разряда. Из них к первому относились те, в которых преподавались «семь свободных наук» и богословие; назначались оне главным образом для учеников, готовившихся к духовному званию, но в них принимались и готовившиеся к светским занятиям. Такая школа была основана Алкуином в Туре и под его управлением стала лучшей из всех подобных ей. Сведения о ней мы находим в письме Алкуина к Карлу. «Я, говорит он, по вашему внушению и вашей воле передаю некоторым мед Св. Писания; других напояю чистым вином древних знаний; третьих начинаю питать плодами грамматическаго изящества; некоторых просвещаю относительно движения звезд. Особенно стараюсь я воспитать их полезными для св. церкви и способными украшать ваше правление, чтобы не оставались незаслуженными мною милости Всемогущаго Бога и не напрасна была щедрость вашей благосклонности ко мне». Ко второму разряду относились школы церковнаго пения и церковной музыки; сначала таких училищ было только два, одно в Меце, другое в Суассоне; они долго оставались и самыми знаменитыми. Третий разряд училищ составляли при Карле первоначальныя школы грамотности для мирян-простолюдинов. Карл хотел, чтобы учились не одни только люди, предназначенные в духовное звание, или дети знатных и богатых семейств, приготовлявшияся занять высокое положение в государстве; он желал, чтобы благотворное влияние образования проникало в массу населения. В одном указе его епископам и аббатам говорится: «Недостаточно следить за соблюдением в монастырях и епархиях правил религиозной жизни; нужно обучать наукам тех, кто к этому способен, и в той степени, в какой это каждому даровано Богом. В последнее время нам писали из некоторых монастырей о вознесении за нас монахами к небу молений; в этих посланиях мы нашли похвальныя чувства и неправильный язык, результат небрежнаго обучения. Не умея хорошо писать, люди могут легко понимать неправильно Св. Писание, при чем ошибки могут быть еще опаснее. Ведь в Св. Писании много тропов и фигур; и кто может понимать, как следует, эти украшения изящной речи, не изучив древних авторов, излагавших риторику? Поэтому мы увещеваем вас заботиться об изучении словесности для более вернаго и легкаго понимания Св. Писания. Выбирайте для этого таких людей, которые хотят и могут учиться и желают обучать других. Как воины церкви, вы должны быть набожными в душе и учеными в речах. Если хотите сохранить наше расположение, не преминете разослать копии этого письма всем подчиненным епископам и во все монастыри». Еще замечательнее распоряжение Теодульфа, епископа орлеанскаго, предписывающее священникам открывать школы в городах и селах и запрещающее им отказывать детям в приеме, а также требовать плату за обучение и вообще брать что-либо кроме того, что будет предложено родителями добровольно и из расположения. Можно полагать, что подобным образом поступали и другие епископы.

Рукописи

Кроме школьнаго дела внимание Алкуина привлекало к себе исправление рукописей, сильно пострадавших за время с VI по VIII в. в руках невежественных переписчиков и владельцев: в них вкралась масса ошибок, листы были перепутаны, исчезла всякая орфография и грамматика. Исправлением этого зла Алкуин занимался всю свою жизнь, постоянно рекомендовал его своим ученикам, а Карл помогал ему в этом всею силою своей власти. Сам Алкуин работал над пересмотром полнаго текста Св. Писания; окончив его уже в аббатстве св. Мартина Турскаго, он послал исправленный список в подарок Карлу. Под влиянием внушений, а отчасти и примера Алкуина и Карла, стремление к собиранию древних рукописей стало всеобщим. Как только Алкуин или кто-либо из его учеников кончали пересмотр какого-либо сочинения, списки его разсылались по главным церквам и аббатствам, где с них снимались новыя копии, сверявшияся и распространявшияся дальше. Искусство переписки стало источником обогащения и даже славы; прославляли монастыри, где изготовлялись самыя верныя и красивыя копии, и в каждом монастыре искусных переписчиков из монахов. От испорченнаго письма VI—VII вв. вернулись к мелкому римскому шрифту. Скоро разрослись монастырския библиотеки. От этой эпохи сохранилось много рукописей, и хотя главное внимание обращалось на литературу духовную, однако была затронута и светская. Произведения каллиграфов времени Карла до сих пор еще вызывают удивление, и, может быть, ничто так не характеризует тогдашния стремления, как эти рукописи Св. Писания, а также Теренция, Горация, с их уставным письмом, их скопированными с древних образцов украшениями и изображениями.

Алкуин и Карл

Вся ученость, вся образованность времен Карла имела Алкуина своим представителем и сосредоточивалась в кругу, центром котораго был он. Алкуин был, так сказать, министром просвещения при Карле, как академию можно назвать министерством духовных дел. Под старость он почувствовал утомление и с разрешения Карла удалился в монастырь св. Мартина в Туре, аббатом котораго состоял и где устроил затем школу, не уступавшую дворцовой. Сохранилось любопытное указание, что почти все ученики его становились потом епископами или аббатами; исключение составляли два сына мельников из крепостных св. Колумбана: их не сочли приличным возвести в такой высокий сан, а назначили, повидимому, за заслуги учителя, настоятелями монастыря Боббио, которым они и управляли один за другим с большим усердием. Другой разсказ свидетельствует, что Алкуин в качестве бывшаго наставника сохранил за собою право останавливать порывы августейшаго ученика. Карл очень сожалел, что образование в его царстве не доходит до той степени, на которой оно стояло при древних отцах церкви, и однажды в огорчении воскликнул: «О, если бы у меня было двенадцать таких ученых, как Иероним и Августин!» На это Алкуин заметил с негодованием, котораго не мог себе позволить никто другой пред лицом грознаго Карла: «Творец неба и земли имел только двух таких ученых, а ты хочешь двенадцать».

Их переписка

Самым подлинным документом для характеристики этих двух деятелей и того духовнаго движения, представителями котораго они были, служит их переписка. От нея сохранилось 30 писем, и по содержанию их можно распределить так: 1) письма богословскаго характера; тут идет речь о Преображении, об ереси адоптиан, о происхождении названий Пятидесятница и Семидесятница, о смысле некоторых мест Евангелия; затем разбираются вопросы, кому была передана цена искупления человека и отчего ни в одном Евангелии нет песни И. Христа после Тайной Вечери; 2) ряд писем по астрономии, в которых, между прочим, даются астрономическия вычисления, объяснение луннаго круга, движения солнца и фаз года; 3) Алкуин посылает Карлу свои опыты по орфографии и арифметике и разбор нескольких синонимов. Далее идет отчет о состоянии турской школы; между прочим, в виду недостатка в лучших книгах школьной учености, добытых в Англии трудами наставников йоркской школы, Алкуин просит Карла дозволить посылку туда за ними некоторых слуг. Оканчивается письмо замечательными словами: «На утре моей жизни я сеял семена науки в Британии; теперь, на закате ея, когда уже охладела моя кровь, я не перестал сеять их во Франции, надеясь, что при помощи Божией они процветут в обеих странах». Наконец, идет ряд писем о текущих делах; во многих из них Алкуин призывает Карла к милосердию относительно аваров, саксов и врагов вообще, дает советы насчет лучшаго обращения аваров, посылает поздравления, подарки, утешения по поводу смерти королевы, рекомендации, извинения по поводу нарушения прав епископа орлеанскаго, советы под видом капитуляриев о завещаниях, наследствах и проч. В одном месте Алкуин остерегает Карла от похода в Беневент и, оправдывая свое вмешательство в это дело, замечает: «Все, касающееся вашего благополучия, не чуждо мне; для меня оно дороже моего здоровья и жизни. Ты—счастие королевства, спасение народа, честь церквей, покровитель всех верующих во Христа; под сенью твоего могущества, под покровом твоего благочестия, божественная благодать позволила нам вести религиозную жизнь и служить Христу в мире и спокойствии; поэтому с нашей стороны справедливо и необходимо со вниманием и сердечной преданностью заботиться о твоем счастье и здоровье и молить о них Бога». Во многих письмах последних лет слышится утомление тою неусыпною деятельностью, которой требовал от своих подчиненных Карл.

Теодульф

Из других пришлых ученых, кроме Павла Диакона, замечателен Теодульф, лучший поэт эпохи, котораго Карл сделал епископом орлеанским и послал на ревизию областного управления. Из произведений его в историческом отношении наиболее важны уже упомянутое описание двора Карла и наставление насчет церковно-приходских школ, а также увещание к судьям; в последнем всего интереснее по встречающимся указаниям на быт общества описание попыток подкупить ревизоров.

«Вокруг нас теснится большая толпа людей всякаго возраста и пола. Все они настойчиво предлагают нам подарки и разсчитывают таким способом получить желаемое. Один предлагает мне кристаллы и драгоценные камни Востока, если я позволю ему завладеть землями соседа; другой приносит груду монет с арабскими или латинскими надписями, желая приобрести таким образом имения, земли, дома. Третий вызывает тайком нашего слугу и вполголоса просит его передать мне, что у него есть ваза замечательная по работе и древности; она из чистаго металла и нелегка на вес; изображены на ней подвиги Геркулеса; ее он предлагает мне, если я помогу ему уничтожить грамоты, доказывающия отпущение на волю его родителями большого числа рабов. Иной предлагает мне разноцветные плащи, вероятно, работы диких арабов, с изображениями быков и коров; краски на них яркия, и большия полосы искусно соединены с малыми; этот скот предлагает он мне в обмен за те стада, из-за которых у него идет спор с соседом. Другой предлагает мне прекрасныя чаши, если я дам ему то чужое, чего он желает. Третий предлагает мне покрывала для постелей и красивыя вазы; покойный отец оставил ему хорошо орошенное имение с виноградниками, лугами и садами; братья и сестры требуют себе из него долей, а он хочет владеть им без раздела и надеется успеть в этом, если я ему помогу. Так поступают богатые; бедные не менее настойчивы. Одни выставляют кордовския кожи; другие приносят ткани шерстяныя или льняныя. Одни предлагают полотенца, другие готовят сундуки; наконец, оказался даже подноситель восковых свеч. Как перечислить все подношения? Все полагались на подарки, и никто не надеялся получить что-либо без подношения. О, позорная язва, всюду разлитая! О, пагубный порок, подчинивший себе весь свет! Нет недостатка в людях и дающих, и принимающих. Так стараются они задобрить меня, но, конечно, они не считали бы меня за такого человека, если бы раньше не было там таких. Но когда все замечают безуспешность своих речей и безплодность обещаний, замечают мою недоступность для всех их уловок, то всякий тотчас обращается к своим делам, каждый получает следующее ему по праву и перестает строить козни против меня и близких. Однако я опасался придать своим действиям характер неумеренности, подать повод к тому, чтобы их считали за притворство, удивить многих самою новизною, сделать добро ненавистным вследствие близости зла, и потому не считал нужным отказываться от того, что мне предлагали из настоящаго расположения. Счастлива добродетель, которую умеряет, украшает и поддерживает умеренность, кормилица всех добродетелей!».

Кроме того, поэма Теодульфа замечательна по выраженной в ней мягкости чувств: среди безпорядка и варварскаго насилия с удивлением встречаешь ту деликатную и предусмотрительную доброту, которая представляется исключительною принадлежностью эпох высокаго образования и мира. Он убеждает судей относиться внимательно ко всем просителям: «Ты должен заботиться о делах сирот без отца или матери, о делах вдов; будь их защитой и опорой; будь для сироты отцом и матерью, мужем для вдовы. Если к тебе обратится бедняк, калека, больной или ребенок, старуха, старик, не отказывай им ни в сострадании, ни в помощи. Посади того, кто не может стоять на ногах; подай руку тому, кто не может встать. Поддержи и ободри того, у кого дрожит сердце, или голос, или руки, или ноги. Ободри словами унывшаго, успокой раздраженнаго. Придай силы робкому, укроти заносящагося». У Теодульфа был несомненно поэтический талант. Правда, его стихи иногда нарушают правила латинскаго стихосложения, но зато у него была драгоценная способность живого изображения; его описания, всегда живыя, имеют привлекательность, до которой далеко поэмам Алкуина и его подражателей. Его «Увещание к судьям», например, богато удачными образами, красивыми стихами и даже по временам отличается оригинальностью тона. Это еще грубый поэт, но уже поэт.

Ангильберт

Из учеников Алкуина старшим был Ангильберт, знатный франк, воспитанный при дворе и находившийся в близких отношениях с Карлом и его семьею. Академическое имя Гомера он получил, вероятно, за свои поэтическия произведения. Алкуин, как это видно из многих писем и стихотворений, любил его и очень уважал его талант и образование. Он занимал видное место среди придворнаго духовенства, исполняя важныя поручения Карла. По обычаю, сохранившемуся еще от времени Карла Мартелла, ему было предоставлено распоряжение доходами аббатства св. Рикье (в Пикардии). При поддержке Карла и при помощи королевских строителей и художников он перестроил монастырь заново, воспользовавшись отчасти при этом вывезенными из Италии колоннами и мраморами; библиотеку его он обогатил 200 рукописей. Прославляемый впоследствии, как святой, Ангильберт, по крайней мере, до старости, не отличался особою строгостью жизни. Алкуин в письмах упрекает его за любовь к спектаклям и парадным развлечениям, к которым его привлекало поэтическое чувство. Затем известно, что он был близок с дочерью Карла, Бертою. Из стихотворений, приписываемых ему, наиболее замечателен большой отрывок поэмы о Карле. Он уцелел в одном из средневековых сборников, куда был внесен, вероятно, потому, что очень хорош. По замечанию знатока, читая этот отрывок поэмы, нельзя не сожалеть, что она не дошла до нас: от него веет свежестью той энергической эпохи; он переносит нас из монотонной сухости монастырских хроник в разнообразный мир жизни.

Образование Карла

Сам Карл, тоже ученик Алкуина, по словам его биографа, отлично владел языком. Кроме родного он говорил свободно по-латыни, лучше понимал, чем говорил по-гречески; из свободных наук он особенно интересовался астрономией, что видно и из писем к нему Алкуина. В самом деле, нет науки, которая привлекала бы сильнее человека при выходе из варварства. Когда является стремление разсуждать, человека сразу охватывает удивление при виде этих движущихся звезд, этих особых миров, назначенных, повидимому, для наблюдения за нашим и для освещения земли, и он всюду ищет ответа на вопрос о причине чудесных перемен на небе. В каллиграфии успехи Карла были невелики: он поздно стал заниматься ею и потому никогда не мог сравняться с современными каллиграфами, которым мы обязаны блестящими рукописями IX века. Кроме того, Карл был опытным богословом. В часы досуга он читал Св. Писание и, если замечал в нем неясности, за разъяснением их обращался к своим ученым, а в случае неудовлетворительнаго ответа—к папе. Иногда он обращался с запросами к епископам, для того ли, чтобы испытать их ученость, или чтобы разъяснить свои сомнения, или, наконец, чтобы публичными объяснениями положить конец тем спорам, которые смущали мир церкви. Говорят, он исправил своею рукою и изменил в некоторых частях трактат Алкуина против учения адоптиан. Под его влиянием на франкфуртском соборе 794 г. было принято по вопросу о почитании икон решение, выясненное в так называемых Libri Carolini. Трактат этот был составлен по приказу Карла, при его содействии, под его диктовку; он желал, чтобы его называли его автором, и издал его под своею ответственностью.

Эйнгард

Представителем младшаго поколения ученых, выросшаго под влиянием забот Карла о просвещении, служит Эйнгард, ученик фульдской школы, докончивший свое образование при дворе под руководством Алкуина, очень ценившаго, подобно Карлу, его способности и привязанность. Эйнгард был знатоком технических искусств и особенно архитектуры, которую он изучал по Витрувию и древним памятникам. Он был главным советником Карла в деле построек и главным исполнителем их. Карл давал ему и другия важныя поручения. Под старость он удалился в пожалованные ему монастыри. Обязанный Карлу своим воспитанием, он написал биографию императора и тем не только создал памятник Карлу, но в то же время обезсмертил и себя. Биография Карла—полнейшее приближение к древним образцам, в данном случае к биографиям Светония. Эйнгард стремится описать наиболее характерныя особенности героя словами Светония об Юлиях. При такой манере писать автор не мог отчетливо передавать своеобразныя черты явлений. Но за то, следуя рубрикам Светония, Эйнгард должен был упомянуть о многом таком, что он иначе непременно обошел бы молчанием, и от этого ни одна средневековая биография не изображает своего героя так полно и всесторонне. К сожалению, Эйнгард имел в виду не столько строгую фактическую точность, сколько изящество разсказа, и поэтому его небольшая книга наполнена ошибками. Несмотря на ясно заметную привязанность автора к императору, разсказ не переходит в панегирик; и в похвалах Карлу Эйнгард сохраняет свою спокойную умеренность, а правдивость его несомненна, хотя он лишь слегка касается слабостей своего героя. Особенно высоко приходится ценить Эйнгарда по сравнению с летописцами времени первых Каролингов: те писали грубым варварским языком, а Эйнгардова биография осталась для следующих столетий образцом чистоты языка и художественности изложения. Важным дополнением к Эйнгарду служит сочинение сангалленскаго монаха, записавшаго в конце IX века изустные разсказы о Карле В. и его потомках. Язык его груб и неловок; по своему содержанию разсказы, передаваемые им, принадлежат не истории, а легенде. Но его сочинение все-таки важно: оно показывает нам, в каком виде представлялся народу образ Карла, и мы обязаны этому монаху сохранением массы характерных подробностей о быте того времени.

Занятия немецким языком

Вся эта литература не была национальной. Ея ареной служил христианский Запад, а публикой—духовенство и избранная часть мирян из всех народов франкскаго и англосаксонских государств. Но руководителями тут были германцы, и под влиянием господствующаго умственнаго движения их язык сталь возвышаться на степень письменнаго. Главный толчок к этому дал сам Карл. Он приказал записать и сохранить для памяти древния песни германцев, в которых воспевались подвиги и войны прежних царей. Далее, он положил начало грамматике родного языка, т. е. приказал составить ее, следил, без сомнения, за ея составлением, быть может, руководил им, но, конечно, нс исполнял сам работы. Затем он дал названия месяцам из собственнаго языка, а до того франки употребляли названия частью латинския, а частью германския; он дал также отечественныя наименования двенадцати ветрам, тогда как прежде можно было подыскать имена не больше, как для четырех. Еще сильнее содействовал он развитию немецкаго языка в сфере церковной. Он спокойно устранил возникшее-было сомнение, можно ли возвещать слово Божие на языке варваров; затем по его поощрению было сделано много переводов с латинскаго на немецкий. Каждый священник должен был перевести для своей паствы Символ Веры и Молитву Господню, и Карл неоднократно настаивал, чтобы всякий знал их наизусть по-латыни и по-немецки; за незнание назначен был пост и розги. Одежду Карл носил национальную франкскую, а иностранной, хотя бы и очень красивой, пренебрегал и никогда не позволял надевать ее на себя, исключая двух случаев, когда в Риме он надел длинную тунику, хламиду и башмаки, сшитые по-римски, раз по просьбе папы Адриана, а другой—по просьбе его преемника Льва. На торжествах он являлся в парадном облачении императора, а в прочие дни одежда его мало отличалась от обыкновенной одежды простолюдина.

Семья Карла

Замечательно также, что его многочисленныя жены все были германскаго происхождения: Гильдегарда, Фастрада, Лутгарда и т. д., а еще более многочисленныя дети все носили германския имена (Карл, Пипин, Людовик, Хатруда, Берта, Гизела и т. д.). Матери своей он до старости оказывал большое уважение, так что между ними только один раз возникло несогласие по вопросу о разводе Карла с дочерью Дезидерия Лангобардскаго. Умерла мать Карла, когда у него было уже три сына и три дочери, и он похоронил ее с великою честью в той же церкви св. Дионисия, где был положен его отец. Была у него и единственная сестра, по имени Гизела, с детских лет отданная в монастырь; как и к матери, он выказывал к ней большую любовь.

Дети Карла В.

Детей своих он воспитывал так: сначала и сыновья, и дочери учились свободным наукам; затем, как только позволял возраст, сыновья переходили к верховой езде, военным упражнениям и охоте, а дочери, чтобы не коснеть в безделии, к прялке и веретену. Когда умер сын его Пипин, оставив после себя сына и дочерей, то Карл доказал им вполне свое расположение тем, что внуку передал наследие отца, а внучек взял на воспитание вместе с своими дочерями. При отличавшем его величии духа он недостаточно хладнокровно относился к смерти детей: сильная любовь к ним доводила его до слез. Узнав о смерти папы Адриана, бывшаго его близким другом, Карл заплакал так, как будто потерял брата или дорогого сына. Он был весьма доступен для дружбы: легко становился другом, постоянно оставался им и свято уважал тех, с кем раз стал в такия отношения. Карл так заботился о воспитании сыновей и дочерей, что, находясь дома, никогда не обедал и никогда не выезжал без них. Сыновья ехали подле него верхами, а дочери следовали позади, и их поезд охраняли особо для того выбранные телохранители. Дочери его были очень красивы и очень им любимы, так что—странно сказать—ни одной из них он не хотел выдать ни за соплеменника, ни за иностранца, но всех держал у себя дома до самой смерти, говоря, что не может обходиться без их общества.

Образ жизни Карла

Карл был крупнаго и крепкаго сложения, роста высокаго, но не чрез меру; голова его была закруглена кверху, глаза, очень большие и живые, нос несколько более умереннаго, красивые седые волосы, лицо веселое, улыбающееся; от этого фигура его, стоял ли он или сидел, была исполнена величия и достоинства, и хотя шея у него была толстая и короткая, а живот выдавался вперед, однако эти недостатки скрадывались соразмерностью прочих частей тела. Походка его отличалась твердостью, и вся фигура носила печать мужества; голос у него был, хотя и звучный, но не совсем шедший к фигуре; здоровье цветущее, кроме четырех последних лет, когда он часто страдал лихорадками, а под конец даже прихрамывал на одну ногу. Да и тогда он больше поступал по своему усмотрению, чем по советам врачей, которых почти ненавидел за то, что они советовали ему оставить жареную пищу, к которой он привык, и довольствоваться вареною. Карл постоянно упражнялся в верховой езде и охоте, любимых забавах франков; едва ли найдется на земле другой народ, который мог бы равняться с ними в этом искусстве. Любил он также паровыя ванны горячих источников, часто упражнялся в плавании и достиг в нем такого искусства, что по правде никто не мог его превзойти. Из любви к источникам он построил в Ахене дворец и жил в нем постоянно в последние годы жизни. Особенно он был воздержен в питье, так как ненавидел пьянство во всяком, тем более в себе и своих. В пище он был не так воздержен и часто жаловался на то, что пост вредит его здоровью. Пиры он задавал редко и то только в большие праздники, но тогда приглашал много народа. Обыкновенный обед его состоял всего из 4-х блюд, кроме жаркого, которое охотники обыкновенно подавали прямо на вертелах, и жаркое он ел охотнее всякаго другого кушанья. За обедом Карл слушал музыку или чтение. Читали ему о деяниях древних; любил он и сочинения бл. Августина, особенно «О граде Божием». В вине и всяких напитках он был воздержен до того, что за обедом редко пил больше трех раз. Летом после обеда в полдень, съев несколько яблок и запив их, он раздевался и разувался, как на ночь, и затем отдыхал часа два или три. По ночам он прерывал сон раза 4—5, не только просыпаясь, но и вставая. При обувании и одевании он не только допускал друзей, но даже, если по заявлению пфальцграфа оказывалось какое-либо дело, котораго нельзя было решить без его приказа, то он приказывал тотчас ввести к нему тяжущихся и, разобрав дело, произносил приговор, как будто сидел на судейском кресле. Два раза против Карла были составляемы заговоры, говорят—потому, что он под влиянием жестокосердой королевы Фастрады слишком отступил от свойственных его характеру добродушия и кротости. А вообще он в течение всей своей жизни выказывал ко всем и в частных, и в общественных отношениях такую любовь и расположение, что никто не мог упрекнуть его в сколько-нибудь несправедливой суровости. Карл любил иностранцев и очень заботился об оказании им должнаго приема, так что многочисленность их не без основания казалась обременительною не только для двора, но и для всего государства. Но сам он по своему великодушию совсем не тяготился этим бременем, полагая, что даже крупныя неудобства уравновешиваются тут славою щедрости и ценою добраго имени.

Чины двора

Главными чинами двора Карла были: первый стольник, кравчий и конюший. Стольник заведывал кухнею и всем ея персоналом; его называли также главою поваров. Кравчий заведывал погребами, а конюший—конюшнями. Скромные титулы не дают понятия о важности лиц, занимавших эти должности. Так как принадлежность к числу слуг короля считалась уже за величайшую честь, то заведывания кухнею, погребом и конюшнями добивались знатнейшие из графов. За ними следовал комендант двора, заботившийся о приготовлении помещений для короля, его семьи и всего штата в тех королевских имениях, где двор проводил по нескольку месяцев,—наконец, четыре ловчих, заведывавших королевскими лесами и охотой. Обстановкой двора и приемом ежегодных подарков вассалов занимался под руководством королевы камерарий (камергер); он же должен был заботиться о заготовлении запасов всего, что может понадобиться для двора. Камерарий также принимал дары, доставляемые иностранными посольствами. Дела по управлению в собственном смысле распределялись между пфальцграфом (дворецким) и канцлером. Дворецкий разсматривал все гражданския дела, поступавшия к королю, и подготовлял решения по апелляциям. Канцлер заведывал государственною канцеляриею, составлял правительственные акты, хранил королевскую печать. Кроме своих обычных занятий, сановники, по поручению короля, ездили послами к иностранным государям, объезжали области, как государевы посланцы, уполномоченные контролировать местныя власти, наконец, начальствовали над войском. Главою франкскаго духовенства был архикапеллан, заведывавший дворцовой капеллой; так называлось первоначально место, где хранился плащ (cappa) св. Мартина Турскаго, самая уважаемая святыня у франкских королей, которую они брали с собою всюду, даже на войну; потом капеллой стали называть вообще святое место и в частности дворцовую часовню. Архикапелланом назначался епископ или аббат, пользовавшийся особым доверием короля, и чрез руки его проходили все важныя церковныя дела. Его влияние на короля и двор, и без того значительное, еще более усиливалось, когда придворная канцелярия находилась под его надзором, а это бывало очень часто. Канцлер и нотариусы часто выбирались из числа придворных капелланов. Им легко было также приобретать высшия церковныя должности, а потому звание их считалось очень завидным.

Хозяйство и постройки

Каролинги стали королями из богатых землевладельцев и всегда считали свои частныя имения надежнейшею опорой своей власти. Они расширяли их конфискациями и захватом выморочных имуществ, а также внимательно следили за хозяйством в них, за правильным получением доходов, сбором продуктов, расходованием или продажей их. Особенно успешно занимался этим Карл В.; заботы о хозяйстве делили с ним его жены. До нас дошел устав Карла об управлении королевскими имениями, из котораго видно, что он сам вникал во все подробности хозяйства. Он заботился об успехах хлебопашества, скотоводства, огородничества, рыбоводства и охоты, чтобы продуктами их можно было удовлетворять потребностям двора. Часть произведений поступала в кладовыя, другая шла в продажу, а выручка с вассалов в казну. Кроме сельских промыслов в имениях Карла были и городские: выработка сукна и полотна, изготовление одежды и т. п. Подобно своим предкам, Карл в молодости предпочитал жизнь в своих имениях и часто переезжал из одной усадьбы в другую. Сначала он жил больше в родовых владениях Каролингов, в Нидерландах; потом он предпочитал Ингельгейм и Ахен. Вместе с ним переезжали из одного имения в другое его семейство и двор. Жители тех поселений, чрез которыя проезжал двор, должны были давать ему подводы и содержание. Убыточная честь принимать у себя короля выпадала особенно часто на долю епископов и аббатов.

Для пользы и удобства государства Карл, по словам Эйнгарда, предпринимал много построек; из них наиболее замечательными могут по справедливости считаться: собор Богородицы в Ахене и мост на Рейне у Майнца; последний сгорел за год до смерти Карла и не был возобновлен вследствие скорой кончины его, тогда как у него было намерение вместо деревяннаго построить каменный мост. Положил Карл основание и великолепным дворцам: одному в Ингельгейме, другому в Нимвегене на Ваале. Но особенно заботился он о возстановлении храмов везде, где они приходили в упадок от ветхости, и поручал он это епископам и аббатам, на попечении которых они находились, а за исполнением поручений заботливо следил чрез своих посланцев. О том, как производились эти постройки, мы находим интересные разсказы у сан-галленскаго монаха. В те времена предписанныя императором работы в менее важных случаях, например, при постройке мостов или исправлении дорог, производились графами чрез их помощников; но от более крупных работ, особенно от новых построек, не освобождались ни в каком случае ни герцоги с графами, ни епископы с аббатами. Когда Карл задумал построить в Ахене великолепный собор, он созвал отовсюду художников и мастеров всякаго рода и начальником над ними поставил одного аббата, искуснаго архитектора, но и великаго обманщика. Едва император уехал из Ахена, как аббат начал за, деньги отпускать домой всех, кого хотел, а тех, кто не мог откупиться или кто не был откуплен своими господами, он угнетал безмерными работами, не позволяя им отдохнуть хоть немного. Предусмотрительный Карл приказал правителям ближайших областей давать нужное содержание вызванным от них рабочим и доставлять все материалы, необходимые для работ; тех же рабочих, которые пришли издалека, он поручил попечению управителя своего двора, с тем, чтобы тот на счет казны доставлял им пищу и одежду, а также все нужное для постройки. Некоторое время, пока Карл оставался на месте, приказ его был исполняем, а когда он удалился, то управитель прекратил доставку всего и таким образом, угнетая несчастных рабочих, собрал огромныя деньги. В конце концов оба они, и аббат-строитель, и управитель двора, за свои злодеяния погибли злою смертью. Так, заключает свой разсказ летописец, Промысл Божий бодрствовал за благочестиваго Карла, когда он, отвлекаемый другими заботами, сам не мог следить за делами.

Охоты

У того же монаха мы находим разсказ, показывающий, как опасна была иногда охота, любимое развлечение Карла и его современников. Однажды Карл охотился за зубрами; на быстром коне настиг он одного из них и хотел поразить его в шею обнаженным мечем, но промахнулся, и разъяренный зверь разорвал ему башмаки и чулки и ранил рогами ногу; Карл приостановился, а зверь имел время укрыться в безопасное место. Спутники предлагали Карлу свою одежду для перемены, но он отказался, говоря: «В таком виде должен я явиться к Гильдегарде». Зверя преследовал Изамбард, сын Варина; не решаясь приблизиться к нему, он метнул копье, поразил его в самое сердце и указал Карлу на судороги зверя. Но он как будто не обратил на это внимания, оставил добычу спутникам, а сам вернулся домой; там он призвал королеву, показал ей разорванныя поножи и спросил: «Чего достоин тот, кто спас меня от такого противника?»—«Всего лучшаго», отвечала она. Тогда Карл разсказал все по порядку и в доказательство велел принести рога зубра. Разсказ этот так подействовал на королеву, что она начала плакать, рыдать и бить себя в грудь. Услышав, что спасителем Карла был Изамбард, находившийся в то время в опале и лишенный всех почестей, она бросилась к ногам короля, упросила его вернуть все отнятое и сама осыпала его дарами. Другое описание охоты в стихотворении, приписываемом Ангильберту, дает указания относительно обычаев этикета, двора, массы участников и пышности обстановки. «Недалеко от славнаго Ахена лежит зеленый лес и посреди него луга, орошаемые быстрыми ручьями. По берегам их летают всякаго рода птицы; в длинной долине, на привольных лугах пасутся стадами олени и бегают робкия лани. В этих же лесах укрываются и дикие звери. Здесь охотится за ними славный Карл. Как только Феб осветит вершины гор и верхушки леса, отборная молодежь спешит отовсюду ко дворцу и останавливается у входа в него. По всему городу поднимается сильный шум: призывное ржание коней смешивается с криками слуг, отзывающихся на зов господ и спешащих за ними. Вот конь в золотой сбруе, радостно ожидающий своего всадника, могучаго короля; он поднимает гордо голову и порывается скакать по высоким холмам. Наконец, выходит из дворца с большою свитою светоч Европы; на благородном челе его сверкает корона из дорогого золота. Высокий рост возвышает его над всеми окружающими. Охотники несут остроконечныя рогатины и сети и ведут на сворах быстрых собак. Уже король переступил порог высокаго дворца; за ним следуют герцоги и графы. При звуке труб ворота Ахена растворяются, рога звучат, и молодежь поспешно кидается в поле. Затем в пышном наряде выступает королева Лиутгарда, замедлившая в своих пышных покоях и сопровождаемая большою свитою. Окруженная дамами и вельможами, она на прекрасном коне присоединяется к шествию, а кругом волнуется пылкая молодежь. Остальная молодежь ожидает у дверей детей короля. Вот выходит Карл, похожий на отца лицом и характером и носящий его славное имя; за ним следует Пипин, который, нося имя деда, воскрешает подвиги отца, искусный в войне и отважный герой. Затем показывается блестящий строй дочерей; первой появляется Хатруда, за нею Берта; ея голос, мужественное сердце, фигура, сияющее лицо, глаза—все в ней напоминает отца. За ними следуют прочия. Блестящая толпа, увлекаясь охотничьим пылом, собирается вокруг короля. Быстро падают железныя цепи, удерживавшия хищных собак, и те, следуя своему чутью, кидаются к убежищам диких зверей и разбегаются по пустой чаще. Всадники окружают лес, заграждая пути для убегающей дичи. Скоро находят в долине дикаго вепря; тотчас всадники вступают в лес и направляются на лай; быстрыя собаки преследуют зверя и, разсеявшись, бегут по темному лесу. По всему лесу поднимается сильный шум. Звук рога возбуждает собак к отчаянной борьбе. Страшный вепрь со скрежетом мчится по непроходимым путям, наконец, утомленный бегом, останавливается, задыхаясь, и показывает ожесточенным преследователям свои страшные клыки; одних он повергает на землю, других подбрасывает на воздух. Тотчас подскакивает Карл: быстрее птицы летучей кидается он в средину схватки и мечом поражает зверя в грудь. Вепрь падает, извергает потоки крови и, издыхая, катается по желтому песку. Дети короля с вершины холма наблюдают за этим. 3атем Карл приказывает возобновить охоту. Вельможи возвращаются в лес; сам Карл несется впереди их с дротиком в руке. Перебивши много дичи, Карл делит добычу между всеми охотниками и нагружает спутников тяжелыми трофеями. Вся толпа отправляется на зеленую поляну, где протекает ручей. Там стоят раззолоченные шатры и разсеяны охотничьи хижины вельмож. Там устраивает Карл для товарищей веселый пир, на который приглашает по порядку почтенных стариков, затем людей зрелаго возраста и, наконец, разсаживает юношей и скромных девиц, а затем приказывает подать на стол дорогое вино. Между тем солнце садится, наступает ночь, и усталые охотники отправляются отдыхать».

Народные собрания

Еще многолюднее были, конечно, народныя собрания, которыя изображаются следующим образом в почти современном Карлу описании. Тогда был обычай созывать общия собрания не чаще двух раз в год. На одном обсуждались дела текущаго года, и принятыя тут решения подвергались изменениям только в тех случаях, когда к тому вынуждала крайняя нужда, затрогивавшая одинаково все государство. На это собрание являлась масса вельмож духовных и светских, крупнейшие—для постановки решений, более мелкие—для ознакомления с ними, а иногда также для участия в совещаниях и для закрепления решений своими соображениями и голосами. То же собрание служило и для приема ежегодных подарков. На втором собрании присутствовали, напротив, только почетныя лица и главные советники; тут обсуждались дела следующаго года, если оказывалось что-нибудь, требовавшее заранее решения или принятия мер. В том и другом собрании на обсуждение и разсмотрение вельмож предлагались по приказу короля законопроекты, называвшиеся capitula и составленные самим королем по внушению Бога или предложенные ему со стороны. Выслушав эти сообщения, вельможи обсуждали их день, два, три или более, смотря по важности дел. Дворцовые посланцы передавали предлагаемые им вопросы и приносили на них ответы. Никто из иностранцев не подходил к месту заседания, пока не было закончено обсуждение отдельных вопросов и результат его не был предложен на усмотрение великаго государя, который с данною ему от Бога мудростью принимал свое решение, для всех обязательное. Так обсуждались один за другим все капитулярии, пока не были разрешены все текущия дела. Сам государь в это время находился среди собравшагося народа, принимая подарки, приветствуя вельмож, разговаривая с теми, кого видел редко, выказывая участие к старикам, шутя с молодыми, обращаясь одинаково с духовными и мирянами. Однако в случае желания советников король отправлялся к ним, проводил с ними столько времени, сколько они желали, и там они вполне свободно высказывали ему свои мнения обо всем и разъясняли возникавшия между ними разногласия. В хорошую погоду все это происходило под открытым небом, в противном случае в отдельных зданиях, где заседали члены совета и остальной народ и куда не допускались люди более мелкие. Место собрания вельмож разделялось на две половины, из которых в одной заседали отдельно от мирян епископы, аббаты и высшие клирики. Равным образом графы и другие сановники с ранняго утра сходились отдельно от остального народа до тех пор, пока собирались все в присутствии короля или без него; и тогда названные вельможи, по установленному обычаю, созывались—духовные в свою залу, а светские в свою, где для них были, как следует, приготовлены сидения. Отделенные таким образом от толпы вельможи имели право, смотря по свойству разсматриваемаго дела, заседать вместе или отдельно. Точно также они могли призывать кого угодно для осведомления и удалять его по миновании надобности. Так обсуждались вельможами вопросы, предложенные им королем на разсмотрение. Другим занятием для короля был опрос каждаго о том, что он может сообщить интереснаго о своей области. Не только дозволялось, но и прямо предписывалось всем в промежуток между собраниями собирать какими бы то ни было способами точныя сведения о происходящем внутри и вне государства. Король осведомлялся, не волнуется ли в какой области народ и что за причина его волнения, не слышно ли народнаго ропота, или чего-нибудь необычайнаго, чем должен заняться совет. Он осведомлялся и о внешних делах, не хочет ли взбунтоваться какое из покоренных племен, или из взбунтовавшихся племен покориться, или из еще незатронутых напасть на государство и т. под. Во всех этих случаях, по поводу всякой опасности, король допытывался прежде всего, какими причинами вызывалось то или другое.

Отношение Карла к церковным делам

В простодушных разсказах сангалленскаго монаха о Карле очень любопытно описывается отношение Карла к церковным делам. Судя по ним, он вполне самостоятельно распоряжался церковными должностями, раздавая их по своему усмотрению, кому только заблагоразсудится. Иное удачное замечание могло доставить человеку сан епископа. «Однажды, говорит летописец, Карлу донесли о смерти одного епископа, и на, вопрос его, не оставил ли чего покойник на помин души, посланный ответил: «Всего два фунта серебра». При разговоре присутствовал некий юноша, за свое искусство в чтении и пении взятый Карлом из придворной школы в свою капеллу. Услышав указанный ответ, он не удержался и заметил: «Невелик запас для далекаго и долгаго пути!» Тогда Карл спросил его: «А ты думаешь больше собрать для длиннаго пути, если получишь это епископство?» Тот обрадовался, кинулся к ногам Карла и сказал: «Государь, это зависит от Божьей воли и вашей власти». Король велел ему стать за занавес и послушать, сколько у него будет соискателей. Действительно, придворные, услышав о смерти епископа, начали наперерыв друг перед другом хлопотать чрез приближенных императора о предоставлении им епископства, но Карл стоял на своем решении и отказывал всем, говоря, что он не хочет оказаться лжецом пред тем юношею. Сама королева Гильдегарда сначала прислала своих вельмож, а потом пришла самолично к королю просить места для одного из своих капелланов. Король, выслушав благосклонно ея просьбу, сказал, что не желает и не может ей ни в чем отказать; но не считает себя вправе обмануть юношу. Королева скрыла свой гнев, смягчила громкий голос в просительный и попыталась ласкою подействовать на Карла: «Государь мой и король, сказала она ему: зачем отдаешь ты этому юноше епископство на гибель? Умоляю вас, добрейший государь, гордость и прибежище мое, отдайте его вашему верному слуге, моему капеллану». Тогда юноша, стоявший за занавесом, обхватил короля вместе с ним и сталь жалобно просить его: «Государь, стой твердо на своем, не позволяй никому отнять у тебя власть, дарованную тебе Богом». Тогда Карл, постоянно верный своему слову, вызвал его из засады и сказал: «Возьми это епископство и постарайся заготовить больше средств и запасов для долгаго пути, с котораго нет возврата».—В другой раз Карл назначил уже епископом одного капеллана, выдававшагося знатностью и ученостью. Тот, обрадовавшись, устроил по этому случаю великолепный пир и не явился ко всенощной, а его припев исполнил, как умел, один бедный певчий, всеми презираемый, недалекий и в науках. Карл не удалял его из капеллы только по чувству сострадания. По окончании службы Карл призвал его; потребовал объяснения и затем объявил, что нареченный епископ за нерадение к службе лишается своего сана, который переходит к его случайному заместителю.—В третий раз Карл назначил епископом молодого капеллана. Когда тот обрадованный выходил из дворца, слуги подвели ему коня и принесли скамейку, чтобы он мог возсесть на него с важностью, приличной епископу. Юноша вознегодовал на то, что его считают за дряхлаго старика, и прыгнул с земли на коня с такою силою, что едва не перескочил через него. Карл увидел это из окна, тотчас велел позвать его к себе и сказал: «Любезный друг, ты человек легкий, ловкий и быстрый в беге, а сам ты знаешь, что спокойствие нашего государства постоянно нарушается бурями войны; такой капеллан нужен мне для моей свиты. Так оставайся разделять с нами труды, пока ты можешь с такою легкостью вспрыгивать на коня».

Не особенно церемонился Карл и с поставленными уже епископами. Один из них, человек правдивый, но неосторожный, упрекнул его однажды в том, что он в дни поста вкушает пищу в час дня, нарушая таким образом правила поста. Карл смиренно выслушал его увещание и сказал: «Замечание твое, почтеннейший, справедливо, но я повелеваю тебе не есть ничего, пока не кончат обеда последние слуги моего двора». За обедом Карлу служили герцоги и правители или короли различных племен, которые затем сами сели за стол, а им стали прислуживать графы и наместники или высшие чины всякаго рода. За ними сели обедать военные и гражданские чины двора, потом начальники различных отделов, затем слуги и, наконец, слуги самих слуг, так что последние садились за обед не раньше полуночи. Продержав в таком положении названнаго епископа почти до конца поста, кротчайший Карл сказал ему: «Теперь, думаю, ты понял, епископ, что я обедаю в пост раньше вечерняго часа не по неумеренности, а из благоразумия».—Другого епископа Карл попросил благословить трапезу; тот, осенив хлеб крестом, сначала себе отрезал кусок, а потом предложил Карлу. «Возьми себе весь хлеб», ответил Карл и, пристыдив того, не захотел принять его благословения.

Наставления приближенным

Та же наклонность Карла при всяком удобном случае наставлять людей, сначала поставив их в смешное положение и выставляя превосходство практическаго взгляда на вещи над стремлением к побрякушкам, заметна и в таких разсказах. «В один праздник после обедни—а было дело в Италии—Карл сказал приближенным: «Чтобы не привыкать к безделью, поедем на охоту и поедем в том именно платье, какое на нас теперь». День был холодный и дождливый. На самом Карле был простой овчинный тулуп, а остальные, в виду праздника и недавняго привоза венецианцами из-за моря восточных нарядов, были разряжены в шелк, пурпур и дорогие меха. Их одеяния на охоте в лесах были изорваны ветвями и колючками, вымочены дождем, испачканы кровью. Тогда хитрейший Карл сказал: «Не будем снимать с себя платья, пока не пойдем спать, чтобы оно лучше на нас высохло». Услышав приказ и заботясь больше о себе, чем о платье, охотники бросились всюду искать очагов и обогреваться; скоро они вернулись, стали прислуживать королю и разошлись по квартирам только поздно ночью. Когда они начали снимать с себя тончайшие меха и ткани, то они стали рваться по всем складкам с таким треском, как будто ломались сухия ветви, и владельцы их подняли громкия жалобы на то, что потеряли в один день столько денег. Между тем Карл приказал им явиться на другой день в тех же мехах. Увидев тогда, что их наряды обратились в лохмотья и безцветные куски, Карл велел своему спальнику принести тулуп, взял его в руки и, показывая всем присутствующим, что он совсем цел и бел, сказал: «Глупейшие люди! чья же одежда ценнее и полезнее? моя ли дешевая или ваша, за, которую вы дали столько денег?» Они, опустив глаза в землю, должны были выслушивать его строгий выговор.—Другой разсказ показывает, что Карл очень интересовался одеждой своих приближенных и сохранением старых франкских обычаев. Познакомившись с пестрыми плащами галлов, франки покинули из любви к новизне свой старый наряд и начали подражать в одежде галлам. Одно время суровый Карл не запрещал этого, так как новая одежда казалась более удобной для похода. Но когда он заметил, что фризы, злоупотребляя этим дозволением, короткие новые плащи продают по той же цене, как прежде длинные, тогда он приказал покупать у них только старые длиннейшие и широчайшие плащи по обычной цене, заметив при этом: «На что пригодны эти лоскутки? в постели ими нельзя укрываться, а когда едешь верхом, они не защищают от ветра и дождя».

Карл и школьники

Таким же наставником является Карл и в школе, и в церкви. Однажды, вернувшись в Галлию, Карл призвал к себе учеников дворцовой школы и потребовал их работы в прозе и стихах. Ученики незнатные, вопреки ожиданию, представили работы безукоризненныя; работы знатных были испещрены ошибками. Тогда Карл прилежных поставил направо и обратился к ним с такими словами: «Примите великую благодарность, дети мои, за то, что вы стараетесь для вашей же пользы исполнить по возможности мое приказание. Старайтесь теперь достигнуть совершенства, а я дам вам великолепныя епископства и аббатства, и всегда в глазах моих вы будете достойны уважения». Затем, обратив к стоящим налево разгневанное лицо и поражая их сверкающим взором, он скорее прогремел, нежели проговорил грозныя слова: «Вы, благородныя дети вельмож, вы, изнеженные красавчики, вы положились на свое происхождение и богатство, пренебрегли моими приказаниями и своею репутациею и проводили время в удовольствиях или в занятиях пустяками». После такого вступления он поднял к небу священное чело и непобедимую десницу и так загремел на них: «Клянусь Царем Небесным, невысоко я ставлю вашу знатность и красоту, хоть другие этому в вас и удивляются. Знайте, наверное, одно: если вы не загладите вскоре прежнюю небрежность усиленным рвением, вы никогда не получите ничего хорошаго от короля Карла».

Карл и епископы

Таким же наставником и праведным судьею выставлен он в разсказах сангалленскаго монаха и по отношению к епископам. Его задача—возвеличение смиренных и унижение высокомерных. Он награждает одного епископа, за отличный прием, другого за снабжение двора прекрасным сыром, жалуя каждому по дворцовому имению. По его приказу еврей Изаак проводит епископа—собирателя редкостей, продавая ему за большую сумму бальзамированную мышь под видом необыкновеннаго животнаго; проделка раскрывается, и епископу приходится выслушивать поучение Карла. Тот же епископ в отсутствие Карла дошел до такой дерзости, что потребовал себе его скипетр вместо пастырскаго жезла. Карл и в этом случае ограничился публичным выговором.

Церковная служба

Карл тщательно устроил порядок чтения и песнопения в дворцовой церкви и был довольно искусен в том и другом, хотя сам всенародно не читал и не пел иначе, как про себя или в хоре. У Карла в церкви никто не указывал заранее, кому что придется читать, никто не отмечал конца воском, не ставил знака ногтем, но каждый старался заучить все чтения так, чтобы не заслужить со стороны короля порицания, если неожиданно придется читать. Очередь каждаго Карл указывал пальцем или посохом, а к сидевшим далеко он посылал кого-нибудь от себя; конец чтения он произносил своим голосом. Все следили за ним так внимательно, что, подавал ли он знак в конце предложения или в средине, никто не смел начать выше или ниже, как бы ни казалось ему безсмысленным начало или конец. От этого все в дворцовой капелле были отличными чтецами, хоть и не понимали иногда содержания читаемаго, и никто не осмеливался вступать в его хор, если не умел хорошо читать и петь.

Впечатление могущества Карла на современников

В заключение характеристики Карла приведем отрывок из сангалленскаго монаха, который, по замечанию Гизо, лучше всякаго новаго описания передает те чувства удивления и страха, какия внушал своим современникам Карл, его личность и могущество.

Сказание повествует, как встревожился король лангобардов при известии о приближении Карла. При дворе Дезидерия жил в это время изгнанником один из знаменитейших соратников Карла Откер, навлекший на себя его немилость. Дезидерий и Откер всходят на высокую башню, откуда можно было следить издалека за приближением Карла. Сначала показался огромный обоз, и Дезидерий спросил Откера: «Не Карл ли в этом огромном войске?—«Нет еще», отвечал тот. Увидев затем огромную массу простых воинов, собранных со всех концов государства, король воскликнул: «Наверное, Карл идет с этим войском?»—«Нет, он еще нескоро явится». Тогда страх охватил Дезидерия, и он сказал: «Что мы будем делать, если он приведет с собой еще больше воинов?»—«Ты увидишь, каково будет его приближение, а что будет с нами, я не знаю», ответил Откер. В то время как он говорил, вдали показалась гвардия, не знающая никогда отдыха; при виде ея Дезидерий, охваченный ужасом, воскликнул: «Вот он, Карл».—«Нет еще», сказал Откер. За гвардиею показались епископы, аббаты, священники с их слугами. При виде их Дезидерий не взвидел света, захотел смерти и разразился рыданиями: «Сойдем и скроемся в недрах земли от яростнаго взора столь страшнаго врага». Откер, знавший в лучшия времена могущество и блеск Карла, сказал тогда с трепетом: «Когда поля покроются железною жатвою и воды По и Тичино, потемнев от железа и походя на волны моря, поднимутся выше стен города, тогда только можно ждать прибытия Карла». Еще не кончил он, как на западе показалась грозная туча, обратившая ясный день в темную ночь. По мере приближения императора блеск оружия разливал перед глазами осажденных свет страшнее самой мрачной ночи. Тогда явился сам железный Карл. Все вооружение его было из железа, в левой руке он держал на весу копье, а правая не оставляла непобедимаго меча. Конь его был железным по цвету и силе. Все его спутники носили такое же вооружение. Железо покрывало поля и дороги; железныя острия отражали солнечные лучи; твердые доспехи прикрывали еще более твердыя сердца. Блеск железа распространил страх по улицам города. «Сколько железа, сколько железа!» кричали в смятении горожане. Железо поколебало крепость стен и пыл юношей, парализовало мудрость старцев. Откер окинул быстрым взглядом всю эту картину. «Вот тот, кого ты столько искал», сказал он Дезидерию и упал без чувств.

Карл и норманны

Народная фантазия, предвосхищая будущее, приписала даже Карлу предвидение тех бедствий, которыя должны были причинить государству при его слабых преемниках норманны; видно это из следующаго разсказа. Однажды Карл, путешествуя, прибыл неожиданно в один из приморских городов южной Галлии, и в то время, как он расположился обедать, у входа в гавань показались норманнские пираты. Его спутники сочли их суда за купеческия, но мудрейший Карл по их виду и быстроте уразумел, что это не купцы, а враги, и сказал своим: «Суда эти везут не товары, а злейших врагов». Услышав это, франки кинулись на перегонки к судам, но напрасно: норманны, узнав о присутствии Карла, котораго они называли Мартеллом, испугались за свои суда и поспешным бегством ускользнули не только от мечей, но и от взоров преследователей. Между тем благочестивый Карл встал из-за стола, подошел к окну, выходившему на восток, и горько заплакал. Никто из окружавших его храбрых воинов не решался прервать его молчание. Наконец, сам он так объяснил им причину своей печали: «Знаете, верные мои друзья, отчего я так плакал? Не того я боюсь, что эти враги могут сколько-нибудь повредить мне своими наездами, а то меня страшно печалит, что они еще при жизни моей решились коснуться этого берега, и тревожит меня мысль, сколько зла причинят они моим потомкам и их подданным».

Н. Шамонин.