XXIV. Французские города в средние века

Упадок городов в варварских государствах

Варварским государствам, основанным германскими племенами на развалинах Западной римской империи, досталось в наследство значительное количество городов, когда-то богатых и оживленных, служивших центрами не только управления, но и весьма развитой в то время промышленности и торговли, и даже просвещения. Особенно много таких городов было в Галлии, где однех civitates (крупных городов, пользовавшихся самоуправлением) насчитывали до 112, не говоря уже о мелких укреплениях (castra). Кроме того, уже в первую половину средних веков стали возникать и новые города: чаще всего окрестное население стекалось под защиту стен замка или укрепленнаго аббатства, вокруг которых таким образом возникал город: такова история, между прочим, Монпелье на юге Франции, Брюсселя и Гента на севере. Такому сосредоточению населения в укрепленных местах немало способствовали в IX в. частыя нашествия норманнов, которые опустошали страну и разоряли ея жителей: этим нашествиям обязан своим возникновением и первоначальным развитием, напр., г. Сент-Омер. Иногда города выростали вокруг вновь возникшаго рынка, в поместьях того или иного феодальнаго владельца.

Таким образом, с самаго начала средневековой истории Франции в этой стране не было недостатка в городах. Но в то же время все складывалось в высшей степени неблагоприятно для населения этих городов. Городские центры сразу потеряли свое прежнее значение, так как варварские короли и их приближенные, крупные землевладельцы как германскаго, так и галло-римскаго происхождения,—одним словом все, что составляло высший класс общества того времени, разселилось по своим поместьям, оставивши на долю городов низшие слои населения—купцов и ремесленников, труд которых презирали варвары-пришельцы. Торговля стала быстро приходить в упадок: ей был нанесен решительный удар уже одним фактом уничтожения Западной римской империи, которая соединяла в одно целое добрую половину культурнаго мира того времени, облегчая этим торговыя сношения и обмен продуктов различных частей этого великаго целаго, предоставляя к услугам купцов превосходныя дороги и иные пути сообщения, о которых так заботились римские императоры. Не в лучшем положении очутилась и промышленность: германские завоеватели еще не совсем вышли из того первоначальнаго момента экономическаго развития, который носит название натуральнаго хозяйства и характеризуется тем, что каждый сам производит все предметы, нужные для удовлетворения его простых и несложных потребностей; к услугам же наиболее значительных и богатых из них были рабы и население поместий, которое доставляло своему господину все необходимое для жизни, еще не совсем утратившей свою первобытную грубость. Что касается туземцев, то общий уровень их быта должен был значительно понизиться уже потому, что они сами опустились в положение завоеванных и только очень немногим из них удалось удержаться в верхних слоях общества рядом с завоевателями, с которыми они и слились впоследствии. Промышленность пала, и скоро почти единственным промыслом, значение котораго в жизни не только не утратилось, но еще и увеличилось, осталось земледелие; лучшим доказательством этой перемены в экономической жизни населения служит то, что горожанам пришлось взяться за плуг и обрабатывать окрестности своего города не хуже поселян.

Упадок городов выразился не только в торговом и промышленном затишье, наступившем после завоевания Западной римской империи германскими племенами, не только в понижении материальнаго благосостояния горожан. Рядом с этим неуклонно шло и ухудшение в юридическом положении городского населения. Оно должно было подчиниться тем же условиям, которыя мало-по-малу привели весь мелкий люд средневековаго государства в зависимость от крупных землевладельцев, этих «государей в своем поместьи». К концу X-го века во французских городах почти не оставалось свободных людей: почти все они слились с деревенским населением в одну общую массу безправных сервов, «обывателей» (manants, manents), к которым с таким презрением относились бароны и рыцари и которых духовные проповедники настойчиво убеждали отдавать кесарево кесареви, безропотно и безпрекословно подчиняться своим земным господам.

Каждый город превратился в собственность какого-нибудь феодальнаго владельца, в большинстве случаев епископа, который еще во время римской империи пользовался значительным влиянием и авторитетом среди городского населения. В некоторых городах власть делилась между несколькими господами; так, например, Арль в XII в. представлял собой собственно четыре отдельных города: 1) кремль (cite), принадлежавший архиепископу; 2) старый город (vieux bourg), который делили между собой граф прованский, архиепископ и семейство Порселле; 3) рынок, зависевший от архиепископа, который половину его отдал в лен виконту марсельскому, а другую половину вигье арльскому, и, наконец, 4) новый город (bourg neuf)—владение сеньёра des Baux.

Положение вилланов

Положение массы населения в средневековом обществе, которое признавало только два класса людей, имеющих значение и пользующихся благами жизни,—феодальных владельцев, баронов и духовенство, было в высшей степени тяжелое и безотрадное. Эти несчастные сервы и вилланы во всем зависели от своего сеньёра, который мог их «сжарить и съесть», по выражению немецкой поговорки, мог их «убить и изувечить», как гласила соответствующая французская пословица. Вилланы несли тяжелыя повинности в пользу феодальнаго владельца, платили ему всевозможныя подати и пошлины, работали на него барщину, подчинялись его суду и управлению; хуже всего было отсутствие каких бы то ни было гарантий, полный произвол, который мог проявлять барон по отношению к своим подданным: благодаря этому, ничто не сдерживало жестокости и корыстолюбия феодальнаго владельца в том или другом отдельном случае. Вот какими чертами описывает их положение Готфрид де Troyes: «Крестьяне, которые работают за всех и трудятся безпрестанно, во все времена года, которые предаются рабским занятиям, презираемым их господами, находятся в постоянном угнетении для того только, чтобы доставлять другим пищу и одежду, а также средства для их безпутной жизни. Их преследуют пожарами, грабежом и войной; их бросают в темницы и накладывают на них оковы, а потом заставляют платить выкуп, или же морят голодом и подвергают всевозможным пыткам... Несчастные кричат, их вдовы плачут, сироты стенают, а кровь мучеников льется...» Любопытен в этом отношении документ, составленный Варином, епископом г. Бовэ и предложенный им королю Роберту (996—1031); по мысли составителя этого проекта, все феодалы должны бы были дать следующую клятву: «Я не стану отнимать (у поселян) ни быка, ни коровы, никакой другой скотины; я не буду хватать ни крестьянина, ни крестьянки, ни купца; я не буду отбирать у них денег и заставлять их платить выкуп. Я не хочу, чтобы они лишались своего имущества из-за войны, которую ведет их сеньёр; я не буду подвергать их ударам, чтобы отнять у них средства к существованию. С первых чисел марта и до праздника Всех Святых я не буду хватать ни коня, ни кобылы, ни жеребенка, пасущихся на лугу; не буду разрушать и жечь домов, разорять мельниц, не окажу покровительства никакому вору». Стоит только в этом отрывке заменить слова: «я не стану отнимать» словами: «я отнимаю», «я не буду хватать»—«хватаю», и вместо идеала, который, конечно, никогда не мог быть достигнут в эту эпоху, мы получим печальную действительность, от которой так страдали средневековые вилланы.

Внешний вид города

Итак, история средневековых городов начинается картиной полнаго их упадка: сразу же был подрезан нерв, которым живет и держится трудовое население города,—торговля и промышленность. Само собой разумеется, что обстоятельства, последовавшия за водворением германцев в Галлии, могли только еще более ухудшить положение городов: борьба мелких германских государств друг с другом, поглощение их франкской монархией, междоусобия и неурядица меровингской эпохи, распадение франкской империи и междоусобия Каролингов, постоянные набеги арабов с юга и норманнов с севера и запада—все это не могло способствовать возрождению городов и подъему благосостояния их жителей. Вследствие недостатка безопасности, отсутствия крупных центров и упадка промышленности наступает продолжительное затишье в торговле. Исключение составляют лишь некоторые южные города, в которых никогда не прекращаются торговыя сношения с Италией, Грецией, Востоком. В остальных же французских городах население беднеет, и численность его заметно сокращается. Самая территория многих городов суживается. Город перестал быть промышленным, торговым и культурным центром; он сделался по преимуществу укрепленным местом; в интересах же защиты требовалось сократить по возможности крепостную территорию—вот почему во многих городах (например, в Париже, Бордо, Пуатье и др.) обширныя пространства, которыя были заселены во времена римской империи, в начале средних веков оставляются за чертой городских стен. Внутри этих стен население скучивается как можно теснее: чтобы сберечь место, древний храм, как, например, в Перигё, превращают в крепостную башню; арена римскаго цирка (в Ниме) застраивается домами, и на ея месте образуется, таким образом, целый квартал; дома растут вверх, а не в ширину, и каждый верхний этаж выдается над предыдущим, нависая над улицей, и без того тесной и узкой. Так выработалась физиономия типичнаго средневековаго города, сохранившаяся в старинных кварталах многих западно-европейских городов и до сих пор.

Возрождение промышленности и торговли

Но вот, наконец, брожение, поднятое великим переселением народов, окончательно улеглось; из хаоса стали выясняться определенныя очертания средневековаго государства и общества; установился мало-по-малу известный порядок,—правда, мало удовлетворительный на наш взгляд, но все-таки порядок, определенный и устойчивый, выработавшийся в полном соответствии с сознанием и потребностями людей того времени. Установилась относительная тишина и спокойствие, отношения людей друг к другу получили характер определенный, нормальный, и жизнь вошла мало-по-малу в свою обычную колею. Снова началось медленное поступательное движение вперед, развитие, которое как будто было приостановлено катастрофой варварскаго нашествия и разрушения римской империи на западе: по крайней мере, за ним трудно было следить в первые века последовавшаго за этой катастрофой хаоса и брожения, которым обыкновенно сопровождается установление новаго строя жизни на развалинах разрушеннаго стараго порядка.

В связи с общим развитием шло и торгово-промышленное развитие Франции и других европейских стран. Население увеличивалось, его потребности росли вместе с ростом благосостояния, улучшением и осложнением жизни, а также в зависимости от общаго повышения уровня культуры; между отдельными местностями завязывались и крепли торговыя сношения, которыя становились все более и более оживленными. Значительный толчок развитию ремесл и торговли был дан знакомством западно-европейскаго христианскаго общества с восточной арабско-мусульманской культурой; эти два мира постоянно сталкивались в Испании, где шла непрерывная борьба христиан с маврами, и на востоке, куда европейцы совершали паломничества, а впоследствии крестовые походы; а за пилигримом и крестоносцем обыкновенно по пятам следовал купец, воинский стан часто превращался в ярмарку, и кровавая борьба с оружием в руках всегда порождала мирныя торговыя сношения. Востоку Европа обязана знакомством с целым рядом новых предметов (преимущественно предметов роскоши), которые с тех пор вошли в употребление и оживили не только торговлю, но и европейскую промышленность. Оживлению торговли во Франции способствовало, кроме того, еще и завоевание Англии Вильгельмом нормандским (1066 г.)—событие, надолго связавшее обе эти страны.

Таким образом возродилась промышленность и торговля в западной Европе, и с половины средних веков и та и другая стали быстро развиваться. Были, правда, обстоятельства, несколько стеснявшия это развитие; в то время денег в обращении находилось сравнительно мало; с другой стороны, и кредит был слабо развит: христианская мораль осуждала отдачу денег в рост и взимание процентов; этим сначала занимались исключительно евреи, а они, находясь в угнетении и подвергаясь постоянным преследованиям и вымогательствам, в накоплении денежных богатств видели единственное средство борьбы с христианским обществом; рискуя часто потерять свой капитал, отданный в рост, они, естественно, стремились вознаградить себя за этот риск огромными процентами. Все это вместе взятое делало кредит, столь необходимый в торговле, чрезвычайно дорогим: обычный процент в средние века был от 40 до 60 на сто, а иногда и значительно выше; разсказывают, что один английский аббат занял 25 фунтов, а через 4 года его долг возрос до 840 ф. Провоз товаров на каждом шагу встречал различныя затруднения: дороги и мосты находились иногда в самом плачевном состоянии; кроме того, купец всегда мог опасаться вооруженнаго нападения, рискуя не только имуществом, но и жизнью. На пути встречалась масса застав, у которых приходилось платить пошлину: чтобы провезти товар по всему течению Луары, нужно было 74 раза оплачивать его пошлиной (правда, большей частью весьма незначительной), на Гаронне—70 и на Сене с Роной—60 раз! И тем не менее торговля развивалась, так как жизнь брала свое, постоянно шла вперед, постепенно ослабляя все эти препятствия, вырабатывая все новыя и новыя средства для борьбы с ними. При этом необходимо иметь в виду одно обстоятельство: торговля в средние века сильно страдала вследствие раздробленности и страны, и народа, распавшихся на множество маленьких, обособленных друг от друга миров: никогда, может быть, не существовало такого множества мелких перегородок, разделявших и людей, и землю, как в то время; но за то в средние века не было высоких китайских стен, которыя в новое время стали отделять одно государство от другого, а это значительно облегчало международныя сношения: приходилось очищать товар пошлиной при проезде через каждое феодальное поместье, через каждый город, но эти сборы были ничтожны, и купцу не угрожали, как теперь, громадныя покровительственныя пошлины на границе между двумя государствами, потому что таких границ не существовало: в XII или XIII в. трудно было сказать, где кончается Франция и где начинается Испания, Англия, германская империя или Италия. Нормандия, Прованс и Бургундия в то время не были слиты в одно государство, и жители их не составляли одной и той же нации; поэтому сношения между ними были несколько затруднены; но в то же время рыцарям или купцам различных стран ничто не мешало войти в непосредственныя сношения и соединиться вместе для достижения какой-нибудь общей цели. Вот почему в средние века были возможны такия своеобразныя явления, как крестовые походы, в которых участвовали люди различных национальностей, или как торговые союзы в роде знаменитой балтийской Ганзы или лондонской, считавшей в числе своих членов множество иностранных городов. Такой же международный характер имеют и большия средневековыя ярмарки. Эта эпоха по справедливости считается золотым веком ярмарок: никогда оне не были такими оживленными, такими пестрыми по своему составу, как в средние века; на ярмарке Lendit, которая происходила на С.-Денисской равнине, каждый французский город имел свое место и своих представителей; в Бокэр ежегодно стекались купцы из Барцелоны, Генуи, Венеции, Константинополя, Александрии, Леванта, Туниса, Марокко. В Шампани, являвшейся центром для западно-европейской торговли того времени, ярмарки следовали одна за другой почти безпрерывно; здесь можно было встретить не только французов из Бретани, Прованса, Анжу и Гаскони, но и фламандцев, и немцев из южных и прирейнских областей, и италианцев, и испанцев, и англичан.

Городския корпорации

Итак, продолжительный застой в области торговли и промышленности уступает, наконец, место оживлению, все более и более увеличивающемуся. С воцарением Капетингов во Франции торговля начинает расти и крепнуть, а вместе с нею растет и благосостояние горожан, крепнут их силы. Препятствия, которыя эти люди встречают на своем пути, заставляют их лишь сплотиться для более успешной борьбы с ними. Безправные купцы и ремесленники, угнетаемые у себя дома феодальным владельцем и подвергающиеся безчисленным опасностям за пределами своего города, естественно соединяются в группы для взаимной поддержки и помощи. В наше время во всяком благоустроенном государстве существует сильная правительственная власть, которая обладает громадными средствами для заботы об общем благе, для защиты слабаго от обид и насилий со стороны сильнаго, для ограждения прав и интересов каждаго. Средневековое государство такой власти не знало: там всякий барон был «государем в своем поместье» и, являясь скорее помещиком, чем государем, заботился не о благе подвластнаго населения, а о том, как бы повыгоднее его эксплуатировать. Постоянныя распри баронов друг с другом делали войну нормальным явлением в то время; право сильнаго одерживало верх над всяким другим правом; защиты искать было негде, и слабым не оставалось никакого другого средства для ограждения себя и своего имущества от насилий, как соединиться вместе. И действительно, мы видим, что в ту эпоху чрезвычайно развиты были всякаго рода товарищества, союзы и общества. Даже среди духовенства они были широко распространены в виде монашеских общин и капитулов, братских союзов нескольких капитулов, а также соединений многих аббатств под главенством одного из них, являющагося как бы метрополией. Если даже это привилегированное сословие прибегало к союзам для взаимопомощи, то тем более нуждался в них мелкий люд, населявший средневековые города. К концу XI и началу XII в. в этих городах почти повсеместно появляются гильдии, присяжныя общины (conjurations), братства, дружества, беседы (bauquets) и другия корпорации под различными наименованиями. Всех их можно разделить на три категории: торговыя, промышленныя и религиозныя. Купцы соединялись в общества не только для защиты друг друга от насилий со стороны баронов, но и для взаимной помощи на случай пожара или гибели судов, а также для того, чтобы монополизировать торговлю в известной области. Так возникли корпорации суконщиков, менял, «водяных купцов» (marchands de l’eau) и пр.; эти общества представляли собой купеческую аристократию города, члены их были более или менее крупные капиталисты. В свою очередь и люди, занимающееся одним и тем же ремеслом, соединялись вместе для взаимной помощи, поддержки и защиты во имя общих интересов. Кроме того, среди горожан составлялись братства с религиозной и благотворительной целью. Каждое братство выбирало себе в патроны какого-нибудь святого, память котораго оно благоговейно чтило церковными службами, религиозными процессиями и общими трапезами, принимавшими часто характер веселаго, разгульнаго пиршества; братчики помогали друг другу в случае болезни, увечья, смерти и других бедствий. Часто такой религиозно-благотворительный характер имели корпорации купцов и ремесленников. Наконец, в XI в. церковь стала устраивать «общества мира» с целью хотя несколько ограничить частныя войны феодалов; эти общества, в которых участвовали и горожане, имели свою казну, выборных должностных лиц, судебный трибунал и даже войско, чтобы силой заставлять феодалов подчиняться правилам «Божьяго мира», установленнаго еще в предшествовавшем столетии. Существование подобных организованных обществ имело громадное значение для горожан и оказало заметное влияние на их дальнейшую судьбу. В этих товариществах и братствах они соединялись во имя общей цели и общих интересов, присягали верой и правдой служить общему делу и помогать своим собратам; они устраивали собрания, на которых обменивались мыслями, обсуждали свое положение и придумывали средства для достижения намеченной цели; они составляли общественныя кассы и выбирали должностных лиц, представителей корпорации, которые действовали от ея имени и стояли на страже ея интересов;—все это превращало кучку безправных сервов, из которых каждый в отдельности был жалким ничтожеством в глазах феодала, в организованную общественную силу, с которой этому самому феодалу волей-неволей приходилось считаться. Правда, организация эта предназначалась для достижения мелких целей во имя специальных интересов; но могло наступить время, когда она пригодится и для иной, более высокой и крупной цели.

Возстания городского населения

И такое время скоро наступило. Мы видим, что материальное положение горожан стало заметно улучшаться; в руках некоторых из них накоплялись более или менее значительные капиталы; это обстоятельство вместе с образованием среди них организованных обществ придавало городским купцам и даже ремесленникам некоторую фактическую силу и влияние. А между тем их юридическое положение оставалось все то же: попрежнему они оставались подданными феодальнаго владельца, попрежнему их сеньёр мог с ними сделать все, что ему вздумается, мог грабить их и притеснять, требовать совершенно произвольных податей и повинностей, мог издеваться над их человеческим достоинством. Естественно, что такое ненормальное положение не могло долго существовать, тем более, что с каждым годом эта ненормальность становилась сильнее и резче. Феодальный гнет был так силен, с такою тяжестью давил на безправную массу населения, что даже крестьяне не раз пытались от него освободиться. Еще в конце X в. произошло возстание крестьян, охватившее чуть не всю Нормандию; такия возстания не раз повторялись и в последующия столетия, вплоть до знаменитой жакерии в средине XIV в.; но судьба всех этих движений была большей частью весьма печальна—бароны подавляли их с страшной жестокостью, и положение крестьян оставалось прежним. Но то, что не удавалось жалкому, забитому Жаку Боному, озверевшему от постояннаго гнета и нищеты, то удалось материально обезпеченному купцу-горожанину, который стал уже привыкать к некоторой свободе и давно уже научился энергично бороться во имя своего интереса, дружно действуя с своими собратьями по торговле или ремеслу для достижения общей цели. С половины XI в. и особенно в течение XII в. в разных городах Франции, сначала южных, а потом северных, начинают вспыхивать возстания городского населения против феодальных владельцев(1). Вот история одного из них, наиболее богатая драматическими подробностями.

Ланская коммуна

Город Лан (Laon) к концу XI и началу XII в. был одним из крупных северно-французских городов. Принадлежал он епископу. Ланская кафедра представлялась заманчивой целью для происков разных влиятельных и богатых людей. Благодаря интригам и подкупам, во главе епархии становились часто люди недостойные, жестокость и алчное корыстолюбие которых делало их правление невыносимым для жителей города. Трудно себе представить, что происходило в Лане в это время! Знатные со своими служителями открыто разбойничали, с оружием в руках нападая на мирных граждан; всякий прохожий не только ночью, но даже среди белаго дня подвергался опасности быть ограбленным, даже убитым. В свою очередь и горожане творили всевозможныя насилия над крестьянами, приходившими в город на рынок: они заманивали поселян в свои дома и выпускали их оттуда, только получивши выкуп, точь в точь как это делали рыцари в своих крепких замках. Правительство епископа не только не боролось с этим злом, но даже освящало его своим примером: на граждан накладывались произвольныя подати, которыя всячески вымогались с них; тех, кто не в состоянии был уплатить эти подати, бросали в тюрьму. Награбленныя таким образом деньги делились между епископскими чиновниками и городской знатью, с которой они большей частью состояли в родстве. Положение дел еще ухудшилось с тех пор, как епископская кафедра в Лане сделалась вакантной. Оно, впрочем, нисколько не стало лучше и тогда, когда, наконец, в 1106 г. в город явился новый епископ, некто Годри. Это был нормандец по происхождению, искатель приключений и приспешник Генриха I английскаго. Получивши, благодаря подкупу, ланскую епархию, он и в новом своем сане сохранил прежния привычки заносчиваго и наглаго воина; больше всего любил он говорить о сражениях и об охоте, об оружии, о лошадях и собаках. Среди его слуг был негр, один из тех черных невольников, которые с перваго крестоваго похода стали входить в моду при дворах феодалов. Годри употреблял своего негра в качестве палача для пыток и казни не понравившихся ему горожан. Первым актом его правительственной деятельности в Лане была казнь одного буржуа, осмелившагося осуждать новаго епископа. Вслед за тем он приказал в собственном доме выколоть глаза другому несчастному, котораго заподозрили в сношениях с врагами епископа. В 1109 году в кафедральном соборе было совершено убийство, в котором оказался замешанным сам епископ. Граждане заволновались и стали собирать сходки, на которых решили, во что бы то ни стало, освободиться от тирании и получить право самим выбирать должностных лиц, другими словами, установить в своем городе коммуну; такая коммуна уже существовала в Нуайоне с 1108 года, и оттуда постоянно приходили вести о прелестях этого новаго коммунальнаго устройства, при котором в городе воцарился мир, правда и законность. В это время Годри отлучился в Англию, и ланской епархией управляли клирики и рыцари, к которым и обратились жители города; за приличную сумму те согласились даровать Лану самоуправление, видя в этом лишь случай сразу сорвать хороший куш и нисколько не думая о будущем. Явился епископ и, тоже соблазненный деньгами, дал свое согласие, отказавшись за себя и за своих преемников от сеньёриальных прав на город. Чтобы окончательно укрепить за собой свободу и самоуправление, ланские горожане отправили послов с богатыми подарками к королю Людовику VI. Они обязывались платить королю ежегодно известный взнос и, кроме старинных повинностей военной (ost et chevauchee) и судебной (cour pleniere), предоставляли королю право приезжать в город три раза в год и кормиться на городской счет со своей свитой (droit de gite) или же каждый раз получать вместо этого 20 ливров; с своей стороны король в подтверждение коммунальной грамоты приложил к ней свою большую печать и даровал горожанам право судиться на месте и обещал ни в каком случае не вызывать их для суда за пределы родного города, что обыкновенно составляло для населения весьма значительную тягость.

Уничтожение коммуны

Повидимому, все шло хорошо. Жители Лана добились, наконец, желанной свободы и самоуправления. Они заручились не только согласием своего сеньёра-епископа, но и покровительством самого короля. Прошло уже около трех лет, в течение которых горожане успели вполне оценить все преимущества новаго порядка управления и даже несколько привыкнуть и привязаться к благам недавно приобретенной свободы. Если и раньше они способны были на энергическия усилия, чтобы добиться этой свободы, которую они знали только по наслышке и о которой могли только мечтать, то тем более они готовы были бороться за нее теперь, когда они на собственном опыте убедились, что значит не зависеть ни от чьего произвола и самим заботиться о своих интересах, когда у них явилась уверенность, что никто не может прийти и отнять их имущества или посягнуть на их личность, а если и найдется такой человек, то он будет наказан, как преступник, а нарушенное право его жертвы будет возстановлено. Трудно, очень трудно было бы теперь заставить их отказаться от самоуправления и вернуться в прежнее состояние. А между тем как раз в это время епископ Годри задумал произвести такую попытку. Он уже раскаивался в том, что отказался от своих феодальных прав на город и тем лишил себя источника постоянных доходов, к которому, бывало, мог прибегать, когда вздумается. О том, что он продал свои права за крупную сумму и таким образом капитализировал свои доходы, епископ перестал думать, как только эти деньги были истрачены, что случилось очень скоро. Его настроение вполне разделяли рыцари, жившие в городе и его окрестностях: им также пришлось прекратить свои грабежи и безчинства над горожанами. Проклятая коммуна у всех у них была, как бельмо на глазу; нужно было ее уничтожить. Но сделать это без ведома короля было бы опасно. И вот Годри употребляет все усилия, чтобы привлечь короля на свою сторону. В апреле 1112 года, по его приглашению, Людовик VI является в Лан в страстной четверг со своим двором и свитою, чтобы встретить там праздник Пасхи. Епископ с таким усердием начинает убеждать короля и его советников уничтожить коммуну, что даже забывает свои архипастырския обязанности и не появляется в церкви. Встревоженные дошедшими до них слухами горожане предлагают королевским советникам 400 ливров, чтобы те стояли за их правое дело. Тогда епископ предлагает 700 ливров; его аргументы оказываются, таким образом, более вескими и убедительными, и судьба коммуны решена. Коммунальная хартия (грамота) была объявлена уничтоженной, выборныя городския власти получили приказ от имени короля и епископа сложить с себя свои обязанности, выдать городскую печать и знамя; было запрещено звонить в висевший на башне колокол, которым открывались и закрывались их заседания. Таким образом, ланская коммуна была уничтожена, несмотря на то, что признавать и уважать ее клялись за себя и за своих преемников не только епископ, но и сам король. Впрочем, совесть их могла быть спокойной: Годри своей епископской властью разрешил от клятвы и себя, и всех других, когда-то присягнувших коммуне. Легко себе представить, какое впечатление произвело все это на горожан; волнение, возникшее среди них, приняло настолько угрожающие размеры, что король нашел более благоразумным переехать на всякий случай из того дома, где он остановился, в епископский дворец. На разсвете другого дня он поспешно выехал из Лана со всей своей свитой, так и не дождавшись Светлаго праздника, для котораго он приехал сюда. Негодование народное достигло крайних пределов, когда узнали, что епископ со своими друзьями решил собрать обещанныя королю деньги с самих горожан и притом распределить этот сбор так, чтобы каждый дал на уничтожение коммунальной свободы ровно такую же сумму, какую он заплатил за ея приобретение. Епископу Годри мало было поработить снова жителей г. Лана, он хотел еще надругаться над ними.

Бунт в Лане

Горожане заволновались, стали собираться тайныя сходки, и на одной из них 40 человек поклялись убить епископа и его приспешников. Стали проявляться весьма зловещие признаки, свидетельствующие о наступающей грозе. Годри получил даже прямое извещение о составившемся заговоре против него, но отнесся к этому с хвастливым пренебрежением: в его глазах горожане представлялись презренной сволочью, на угрозы которой не стоило даже и обращать внимания. Что могут они сделать со своими возстаниями? «Если бы Жан, мой негр, говорил епископ, вздумал взять самаго опаснаго из них за нос, то бедняга не осмелился бы даже ворчать на это. Я заставил их отказаться от того, что они называют своей коммуной, и мне без труда удастся принудить их к спокойствию». Однако Годри ошибался: справиться с народной яростью оказалось труднее, чем он думал. В четверг на Святой в городе поднялся страшный шум; под окнами епископскаго дворца стали раздаваться все усиливавшиеся, грозные крики: «коммуна, коммуна!» Толпа горожан, вооруженных, чем попало, быстро увеличиваясь, заняла все соседния здания и стала осаждать дворец епископа. При первых же известиях о бунте рыцари, обещавшие Годри свою помощь в случае надобности, стали стекаться со всех сторон; но народ перебил их в одиночку по мере того, как они приходили. Наконец, дом епископа был взят приступом, и Годри едва успел переодеться в платье своего слуги и спрятаться в погребе, в бочке, которую он закрыл над собой. Но и это не спасло его; разъяренные горожане скоро открыли его убежище, и один из преследователей, подойдя к бочке, стал стучать в нее палкой и спрашивать: «Есть ли там кто-нибудь?»—«Здесь томится несчастный пленник», отвечал из бочки дрожащий голос. Но епископа тотчас узнали и вытащили за волосы. Его поволокли на улицу, осыпая ударами. Несчастный все время молил о пощаде, предлагал поклясться на Евангелии, что откажется от епископства, сулил отдать все деньги, какия у него были, обещал даже навсегда покинуть страну. Но ничто не помогало: его не слушали, и единственным ответом на все его мольбы и обещания были новые удары и проклятия. Наконец, один горожанин нанес ему топором смертельный удар в голову, и почти в то же время другой удар разсек ему лицо. Годри отрубили палец, на котором блестел его епископский перстень. Тело несчастнаго, с котораго сорвали всю одежду, оставили валяться на улице, и каждый, проходя, бросал в него камнями и грязью, издевался и проклинал покойнаго епископа. Долго еще после этого неистовствовала городская чернь, давая волю накопившемуся чувству озлобления; с яростью она набрасывалась на всякаго, кого считала подозрительным, и безпощадно грабила и жгла дома своих врагов.

Разграбление Лана

Наконец, страсти народныя улеглись; прежния обиды и насилия были отомщены, враг уничтожен, и наступила пора спокойно оглядеться кругом, разобраться в том, что произошло, подумать о будущем. А будущее это не представляло ничего утешительнаго: без всякаго сомнения, король примет энергичныя меры, чтобы наказать возмутившихся жителей г. Лана, которые осмелились ослушаться королевскаго распоряжения и к тому же совершили целый ряд преступлений. О защите собственными силами против могущественнаго короля нечего было и думать; надобно было или смириться, или найти себе защитника, который бы мог померяться с королем. Последнее мнение одержало верх, и горожане обратились за помощью к личному врагу Людовика VI, Томасу де-Марль. Это был типичный феодал своего времени, не признававший никакой власти над собой, энергичный и жестокий, всегда имевший под рукой значительную военную силу и употреблявший ее часто для грабежа и разбоя на больших дорогах: немало купцов и пилигримов томилось в мрачных, сырых подземельях его замка, где их пытали, чтобы вымучить побольше денег. За хорошее вознаграждение он согласился помочь гражданам Лана; но и этот неустрашимый рыцарь не находил возможным защитить город от королевских войск: он предложил жителям Лана в виде надежнаго убежища свои владения. Значительное большинство их приняло предложение де-Марля, и часть ланскаго населения переселилась в его замок Креси, часть в бург Ножан. Окрестные жители, узнавши о том, что Лан оставлен без защиты, стали во множестве приходить туда в надежде на добычу. Сам отец Томаса, сир де-Куси, лично привел с этой целью своих крестьян и вассалов; «и хотя они явились последними», замечает один современник, «но добычи нашли почти столько же, как если бы раньше их туда никто не являлся». В свою очередь и приверженцы епископа подняли голову и не упустили случая выместить на оставшихся горожанах то, что они вытерпели от них во время возстания: они произвели страшную резню на улицах, нападали на несчастных буржуа в их собственных домах, преследовали их даже в церквах; многих повесили, других привязывали к хвосту лошади, которую потом пускали вскачь. О грабеже и говорить нечего: брали все, что только попадалось под руку, даже громоздкую мебель, не брезгали и дверными замками. Наконец, против горожан и их защитника выступила духовная и светская власть: Томас де-Марль был объявлен в опале и отлучен от церкви; к его врагам присоединились некоторые соседние бароны и между ними родной его отец. Де-Марль отбивался, как мог, и безпощадно разорял монастыри и духовныя владения. Сам король осадил ого замок Креси и при помощи ополчения, собраннаго из местных жителей, заставил его сдаться на капитуляцию. Де-Марль должен был принести присягу, дать залог и уплатить значительный выкуп; с горожанами же ни в какия сделки не вступали: их просто повесили. Та же участь постигла и укрывшихся в Ножане. Тела их были брошены на съедение собакам и птицам. Вслед за тем король вступил в Лан и водворил там мир. Совершены были разныя очистительныя церемонии и употреблены меры к возстановлению разрушенных церквей. Архиепископ реймсский нарочно прибыл в город, чтобы отслужить торжественную обедню за упокой душ всех тех, кто погиб в дни возстания; во время церковной службы он произнес горожанам красноречивую проповедь на текст из 1-го послания ап. Петра: «Рабы, со всяким страхом повинуйтесь господам своим, не только добрым и кротким, но и злым».

Последующая история Лана

Так кончилась первая часть той кровавой драмы, какую представляет собой история Лана в эту эпоху. Но стремление к свободе, которой уже успели вкусить горожане, было так велико, зависимое положение так невыносимо, что, несмотря на жестокую расправу, волнения скоро возобновились. И вот, в 1128 году один из преемников Годри, опасаясь новой революции, вторично даровал жителям г. Лана самоуправление на прежних началах. Грамота, данная этим епископом, была также утверждена Людовиком VI. Характерно, что при этом решили не употреблять ненавистнаго слова «коммуна», и новое свободное устройство городской общины было названо «учреждением мира» (institutio pacis).

Около полустолетия после этого Лан наслаждался миром и спокойствием под защитой своих свободных учреждений. Но когда в 1175 г. епископом сделался Рожер де-Розуа, он снова стал стремиться к уничтожению коммуны. Так как Рожер был силен своими связями с окрестными феодалами, большей частью его родственниками, то и горожане решили обезпечить себе на всякий случай союзников; с этой целью они заключили договоры с коммунами городов Суассона, Велли и Крепи, а также вошли в сношение с королем Людовиком VII; тот за известную сумму денег дал им новую хартию, подтверждающую грамоту его отца. Епископ произвел попытку добиться своей цели с оружием в руках, но эта попытка не имела успеха. За то, когда в 1180 г. умер Людовик, он успел убедить его преемника Филиппа-Августа в правоте своего дела; главным аргументом были, конечно, деньги. В 1190 г. новый король издал указ, которым уничтожалась ланская коммуна, так как она нарушала права и вольности местной церкви; сделал это Филипп II «из любви к Богу и пресвятой Деве Марии», «желая избежать всякой опасности для своей души», а также для того, чтобы обезпечить себе «благополучный исход паломничества в Иерусалим, которое он должен предпринять». Однако уже в следующем году благочестивый король решил пренебречь спасением своей души и за приличное вознаграждение со стороны горожан возстановил коммунальную хартию. После этого прошло еще сто лет, в течение которых отношения между горожанами с одной стороны и епископом и членами местнаго духовенства—с другой, естественно, оставались натянутыми, что подавало повод к постоянным недоразумениям и даже столкновениям. В 1294 г. два рыцаря, родственники одного из клириков местнаго капитула, поссорились с каким-то буржуа и поколотили его в его собственном доме; на шум прибежали соседи и, вооружившись палками и камнями, стали преследовать рыцарей, которые обратились в бегство и нашли себе убежище в епископской церкви. У дверей церкви стал собираться народ, громко требуя выдачи преступников; капитул отказал им в этом. Тогда выведенная из себя толпа выломала двери, набросилась на обоих рыцарей и на того клирика, который впустил их в церковь, и избила всех троих до полусмерти. Дело приняло весьма серьезный оборот: горожане оказались виновными в нарушении права убежища и в оскорблении святыни. В оскверненной кровопролитием церкви перестали совершать богослужение, из нея вынесли церковные сосуды со святыми дарами, епископ отлучил от церкви членов городского управления и наложил интердикт на весь город. Капитул принес жалобу папе Бонифацию VIII, который обратился к королю Франции с требованием уничтожить ланскую коммуну. Филипп IV Красивый назначил следствие, и на основании данных этого следствия, представленных в парижский парламент, коммуна в г. Лане была еще раз уничтожена. Впрочем, не так-то легко было уничтожить учреждения, просуществовавшия около двухсот лет и успевшия за это время сделаться привычными и даже необходимыми населению большого города; а что это население дорожило своей свободой и умело за нее постоять, видно из предшествующей истории города Лана. Возвращение ланских горожан в прежнее положение безправных сервов, подчиненных произволу феодальнаго владельца, представляло бы теперь вопиющий анахронизм; с другой стороны, новый порядок, при котором все население государства непосредственно подчиняется центральному правительству, еще не созрел и не установился в определенныя, прочныя формы. Как бы то ни было, парламентский указ не был приведен в исполнение: капитул должен был удовольствоваться денежным вознаграждением и очистительными обрядами со стороны горожан, а этим последним была оставлена коммуна, но под одним очень важным условием—лишь до тех пор, пока это будет угодно королю. С этого времени решающим моментом в истории ланскаго самоуправления окончательно делается король: при его дворе начинают усиленно ходатайствовать горожане о прочном утверждении коммуны, епископ—об ея полном уничтожении; успех этих ходатайств изменяется, смотря по обстоятельствам; главным средством для достижения успеха всегда являются деньги. В 1322 г. Карл IV уничтожил коммуну и передал юрисдикцию, принадлежавшую выборным должностным лицам, своему ланскому прево; впрочем, горожанам удалось добиться неисполнения этого указа, и тяжба между ними и епископом возобновилась. При Филиппе VI Валуа епископ просит о приведении в действие королевскаго указа во всей его силе, заявляя, что иначе произойдут великия бедствия и что в самом городе существует много людей, которые вовсе не желают коммуны,—обстоятельство, которое следует подчеркнуть. Сначала король не обращал внимания на эти ходатайства, но в 1331 г. издал ордонанс, которым собственно и заканчивается история ланской коммуны. Филипп VI в этом своем указе заявляет, что в последнее время в те промежутки, когда в Лане была уничтожаема коммуна, город пользовался вполне удовлетворительным управлением королевских чиновников, точно так же, как и другие города, в которых никогда не бывало коммуны. В виду этого отменяется коммунальное самоуправление г. Лана, и на будущее время всеми делами будет заведывать бальи Вермандуа или его наместник. Кроме того, в Лан назначается городской прево, который будет решать все судебныя дела; он же назначит ремесленнаго старшину (maitre de tour les metiers); для сбора сумм, необходимых на разныя городския нужды, горожанам предоставляется выбирать из своей среды под руководством прево 6 доверенных лиц. Этим окончилась полная высокаго драматизма борьба жителей г. Лана за свободу и независимость. Кровавые эпизоды встречаются и в летописях других городов, которые с таким же упорством стремились сбросить с себя гнет феодальнаго произвола. Так, в Камбрэ установленная в 1076 г. коммуна несколько раз уничтожалась, но каждый раз горожане добивались ея возстановления. Еще до этого года они трижды возставали против своего сеньёра, но безуспешно, при чем первое возстание в 957 г. было подавлено с чрезвычайной жестокостью: воины епископа, ворвавшись в город, перебили многих горожан, другим отрезывали ноги или руки, выкалывали глаза или же отправляли к палачу, который клеймил им лбы каленым железом.

Успех борьбы часто облегчался тем обстоятельством, что в городе был не один, а два или несколько сеньёров, которые сплошь и рядом соперничали друг с другом: случалось, что подданные одного феодальнаго владельца во время возстания находили себе деятельнаго союзника в лице сеньёра другой части города. В Оксерре, напр., граф дал свое согласие на установление коммуны на зло епископу, в Амьене же, наоборот, епископ стал на сторону горожан против графа.

Значение коммунальнаго движения

История ланской коммуны типична для многих французских городов, но далеко не для всех. Не говоря уже о том, что во многих из них, как мы увидим ниже, никогда не было коммунальнаго устройства, даже те, которые становились коммунами, достигали этого невсегда путем открытой борьбы. Не раз феодальный владелец города добровольно соглашался даровать своим подданным самоуправление, принимая близко к сердцу их интересы; часто он делал это для прекращения смуты или для того, чтобы предупредить волнения. Примерами могут служить города Нуайон и Сен-Кантен: жители перваго из них постоянно ссорились с местным духовенством; тогда епископ (Бодри), желая прекратить эти ссоры, созвал всех жителей—клириков, рыцарей, купцов и ремесленников, и представил этому собранию грамоту, на основании которой в городе учреждалась коммуна. Это случилось в 1108 г. За несколько лет перед тем, в 1102 г., граф Вермандуа с целью предотвратить безпорядки, подобные происшедшим в соседнем городе Бовэ, даровал жителям С.-Кантена коммунальное устройство, признавать которое поклялись как духовныя лица, так и рыцари. Некоторые феодалы, особенно светские, с течением времени начали понимать, что, предоставляя городу свободу, они способствуют благополучию горожан, а также процветанию всей местности, и таким образом не только ничего не теряют, но еще и выигрывают. Наконец, в большинстве случаев как мирнаго, так и революционнаго освобождения города деньги играли весьма значительную роль; оне часто делали феодала податливее, склоняли его к уступкам, оне же обезпечивали горожанам могущественных союзников до короля включительно.

Первыя попытки городского населения выбиться из-под феодальнаго гнета встретили, естественно, решительный отпор со стороны средневековаго общества: оно было возмущено этим стремлением рабов сбросить с себя веками освященное рабское иго, оно видело в этом преступление, бунт, нарушение законов божеских и человеческих. «Коммуна, восклицает аббат Гиберт ножанский (в 1124 г.), слово новое, ненавистное! Благодаря ей, оброчники (capite censi) освобождаются от всякой зависимости и взамен этого платят лишь обыкновенную ежегодную подать; благодаря коммуне, за преступления они отвечают лишь штрафом, размеры котораго точно определены законом; от всяких других денежных повинностей, которыя несут рабы, они освобождаются». В 1099 г. Ив шартрский заявлял, что клятвы, данныя горожанам, не должны никого связывать: оне не имеют силы, так как противоречат каноническим законам и постановлениям отцов церкви. По мнению парижскаго синода, коммуны устанавливают «дьявольские обычаи, направленные к ниспровержению судебной власти церкви». Понятно, что при таком отношении горожанам пришлось употребить громадныя усилия, пролить немало крови и еще больше истратить денег, чтобы добиться желанной свободы. Но раз брешь была пробита, дело освобождения городов пошло быстрее: слово «коммуна» перестало быть новым и мало-по-малу вошло в сознание средневековаго общества, и если оно еще долго оставалось ненавистным для многих, особенно для духовенства, то во всяком случае с городским движением пришлось считаться серьезно, как с явлением, которое совершается в силу каких-то глубоко лежащих жизненных условий и притом развивается постепенно и неуклонно, с каждым десятилетием становясь все более и более значительным. Чем больше было коммун во Франции, тем легче было устроить новую коммуну в каком-нибудь городе или вообще добиться свободы и самоуправления в той или иной форме. Освободительное движение становилось настолько могучим, что уже немногие феодалы решались, во что бы то ни стало, противиться ему; большинство предпочитало уступить, пойти на сделку, так или иначе предупредить могущее произойти возстание; при этом одними руководило корыстолюбие и жадность, другими—благоразумное понимание своих истинных интересов. К аналогичным результатам стали приводить и такия случайныя на первый взгляд обстоятельства, как личныя добродетели сеньёра, забота его о благе своих подданных или же политический расчет: во Фландрии, напр., в 1127—28 гг. два соперника, заявившие права на это графство, старались превзойти друг друга в щедрой раздаче привилегий и вольностей местным городам, чтобы этим привлечь их на свою сторону. В том же направлении начала развиваться и политика королей и крупных сюзеренов. Правда, почти во всех этих случаях феодальные владельцы не дают своим городам полной свободы, а лишь обезпечивают их на будущее время от произвола в сборе податей и пошлин, в пользовании разнообразными повинностями в суде и в администрации.

Таким образом, мы видим, что далеко не все города с оружием в руках завоевали себе свободу и стали самостоятельными. Тем не менее открытая борьба горожан с феодалами занимает, безспорно, видное место в истории освобождения французских городов: она во всяком случае кладет ему прочное начало; кровавыя революции в том или другом городе представляют собой яркие признаки того, что вопрос этот достаточно назрел. Но чем более развивается освободительное движение, тем более мирный характер оно получает, встречая на своем пути все менее и менее препятствий и в то же время постоянно усиливаясь обстоятельствами, благоприятствовавшими ему. Первые крики: «коммуна, коммуна» резали ухо, возмущали общественное сознание; свободная самоуправляющаяся городская община казалась вопиющей несообразностью, так как нарушала исконныя права, перепутывала обычныя понятия. Но прошло несколько веков, и аномалией стало безправное, рабское положение городского населения, ничем не защищеннаго от произвола своего феодальнаго владельца.

В конце концов все французские города освободились от феодальнаго гнета; но степень и формы их свободы не везде были одинаковы. Здесь, как и во всем в средние века, царствовала удивительная пестрота и разнообразие. Несмотря однако на это, все освободившиеся города можно подвести под два основных типа: коммуны и villes de bourgeoisie (или villes franches).

Коммуна

Слово «коммуна» значит община, сообщество, члены котораго присягают поддерживать и защищать друг друга, верой и правдой служить всему целому; отсюда такое устройство называется иногда «присяжной общиной» (commune juree) или даже «заговором» (conjuration). В состав этой общины далеко не всегда входили все жители даннаго города. Во многих случаях членами коммуны были только владельцы недвижимаго имущества в черте городского округа. Кроме того, в коммуну обыкновенно не принимались лица, опозоренныя по суду, несостоятельные должники, больные проказой, незаконнорожденные, иногда—крепостные, лично зависящие от какого-нибудь сеньёра. Жители города, принадлежавшие к привилегированным сословиям, на севере обыкновенно также не входили в состав коммуны; напротив, на юге они большей частью являются влиятельными членами городской общины: там города были богаче и крупнее, в них издавна жили и даже занимались торговлей многие рыцари и духовныя лица, которыя более или менее сливались с высшим классом торгово-промышленнаго населения города и зачастую участвовали в приобретении им независимости. Таким образом, коммуна являлась в некоторой степени обособленным мирком, ревниво оберегавшим права и привилегии, которыя принадлежали ея членам. Чтобы вступить в эту привилегированную общину, нужно было заплатить известный взнос. С другой стороны, в виду тесной взаимной связи ея членов выступление из коммуны также сопровождалось известными формальностями: раньше, чем выйти из коммуны, нужно было с ней разсчитаться.

Другими отличительными чертами коммуны, кроме взаимной связи ея членов, являются: свобода и самостоятельность, выражающаяся в полном самоуправлении, и определенныя, точно установленныя договорныя отношения к бывшему феодальному владельцу города; условия этого договора выражены в особой грамоте, так назыв. коммунальной хартии, которую дает своим бывшим подданным, организовавшимся в свободную общину, их бывший сеньёр и которую для большей крепости подтверждает сюзерен этого сеньёра, чаще всего сам король—верховный сюзерен всей страны.

Устроивши у себя коммуну, горожане тем самым выходили из состава зависимой безправной массы населения и поднимались в верхний слой привилегированнаго феодальнаго общества. Естественно при этом, что на организации свободной городской общины отразились характерныя особенности современнаго общественнаго строя. Средние века знали только два класса людей: или лично зависимаго человека—виллана, серва, «подлаго» обывателя, лишеннаго не только каких бы то ни было политических прав, но и в большей или меньшей степени прав гражданских; или же совсем свободнаго человека, свобода котораго была сопряжена с известной, иногда весьма значительной долей политической независимости. Поэтому и коммуна получила характер независимой общины, наделенной некоторыми верховными правами, которыя в новое время принадлежат лишь центральному правительству страны, в средние же века принадлежали всякому барону, бывшему полновластным государем в своей баронии. Коммуна сделалась таким же маленьким государством в государстве, каким было в то время любое феодальное владение, с той только разницей, что в баронии государем был барон, в коммуне же верховная власть принадлежала всей совокупности ея членов и осуществлялась выборными должностными лицами. Такия коллективныя сеньёрии не были новостью в средние века: стоит только вспомнить многочисленныя аббатства и капитулы. Как сеньёрии, городской общине принадлежала законодательная власть: ея выборные правители издавали распоряжения, имевшия силу закона для всего населения коммунальной области. Они были облечены также и судебной властью над членами общины (иногда, впрочем, с некоторыми ограничениями): в знак этого на границе коммунальнаго округа ставилась виселица и позорный столб. Городския власти, подобно сеньёру, могут собирать подати и пошлины с подчиненнаго им населения. Коммуна имеет право войны и мира: она может воевать, для чего имеет свое войско—коммунальную милицию, может заключать союзы и всякие договоры с другими маленькими государствами, из которых состояло средневековое королевство; на юге, напр., города Арль, Авиньон, Марсель и сеньёр Барраль де-Бо заключили между собой в 1247 г. союз оборонительный и наступательный на 50 лет; в 1226 г. Арль посылает 12 депутатов для заключения «союза, дружбы и общения» с королем Франции Людовиком VIII. Символами коммунальной независимости являются печать и башня (beffroi), на которой висели призывные колокола. На вышке этой башни помещались сторожевые, которые зорко оглядывали горизонт и тотчас били в набат, как только замечали появление какой-нибудь опасности; в те же колокола звонили, чтобы призвать обвиняемых в суд, чтобы возвестить работникам о начале и конце рабочаго дня, а всем жителям города о солнечном восходе или о том, что наступил час тушить огни. На звуки этого колокола иногда собирались граждане на вече для обсуждения разных важных вопросов. В нижнем этаже башни помещалась зала, где заседал городской совет, а также муниципальный архив и арсенал. Если в каком-нибудь городе уничтожалась коммуна, то обыкновенно отбирали у мэра печать, снимали вечевой колокол, а самую башню разрушали до основания.

Сеньёр города

Так как коммуна приравнивалась к сеньёрии, то она должна была занимать определенное место в феодальной иерархии; нет барона, у котораго бы не было сюзерена,—сам король держит свою землю от Бога,—и у коммуны был свой сюзерен (обыкновенно бывший феодальный владелец города или же король), который был обязан не только уважать ея права и привилегии, но и оказывать ей покровительство и защиту, в чем он торжественно присягал. С своей стороны, коммуна несла по отношению к этому сюзерену все обязанности настоящаго вассала. Ея представители приносили сюзерену присягу, в которой клялись «верно служить ему и оберегать его тело, члены, жизнь и владения» от врагов; присяга эта возобновлялась при перемене как сеньёра, так и городских правителей. В качестве вассала коммуна была обязана своему сюзерену военной повинностью (ost et chevauchee), размеры которой были точно определены; кроме того, она должна была помогать ему деньгами в обычных «четырех случаях». В свою очередь и коммуна могла иметь своих вассалов: так, напр., в 1220 г. два рыцаря принесли присягу в верности (hommage) Авиньону за те деревни и замки, которые они держали от этого города; в Нормандии г. Руану присягали соседния сельския коммуны. Не всякая коммуна, конечно, в действительности осуществляла все свои верховныя права в качестве коллективной сеньёрии; не всякий коммунальный город был на самом деле настоящей республикой. Но то же самое можно сказать и о баронах, с которыми мы сравнили свободныя городския общины: каждому барону в принципе принадлежали верховныя права государя, но далеко не каждый барон на самом деле пользовался ими. Дело в том, что в средние века мало было иметь какое-нибудь право: необходимо было еще обладать достаточной силой, фактическим могуществом, чтобы на практике воспользоваться этим правом; а между тем многие города, особенно на севере Франции, были слишком слабы и ничтожны для этого. Кроме того, не все они при одинаковых обстоятельствах добились свободы. Одни завоевали ее с оружием в руках; но победа горожан над феодальным владельцем далеко не всегда бывала полной и окончательной. Другие получили свободу путем мирнаго соглашения, заключили со своим сеньёром сделку, и в коммунальной хартии, в которую занесены были условия этой сделки, были приняты во внимание интересы обеих договаривающихся сторон, т. е. не только горожан, но и их бывшаго владельца, сохранявшаго иногда часть своих прежних прав. Естественно поэтому, что во многих случаях независимость коммуны, ея суверенитет оказались в большей или меньшей степени ограниченными.

Городской совет

В принципе коммуна пользовалась полным самоуправлением и свободой в своих внутренних делах; но на практике, совет, как увидим ниже, этот принцип нередко нарушался. Все коммунальныя дела ведались выборным городским советом, члены котораго назывались жюрэ (jures, iurati), пэрами или эшевенами (echevins, seabini). Число их колебалось от 12 (в Перонне), 13 (в Бовэ) до 100 (в Руане) и даже более; в Бордо в XIII в. было 2 совета, один в составе 30, другой—300 членов. Такое же разнообразие замечается и в способе их избрания, а также в организации городского совета: нет, кажется, избирательной системы, которая бы не практиковалась в той или другой коммуне. В Руане, напр, а также в других городах, где действовало руанское право, должность пэра была пожизненной; когда пэр умирал, оставшиеся в живых члены совета выбирали ему преемника; всех пэров было 100; они выделяли из своего состава комиссию из 24 жюрэ, которая в свою очередь распадалась на 2 подкомиссии: одну из 12 эшевенов и другую из 12 советников; пэры собирались раз в две недели по субботам, жюрэ—еженедельно, эшевены—2 раза в неделю; последние заведывали текущими делами, составляя то, что теперь у нас называется управой. В Марселе из 89 членов совета 80 принадлежали к классу богатой буржуазии, 3 представляли сословие клириков, имеющих степень доктора; остальныя 6 вакансий были замещаемы ремесленными старостами. В Арле в совете заседали архиепископ, консулы и наиболее значительные из граждан. В Монпелье граждане выделяли из своей среды избирателей второй степени; эти последние вместе с выходящими в отставку консулами выбирали 60 нотаблей, из которых посредством жребия избиралось необходимое число должностных лиц. В Бовэ 13 пэров выбирались 22 местными промышленными корпорациями, при чем 7 приходились на долю одной только корпорации менял, т. е. крупных капиталистов, денежной аристократии; все остальныя 21 корпорация выбирали 6 пэров. В Athyes 12 жюрэ избирались ежегодно всем населением города. В Амьене каждый год старосты ремесленных корпораций выбирали 12 эшевенов, которые, в свою очередь, избирали себе еще 12 товарищей; таким образом составлялся совет из 24 членов. В Перонне 2 старосты выбирают 24 избирателей, которым уже принадлежит выбор 12 жюрэ. В Камбрэ членов городского совета назначал архиепископ.

Мэр

Главою городского правительства был мэр или, как его называли на юге, консул (а также синдик); мэр был обыкновенно один, редко 2; число консулов колебалось от 2 до 6, иногда их было больше. Способы их избрания были также различны: во многих случаях мэра выбирали члены городского совета, иногда—их избиратели, т. е. старосты корпораций, при чем их свобода выбора была ограничена: они могли лишь выбрать одного из трех кандидатов, которых им указывали выходящие в отставку члены городского совета и мэр. Наконец, в некоторых городах в избрании мэра решающее значение имел сеньёр города: по Establissements de Rouen, напр., сто пэров выбирали из нотаблей города трех кандидатов; одного из них герцог или король утверждал в должности мэра. В Лектуре и Альби консулы избирались народным собранием; но чаще всего на юге Франции эти должностныя лица представляли собой в определенной пропорции два класса, входившие в состав городского населения: собственно горожан (буржуа) и знатных, принадлежащих к коммуне. В Арле сначала было по 2 консула обеих категорий; впоследствии эти числа изменились на 4 и 8; в Корде консулов было 2 и 6, в Рабастане 2 и 8. В Ниме в 1208 г. решили, чтобы в интересах согласия между обеими группами населения на будущее время консулов из знати выбирали горожане, а консулов из горожан—знатные. Так как раздоры и междоусобия составляли больное место средневековых городов, то случалось, что некоторые из них призывали себе правителя со стороны, который бы не принадлежал ни к какой из городских партий: в первой четверти XIII в. мы видим таких чужеземцев во главе Марселя, Арля и Авиньона; они назывались подеста, пользовались диктаторской властью и были большею частью знатными выходцами из Италии.

Мэр был главою муниципальнаго управления: он созывал городской совет, председательствовал на его административных и судебных заседаниях, хранил коммунальную печать и ключи от городских ворот; он же предводительствовал коммунальной милицией и являлся представителем коммуны во всех ея внешних сношениях. В Амьене мэр имел право назначать некоторых низших должностных лиц; в Руане власть его была особенно значительна; в Байонне должность мэра получила специально военный характер—другия обязанности, соединенныя с нею, лежали на помощник мэра.

Кроме мэра и членов городского совета, в состав коммунальной администрации входил ряд низших должностных лиц, как-то: казначей (иногда, впрочем, эту должность исполнял один из жюрэ); клерк—по нашему секретарь и делопроизводитель (лицо весьма влиятельное); сержанты, исполнявшие должность судебных приставов, а также полицейских чиновников; сторожевые, которые стояли на часах на городской башне и звонили в колокола; привратники и др. Все эти городские чиновники и служители назначались мэром или членами совета, иногда же их избирателями, т. е. старостами промышленных корпораций. Таков был состав коммунальной администрации, которой принадлежала весьма значительная власть над членами городской общины; всякий ослушник строго наказывался—в виде крайней меры его могли изгнать из коммуны, отобрать его имущество и даже срыть до основания дом, в котором он жил.

Участие народа в управлении

Народная масса в управлении коммуной играла весьма незначительную роль: время от времени народ собирался по звону вечевого колокола, но вся его роль ограничивалась тем, что он выслушивал и принимал к сведению то, что постановляли правители. Только в исключительных случаях, да и то в позднейшую эпоху, выступает он в более активной роли: в Лионе, напр., в 1292 г. народ собирают, чтобы он высказался за или против принятия покровительства французскаго короля; почти в то же время (1283 г.) королевские чиновники, присланные в Руан, чтобы привести в порядок коммунальные финансы, производят это в присутствии народнаго собрания; в 1320 г. мэр Аббевиля, обвиненный в лихоимстве, оправдывается перед вечем и защищает свое управление от нападок членов городского совета; в 1332 г. мэр Сен-Жан-д’Анжели созывает всех членов коммуны, чтобы обсудить союзный договор и принять новый налог; в 1320 г. королевские комиссары, явившись в Санлис, собирают вече и опрашивают горожан одного за другим, хотят ли они сохранения коммуны или нет,—и громадное большинство дает отрицательный ответ. Самый важный вопрос, в котором больше всего и легче всего могло бы выразиться народоправство,—вопрос о способе избрания должностных лиц‚ решался, как мы видели, далеко не в пользу демократии. Напротив, правительство большей части коммунальных городов, по крайней мере, в период существования коммун, представляет собой настоящую олигархию: вся власть в них принадлежит немногим богатым фамилиям, из которых образуются как бы правительственныя династии; члены этих «линьяжей» крепко держат в своих руках главныя муниципальныя должности. Такому положению дел как нельзя более соответствует канцелярская тайна, которой окружены были действия коммунальнаго правительства: в Руане, Аббевиле, Суассоне и др. городах виновный в разглашении этой тайны лишался своей должности; пэры Санлиса в конце XIII в. присудили к штрафу одного гражданина, который хвастался, будто знает все, что происходит в заседаниях городского совета. Должностныя лица, пользовавшияся весьма значительной властью и притом получившия эту власть не в силу народнаго избрания, естественно, часто возбуждали против себя нарекания в среде городского населения, тем более, что они сплошь и рядом злоупотребляли своей властью. Необходимо было оградить их от проявления народной антипатии и даже ненависти; и действительно, большинство коммунальных хартий содержат особыя постановления на этот счет: в Аббевиле значительный штраф налагался на всякаго, кто осмелится в заседании городского совета дурно отозваться о его членах или же ложно обвинить их в произнесении несправедливаго приговора; в 1300 г. один буржуа весьма непочтительно говорил о мэре, эшевенах и об их чиновниках, заявляя, между прочим, что они «обирают народ до последней нитки»; за это его лишили права обращаться к суду эшевенов, т. е. одного из самых важных гражданских прав; в Амьене оскорбление действием мэра наказывалось отсечением кулака.

Финансы

Но, несмотря на все эти устрашающия постановления, недовольство народа своими правителями росло и росло и под конец стало проявляться с необычайной силой и резкостью. Самой слабой стороной коммунальнаго управления были финансы. Расходы свободной городской общины были очень велики и обременительны. Мы уж не говорим об обыкновенных расходах на текущия общественныя нужды: они были ничтожны в сравнении с расходами чрезвычайными. За то эти последние доходили иногда до громадных размеров. Прежде всего горожанам приходилось платить—и платить очень дорого—за свою свободу и самоуправление; они или единовременно вносили своему бывшему феодальному владельцу крупную сумму, или же выплачивали ему ежегодную ренту,—иногда и то и другое вместе. Платить приходилось не только своему сеньёру, даровавшему коммунальную хартию, но и королю, который утверждал ее. Редко горожанам удавалось сразу добиться полной свободы и независимости: зачастую сеньёр оставлял за собой более или менее значительную часть своих феодальных прав над коммуной и ея членами—их надо было выкупать одно за другим. Откупившись, наконец, от подданства и ставши в вассальныя отношения к своему сеньёру, коммуна, как было указано раньше, продолжала нести известныя повинности, из которых самая тяжелая была военная: сначала горожане несли ее натурой, потом стали мало-по-малу заменять ее ежегодным денежным взносом. Из истории г. Лана мы видели, что добиться устройства коммуны еще не значило обезпечить себе навсегда свободу: коммуне неоднократно грозили уничтожением, и каждый раз несчастные буржуа должны были раскошеливаться, чтобы сохранить за собой права, купленныя такой дорогой ценой. Все это были расходы, так сказать, нормальные; но и кроме этого постоянно представлялись разные экстренные случаи, к которым придирались, чтобы выманить у горожан более или менее значительную сумму. Любопытен в этом отношении отрывок из записи расходов нуайонской коммуны за 1260 год: «Когда король (Людовик Святой) отправлялся за море, мы дали ему 1500 ливров (около 150 т. франков на теперешния деньги). Когда он был за морем, королева дала нам знать, что король нуждается в деньгах, и мы дали 500 ливров. Когда король вернулся из-за моря, мы ему заняли 600 ливр., из которых получили только 500, а 100 оставили ему. Когда король заключил мир с английским королем, мы дали 1200 л. Каждый год мы должны платить 200 л. за коммуну, которую нам даровал король; кроме того, подарки проезжающим через город (знатным) особам ежегодно обходятся нам в 100 л. и даже более. Когда граф анжуйский (брат короля) был в Эно (Hainaud), нас известили, что он нуждается в вине; мы послали ему 10 бочек, что стоило вместе с доставкой 100 лив.» Кроме того, граждане Нуайона послали графу 500 сержантов, чтобы охранять его владения, а также телохранителей,—все это обошлось в 1100 л. Наконец, «когда королевская армия выступала, нам сообщили, что графу нужны деньги и что с нашей стороны было бы подлостью не прийти к нему на помощь; мы заняли ему 1200 л., но из них скинули со счетов 300 для того, чтобы получить расписку с приложением печати на остальные 900».

Весьма важную статью расходов для каждой коммуны составляли судебные штрафы. Безпокойные горожане находились в постоянной борьбе с своим сеньёром и другими феодалами, а также с капитулами из-за юрисдикции, права обложения, повинностей и т. п. Озлобленные этой борьбой буржуа позволяли себе иногда крайне резкия выходки против своих врагов, особенно против духовенства: они нарушали права своих противников, творили над ними насилия и всякия беззакония, не останавливаясь даже перед кощунством. Однажды граждане С.-Рикье решили насмеяться над монахами местнаго аббатства, с которым они были постоянно на ножах. Ежегодно в праздник Lendit монахи устраивали торжественную процессию, в которой несли мощи основателя своей общины и мощи св. Вигора. Но в 1264 г. жителям этого города пришлось полюбоваться процессией совсем иного рода. Буржуа взяли дохлую кошку и положили ее в раку, подобную той, в которой хранились мощи св. Рикье; в другой раке поместили лошадиную кость, долженствующую изображать руку св. Вигора. Затем, напяливши на себя шубы, понесли эти предметы по городским улицам, пародируя торжественное шествие монахов. Вдруг явились какие-то два субъекта и стали между собой ожесточенно драться; процессия остановилась, и из толпы раздался возглас: «Святой Рикье! ты не пойдешь дальше, старина, пока не водворишь мира между этими двумя врагами!» Едва это было сказано, как борцы прекратили драку, пали друг к другу в объятия и обменялись братским поцелуем. Вся толпа стала кричать о «чуде», совершенном мощами св. Рикье. Но этого мало: горожане построили часовню с роскошно убранным алтарем и поместили туда раки с кошкой и лошадиной костью. Наивные богомольцы и путешественники, не подозревая о кощунстве, заходили сюда поклониться мощам святых угодников. Два дня простояла часовня, вокруг которой буржуа устраивали неприличные танцы.

Столкновения горожан с духовенством и феодалами были самым заурядным явлением. И каждый раз, когда эти столкновения принимали слишком серьезный характер, дело кончалось обращением к королевскому парламенту, который рано присвоил себе право суда над коммунами. Парламент не щадил горожан и приговаривал их к денежному штрафу, который иногда доходил до огромных размеров: так, напр., в 1305 г. коммуна г. Бовэ должна была уплатить 10 т. ливров, т. е. более миллиона франков.

Финансовый упадок коммун

Откуда же брала коммуна деньги, чтобы погашать все эти чрезвычайные расходы? Главным, основным источником дохода был прямой налог на членов коммуны. Но сбор этого налога был сопряжен с огромными затруднениями: некоторые совсем уклонялись от его уплаты, другие утаивали значительную часть своего имущества, чтобы уменьшить оклад; многие оказывались не в состоянии платить, и недоимки накоплялись иногда за 10 и более лет. Раскладка подати почти никогда не обходилась без злоупотреблений: стоявшие у власти богатые буржуа пускали в ход все свое влияние, чтобы свалить главную тяжесть податей на низшие классы, которые, разумеется, не в состоянии были ея вынести. Отсутствие правильной отчетности давало коммунальным правителям полную возможность не церемониться с общественной казной: Бомануар (писатель конца XIII в.) разсказывает, что должностныя лица, отслуживши свой срок, передавали власть своим братьям, племянникам и другим родственникам и, когда по прошествии 10—12-ти лет граждане требовали у них отчета, то заявляли, что дали уже отчет друг другу. Если мы прибавим к этому отсутствие бюджета, котораго не знали в средние века, ведение денежнаго хозяйства изо дня в день, как придется, то получим полную картину печальнаго положения коммунальных финансов. Правительству любой коммуны на каждом шагу приходилось считаться с недостатком денег на покрытие какого-нибудь текущаго расхода, с хроническим превышением расходов над доходами. Единственным средством выйти из подобных затруднений казался заем, и коммуны стали пользоваться этим средством так широко, что скоро окончательно запутывали свои денежныя дела. По сделанным займам приходилось платить 10—15%, иногда даже до 25-ти, или же выплачивать кредитору пожизненную ренту; благодаря этому, ежегодный дефицит только увеличивался, так как никаких существенных мер для устранения зла не принимали, и все оставалось попрежнему. Займы приходилось делать все чаще и чаще, пока, наконец, не наступал момент полнаго банкротства: кредит оказывался исчерпанным, по прежним обязательствам нечем было платить. Тогда коммуна обращалась к королю, который поручал своим чиновникам привести в порядок денежныя дела, своей властью принимал меры, чтобы обезпечить этот порядок на будущее время и обыкновенно сохранял за собой контроль над финансовым управлением коммуны; иногда такая ликвидация сопровождалась уничтожением коммуны в данном городе. Период финансоваго банкротства свободных и независимых городских общин начался со второй половины XIII в.

Политическое вырождение коммун

Параллельно с этим развивался и процесс политическаго крушения коммун. Мы видели, что коммунальное устройство в громадном большинстве французских городов носило аристократический характер. Такое положение дел неминуемо должно было привести к борьбе народной массы с правительственной аристократией. Пока все силы, все внимание городского населения было поглощено борьбой с феодальным владельцем, все классы горожан являлись тесно сплоченными этим общим делом, сознанием общей опасности. Но как только цель была достигнута и коммуна обезпечивала, себе более или менее прочное существование, так тотчас же обнаруживался разлад между отдельными составными частями коммуны: все ярче и ярче выступала разница интересов богатых и бедных, хозяев и работников, правящих и управляемых. В 1233 г. в Бовэ произошло кровавое возстание городской черни против «менял»; порядок был возстановлен, только благодаря вмешательству короля. В Генте для прекращения распри между низшими слоями населения и городским правительством в 1275 г. потребовалось посредничество графини фландрской и третейский суд с.-омерской коммуны, постановивший, что все распоряжения гентских эшевенов, которыя покажутся народу нарушающими его интересы, будут передаваться на разсмотрение графа фландрскаго. Почти в то же время в Дуэ рабочие ткацкаго цеха возстают против своих хозяев. В Аррасе рабочие разбивают дома своих цехмейстеров (ремесленных ста рост) и разгуливают по городу с знаменами, громко требуя смерти мэра и эшевенов. В Сане в 1283 г. городския партии не могут прийти к соглашению относительно выбора должностных лиц, и дело окончилось тем, что весь состав муниципалитета был назначен королем; в Дижоне по такому же поводу король не только назначил своей властью членов городского правительства, но и совсем уничтожил коммуну. Сначала городская аристократия пыталась насильственными мерами удержать за собой свое привилегированное положение: так, в 1245 г. в Дуэ ремесленникам и черни под страхом суроваго наказания были запрещены какия бы то ни было сообщества, опасныя для существующаго порядка. Но натиск демократии был слишком силен, и высшей буржуазии пришлось сделать мало-по-малу целый ряд уступок: ремесленныя корпорации получили более широкое участие в выборе должностных лиц; рядом с прежним муниципалитетом во многих коммунах стали представители народной массы, которые защищали ея интересы, имели право контроля над финансовой частью и даже до некоторой степени участвовали в управлении городом. Таким образом, к началу XIV в. коммуны приобретают несколько более демократическое устройство, но превратиться в демократическия республики свободныя городския общины не успели: естественный ход их развития был нарушен вмешательством посторонней силы, которая с каждым годом становилась все грознее и могущественнее. Королевская власть, так успешно боровшаяся с политической независимостью феодалов и духовенства, наложила руку также и на коммунальную свободу. Мы уже видели, что коммуна, освободившись от подданства своему феодальному владельцу, становилась в более непосредственныя отношения к королю; скоро вошло в обычай, что король непременно подтверждает коммунальную хартию, а вместе с этим он не замедлил присвоить себе и право уничтожать ее; коммуны подчинились юрисдикции королевскаго парламента, который часто налагал на них огромные штрафы. Наконец, постоянныя столкновения коммуны с ея многочисленными внешними врагами, а еще более междоусобия и взаимныя распри горожан давали королю множество поводов вмешиваться во внутреннюю жизнь свободнаго города. Финансовыя затруднения приводили к королевской опеке над денежным хозяйством коммуны, распри политическия и социальныя—к опеке над ея управлением. Таким образом, в силу вещей коммуна утратила свои характерные признаки—перестала быть обособленной, независимой общиной, феодальной единицей, свободно входившей в договорныя отношения с другими такими же феодальными единицами; мы не говорим уже о тех весьма частых случаях, когда вмешательство короля приводило к прямому, формальному уничтожению коммуны в данном городе. В окончательном результате ко времени вступления на престол династии Валуа во Франции уже не было коммун, а если некоторые города еще и сохранили это название, то лишь в виде переживания: здесь, как и во многих других случаях, форма пережила содержание, когда-то ее наполнявшее.

Таким образом, горожане, которые в начале XI в. были подданными феодалов, к концу XIV-го превратились в подданных короля. И это уже большой шаг вперед; но прежде, чем достигнуть такого положения, они пережили несколько веков борьбы за свободу. Городское население за это время научилось сознательно относиться к своим интересам, энергично отстаивать свое право, жертвовать для свободы и имуществом, и жизнью. Подобный исторический опыт не мог пройти безследно, и, действительно, он создал из французской буржуазии крупную общественную силу, третье сословие, которое еще в средние века с честью заняло свое место рядом с первыми двумя сословиями, а в новое время оказалось достаточно сильным, чтобы одержать над ними верх. Коммунальная форма городской свободы, как форма чисто средневековая, связанная с обособленностью и политической независимостью города, просуществовала сравнительно недолго: вместе с другими средневековыми явлениями она исчезла, но, несмотря на это, она оказала глубокое влияние на судьбу городского населения во Франции.

Ville de bourgeoisie

Как уже было упомянуто раньше, далеко не все французские города прошли через эту форму свободы. Большинство из них никогда не было коммунами. Но и в их положении произошло существенное изменение во вторую половину средних веков: жители этих городов, оставаясь подданными своих феодальных владельцев, получают от них целый ряд привилегий, касающихся разнаго рода повинностей, податей и пошлин, а также суда и даже администрации. Почти всегда эти привилегии сопровождаются и дарованием личной свободы горожанам, т. е. права свободнаго перемещения, вступления в брак и распоряжения своим имуществом. Первые случаи такого наделения горожан привилегиями встречаются уже в конце X в., в XI в. они еще довольно редки, но в течение XII и XIII столетий почти все французские города переходят в этот разряд так называемых villes franches или villes de bourgeoisie. Иногда горожане сами присваивают себе известныя права и вольности, пользуясь удобным случаем, и сеньёру остается лишь признать совершившийся факт; чаще же всего сами феодальные владельцы даруют подвластным им городам большую или меньшую степень свободы. При этом некоторыми из них руководит правильный расчет, разумныя хозяйственныя соображения: чем выше материальное благосостояние горожан, тем больше доходов будет получать сеньёр с принадлежащаго ему города, а так как личная и имущественная необезпеченность, произвол в обложении податями и пошлинами, злоупотребления феодальной администрации—все это в корне подрывает благосостояние торгово-промышленнаго городского населения, то, следовательно, нужно все это устранить. Такая разумная хозяйственная политика требует не только большого практическаго смысла, но и значительных средств: чем мельче хозяйство, тем скареднее хозяин, тем труднее ему вести свое хозяйство рациональным способом; вот почему villes de bourgeoisie легче всего и в большем количестве появляются в доменах короля и других крупных феодальных владельцев. Но и остальным по разным мотивам приходилось наделять свои города привилегиями и вольностями: во многих случаях сеньёр приобретал во владение город силой оружия, в приданое за женой или покупал его за деньги, и, чтобы привязать к себе своих новых подданных, оказывал им разныя милости; еще больше нуждался он в расположении горожан, когда получал владение по наследству и на это же наследство оказывались еще и другие претенденты. Нередко у города оказывалось несколько владельцев, права которых до такой степени перепутывались между собой, что не было никакой возможности разобрать в каждом отдельном случае, что кому принадлежит, кто и в какой доле участвует в получении судебной или иной пошлины; тогда совладельцы решались перенести эту мудреную задачу из области политики в область арифметики: предоставляя горожанам устраиваться, как они знают, сеньёры соглашались брать с них раз навсегда определенные платежи, которые уже и делили между собой. Многие феодалы, нуждаясь в деньгах, продавали горожанам большую или меньшую степень гражданской свободы: за известный единовременный взнос они отказывались от своей произвольной власти и точно определяли на будущее время все платежи и повинности городского населения. Наконец, чем больше появлялось привилегированных городов, тем легче становилось получать привилегии остальным: волей-неволей сеньёр соглашался на уступки, потому что иначе его город пустел, так как жители перебегали в соседния villes de bourgeoisie. Между феодалами установилась своего рода конкуренция в раздаче вольностей горожанам: каждый старался ценой привилегии не только удержать население своего города, но, если можно, и переманить к себе подданных своего соседа.

Размеры вольностей колебались в очень значительных пределах: в одних случаях привилегия касалась лишь некоторых повинностей и пошлин, суд же и управление попрежнему оставались в руках сеньёра; в других не только регулировались все денежные счеты города с владельцем, но горожане получали в свои руки и суд, и заведывание всеми своими делами: такой город отличался от коммуны только тем, что не имел политических прав и жители его не составляли присяжной общины; как бы обширны ни были привилегии villes de bourgeoisie, она оставалась все-таки в подданстве у своего сеньёра и не занимала самостоятельнаго места в феодальном обществе в качестве коллективной сеньёрии.

Орлеан

О характере привилегий, которыми был наделен такой город, лучше всего можно судить по отдельным примерам. Город Орлеан, например, расположенный на территории королевских доменов, никогда не был коммуной: все время им управляли чиновники короля—прево и сержанты. Положение жителей этого города в начале средних веков было, конечно, ничуть не лучше, чем в других городах Франции. Но, начиная с половины XI в., Орлеан получает от своего сеньёра-короля одну привилегию за другой, и в общей сумме эти привилегии настолько улучшают быт орлеанскаго населения, что окончательный результат получается почти такой же, как и в городах, переживших период коммунальной свободы и самоуправления. В 1051 г. Генрих I, по просьбе епископа и жителей г. Орлеана, издает приказ, чтобы во время сбора винограда городския ворота не запирались, так что каждый может свободно въезжать и выезжать из города, не платя при этом обычной пошлины. В 1137 г. Людовик VII запрещает своему прево и сержантам в Орлеане притеснять жителей; он обещает не задерживать горожан насильно в тех случаях, когда они будут призваны к его королевскому двору, а также не допускать никаких злоупотреблений в чеканке монеты; за это король будет получать известную подать с каждой меры зерна и вина. Через 10 лет он уничтожил в Орлеане droit de mainmorte, одну из самых тяжелых и ненавистных феодальных повинностей: в силу этого права сеньёр наследовал имущество виллана, если у того не было прямых наследников; даже в тех случаях, когда виллан получал свободу распорядиться известной частью своего имущества, его наследник должен был уплатить значительную пошлину сеньёру. В 1168 г. тот же король старается устранить злоупотребления при сборе пошлин, а некоторыя из этих последних совсем уничтожает; кроме того, он издает несколько распоряжений, благоприятствующих свободе торговли и облегчающих гражданския сделки. В 1183 г. Филипп-Август освобождает от подати (taille) настоящих и будущих жителей Орлеана, а также дарует им разныя другия привилегии, как-то: не быть вызываемым на суд дальше известных местностей, расположенных недалеко от Орлеана, не подвергаться судебным штрафам свыше 60-ти су, за исключением некоторых, точно определенных случаев, и т. д.; за это король выговаривает себе пошлину в два денье с меры вина и хлеба.

Все эти привилегии нисколько не изменяли политическаго положения горожан, которые попрежнему оставались подданными своего сеньёра; жители Орлеана не получили даже самоуправления в какой бы то ни было форме: во главе города, как и раньше, стоял королевский прево, а не выборный мэр. И тем не менее быт орлеанскаго населения под влиянием этих привилегий существенно изменился к лучшему: оно было теперь избавлено от некоторых наиболее тяжелых и стеснительных повинностей; промышленность и торговля получили возможность более свободнаго развития, более прочное и обезпеченное положение; из области суда и управления были устранены многия злоупотребления, а главное, прежний произвол, ничем не стесненный и не сдерживаемый, каждую минуту угрожавший и личности, и имуществу горожанина, постепенно уступил место определенному порядку, точно установленным правилам: под защитой этого порядка горожане получили возможность гораздо более мирнаго, спокойнаго существования; быстрее пошло вперед развитие, постепенное накопление материальных и духовных сил; прочнее оказывались уже приобретенные результаты этого развития.

Грамота Лорри

Орлеан получил свои привилегии и вольности постепенно, в течение значительнаго промежутка времени. Но бывали случаи, когда сеньёр сразу давал городу целый ряд новых прав. Мало-по-малу выработались даже известныя формы грамот, которыя заключали в себе множество отдельных привилегий относительно податей и пошлин, всевозможных сборов и повинностей, суда и т. д. Подобныя грамоты похожи были на коммунальныя хартии и так же, как оне, производили в быте городского населения резкий переворот, с той только разницей, что переворот этот касался не политическаго, а лишь гражданскаго их положения. Одной из наиболее распространенных была грамота, города Lorris et Gatinais, утвержденная Людовиком VII в 1155 г.; в течение 40 лет такая же хартия была дана еще семи городам.

Вот некоторыя из постановлений этой грамоты, заключающей в себе всего 35 параграфов.

2) Никто из жителей Lorris не должен платить ввозной пошлины за свои съестные припасы; ни весовой пошлины за хлеб, который он добудет своим трудом или трудом своего рабочаго скота; ни торговой пошлины (forage) за вино, которое он получит с своих виноградников.

3) Никто из жителей этого города не будет вытребован ни пешком, ни с лошадью в такое место, из котораго он не может вернуться домой в тот же день.

4) Никто из них не платит дорожных сборов по пути до Etampes, до Орлеана, до Милльи и до Melun.

5) Никто из идущих или возвращающихся с ярмарки или рынка в Lorris не может быть арестован или вообще подвергнут судебному преследованию, если только преступление, в котором он обвиняется, не совершено в тот же самый день.

8) Никто из жителей Лорри не должен выходить за пределы города, чтобы судиться с королем.

10) Никто не будет пользоваться какими-нибудь преимуществами относительно срока продажи вина (ban public), кроме короля, которому предоставляется начинать таковую раньше других, но только в своем погребе.

12) Если кто-нибудь поссорится с другим, но не вломится в его дом, а потом они помирятся, не принося жалобы прево, то с них не станут взыскивать штрафа ни в нашу пользу, ни в пользу нашего прево. В случае, если жалоба уже была принесена, они все-таки могут кончить дело миром, заплативши штраф; если же на них не был наложен штраф, то они ничего не должны платить ни нам, ни нашему прево.

15) Никто из горожан Лорри не обязан нам дорожною повинностью (corvee), за исключением двух раз в год, когда они должны перевезти наше вино в Орлеан, но ни в какое другое место.

17) Всякий может продать свое имущество, получивши за него деньги, уйти из города по-добру по-здорову, куда ему угодно, если только он не совершил какого-нибудь преступления в городе.

18) Кто проживет в приходе Лорри год и один день, и за это время никто не предъявит на него свои права, и ни мы, ни наш прево не запретят ему жить в этом приходе, тот может оставаться в нем и на будущее время в полной свободе и безопасности.

29) Жители Лорри могут собирать в лесу валежник для своей надобности.

32) Если кого из горожан обвинят в чем-нибудь и его нельзя будет уличить на основании свидетельских показаний, то он может очиститься принесением присяги.

35) Мы приказываем, чтобы каждый раз при смене прево или других должностных лиц в городе (sergents) они клялись нерушимо соблюдать все эти постановления.

Как видно из приведенных отрывков, все эти привилегии касались лишь гражданскаго быта городского населения, ни в чем не изменяя его политическаго положения.

Villes neuves

К той же категории villes de bourgeoisie можно отнести и многочисленныя слободы, которыя король и другие феодальные владельцы основывали на своей земле (такия слободы назывались villes neuves). Каждому из них, естественно, было выгодно иметь в своих владениях лишний поселок с рынком или даже ярмаркой и получать с его жителей и приезжих торговцев разныя пошлины; но чтобы найти охотников поселиться в новой слободе, нужно было заманить их разными льготами, обещающими спокойное и обезпеченное существование, нужно было оградить их от произвола феодальнаго сеньёра и его приказчиков и для этого раз навсегда определить виды и размеры разных податей, пошлин и повинностей. В виду этого феодал, задумавший основать слободу, заранее издавал грамоту, в которой и перечислял привилегии и вольности будущих жителей слободы.

Вот образчик такой грамоты.

«Я, Генрих, граф de-Troyes, сим объявляю: да будет ведомо всем и на будущия времена, что я установил нижеследующия правила для жителей моей слободы близ Pons-sur-Seine:

Всякий, проживающий в вышеуказанной слободе, будет платить ежегодно 12 денье и меру овса за свою усадьбу; если же он хочет получить участок пахатной земли или луга, то будет платить по 4 денье за arpent (немного менее ¹/₂ десятины). Дома, виноградники и луга могут быть проданы или отчуждены по воле того, кто их приобретет. Жители слободы должны будут выступать в поход только в тех случаях, когда я сам буду предводительствовать войском. Я дарую им, кроме того, право выбирать 6 эшевенов, которые будут заведывать делами общины и присутствовать на судебных заседаниях моего прево. Я постановляю, что никакой сеньёр, рыцарь или другой кто не может схватить и увести жителя слободы под каким бы то ни было предлогом, если только этот человек не его раб и за ним не числится недоимки.

Дано в Provins в лето от воплощения Христова тысяча сто семьдесят пятое».

С. Моравский.