3. Житие Климента, епископа болгарскаго(1)

(БОЛГАРСКАЯ ЛЕГЕНДА).

Жизнь и деяния, исповедание и отчасти повествование о чудесах иже во святых отца нашего Климента, архиепископа болгарскаго. Сочинение, написанное святым и славным Феофилактом, архиепископом первой Юстинианы и всей Болгарии и магистром риторов в Константинополе(2).

Вступление

I. Придите, чада, послушайте мене (Псал. 33.12), придите, и повем вам, вси боящиися Бога (Псал. 65.16), яко познает род ин, сынове родящиися (Псал. 77.6), и людие зиждеми восхвалят Господа (Псал. 101.19). Так говорил Давид—и мы теперь с ним; ибо величие Божие должно возвещать во всякое время и для всех; и не по этому только—ибо, сколько бы мы ни возвещали и ни изрекали, недосказаннаго останется безчисленное множество,—но потому что проповедание величества, чудес Божиих и в нерадивейших и заснувших для дел благих производит некоторое пробуждение. Многие думают, что наши времена не имеют ничего похожаго на старинныя, что, напротив, прежния и чудесами просвещались, и украшались житиями мужей, которые, будучи в теле, жили почти безтелесно, а нашему поколению ничего подобнаго не даровано от Бога; поэтому и к жизни благой, как будто бы теперешняя природа не вмещает ея, сделались жалким образом неспособными эти плохие знатоки и слишком самоуверенные; ибо существо природы все одно и то же и не изменилось, и Господь оставил Себе и в наши времена весьма много людей, которые, не преклонив колена (3 Цар. 19.18) ни перед какою дольнею тварию, во славу Отца небеснаго просияли светом жизни своея, явившись светильниками миру, содержащими в себе слово жизни. Так и болгарскую страну просветили в последния времена блаженные отцы и учители, сиявшие учением и чудесами, житием и словом явившись угодными пред Богом, коих всю жизнь описать мне хотелось, но это превосходит силы моего слова(3). Впрочем, представивши и некоторыя только черты, я могу изобразить и человеколюбие, и благодать Бога, сущаго с нами и имеющаго быть, как Он обещался, во вся дни до скончания века (Мат. 28.20), и показать всем людям, что не природа у нас изменилась, но извратилось произволение.

Изобретение письмен и перевод Священнаго Писания

II. Какие же это отцы? вы, может быть, желаете узнать. Мефодий, который украсил епархию паннонскую, будучи архиепископом моравским, и Кирилл, который, будучи велик в любомудрии внешнем, еще более был в любомудрии внутреннем и постигал природу вещей существующих, в особенности же—Единаго Сущаго, от Котораго все из небытия получило бытие. Они-то, чистотою жизни вселивши в себя Бога и страха ради, зачатаго во чреве, стремясь родить дух спасения (Ис. 26.18), вполне предавались поучительному слову, провозвещаемому на языке эллинском, и действием таковой мудрости многие были привлечены. Но как славянское племя, или же болгарское, не разумело писаний, изложенных на языке эллинском, то святые мужи находили в этом величайшее бедствие и считали для себя предметом неутешной скорби то, что светильник писаний не возжигается в мрачной стране болгарской,—смущались, сетовали и готовы были отказаться от жизни. Что же они делают? Обращают взоры свои к Утешителю, от Коего происходит первоначальное дарование языков и сила слова; от Него просят они благодати для того, чтобы изобресть письмена, сообразныя с грубостью языка болгарскаго, и перевесть божественныя писания на звуки этого народа. И действительно, предавшись строгому посту, постоянной молитве, изнурению тела, сокрушению и смирению души, они достигают желаемаго(4); ибо близ Господь, как говорится в Писании, всем призывающим Его во истине (Псал. 144.18), и еще глаголющу ти, речет: се приидох (Ис. 58. 9). Бог приближайся Аз есмь, а не Бог издалеча (Иерем. 23.23). Так и они в свою очередь ощущают благодать Духа, как утро готовое (Ос. 6. 3), и свет разума возсиял для праведников (Псал. 96.11. 111. 4), и соединенное с ним веселие разогнало прежнюю их скорбь. Итак, получивши это вожделенное дарование, они изобретают славянския письмена, переводят боговдохновенное писание с эллинскаго языка на болгарский, и стараются о том, чтобы ревностнейшим из учеников своих передать божественное учение. И немалое число людей пили от источника их учения. Из них избранными и вождями всего сонма были: Горазд, Климент, Наум, Ангеларий и Савва(5).

Путешествие в Рим

III. Знавши, что и Павел сообщал апостолам о своем благовествовании (Гал. 2.2), спешат и они в Рим, чтобы показать блаженнейшему папе труд своего перевода Св. Писания; достигли туда благополучно и не напрасно стремились. Возседавший тогда на апостольском престоле Адриан, услышавши о их пришествии, возрадовался величайшею радостью. Поражаемый издалеча громом славы, распространившейся об оных святых, он желал видеть и сияние обитавшей в них благодати и испытывал по отношению к божественным мужам то чувство, какое Моисей по отношению к Богу, желая, чтобы и лицо ему явилось и чтобы он мог видеть разумно (Исход. 33.23 и 12). Адриан уже не в состоянии был удержать себя, но, взявши весь священнический чин с находившимся тогда при нем архиерейским, вышел в сретение святым, имея, по обычаю, предносимое пред собою знамение креста и блистанием светильников знаменуя сияние радости и вместе, можно сказать, сияние принимаемых им гостей, в прославление коих славимый во святых своих Господь благоволил совершиться чрез них многим чудесам во время их вхождения. Когда же открылся пред глазами папы их труд и когда он увидел сделанный на помянутом языке перевод Св. Писания, этот плод апостольский, то не знал, что делать от радости; он ублажал святых мужей, называл их различными именами—отцами, чадами вожделенными, радостью своею, венцом веры, диадемою славы и красоты церкви. Потом что он делает? Взявши переведенныя книги, принес к святому жертвеннику, посвящая их, как некий дар, Богу и показуя, что такими жертвами плодов словесных благоугождается Бог (Евр. 13.16) и что такого рода плоды приносимые приемлет Он в воню благоухания(6). Ибо для Слова что может быть приятнее слова, разрешающаго словесных от безсловесия, так как подобное сорадуется подобному (Песн. в нед. Ваий, после еванг. на утрен.)? А мужей в церкви провозгласил апостольскими, так как они совершили подвиг равный Павлову, стремясь принести Богу жертву от язык совершенную и святую (Римл. 15.16); потом из числа лиц, сопутствовавших святым, тех, которыя, по засвидетельствованию их учителей, были довольно сведущи в языке славянском и отличались благочестивою жизнью, одних удостоил степени пресвитеров, других сделал диаконами; самого же великаго Мефодия, несмотря на то, что он долго отказывался и уклонялся, рукополагает во епископа Моравии паннонской(7), считая несправедливым не почтить именем того, кто удостоен самаго дела; ибо столь же грешно, когда кто-нибудь, будучи епископом по существу дела и по достоинству, оставляется скрываться в ряду мирян и, будучи светильником, полагается под одр неизвестности (Лук. 8.16). Итак, Мефодия римский первосвященник украшает епископским достоинством, или, лучше сказать, украшает им епископию, а Кирилла, который был истинным философом, великий архиерей призывает во Святая Святых, чтобы там, внутри скинии истинной совершать служение, и духовнее и божественнее приобщатися таин и чаши новой причащатися.

Кончина Кирилла

Святой Кирилл, как будто бы ему назначено было пребывать во плоти на столько времени, чтобы изобресть письмена и сделать перевод Св. Писания, послуживши сим воле Божией, переселяется к Богу, Который научил его разуму (Псал. 93.10). Предузнав свою кончину, он облекается в образ монашеский, котораго давно желал, но по смиренномудрию не решался принять на себя, как нечто великое и превышающее силы его, и, приобщивши свет к свету, преставился на небеса, иде же есть Христос,—покинув юдоль плача, сень омрачения, ил тинный, пришельствие в здешнем мире; дух он предал, а тело его, которое прежде естественнаго умерщвления подвергалось добровольному, с подобающими почестями и песнями, папою в сопровождении клира, погребено в храме Климента, того Климента, который сопутствовал верховному из апостолов Петру и мудрость эллинскую покорил премудрости Христовой, как служительницу своей госпоже(8). Таким образом, мудрец приемлет мудреца, великий учитель приобщает к себе глас слова, руководитель языков водворяет у себя того, кто светом познания просветил прочие языки. При сем, во свидетельство того, какая слава на небесах ожидает Кирилла, сам Бог посылает знамения и видимое делает предвестником невидимаго; потому что и бесноватые, пришедши ко гробу, получали исцеление, и во многих других болезнях благодать Св. Духа была бичем их прогоняющим; ибо, как скоро кто-нибудь или приходил ко гробу, или призывал имя богоноснаго сего отца, по мере веры находил избавление от своего недуга; поэтому Кирилл велик был в устах римлян, а еще более в их душах. Итак, чудотворения служили основанием славы его, а эта слава—достижением высшей почести, а почесть сего святого—утверждением славы Божией(9).

Мефодий епископ Моравии

IV. Такова была кончина Кирилла, и такова честь воздана ему от священнейшаго папы и от Бога. Мефодий же, потерявши своего сотрудника и сопутника, который во всем был ему настоящим братом, по плоти и во Господе, скорбел в душе своей по чувству человечества и увлекался привычкою, но, с другой стороны, столько же, если только не больше, и утешался, надеясь в Кирилле иметь помощника в служении учительства тем более, чем действительнее дерзновение, которое он имеет, по отрешении от плоти, приближаясь к Богу. Когда же наступило время Мефодию отправиться в епископию той страны, он, простершись на гробе брата и многократно повторяя дорогое имя Кирилла, оплакавши плотское свое одиночество и испросивши себе молитв его, отправился с учениками в путь. Прибывши в Моравию, он был истинным епископом, отпечатлевая в себе все те черты, в которых у ап. Павла представлен образ епископа (1 Тим. 3.2 и сл.), и просиявая пред всеми учением; ибо он не зарывал таланта, не продавал благодати дара духовнаго и власть свою не превращал во власть величия и удовольствия внешняго; напротив, всем сообщал дарованное ему благо, одинаково распространяя светозарный луч слова, и не назначая известной меры в даянии пищи евангельской. Тот, кто и прежде епископства так прилежал слову учения, не подвергаясь притом никакой опасности за свой образ действий, теперь, когда вверено ему самое дело, когда он получил священный залог и уже знал, что горе апостолу неблаговествующему, не должен ли был прилепляться к учению, предаваться ему вполне и весь день поучаться словесам Божиим, вселяющим в него сладость паче меда и сота? Действительно, он и Ростислава, который был князем моравским, не переставал каждый день вразумлять и направлять душу его по заповедям Божиим, и также поучал Коцела, бывшаго правителем всей Паннонии, убеждая его страху Господню пригвоздиться и, им удерживаясь и управляясь, как бы некоею уздою, уклоняться от всякаго зла.

Обращение в христианство Бориса, князя болгарскаго

Кроме того, болгарскаго князя Бориса, который жил во времена греческаго императора Михаила, великий Мефодий, еще прежде сделавши чадом своим и пленивши его отечественным своим (греческим) языком, во всех отношениях прекрасным, в это время непрестанно осыпал благодетельными дарами словес и поучений(10). Этот Борис был вообще муж ума праваго и к добру расположеннаго; при нем и народ болгарский начал просвещаться св. крещением и христианством, в то время как и эти святые мужи, т. е. Кирилл и Мефодий, увидевши множество верующих и заметивши, что чад, раждающихся водою и духом, становится все более, а пищи духовной для них совсем недостает, изобрели письмена, как мы об этом сказали выше, и переложили Св. Писание на болгарский язык, чтобы родившияся чада Божия достаточно имели божественной пищи и могли достигать исполнения духовнаго и приходить в меру возраста Христова. Таким образом, болгарский народ, оставив скифское заблуждение, познал истинный и прямой путь, который есть Христос, и, наконец, хотя и поздно и уже в 11-й или 12-й час, вошел в вертоград божественный, по благости их Призвавшаго; ибо призвание этого народа последовало в лето от сотворения мира 6377(11).

Борьба с немецким духовенством против filioque

V. Итак, великий Мефодий не переставал каждый раз делать князьям наставления всякаго рода, то руководствуя их к благочестивой жизни, то предлагая им чистое учение церкви, как бы царскую и неподдельную монету, и во всей целости и неповрежденности напечатлевая его в душах их. Ибо и тогда уже были люди, которые хотели преобразовать и изменить догматы, поставленные отцами нашими в церкви Божией, и порчею, введенною франками, многие заразили свои души, утверждая, что Сын рожден от Отца, а Дух Святый исходит от Сына. Против них возставши, св. Мефодий, частию из слов самого Господа, частию из ученый св. отцов старался уничтожить мудрование и всякое возношение ума, взимающагося на разум Божий и таким образом многих привел в послушание Христово (2 Коринф. 10. 5), обращая их от неправаго учения к учению истинному и чистому и из недостойных изводя их честными (Иер. 15.19),—почему он и был и назывался устами Божиими. Таким образом, число верующих с каждым днем умножалось, и слово Божие росло, как говорится у евангелиста Луки об учении апостолов, или, по словам Ветхаго Завета (2 Цар. 3.1), дом Давидов возвышался и укреплялся, а дом Саулов упадал и изнемогал, уменьшаясь с каждым днем. Секта же еретиков, побеждаемая силою и истиною слова, что только могла, или, лучше сказать, что ей внушал отец лжи, который есть человекоубийца искони и в злодеянии хвалится, то и делала, безчисленными озлоблениями и искушениями стараясь угнетать святого; так как они и Святополка, сделавшагося после Ростислава князем моравским, человека грубаго и сущности добра не понимающаго, уловивши лестию, совершенно подчинили своему учению. Он, будучи рабом удовольствий женских и валяясь в грязи нечистых дел, мог ли не предаться умом своим скорее им (еретикам), отворяющим ему двери к удовлетворению всех страстей, нежели Мефодию, посрамляющему душетленную горечь всякаго удовольствия?(12)) Ибо что выдумал Евномий, начальник ереси аномеев, для того, чтобы привлечь к себе больше учеников, то же замыслило и безумное порождение франков, т. е. все прощать грешникам так, без всякаго со стороны их сокрушения и раскаяния, за одно согласие с своими догматами, и позволять им провождать жизнь в нечистоте за то только, чтобы доставить успех превратному своему учению, подобно таким людям, которые в обмен друг другу дают один—помет, а другой—грязь; и достойны они этих сокровищ за такую продажу, в которой и покупка нечиста, и плата отвратительна(13). Таким образом, Святополк, будучи развращен этими людьми, которые все ему позволяли, весьма мало обращал внимания на то, что говорил ему Мефодий; напротив, он обращался с ним, как с своим врагом (Сирах. 1.25); ибо мерзость грешнику благочестие, как говорится в Писании. Но чего не говорил великий Мефодий в утешение и чего не представлял в угрозу князю? То на основании божественнаго писания вводил он правоту учения и убеждал внимать ему, как строителю жизни и источнику спасения; ибо и Господь учил, что в испытании писаний заключается живот, и Исайя заповедует нам почерпать воду не из нечистоты ересей, но из источников спасения (Исайи 12.3); то устрашал его тем, что, если он присоединится к еретикам, то погубит и себя, и всех своих подданных, сделавшись удободоступным и удобопобеждаемым для врагов; ибо нечестие хоть и расцветает ненадолго, но впоследствии цвет этот осыпается (Димосф. Олине. 2.10), чтобы благочестивые люди не научились злу; это, говорил он, последует с князем после его смерти, что и сбылось, согласно с предсказаниями святого. Ибо, доколе Мефодий находился в живых, дотоле ни князь не разродился еще пагубным плодом своего сердца, но носил в себе василиска, кроющагося и питающагося в яйцах аспидовых, ни правосудие не поражало его бичем своим, но, хоть держало лук напряженный и показывало сверкающий меч, но не пустило еще стрелы в сердце врага и не утвердило руку на поражение; но когда и святого не стало, и всякая злоба возстала, не скрывая уже срамоты своей под какою-нибудь завесою и маскою, но безчинствуя на подобие блудницы и воздвигая гонение на правоверных, тогда и Бог не преминул покарать князя. Но об этом после.

Кончина Мефодия. Горазд, его преемник в Моравии

VI. В то время Мефодий предсказал князю о собственной своей кончине, долженствовавшей последовать через три дня(14), делая это предречение, как я думаю, в подтверждение того учения, которое он безпрестанно старался внушать; ибо, если это предречение, исполнившееся на самом деле, представляло его пророком, получившим прозрение будущаго от Духа, то очевидно, что и учение, им распространяемое, есть духовное и боговдохновенное. Созвавши учеников своих, он, по примеру Павла или, лучше сказать, Самого И. Христа, увещевает их и утверждает прощальною своею беседою, изображая чадам наследие благое и достойное трудов, подъятых им для того, чтобы стяжать это достояние. Что же это за наследие? может быть, вы захотите узнать. Словеса Божия, вожделенна паче злата и камене честна многа (Псал. 18.11), и мудрость, которую лучше есть куповати, нежели злата, сокровища и сребра. Возлюбленные мои, говорит он, вы знаете силу еретиков в злобе (2 Кор. 4.2), и как они, искажая слово Божие, всячески стараются напоить ближних учением превратным и нечистым, принимая и употребляя в пособие два средства,—убеждение и строгость, одно для людей более простых, другое для боязливых; но о сохранении ваших душ неприкосновенными от того и другого я надеюсь и молюсь; ибо ни убедительностию слов вы не увлечетесь, ни тщетною лестию не восхититесь, потому что вы основаны на камне апостольскаго исповедания и учения, на котором созданной церкви врата адовы не одолеют,—ибо верен Тот, кто обещал сие,—и никаким страхом не поколеблетесь в твердынях сердец ваших; ибо вы знаете, что говорится в Писании: не убойтеся от высоты дня (Псал. 55.3), и от убивающих тело, души же не могущих убити (Матф. 10.28). Напротив, подкрепляйте прочих хранить залог, который мы получили от апостолов и по временам от отцов и который они потребуют от нас в день воздаяния. Вот я предсказал вам и чрез это предсказание сделал вас причастными греху; аще не бых пришел (Иоан. 15.22), говорит Христос, и глаголал им, греха не быша имели; чист аз от крове вашей (Деян. 20.26.27), не обинухся бо сказати вам, напротив, делом стража, согласно с словами Иезекииля, я бдительно занимался; блюдите, како опасно ходите, не якоже немудри, но якоже премудри, и со всею осмотрительностию старайтесь сохранить сердца ваши и братий ваших; яко посреде сетей минуете и по забралом града ходить будете (Сирах. 9.18); ибо по смерти моей внидут волцы тяжцы в вас (Деян. 20.29), не щадящие стада, чтобы увлечь народ вслед за собою,—которым противостаньте вы, твердые верою; Павел это вам чрез меня завещает. Но сый над всеми Бог и Отец, и прежде век безстрастно рожденный от Него Сын и Дух Св. от Отца исходящий наставит вас на всяку истину и представит вас непорочны в похвалу мою в день Христов (Филипп. 2.16). Сказавши это и много другого, он предал дух ангелам, сопровождавшим его и сохранявшим во всех путях его, со славою занимавши архиерейскую кафедру 24 года и многим трудом и подвигом устроявши спасение не только свое, но и прочих людей; ибо он не своих выгод искал, но общих для многих людей, чтобы они спаслися, и днем, и ночью проводя время в том только, что было полезно для других. Этому служит доказательством множество пресвитеров, диаконов и иподиаконов, коих, он умирая, оставил до двухсот в церквах своей епархии; если же было столько служителей алтаря, то какое множество, надо полагать, мирян. Между ними первое место занимал Горазд, котораго выше мы видели в числе избраннейших учеников Мефодия и который от самого сего святого, предузнавшаго свою кончину, поставлен был епископом моравским(15).

VII. Но дерзновеннейшая толпа еретиков не перенесла того, чтобы видеть Мефодия и по смерти живым себе противником; придите, сказали они, насилие сотворим Горазду и уловим его лестию (Прем. Солом. 2.10-17); яко неподобно есть нашему житию его и отменны суть стези его и поносит нам грехи наши; если же его оставим в живых, то опять оживет для нас Мефодий. Таким образом, его лишают епископскаго достоинства, а некоего Вихника, который и сам упоен был неистовою ересью, и других мог упоить, а потому и предан был Мефодием с анафемою сатане вместе с сонмом людей, с ним бесновавшихся,—этого Вихника (о труды и подвиги, подъятые Мефодием! о Троица, сливаемая в личных свойствах!) возводят на кафедру, или, лучше сказать, ниспровергают чрез него епископскую кафедру, которая, сколько чрез Мефодия прославилась и возвысилась над многими другими, столько чрез Вихника, унизилась, склонившись в бездну безславия(16).

Борьба учеников Мефодия против filioque

VIII. Таким образом он захватил в свои руки епископство беззаконно, тогда как оно нисколько ему не принадлежало, учеников сам себе приявши честь и сделавши хищение (Филипп. 2.6), а званнаго от Бога оттолкнул силою мышцы грешника. Ересь поднимает теперь главу свою и превозносится над православным сонмом учеников Мефодиевых; и вот они, поднявши крик и возставши против верных, говорят: для чего вы доселе прилепляетесь к словам Мефодиевым, уже согнившим и мертвым, а не присоединяетесь к живому архиепископу и не исповедуете Сына, рожденнаго от Отца, и Духа, от Сына исходящаго? Они же чрез Горазда и Климента отвечали, что Мефодий еще жив, и мы об этом знаем совершенно от Господа, Который то говорит, что веруяй в Него, аще и умрет, оживет (Иоанна 11.25), то учит, что Бог Авраама, и Исаака, и Иакова называется Богом живых, а не мертвых; и так что же за грех с нашей стороны, что мы имеем учителя, живущаго в Боге, духовно с нами присутствующаго и собеседующаго и против вас укрепляющаго? Что же касается до новой веры вашей, мы, не находя, чтобы она подтверждалась свидетельством какого-нибудь Писания или принята была св. отцами, боимся подвергнуть себя проклятию, так как ап. Павел ясно говорит: аще кто вам благовестит паче, еже приясте, анафема да будет (Галат. 1.9). Мы веруем в Духа Сына, равно как в Духа жизни и истины, кои суть Сын (Иоан. 14.6), и признаем Духа за ум Христов; но чтобы он происходил от Сына, этого учения мы не принимали и не примем—не отречемся от веры и не будем хуже неверных (1. Тим. 5.8); нет, клянемся освящением благодати Св. Духа;—мы веруем, что Дух Святый исходит от Отца и что виновник и Изводитель Его есть Родитель Сына; но что Он также принадлежит и Сыну и чрез Него подается всем тем, которые бывают достойны; но иное дело сказать—исходит, другое—подается: первое служит к изъяснению образа бытия Св. Духа, ибо, как Сын раждается от Отца, так и Дух Святый исходит от Него; а слово «подается» объясняет не образ бытия, а указывает на обогащение и раздаяние. Чтобы уяснить это, сколько можно, каким-нибудь примером, представь себе, что какой-нибудь царь источает из своих сокровищ величайшее богатство; сын, взявши его, делает своею собственности и раздает тем, которые ему благоугождают; Царь есть Отец; богатство,—выражаясь согласно с этим подобием,—есть Дух, источаемый из неизреченных сокровищ Отца; сын царев есть Присносущнаго Отца Сын, Которому принадлежит и чрез Котораго подается Дух. Видите, как мы понимаем о Св. Духе, что Он не исходит от Сына, но чрез Него подается. Если же тебя смущает то, что Сын дунул на апостолов и сказал: примите Дух Свят (Ион. 22.22), то худо ты читал и понял Евангелие: Он дал апостолам одно из дарований Св. Духа, именно отпущение грехов, как это видно из последующаго, и Исайя действие Св. Духа называет духами (Исайи 11.2),—а не самый Дух даровал Он тогда ученикам. Ибо ясно, что, если бы Он тогда дал Св. Духа, то впоследствии сошествие Его в день Пятидесятницы или было излишне, или это было сошествие другого духа, если оно не было излишне. Какой же был это дух? Церковь доселе признает единаго Духа Святаго. Если их будет два, то который же из них не святый? Если святый есть тот, который дан был в дуновении, и если Господь дал Его самого, а не одно из дарований Духа, то явно, что Сошедший в Пятидесятницу был не святый. Но да обратится эта хула на главы ваши. Вы, полагая два начала—одно в Отце для Сына, другое в Сыне для Духа, беснуетесь каким-то новым манихейским безумием. А у нас един есть Бог, и одно начало Сущих от Него, Отец; по отношению к Сыну Он есть Отец, а по отношению к Духу—Изводитель, подобно, как солнце, будучи одно, служит началом луча и света или теплоты. Таким образом, лучу присущ свет или теплота, как и Сыну Дух, и свет принадлежит лучу, как Дух Сыну; но оба из одного начала. И как в этом примере чрез луч сообщается свет или теплота вещественному миру; так чрез Сына подается умной твари Дух Святый. Если вы другое Евангелие, как манихеи от Фомы, можете представить, в котором бы излагалось такое учение о Св. Духе, то докажите, что оно принадлежит к канону Св. Писания, и мы замолчим и даже станем почитать вас за своих благодетелей. Но если рай церкви напояется четырьмя потоками, изливающимися из одного источника,—Матфеем, Марком, Лукою и Иоанном,—на что, думаю, и вы согласны,—то кто вводит пятое Евангелие, тот проклят. Но Иоанн представляет нам Сына говорящим о Духе истины, Иже от Отца исходящем. Перестаньте же изощрять против себя грозный меч, перестаньте препираться с Сыном Божиим, великим Благовестником, из Котораго, чрез Котораго и для Котораго произошло все Евангелие; перестаньте без Духа учить о Духе, или, лучше сказать, перестаньте говорить от духа противнаго.

IX. При этих словах сообщники Вихника не могли удержать себя и, зажавши уши, как никогда побивавшие камнями Стефана, мужественнаго свидетеля Слова,—это только хорошо и сделали они, как недостойные слышать такия слова,—начали кричать и приводить все в безпорядок и чуть не подняли рук на православных, утружденному языку придавая в пособие руки; но, наконец, отступивши, обратились к последнему своему убежищу, к низкому Святополку, и клевещут на православных, будто бы они замышляют произвесть возмущение и могут возстать против его власти, если не будут согласоваться в учении с властителем; ибо держаться противнаго учения есть вместе и противоборствовать. Князь, призвавши последователей Мефодиевых, говорит им: что это за раскол делается между вами, и каждый день схватываетесь вы между собою, как враги? Не братья ли все вы и не христиане ли? Для чего ж вы не соглашаетесь между собою и не стараетесь о единении?—Они же устами Горазда и Климента (эти два мужа вели разговор с князем), как бы своим языком, отвечали: князь! много надобно бы говорить нам об этом; ибо не о маловажном предмете и не в маловажном деле предстоит нам опасность, но о догмате церкви, касающемся Св. Троицы, и в деле спасения нашей души, что для нас всего существеннее; но, как незнакомство твое с Св. Писанием не позволяет тебе выслушивать более продолжительныя и глубокия разсуждения, то мы на твой вопрос просто отвечаем, что разъединяемся потому, что и Господь пришел воврещи меч и разделить лучшее от худшаго (Матф. 10.34); и о Давиде знаем, что он ненавидел ненавидящих Господа (Пс. 138.21) и особенно чтил друзей Христовых; а христианами никогда не признаем мы людей, не принимающих Евангелия. Ибо, тогда как в нем Един от Св. Троицы, Сын Божий, сказал: Дух истины, иже от Отца исходит,—эти люди утверждают, что Дух Святый исходит от Сына. Но если бы это было действительно так, то почему бы Господу не сказать: Дух истины, который от Меня исходит? Вот первое доказательство. Другое то, что второй константинопольский собор первосвятителей. собравшихся со всей вселенной, изъяснил догмат о Св. Духе, так как для того и собрался, чтобы опровергнуть духоборца Македония, изложивши символ веры не в опровержение постановленнаго на соборе никейском, но,—так как тогда не возникало споров о Св. Духе,—в дополнение онаго, как сын, сохраняя наследие отца. В этом-то символе, взятом из греческих книг, который каждодневно произносишь в церкви и ты, князь, видим мы исповедание веры в Духа Святаго, исходящаго от Сына, или от Отца? Как же нам согласиться с людьми, которые мудрствуют вопреки Евангелию и изложению отцов по внушению Св. Духа? Как согласиться с теми, которые поднимают вопль с земли, по внушению чревовещателей? Кое общение свету ко тме? говорить божественный апостол. Итак, если они переменят свои мнения и согласятся с Евангелием и св. отцами, то мы поспешим к ним, как к братиям, бросимся в объятия и обнимемся. Если же они, покинув единаго наставника нашего Христа, пойдут по руководству своего ума и осуетятся помышлениями своими, то мы никак не решимся по их истолкованию изучать догмат о Св. Троице.—Так отвечал сонм православных, поручивши говорить от лица своего Горазду и Клименту.

X. Князь же едва ли понял что-нибудь немногое из того, что ими было сказано; ибо он в познании истин божественных был совершенно невежда как потому, что и воспитался более, как варвар или, просто сказать, как безсловесное животное, так и потому, что ум его помрачен был нечистотою плотоугодия, как об этом выше сказано. А как же можно постигнуть учение о Троице человеку, чуждому святости целомудрия, ея же кроме никто же узрит Господа (Евр. 12.14). Но он, наученный еретиками, которым был вполне предан, такой дал ответ православным: я признаю себя человеком совершенно неученым и в догматах несведущим. Я человек неграмотный, но христианства держусь и буду держаться. А этих недоумений и споров, которые вы поднимаете, не могу решить на основании доказательств и различить лжеучителя от православнаго. Итак, я, как христианин, разсужу вас; будьте покойны; я и об этом догмате даю такой же приговор, какой привык давать и о прочих делах: кто первый придет и поклянется, что он верует истинно и православно; о том я буду судить, что он нисколько не претыкается и не уклоняется от точнаго смысла веры,—тому и церковь вручу и предоставлю заведывание делами церковными, по чину пресвитерскому.

XI. Франки, с величайшею готовностью желая принять клятву, не дождавшись еще конца решения княжескаго, поклялись и тем утвердили свое злочестивое учение, положивши конец безумному суду сообразный. При таких судьях ересь увенчалась победою над православием и получила полную власть притеснять и влачить истинных рабов Христовых и блюстителей веры. Ибо, сказал князь, если кто уличен будет неверующим по учению франков, тот будет предан им в руки, и они могут с ним делать, что хотят. Какое слово может изобразить, что после этого сделала злоба, получивши в свои руки власть? Это поистине огонь в лесу, раздуваемый ветром; одни принуждали приложиться к лукавому учению, другие защищали веру отцов; одни готовы были все сделать, другие—все потерпеть; иных мучили безчеловечно, у других расхищали дома, с нечестием соединяя любостяжание, иных нагими влачили по терновнику, и притом людей престарелых, которые переступили уже за пределы жизни человеческой, означенные у Давида (Пс. 89.40). А из пресвитеров и диаконов, тех, которые были моложе, еретики предавали иудеям, сами Иудиной участи и удавления будучи достойны. Как он продал Христа, так эти еретики рабов И. Христа, или, лучше, друзей Его, как сам И. Христос называл их, смею даже назвать, помазанников, или христов, продавали всегда преогорчевающим Его врагам (Иоан. 15.14—15). Всех же их было немало, но до двух-сот считалось одних служителей алтаря, как мы сказали прежде(17).

Преследование учеников Мефодия в Моравии

XII. А которые стояли на степени учителей, как тот самый Горазд, часто нами упоминаемый, родившийся в Моравии и владевший совершенно обоими языками, славянским и греческим(18), котораго добродетель Мефодия даровала кафедре, а злоба еретиков, низведши сего мужа с кафедры, лишила ее украшения,—также Климент, пресвитер, муж ученейший, и Лаврентий, и Наум, и Ангеларий(19),—этих и многих других мужей знаменитых, заковали в железа, держали в темнице, в заключении, где всякое утешение было возбранено, так как ни родственники, ни знакомые ни под каким видом не смели иметь к ним доступа. Но Господь, утешающий смиренных, врачующий сокрушенных сердцем (2 Кор. 7. 6) и, соразмерно с множеством болезней, утешениями веселящий душу, утешил святых, пославши им помощь от Святаго (Пс. 93. 19). Они, будучи обременены узами железными, и в этом состоянии не забывали о молитве; напротив, воспевши песни третьяго часа, пропели потом ноемый за псалмами припев, в котором мы молимся, чтобы Пресвятый Дух, ниспосланный в третий час апостолам, обновился и в нас. Бог же, призревши на землю, сотворил ю трястися (Пс. 103.32); и вот, сделался трус великий, подобный тому, который был в то время, как Павел молился в оковах, и как бы шум с небеси,—и оковы спали (Деян. 16.25—26); и бывшие дотоле узниками сделались свободными, будучи связуемы одною неразрывною любовию ко Христу. Таким образом, Бог стряс землю и смутил ю (Пс. 59. 4). Потрясены были и жители того города и приведены в смятение этим событием, удивляясь и недоумевая, что бы значило такое явление, посланное от Бога. Когда же приблизились к темнице и увидели, что случилось со святыми, и как они по спадении с них оков оставались совершенно свободными, приявши слухом, как говорит Давид, божественную радость (Пс. 50. 10), с поспешностью пришедши к князю, говорят: что это такое? доколе мы будем противоборствовать силе Божией? доколе не увидим света истины? Или мы имеем очи и не видим, имеем уши и не слышим (Пс. 124.16—17), как истуканы, о которых говорит Давид, или как те люди, которые, по изображению Исайи, приняли духа умиления (Ис. 39.40). Ужели не познаем случившагося чуда? Ужели не убоимся божественнаго знамения? Не лучше ли нам сделаться узниками, связанными почитанием к этим разрешенным от уз?—Но язык еретиков опять покушается оклеветать чудо, как фарисейский старался оклеветать то, что тогда было совершаемо Господом; они называют это явным чародейством и хитростью волшебства, другими словами, они приписывали это необыкновенное действие Веельзевулу, сами будучи исполнены силы его. После того—нужно же было, чтобы не познал сего неразумный князь—святых опять обременили оковами, тягчайшими прежних, и изнурением в темнице, еще более безотрадным, нежели прежде. Прошло три дня, и вот опять, когда они совершали молитву третьяго часа, случилось то же самое, что прежде: трус, соединенный с шумом с небеси, и спадение оков,—и опять богоборцы, не объявивши ничего князю об этом происшествии, подвергли святых тем же самым оскорблениям, которых, по суду истины, сами были вполне достойны. Но Бог открывает с обеих сторон взаимное соревнование в действии злобы, с одной стороны, и в учении, вселяющем радость, с другой. По прошествии десяти дней опять в третий раз восток свыше посетил (Лук. 1. 18) подвижников. Но безчувственные еретики остались опять в том же самом ожесточении; стропотное не делалось правым (Лук. 3. 5), и недостаток разумения в познании добра не восполнился. Итак, к боли ран, которую чувствовали святые, еретики прибавили еще более. Получивши от князя позволение поступать, как им заблагоразсудится, они выводят их из темницы, истязуют ударами, как говорится, нечеловеческими, не давая никакой пощады ни сединам, ни слабости, которой от многих изнурений подвергались тела святых.

XIII. Но ничего этого не узнал князь, раболепствовавший еретикам; ибо он по обстоятельствам находился в отлучке; а если бы был дома, то еретики не показали бы таких жестокостей над исповедниками истины; потому что он, хоть в тысячу раз более расположен был к франкам, но, несмотря на свою полузверскую и жестокую природу, уважал добродетель святых мужей, в особенности когда Бог сотворил трижды повторившееся чудо. После таких безчеловечных ударов еретики, не давши святым подкрепить себя сколько-либо пищею—ибо они никому не позволяли бросить ни одного куска хлеба рабам И. Христа, и можно сказать, помазанникам, или христам,—отдали их воинам отвести в разныя места, прилежащия к Истру(20), обрекши граждан небесных на всегдашнее изгнание из города. Воины, люди грубые—ибо это были немцы,—и в природе своей имея что-то зверское, а потом увеличивши это зверство вследствие приказания, взявши святых, выводят из города и потом, снявши с них одежды, повлекли их нагими. Таким образом, в одно и то же время подвергали их двоякой скорби: позору и неприятному действию холоднаго воздуха, облегающаго всегда страны, при Истре находящияся. Они даже прикладывали мечи к их выям, как бы намереваясь поразить, и подставляли к бокам копья, как бы готовясь вонзить оныя, чтобы они не однажды умирали, но столько раз, сколько того ожидали; и все это наказано было воинам от врагов. Но когда они уже находились на далеком разстоянии от города, то воины, которые вели, покинувши их, отправились опять в город.

Удаление их в Болгарию

XIV. А исповедники Христовы, помня слова Господа, заповедавшаго гонимым из одного города бежать в другой (Матф. 10.23), влеклись желанием в Болгарию; в Болгарию стремился дух их; в Болгарии надеялись они найти успокоение. Но и в этом отчаявались, если бы им не удалось скрыть пути своего; поэтому они и старались укрываться от взоров всех, претерпевая нужду в пище и одежде. Итак, они принуждены были от страха разлучиться друг от друга, и разошлись в разныя стороны, по Божию изволению, чтобы также и большее число стран озарить светом Евангелия.

XV. Климент, взявши с собою Наума и Ангелария, пошел по направлению к Истру; и вот, они попадают в одно селение, желая дать некоторое успокоение телу, изнуренному лишением пропитания и крова. Тут, поискавши, кто в этом селении боголюбив и страннолюбив и известен благочестивою жизнию, а потому и был тем самым сыном мира, о котором говорит Христос,—когда нашли такого человека, у него и расположились. У этого человека был сын и единородный, и прекрасный, и находился в цветущем возрасте; как скоро странники вошли к нему в дом, сын этот отошел из сей жизни; этот прекрасный юноша—единственное око у отца и цветущая отрасль своего рода. Что, вы думаете, ощущал тогда отец? Чего не говорил он, подвергшись несчастным образом такому бедствию при вступлении странников в его дом?—«Хороша эта награда за гостеприимство; для того я отворил вам дверь, чтобы дом мой сделался заперт, оставшись без наследника? Для того подал я вам руку, чтобы лишиться этой единственной у меня правой руки? О, горестный тот день, в который вы вступили в это селение! О, мрачный свет, который показывал вам путь к моему дому! Верно, вы чародеи и враги Бога Единаго, и вот, я получаю от Него наказание за то, что вас, Ему ненавистнейших, пустил под кров свой. Много и других я впускал в дом, и предлагая во имя Божие от плодов, какие у меня были, и принимая по возможности; но Господь умножал дом мой—у меня не убывало, а прибывало; и эту трату я находил для себя приращением, и семя, посеянное о благословении,—жатвою благословенною (2 Кор. 9.6), обильным плодом, вознаграждающим труд земледельца. А теперь... но, о сын мой любезнейший, ты, который для меня несравненно лучше и дороже всех моих стяжаний, или лучше сказать, милее утробы и вожделеннее самой жизни, ты убит приходом ко мне этих проклятых. Наверное, это колдуны, демоны, убийцы, которые утешаются смертию детей. Но вы не избежите наказания, хотя бы вооружились всею своею магиею; попавши в руки отца, который из-за вас оплакивает сына, сына единороднаго и прекраснаго, за все, что вы сделали, получите теперь достойную награду.—И вот, уже требовал для них оков и мучений. Но они и сами страдали не менее отца, и могло ль быть иначе с душами сострадательными и человеколюбивыми, а сверх того, они терпели еще от стыда. Но, ободрившись верою, для которой все возможно, по словам Господа, и самое невозможное, решились прибегнуть к молитве; с кротостью стараясь успокоить кипящий гнев отца и смягчить жестокость справедливаго негодования, они говорили: человек Божий! Мы не волшебники, напротив, и других, которые этим занимаются, предаем проклятию; но мы служим Богу истинному, о Котором знаем и верим, что Он страшен и для стражей адовых, Который прикосновением руки низлагает смерть (Лук. 7.14) и одним воззванием возвращает жизнь четверодневному и уже смердящему мертвецу (Иоан. 11.39.43). Итак, если ты думаешь, что мы виновны в смерти твоего сына, то из-за нас будь покоен, ибо мы уповаем, что Господь для нас дарует ему жизнь. Потом, помолившись над юношею,—о, новое чудо! о, благодать Твоя, Спасителю Христе, присносияющая!—представили живого сына томящемуся по нем отцу. Что же тогда отец? «Святые мужи, рабы Божии, спасители моего дома», начал взывать и, не владея собою от радости, в каком-то необыкновенном восторге и изступлении кричал: простите мне, отцы преподобные, простите: я был в непростительном неведении о вас. Но вот вам все мое имущество в распоряжение, и сам я буду вашим слугою; пользуйтесь моими благами и делайте, что вам угодно, дайте только видеть мне моего сына, котораго вы мн ныне родили».

Ученики Мефодия у Бориса и его сановников

XVI. Они же, будучи довольны верою этого человека и поспешая в предлежащий путь, принявши от его усердия только то, что необходимо было для пути, пошли по направлению к Истру, будучи провождены с великою почестию от человека, удостоеннаго такого чуда. Когда же они, пришедши на берега Истра, увидели поток великий и непроходимый, то, связавши три дерева липовою корою и будучи охраняемы силою свыше, переплыли на них через реку и таким образом, убегая от потопа ересей, по Божию промыслу, спаслись помощию дерев; и, пришедши в Белград (этот город знаменитейший из всех, лежащих при Истре), явились к Боритакану(21), которому в то время вверено было его охранение и, по желанию его, разсказали о всем, что с ними случилось. Так как Боритакан, выслушав этот разсказ, получил о них понятие, как о мужах великих и приближенных к Богу, то и счел необходимым отправить чужестранцев сих к болгарскому князю Борису, у котораго он служил воеводою; ибо он знал, что Борис жаждет таковых людей. Итак, давши им успокоиться от дальняго пути, он послал потом князю этот многоценный дар, объяснив ему, что это именно такие люди, которых он с великим усердием ищет. Когда они пришли к Борису и были приняты с великою почестию, подобающею людям всякаго уважения и почтения достойным, князь разспрашивал о их приключениях, и они разсказали ему о всем сначала до конца, не опустивши ничего. Князь, выслушавши это, усердно благодарил Бога, пославшаго таковых служителей своих, как благодетелей Болгарии, даровавшаго учителей и насадителей веры, людей не каких-нибудь обыкновенных, но исповедников и мучеников. Давши им священническия одежды и оказавши всякую почесть, приказал определить им жилища, назначенныя для первых из его друзей, и предоставил им во всем изобилии пользоваться всем необходимым, вполне понимая, что развлечение мысли заботою о какой-нибудь маловажной потребности телесной весьма много отнимает от занятий, посвященных Богу; а им самим овладело сильное желание каждый день беседовать с ними, узнавать от них древния повествования и жития святых и устами их перечитывать то, что находится в писаниях. И из лиц, его окружавших, те, которыя отличались перед прочими знаменитостию рода и большим богатством, приходя к святым, как дети к учителям, спрашивали о всем, что относилось ко спасению, и, почерпая из оных приснотекущих источников, пили сами и сообщали эту воду домам своим, и особенное показывали расположение к святым, стараясь каждый о том, нельзя ли как-нибудь убедить их войти в дом свой, считая присутствие этих учителей освящением его и веруя, что, где находятся сии три мужа, во всем между собою соединенные, и душою и телом, там присутствует и сам Господь. Но святые, избегая безпокойств и вместе стараясь делать угодное князю, не решались вступать в домы частных лиц, разве когда изъявлял на то свое согласие боголюбивый оный князь. Таким образом, один болгарин, по имени Ехач, из числа сановников, пришедши к князю, просил позволения принять священнейшаго Климента с преподобным Наумом в свой дом; князь, будучи хорошо расположен к просителю, охотно согласился и наказал: учителей этих принимать со всею почестию, пока мы совершенно не устроим при них всего, что надобно сделать. Освящается также и дом Часлава пребыванием в нем Ангелария, ибо и на его просьбу о принятии к себе этого наставника князь изъявил свое согласие. Но не суждено было Чаславу долго наслаждаться его пребыванием в сей жизни: Ангеларий, поживши у него несколько времени, с радостию предал дух свой в руки святых ангелов. А Климент и Наум оставались у Ехача, пользуясь всякою почестию; но большую и важнейшую пользу приносили они своими дарами, ибо, сея смена духовныя, сами пожинали телесные плоды в доме этого человека.

Климент в Кутинчевице

XVII. Потом этот истинный воевода Божий Михаил, названный у нас прежде Борисом, так как он не переставал всячески заботиться о том, как бы этим священным мужам доставить всякий случай к исполнению дела Божия, по вразумлению Божию, отделяет от Котокия Кутмичевицу и поставляет над нею начальником Довету, освободив его от управления; Довете же дает блаженнаго Климента, или, лучше, Довету(22) поручает Клименту, а еще вернее сказать, одного другому: одного, как исполнителя во всем, другого, как человека, имеющаго воспользоваться содействием такого помощника для достижения желаемой цели. Ибо Климент посылался учителем Кутмичевицы, и по всей стороне жителям отдавались приказания, чтобы этого святого принимать с усердием и доставлять ему все в изобилии и самое лучшее, приветствовать его дарами и посредством видимых сокровищ любви, отложенных для душ, приобретать его и делать общим для всех; а что еще более доставляло ему уважения, сам Борис предложил в дар блаженнейшему Клименту три дворца в Диаболее(23), превосходные по великолепию, принадлежавшие графскому роду. Кроме того, около Ахриды(24) и Главеницы подарил ему места для отдохновения(25).

Пастырская и учительская деятельность Климента

XVIII. Вот что сделано со стороны князя; так чудная душа, изливающая любовь во Христе, сколько возможно, на служителя Христова, служила и для прочих образцом такого многоценнаго усердия. Как же вел себя Климент? Не сделался ли он надменным от почестей и, составивши о себе понятие выше того, чем он был, не стал ли после того жить роскошнее, в той мысли, что он все уже исполнил? Совсем нет; напротив, он, как будто бы еще ничем и нисколько не служивши Христу, эти самыя почести принял за начало своего подвига в слове и тщания в деле проповедания и никогда не переставал заботиться о том, как бы не обмануть князя в надеждах, которыя на него были возлагаемы. Таким образом, в этих странах, о которых мы упомянули, он и язычникам громогласно проповедывал спасение Божие, и всем вообще, в беседах своих излагая понятие о спасительных заповедях Христовых и божественных догматах и стараясь внушить, что, как жизнь благочестивая без здраваго учения есть в сущности мертва и непрочна, так и учение без жизни не ведет к животу вечному; первую он сравнивает с слепцом, имеющим ноги и руки, а другое—с человеком зрячим, у котораго оторваны руки и ноги. В каждом округе своей паствы имея несколько мужей, избранных из числа прочих, и притом довольно многих, так как их насчитывалось до 3050 человек,—с ними большею частью беседовал и раскрывал им более глубокия места Св. Писания, а нас смертных и недостойных, по благоутробию доброты своея, между всеми другими сделал к себе приближеннее, и потому мы во всякое время находились при нем, следя за всем, что он делал, что говорил и чему посредством того и другого научал. Итак, мы никогда не видали его праздным; напротив, он или учил детей, и притом различно—одним показывал начертание письмен, другим объяснял смысл написаннаго, иных руководил и упражнял в письме,—или предавался молитве и не только днем, но и ночью, или занимался чтением, или писал книги, а иногда в одно время делал два дела, занимаясь письмом и уча какой-нибудь науке детей; ибо он звал, что праздность научает всякому злу (33.28), как мудрость, научающая всякому добру, изрекла устами одного из своих служителей. Поэтому ученики его были превосходнейшими из всех как по жизни, так и по ученью; ибо они, будучи так хорошо насаждены и так тщательно напоены, необходимо должны быть и возращены от Бога (1 Кор. 3. 1). Из них поставлял он чтецов, иподиаконов и пресвитеров; в каждом округе отправление дел поручалось трем-стам учеников, которые, не требуя себе платы, сами не несли никакой повинности князю, но приносили службу Богу и Ему определены были платить или, правильнее, воздавать долг. Вот действия Климента в продолжение целых семи лет.

Смерть Бориса

XIX. Восьмой год его учительства был уже последним годом жизни раба Божия Михаила-Бориса, освященнаго князя Болгарии. Посл него княжеское достоинство принимает сын его Владимир, который по прошествии четырех лет своего княжения преставился(26); наследником же всего остался брат его Симеон, который первый назван был царем болгарским. Он рожден Михаилом по образу его и по подобию и сохранил в себе неподдельныя черты душевной доброты; в обращении со всеми был прост и благосклонен, в особенности к тем, которые выказывали доброту нравов; жизнь вел самую христианскую, показывал теплую веру и снедаем был ревностью дома Божия (Пс. 68. 10). Таким образом, он восполнил то, что оставалось недоконченным после отца,—усилил проповедание слова Божия и построением повсеместно церквей утвердил непоколебимо православие и проложил широкий и безпрепятственный путь закону Божию.

Климент постановляется епископом Велицы

XX. Когда слава, делавшая Климента великим и ставившая все выше, нежели, как он сам о себе думал, так как и действительно он восхождения положил в сердце (Пс. 83. 6) Велицы. достигла, наконец, и до царя Симеона и поселила в нем любовь к доблести этого учителя; тогда царь призывает к себе святого, вступает с ним в разговор и, ощутив освящение от самаго наружнаго его вида,—ибо вид блаженнаго Климента внушал величайшее к нему уважение в самих врагах,—много говорил в прославление страны болгарской и почитал блаженным свое царствование, в которое такое благо даровано было от Бога. После того Климент, соблюдавши доселе и наставлявши тех, которые из окружавших его были разумнее прочих и которые все внимали ему, как отцу, в той уверенности, что то только угодно Богу, что они делают в честь его, возводится в степень епископа Дрембицы и Велицы(27), и, таким образом Климент делается первым епископом в народе болгарском. Когда же ему вручено было дело епископства, то он эту высоту достоинства сделал лествицею возвышения к Богу и к прежним трудам присоединил в несколько раз более.

Пастырские труды Климента

XXI. Соломон говорит, что приложивый разум приложит болезнь (Еккл. 1. 18); а Симеон, прилагая Клименту почесть, приложил ему болезнь; ибо он, нашедши, что народ этой области с словом Божиим и писаниями совершенно незнаком и не наставлен ни в чем, что украшает церковь и устрояет народ духом благочиния и порядка, не давал сна очам, ни веждям дремания (Пс. 131. 4); напротив, в попечении о народе находил для себя пищу и удовольствие; всегда поучал и всегда устроял, изгоняя невежество, упорядочивая безпорядочное,—и был всем вся (1 Кор. 9.22), смотря по нужде каждаго; научал клир церковному благоустройству и всему, что касается до псалмопений и молитв, так что, наконец, клирики его паствы были ничем не ниже других, славившихся в этом роде, а между тем более всех украшались всеми похвальными свойствами; в народе укреплял умы и утверждение веры их полагал на камени праваго служения христианскаго; ибо он был вовсе невежественный и просто сказать, скотоподобный. Притом, питая таким образом словом, этим истинным хлебом, укрепляющим сердца, он не заботился и телесно питать тех, которых находил нуждающимися в этой пище; иначе он вполовину только подражал бы своему Иисусу, о котором знал, что Он вместе с учением питал и хлебами неблагодарных. Поэтому он был и отец сирых, и помощник вдовиц, заботившийся о них всеми способами; дверь его всегда была, отверста для всякаго беднаго, и странник не ночевал у него за воротами.

Литературные труды Климента. Поучения на праздничные дни.

XXII. В образец жизни своей поставил он себе великаго Мефодия и, с ним сообразуя свои действия, заботился и молился, как бы не уклониться от него; жизнь его и деяния, как бы некоторую картину искуснаго в живописи художника, взявши за образец своей жизни, тщательно старался по нем изобразить себя. Ибо он знал жизнь его так, как никто другой; потому что, еще от юности и с ранних лет последовавши за, ним, видел все своими глазами, что делал его учитель. Зная грубость народа и совершенное невежество в познании писаний, и замечая, что многие священники болгарские, выучившись только читать, не понимают греческих сочинений и потому не просвещены, так как на болгарском языке не было поучительных слов, приноровленных к празднествам,—зная все сие, он и против этого старается принять свои меры и помощью их разрушает преграду невежества; составив на все праздники поучительныя слова, простыя и ясныя, которыя, не заключая в себе ничего углубленнаго и утонченнаго, понятны были и для самаго простого болгарина, поучениями этими питал души слабейших, поивши их млеком, так как они не в состоянии были принимать пищи боле крепкой, и был другим Павлом для других коринфян, болгар. Из них можно научиться таинствам празднеств, совершаемых о Христе и во Христе, а также и в память Пресвятыя Богородицы, которая многократно, как вы знаете, совершается ежегодно; ревностью Климента в этих словах разсеяно много похвал и повествований о Ея чудесах; найдешь и Крестителя не лишенным подобающих ему похвал и узнаешь о чудных обретениях главы его; встретишь жития и пути проповедания пророков и апостолов, подвигами мучеников окрылишься и возвысишься к Тому, Кто приобщил их к Себе Своею кровию. Ты любишь правила жизни и действий преподобных отцов и ревнитель жития безплотнаго и безкровнаго? Найдешь и это обработанным на болгарском языке премудрым Климентом. Говорят, все эти сочинения сохраняются людьми трудолюбивыми, и из них одни написаны в честь многих святых, другия в похвалу Пречистыя Божиея Матери, в виде молитв и благодарственных песней; вообще все, что относится к церкви, чем украшаются памяти Господа Бога и святых Его и души возбуждаются, все это Климент предал нам болгарам(28).

XXIII. Эти творения он оставил и в монастыре своем, который построил в Ахриде, еще при жизни блаженнаго Бориса, прежде, нежели совершенно принял епископию величскую. Именно, после того, как он увидел, что этот князь всю подвластную себе Болгарию опоясал семью соборными храмами и возжег как бы некий светильник седмисвещный, то и сам захотел построить свой собственный монастырь в Ахриде; к этому монастырю присоединил еще другую церковь, которая впоследствии сделана архиепископскою кафедрою; таким образом, в Ахриде было три церкви, одна соборная и две, построенныя св. Климентом, которыя величиною были гораздо меньше соборной, но по своей округлости и сферическому виду казались приятнее. Климент всеми способами старался изгнать из сердец болгар нерадение к делам благочестия и, привлекая красотою зданий, собрать их воедино и вообще смягчить сердца их, дикость и закоснелость относительно богопознания. Но тут еще нет ничего необыкновеннаго, что он старался изменить образ мыслей в людях и сообщить им характер образования и достоинства человеческаго; но тогда как во всей стране на почве болгарской росли только дикия деревья и недоставало плодов, годных для употребления, он и это благодеяние даровал ей, вывезши из страны греческой всякаго рода садовыя деревья и дикия растения чрез прививание сделавши плодовитыми, чтобы, как я думаю, и этим самым научить души человеческия усвоивать себе соки благотворные и приносить Богу плод исполнением Его божественной воли, которая сделалась для него единственным брашном. Так он заботился о пользе душ и о том, чтобы всеми способами расширить церковь Господню, не взирая ни на какия потребности тела (Деян. 20.24) и не дорожа душою своею, по словам божественнаго апостола, но заботясь, чтобы многие достигли спасения.

XXIV. Когда он питал таковую привязанность к Богу и как сын, любил Отца Небеснаго, ужели сын не имел достаточных свидетельств о том, что и он от Бога взаимно возлюблен? Нет, Бог прославляет и его, даруя благодать чудотворения. А каким образом, об этом сейчас услышите. Климент возвращается из Главеницы в Ахриду как для того, чтобы видеть жителей этой страны, тверды ли они душою и подкрепляются ли страхом Божиим, как бы неким жезлом, так вместе и для того, чтобы на свободе побеседовать с Богом в монастыре, к которому по красоте его будучи привязан, скучал, когда отвлекался куда-нибудь в другое место. Когда он проходил, двое каких-то разслабленных,—из коих один, кроме разслабления, лишен был и вожделеннейшаго для всех зрения,—попавшись ему на глаза, возбудили в сострадательнейшей душе его сожаление. Но сколько он готов был к состраданию, столько же склонен и к смиренномудрию; даже в нем более было заботы о том, чтобы чудотворение его осталось втайне, нежели в разслабленных желая получить исцеление. Таким образом, он, осмотревшись вокруг и не видавши никого, возводит очи свои к небу, воздевает преподобныя руки к молитве (1 Тим. 2.8) и низводит Божию помощь; этими руками, которыя воздевал он в молитве, касается потом тел разслабленных, и это прикосновение его произвело в них скрепление и сочленение. И вот, как говорится у Исайи, каждый из них заскакал, как елень (Ис. 35.6), с тою только разницею, что это был не хромой и не один член своего тела имел поврежденным, но весь был недвижим и нисколько не отличался от земли, на которой лежал. И слепому вскоре возсиял луч исцеления, и он, увидевши свет, громогласно величал Господа. Однакож чудотворение это не должно было совершенно укрыться от взоров человеческих; его видел один из служителей Климентовых, котораго, заметивши потом, и Святитель, когда узнал, что тут был невидимый зритель, хотя он и приник к келье, чтобы укрыться, выговаривал ему за дурной поступок и наказал ему с угрозою никому не разсказывать о случившемся, доколе Климент не преставится из сего мира.

XXV. Наконец, согбенный старостию и изнуренный трудами, он думал отказаться от епископства, не потому, чтобы хотел оставить свою должность и уклониться от служения, в котором Дух Святый поставил его пасти церковь Божию (Деян. 20.28), но по страху святому и божественному; ибо он боялся, да ради немощи его не разорится дело Божие (Рим. 14.20). И вот он, пришедши к царю, говорил: благочестивейший из царей! доколе тело мое служило мне к подъятию трудов и забот церковных, которыя, по моему убеждению, тяжеле государственных, дотоле оставить церковь Господа Бога, которую он сам вручил мне рукою власти твоей, считал я делом совершенно предосудительным и неприличным даже наемнику, которому свойственно бежать и оставлять овец, когда видит волка грядуща (Иоан. 10.12), а у меня какая причина покинуть стадо Божие, когда я не вижу никакого волка? Поэтому я до самаго этого времени и не оставлял. Но теперь, когда ты видишь, как старость и множество различных трудов совершенно лишают меня всех сил, позаботься о церкви и поставь в дому Господнем правителя, который бы, с духовною силою соединяя крепость телесную и будучи моложе меня, принял на себя попечение о церкви. Исполни это последнее мое желание. Дай мне в эти немногие дни побеседовать с собою и с Богом; лучшим для этого жилищем нахожу монастырь; дозволь мне умереть в нем. Что теперь общаго между моею дряхлостию и заботами, которыя требуют членов гораздо крепче моих? Ап. Павел назвал епископство делом, котораго поэтому должен быть чужд (Тим. 3.1), кто становится совершенно неспособен к делу. Не допусти, чтобы церковь, процветшая при моем управлении и возвысившаяся над многими, при мне же опять стала увядать, но сохрани ея благолепие, как я сказал, под управлением других, меня сильнейших и способнейших. Ибо я очень боюсь, чтобы по причине слабости моей, дела не пришли в дурное состояние». Царь, пораженный неожиданностию слышанных им слов,—конечно, поразительно слышал то, чего кто не хочет,—сказал: «что ты говоришь, отец? Как можно мне перенесть, когда увижу, что на этой кафедре, при твоей жизни, будет возседать другой? Как можно мне лишить царство свое твоих архипастырских благословений? Отречение твое от епископской кафедры служит для меня неприятным предзнаменованием того, что я лишусь царскаго престола. Не оскорбил ли я чем-нибудь твое преподобие, согрешивши по неведению,—так как я действительно не знаю, в чем я согрешил против тебя,—а ты может быть щадя нас, как отец, не хочешь обнаружить моего дурного с тобою поступка, но скрываешь истинную причину под видом своей слабости; скажи, прошу тебя, я готов загладить это, и как сын уврачевать болезнь своего отца. Если же ни в чем не можешь обвинить нас, то зачем ты сам хочешь опечалить тех, которые ничем тебя не опечалили? Ни клир не можешь ты обвинять в непослушании и непокорности, потому что ты сам, родивши всех посредством Евангелия, избрал себе и Богу, ни нас упрекать в том, что мы очень скоро уклоняемся от твоих заповедей, и ничего другого не видим укоризненнаго относительно твоих действий. Для чего же ты заставляешь детей плакать о том, что ты их оставляешь без всякой причины? Послушайся, отец. Если же не так,—то, осмелюсь сказать, чтобы ты ни говорил, я не послушаюсь, и чтобы ты ни делал, не склонюсь на твою просьбу. Увольнение бывает только для людей недостойных, а ты выше всякаго достоинства».

Перевод Цветной Триоди

XXVI. Преклоняется старец этими словами, и ничего более не говоря царю об увольнении, возвращается в монастырь; но тут находит Вышняго Царя споспешествующим его цели. Ибо по возвращении своем он вскоре подвергается болезни, и предузнавши о своей смерти, дает церквам болгарским прощальный дар, состоящий в прибавлении к триоди того, чего в ней недоставало; именно все, что поется от недели Новой (Фоминой) до самой Пятидесятницы, докончил он в это время. Отсюда людям прозорливейшим можно заключить, каков должен быть в здоровом состоянии тела тот, который и в самой болезни изнурял себя трудами. Но поистине внутренний человек его обновлялся, елико внешний тлел (2 Кор. 4,16), и он мог с апостолом Павлом говорить: «егда немощствую (2 Кор. 12.10), тогда силен есмь». Что еще? Он делает завещание, и это согласно с правилами (церковными), как о книгах им написанных, так и о прочем имуществе, которое принадлежало ему, или лучше сказать Богу, к Которому он все относил, и Которым, как единственно добрым бисером, подобно мудрому купцу, обогащался, не заботясь много о раковинах. Разделивши все на две части, одну половину оставил епископии, а другую обители, ясно показавши и здесь, и как приобретать должно, и что раздел его был по Божию мановению. Ибо он допускал и приобретение от благоверных князей и царей, которых никак не должно охлаждать отказом, тем более, когда они еще не вышли из состояния грубости. Пример этому показал и сам Господь, как Он жену, пришедшую к Нему с миром, не только не презрел, но и принял ее и дал место в Евангелии. С другой стороны и нестяжательность обнаружил, согласную с Евангелием и правилами церковными и безпримерно похвальным образом.

Кончина Климента

XXVII. Так поживши и так украсивши дарованную ему от Бога кафедру, положив конец, сообразный с началом, и совершивши кров вполне приличный основанию, переселился ко Господу. Святое тело его, равночестное с душою, по священному обряду будучи отпето и почтено, хотя не по тому достоинству, котораго он заслуживал, по крайней мере, по силам чтителей, положено в этой обители во гробе, устроенном собственными его руками, по правую сторону трапезы, 27-го июля, в царствование Симеона, царя болгарскаго, в лето от сотворения мира 6424.

XXVIII. Но вот, на что я не обратил еще внимания,—не малое доказательство сочувствия душ святых: пред кончиною Климента некоторые из его учеников видели во сне Кирилла и Мефодия, которые пришли к этому святому и предвозвестили исход жизни его. И так он, казалось, отошел от нас и покинул здешнюю жизнь, но благодать его не покинула нас, напротив останки сего учителя еще и доселе творят благодеяния, исцеляя всякой недуг и всякую болезнь (Матф. 9.35). Доказательством сказаннаго мною служит больной, имевший изсохшия руки и ноги, который, прибывши к храму, когда совершалось божественное священнодействие, получил исцеление. Народ не знал его, кто он и откуда. Но как он к служению стал прибавлять благодарение, изливался в исповедании своем перед Богом, простирал исцелившия свои руки, и своими воплями становился уже скучным для бывших тогда в храме, что наконец спрашивают его о причине этого благодарения, и он разсказывает все: что он сам также из Ахриды, и страдал уже несколько лет этою болезнию; когда безнадежность столько же одолевала его, как и болезнь, то он вознамерился поклониться гробу святого, не пошлет ли ему утешения все-исцеляющий во Христе Климент; таким образом, поползши на руках и ногах, достиг гроба этого Святого; тут пришел в изступление и видел некоего старца, который, прикоснувшись власам его, велит ему встать, и вместе с этим словом он слышит в теле стук, как бы кости его, сходясь между собою, ударились одна об другую; верно в это время члены его совокуплялись и расправлялись жилы, чтобы произвести движение; после того, пришедши в себя, говорит он: я был здоров, и руки у меня уже не сухия, ноги уже не сухия, и уже нет разслабления в теле, и вот я воздеваю руки к тому, кто простер мне их, и теперь стою на ногах своих. Так говорит имевший недавно изсохшия руки и ноги, источая из глубины сердца глаголы исповедания; с ним согласовались предстоявшие и также славили Святого благодарственными гласами. Что мне упоминать еще о том или другом? Кто не знает, сколь много бесноватых, сколь много одержимых другими болезнями получили избавление от тяжких страданий, или пришедши ко гробу, или призвавши только имя его с верою, которая поистине бывает при этом деятельною помощницею? Поэтому болгары, от малаго до великаго, вкушая благодать, происходящую от сего Святого, показывают невыразимое усердие в его чествовании, делая ему каждый посильныя приношения.

Заключение

XXIX. О, божественная и священная глава, в которой Дух Святый утвердил свое седание! о, светило, господствующее не о нем только и не ночью только, но и ночью и днем озаряющее нас твоими дарами, боремся ли мы когда с искушениями и как бы какою ночью облегаемся мраком искушений, или наслаждаемся покоем, и проясняемся как бы некоторым светом, в то и другое времена мы сподобляемся твоей благости! О, труба, которою вострубил нам Утешитель! О, Пастырь добрый, положивший за нас—твоих овец, святую душу, и потом и многими трудами устроивший и управивший стадо Божие, водворивший нас на месте злачном, на основании писаний, твоими устами изъясненных; воспитавший нас на воде упокоения, во святом Крещении, и наставивший на стези правды, к деланию добродетели! Чрез тебя вся болгарская страна познала Бога, ты наполнил и украсил церкви песнями и псалмопениями, празднества просветил поучительными чтениями; чрез тебя монашествующие житиями Св. Отец руководствуются к подвигам; чрез тебя священники научаются жить согласно с постановлениями церковными; о, Ангел земный и человек небесный! о, маслина ни мало не оскудевающая предвозвещенным у пророка туком, и даже еще обильнейших сынов плодоприносящая (Ср. Псал. 62.6. 35.9. 127.4), о, путеводитель слепых, о котором бы из двух слепотствований и путеводств не помышлял кто-нибудь! О ты, приведший ко Господу люди избранны (Тит. 2.14), ревнители добрым делом, которыя они в тебе видели! Паки и паки призри на твое наследие,—поистине ты теперь больше имеешь силы, нежели когда был в теле,—и прогони злую ересь, которая, как язва, вкралась на пагубу твоего стада, в особенности после твоего успения во Христе, да не разсыплет и не погубит она овец пажити, тобою указанной. О, пастырь святый и добрый! Соблюди и от варварских нашествий неприкосновенными питомцев твоих, сохраняя вас, как во всякое время, так в особенности теперь, когда скорбь приближается, когда нет помогающаго, когда Скифский меч упился в крови болгарской, когда руки безбожников мертвыя тела новых чад твоих выбросили на снедение птицам небесным,—их ты сокруши десною рукою Бога, Которому ты служил, мир даруя людям своим, дабы мы и торжество твое могли устроить во всякой радости, чрез тебя прославляя Отца и Сына и Св. Духа, как единаго Бога, Которому подобает всякая слава, честь и поклонение, ныне и присно и во веки веков. Аминь.