XXVI. Симеон, царь Болгарский

Славяне и Византия

«На четвертый год своего правления», разсказывает византийский историк Прокопий, «император (Юстиниан) назначил Хильбуда военачальником Фракии, вверил ему защиту Дуная и приказал не пропускать варваров чрез эту реку, ибо гунны, анты и славяне, переправляясь через Дунай, страшный вред наносили Римлянам».

«В жестокой битве Хильбуд пал, вместе со многими Римлянами: с этого времени ничто уже не препятствовало варварам переходить реку, и римские (т. е. византийские) города были открыты для их нападений». «Они не давали пощады никому; лишь только врывались они в римскую область, немедленно истребляли все, что им попадалось на пути, и детей и взрослых, так что вся Фракия и Иллирия долгое время усеяны были непогребенными трупами.»

Славяне-язычники ничуть не лучше были своих товарищей-гуннов: они безжалостно избивали тех из своих пленников, кого не в состоянии были увести с собой. «Проклятое племя славян»—вот обычное выражение, которое употребляют византийские писатели VI века для обозначения этого народа.

Лет четыреста после этого был в Константинополе послом от императора Оттона I епископ кремонский Лиутпранд. Приглашенный на парадный обед во дворце, он, к большому своему негодованию, заметил, что первое место за столом отвели не ему, послу западнаго императора, а какому-то варвару, с обритой головой и в странной одежде, подпоясанной вместо пояса медной цепью. Оскорбленный епископ немедленно встал из-за стола и удалился из зала. Его догнал византийский куропалат(1) и стал объяснять, что обижаться не на что. «Это, ведь, посол царя болгарскаго», говорил куропалат: «он во всех придворных церемониях всегда занимает первое место, выше всех других послов: таков наш договор с его государем, договор, скрепленный клятвою, котораго нельзя изменить». Византийский придворный называл при этом болгарскаго государя «Василевсом», как и своего собственнаго императора: между тем государю Лиутпранда греки давали титул только короля—Ρηξ. Повелитель «проклятаго племени славян» был теперь для Византии первым царем во вселенной, после наследников Юстиниана. Он являлся перед своим народом в пурпуре и короне императоров; епископ его столицы, Преслава, носил звание патриарха. Болгарский «Василевс» был женат на принцессе византийскаго царствующаго дома, и его дочери считались наиболее подходящими невестами для сыновей императора. Тот народ, который для историков VI столетия был скопищем разбойников, обладал теперь блестящей для своего времени литературой; на его языке распространялось Священное Писание среди других славянских племен. В его землю «вся благая сходились», по выражению русскаго князя Святослава: здесь пересекались торговые пути, связывавшие Византию с северо-восточной Европой. На Балканском полуострове выросла новая великая держава; незадолго до посольства Оттона I она уже спорила за первенство с самой Восточной империей. Но самые младшие из спутников Лиутпранда, вероятно, дожили до того времени, когда от всего этого блеска и величия ничего не осталось: ни царя, ни его двора, ни царства, ни патриархата. Страна опять стала византийской провинцией, какой была при Юстиниане. Греческие чиновники,—попрежнему они называли себя «Римлянами»— собирали подати, византийское духовенство управляло церковью, византийский стратег с императорскими войсками отбивал нападения варваров, «часто переходивших через Дунай и опустошавших римския провинции»: тогда их звали гуннами, теперь печенегами и половцами, но это были народы одной семьи, одной расы и одного обычая. Только страшные славяне из грозных врагов империи превратились в особаго рода оброчную статью, более или менее исправно доставляя деньги в казначейство и рекрутов на пополнение армии: нужны были неслыханныя вымогательства императоров из дома Ангелов, чтобы они снова толпами хлынули на империю, «истребляя все, что им попадалось на пути».

Трудно найти лучший пример «непрочности всего земного», чем судьба перваго болгарскаго царства. Но заниматься нравоучительными размышлениями—не дело истории; история есть наука, и, как наука, она занимается изучением причин исторических событий и законов, которые управляют исторической жизнью народов. Какия были причины быстраго роста и еще более быстраго упадка перваго славянскаго царства на Балканском полуострове? Ответив на этот вопрос, мы ответим в то же время и на другой, более общий: почему вообще из славянскаго населения полуострова, до самаго недавняго времени, ничего не выходило,—несмотря на его многочисленность и несомненныя духовныя способности? Почему славяне, за редкими исключениями, всегда оставались данниками, сначала греков, потом турок? Это объясняют обыкновенно их раздорами: но раздоров было не меньше у русских славян, и здесь они также задерживали развитие государственной жизни,—задерживали, но не могли остановить. Почему на Балканском полуострове случилось обратное?

Первые поселения славян на Балканском полуострове

Первыя крупныя поселения славян по ту сторону Дуная образуются в половине VI столетия,—если верить современникам. Новейшие ученые, на основании различных косвенных указаний, считают их гораздо старше, отодвигая первых славянских поселенцев к III и даже II веку нашей эры. Отдельные случаи такого рода, конечно, могли быть,—но византийцы не обратили на них внимания, следовательно, их было немного и они не были значительны. Около 550 года Прокопий отмечает, что славяне «не только грабили страну, но и зимовали в ней без страха, как бы в своей собственной земле». А живший несколько позже в Константинополе церковный историк Иоанн из Эфеса записал у себя вот что: «На третий год по смерти императора Юстина (Второго, царствовавшаго с 565 по 578 год) и по вступлении на престол Тиверия Победоноснаго проклятый народ славян произвел набеги на всю Эллалу, окрестности Солуня и всю Фракию. Они завоевали много городов и укрепленных мест, опустошали, жгли, грабили страну и владели ею; они поселялись в ней без страха, как будто она им принадлежала... Грабежи их простирались до самой внешней стены (Константинополя); все императорския стада сделались их добычею. До сих пор они спокойно живут в римских провинциях, без заботы и страха, грабя, убивая и сожигая; они сделались богатыми, владеют золотом и серебром, табунами коней и оружием; лучше самих римлян научились они воевать». Описание осады Солуня славянами в 597 г.,—описание, принадлежащее очевидцу—наглядно показывает, как «научились они воевать». (См. статью № 3).

Но не все так легко перенималось, как военныя машины. Государственная власть, например, растет медленно и постепенно, «органически», ея нельзя было занять. В первое время у славян много было племенных и родовых князьков, которые часто ссорились между собою. «Некоторых из них», говорит император Маврикий (VI в.), «не безполезно прибрать к рукам обещаниями или подарками, в особенности тех из соседних, которые поближе, а на других идти войной, для того чтобы общая опасность не вызвала у них единения или монархии». Но монархия пришла к балканским славянам извне, и Византия невольно сама облегчила это дело, уступив в 679 г. страну между Дунаем и горами пришлому тюркскому племени болгар.

Болгаре

С первых веков по Р. Х. на Европу начинает изливаться тот поток тюркских народов, который достиг самой большой силы и стремительности во вторую половину средневековья—во времена Чингисхана и Тимура. Первыми являются на сцену гунны, потом авары (обры), болгаре, угры, печенеги, половцы. С болгарами Византия познакомилась уже в конце V века: в 498 г. они подступали к Константинополю. Но затем эта орда исчезает в массе аваров, подчинивших себе все племена между Доном и Дунаем, в том числе и наших дулебов-волынян. Только в царствование Гераклия (610—641) болгаре вернули себе самостоятельность: около этого времени упоминается их каган или хан Куврат (Коурт славянских источников). После его смерти они разделились на несколько орд, как это легко делалось у степных кочевников: две орды остались около Дона и, вероятно, потом, подвинувшись на север, основали знаменитое в русской истории царство камских болгар. Прочия три орды пустились к западу: одна ушла в нынешнюю Венгрию и смешалась с аварами; другая проникла еще далее, в Италию, и утвердилась в Равеннской области; третья орда, под предводительством Аспаруха (или, по славянским памятникам, Испериха), перешла Днепр и Днестр и, вскоре затем, перекочевала на южный берег Дуная, в нынешнюю Добруджу, по своему географическому характеру составляющую продолжение черноморских степей.

Быт болгар

В своем быте болгаре мало чем отличались от других народов того же племени: они кочевали с места на место, жили скотоводством и грабежом. Подобно гуннам, венграм и татарам, они были ловкие наездники и превосходные стрелки. Они принесли с собою на Дунай азиатскую одежду и обычаи: ходили в чалмах, ели на полу, носили конский хвост (турецкий «бунчук») вместо знамени, для присяги ставили перед собой саблю. Как и большая часть степных кочевников, которые проводят все почти время под открытым небом, болгаре поклонялись небесным светилам, солнцу, месяцу и звездам. Впрочем, ни их быт, ни религия их не оказали большого влияния на туземное население занятой ими страны: орда Испериха была для этого слишком малочисленна. Этнографическое значение тюркскаго племени для Болгарии не больше того, какое имели для древней Руси пришлые варяги: как и Русь, мы имеем полное право считать Болгарию X века чисто славянской страной. Но в политическом отношении болгарское завоевание было для балканских славян чрезвычайно важно: вся жизнь новых пришельцев проходила в войне, в набегах на окрестные народы; это неизбежно вело к развитию военной дисциплины и сильной, монархической власти, как это мы и видим у всех тюркомонгольских племен, от гуннов Аттилы до османов Магомета II. Борьба с сильной, централизованной Византией всегда еще более способствовала развитию такой власти: с османами XIV—XV вв. повторилось то же, что пережили болгаре в VII—IX в. Дисциплина в болгарской орде была так строга, что всякий взрослый мужчина, осмелившийся покинуть страну без разрешения хана, считался дезертиром и подлежал смертной казни. Если же ему удавалось бежать, казнили стражу. Смертью наказывали даже того, у кого оружие во время войны находили в неисправности. Славяне, покоренные вновь пришедшим племенем, были подчинены этим порядкам. Восемь славянских племен, живших до тех пор отдельной жизнью, слились в одно целое, были даже перетасованы, передвинуты с места на место, ради большаго удобства при обороне страны; десятки тысяч славянских семейств были переведены с южной стороны Дуная на северную, с тою же целью.

Оттого с появлением болгар за Дунаем резко изменяется отношение балканских славян к Византии. Прежде они имели только отрицательное значение,—значение нарушителей порядка в империи; под властью тюркских ханов они становятся важной политической силой, к помощи которой прибегают сами императоры. Юстиниан II, царствовавший с 685 г., был свергнут с престола константинопольским населением; он бежал сначала в Херсонес, но так как и здесь настроение народа было ненадежно, то изгнанный император должен был искать гостеприимства у хана Тервела, преемника Испериха. Болгарский хан не только принял Юстиниана с почетом, но, собрав все свои войска, помог ему овладеть Константинополем и вернуть себе престол. За это Тервел получил титул кесаря, т. е. помощника императора; ему было дано право носить императорскую одежду и сидеть рядом с императором; византийские придворные преклонялись перед ним, как перед собственным государем. Но и помимо всего этого, хан, видимо, произвел очень сильное впечатление на греков, и у них впоследствии ходили баснословные разсказы о его страшном богатстве и необыкновенной щедрости. Тервел, будто бы, клал на землю свой щит, выпуклостью вниз, на щит клал плеть, с которою ездил верхом, и потом засыпал щит и плеть золотом, так что их не было видно; воткнув в землю копье, накладывал с обеих сторон доверху шелковыя ткани; раздавал своим воинам деньги целыми ящиками, правою рукою загребая золото, левою серебро. После смерти Тервела власть хана, видимо, пришла в упадок; династии быстро сменяют одна другую и не находят уже безусловнаго повиновения, как прежде: в правление некоего Телеца более 200.000 славян выселились из Болгарии в Малую Азию, и хан не имел силы их удержать. Весьма возможно, что именно в это время развились те аристократическия учреждения, которыя мы находим в позднейшей Болгарии: сословие боляр (βοιλιαδες греческих писателей), из которых шесть главных, «великих боляр», составляли верховный совет при государе. Боляре занимали самостоятельное положение в государстве: византийское правительство отличало их от остального населения, и византийский логофет, спросив, по обычаю о здоровье болгарскаго царя, должен был, вслед затем, спросить о здоровье «боляр»,—сначала шести «великих», затем всех прочих. Все эти подробности болгарскаго государственнаго устройства мы узнаем от писателя X века, императора Константина Багрянороднаго; но происхождение их относится, конечно, к более раннему времени, потому что, уже начиная с IX столетия, власть болгарскаго государя все более и более усиливается. Это было следствием, с одной стороны, изменившагося международнаго положения их государства, с другой—принятия ими христианства.

Война с Никифором

На положении Болгарии сильно отразились те мировыя события, которыя происходили далеко к западу от нея,—в нынешней Франции и Италии. Возникновение империи Карла Великаго имело ближайшим результатом разгром варварских народов, безпокоивших границы этой империи. При этом разрушено было и громадное царство Аваров, занимавшее тогда (конец VIII столетия) как раз место нынешней Австрии; западной его частью завладели франки, остальныя области поделили между собою восточные соседи, причем больше всего пришлось на долю болгар. Хан их, Крум, получил, благодаря этому, в свое распоряжение такия силы, какими никогда не располагали его предшественники; враг у него теперь был только один—Византия: авары уже не грозили ему с тыла, как прежде. Крум начал с того, что напал на те укрепленные города по линии Балкан, где еще держались греческия войска, и овладел Средцом (теп. София). Это повело к войне с императором Никифором; с обеих сторон были пущены в ход все силы, и одолели болгаре. С самаго начала обнаружилось, что обычных средств империи не хватит для борьбы с Крумом: пришлось прибегнуть к чрезвычайным налогам и завербовать, в придачу к регулярным войскам, толпы бедняков, вооруженных одними палками и пращами; это увеличило число солдат, но за то понизило качество армии.

Поход начался, впрочем, счастливо для Никифора: он овладел «аулом» хана,—«так называют болгаре жилище своего государя», говорит греческий летописец; «аул» находился близ нынешней Шумлы. «Крум стал просить мира,—очевидно, чтобы выиграть время; когда Никифор прервал переговоры, то нашел себя запертым деревянными завалами; Крум загородил, как стенами, ущелья и спереди и позади его. Никифора поразило точно громом; обходя местность и ища выхода, он говорил: «птицами разве мы отсюда вылетим». Два дня прошли спокойно; в ночь на субботу 25 июля (811 г.), услышали шум оружия и движение войска; все ждало с трепетом; на заре болгаре, соединившись с аварами, ударили на греческий стан и всех избили, самого императора Никифора, его сановников, патрициев, стратегов, областных начальников и безчисленное множество воинов: «погиб в тот день цвет христиан, пропали императорския украшения и все оружие. Не дай Бог христианам видеть когда-нибудь подобный день! Отрубленную голову Никифора, воткнутую на копье, долго показывал Крум приходившим к нему от разных народов посетителям, потом выложил череп серебром и сделал чашу, из которой пили на торжественных пирах славянские вожди». В этом разсказе любопытно, между прочим, что для греческаго писателя «болгаре» и «славяне» были уже одним народом, между тем, как авары,—те же тюрки, только другой ветви,—у него уже строго отличаются от «болгар». Отсюда видно, как сильно ославянились к IX веку потомки Испериха и его товарищей. Самым важным событием в истории этого смешения двух народностей было принятие христианства болгарским государем, в половине того же IX столетия.

Романское и греческое влияние

Население римских провинций к югу от Дуная, до начала славянских вторжений, исповедывало, конечно, христианскую веру: язычество при Юстиниане было уже редким исключением. Славяне жестоко опустошили страну, но далеко не истребили всего населения. Мало того: поселившись на Балканском полуострове, они многое заимствовали у туземнаго населения,—конкретныя, наглядныя доказательства этого дают языки сербский и особенно болгарский. В VI веке население придунайских провинций империи говорило романским, т. е. испорченным латинским языком; в болгарском мы встречаем значительное количество латинских слов: клисура—лат. clausura, еирек (хлев, овчарня) от лат. grex (стадо), бакъль (сосуд) лат. poculum, турло (стадо, толпа)—лат. turma, виръе (зеленеет) лат. viret и т. д. Некоторыя из этих слов, вошедшия в славянский перевод св. Писания, усвоены всеми славянскими языками: цъсарь, царь от лат. caesar, оцътъ—лат. acetum (горькое питье), рака—лат. arca, олтарь—лат. altare. Влияние не могло ограничиться одним языком: сохранились известия, что пришельцы, не смотря на враждебныя отношения к империи, иногда становились христианами. В житии св. Димитрия Солунскаго разсказывается, что многие варвары крестились под влиянием тех христиан, которых они уводили с собой в плен. Позже, когда в самой империи получил преобладание греческий язык, романское влияние должно было смениться греческим: перейдя Дунай, болгаре нашли к северу от Балкан греческое духовенство, подчиненное константинопольскому патриарху.

Проповедь христианства

Насколько многочисленна была паства этого духовенства, сказать, конечно, трудно; одно не подлежит сомнению, что болгаре очень рано могли познакомиться с христианским вероучением, и, как совершенно справедливо выразился один русский изследователь, «трудно подыскать причину не того, почему болгаре приняли христианство, а того,—как это они так долго оставались язычниками». Причину эту, кажется, следует видеть в той железной дисциплине, которой они были обязаны своими военными успехами: без разрешения хана никто не смел креститься, а ханы не расположены были к христианству, потому что враждовали постоянно с Византией. Сохранились любопытныя предания, показывающия, как истинное учение медленно, но неуклонно завладевало самым семейством болгарскаго государя. Вот что разсказывает болгарский епископ Феофилакт,—писатель очень поздний, XI века, но пользовавшийся древними местными записями. «Когда Крум покорил многие города Римлян и взял знаменитый Адрианополь, то жителей его он переселил в те города, которыми завладел раньше. В числе этих переселенцев был один муж, по имени Кинам, по внешности блестящий и изящный, а по душевным качествам превосходивший всех своих товарищей. При разделе пленных он достался Омвритагу, сыну Крума. Он был любим своим господином и всеми прочими, так как безспорно превосходил всех; только одно в нем опечаливало их: он отличался от них религиею. Поэтому варвар употреблял все старания, чтобы отлучить его от Христа. На первый раз он испытал его веру следующим образом: совершивши одно блестящее жертвоприношение и приготовивши при этом роскошный обед, он приказывает благородному Кинаму садиться вместе и обедать с прочими начальниками. Но тот, помня, что нет у Христа ничего общаго с Велиаром, и что верующим во Христа невозможно пить чашу Господню и чашу бесовскую, отверг предложение обедать с ними». Варвар настаивал на своем. Кинам, вместо повиновения, сталь доказывать пустоту язычества и проповедовать о Христе. Омвритаг не вынес этого и приказал запереть слугу Христова в тюрьму, в которой он и оставался до смерти Омвритага. Умирая, он оставил трех сыновей. Старшему из них было имя Энравота, второму Звиничес, а третьему Маломир; последнему досталась и власть отца. Энравота, по провидению Божию, вспомнил о христианине Кинаме: он послал к брату Маломиру и просил его отыскать Кинама и прислать к нему. Маломир не оставил без внимания просьбы брата и стал отыскивать этого человека; он нашел его в тюрьме, голоднаго, грязнаго, побледневшаго, ослабшаго, так сказать, призрак прежняго Кинама и, оправивши, насколько можно было, послал к брату Энравоте». Тот не мог даже сразу и узнать своего стараго знакомаго: так изменился Кинам от своего долговременнаго заключения. На вопрос пораженнаго Энравоты,—из за чего он терпел все это, Кинам отвечал, что пострадать за веру Христову—высшее благо для христианина. «Энравота, приняв к сердцу слова мудрейшаго Кинама, как пищу, воспламенился стремлением к вере Христовой. Он любил этого человека и постоянно в разговорах разспрашивал его о христианстве». Последствием этих разговоров было то, что Энравота крестился и стал ревностным христианином. Когда узнал об этом брат его Маломир, он «призвал Энравоту к себе и принял его не как брата, но как отступника переданной отцами веры», и потребовал отречения. Энравота ответил, что он отвергает язычество со всем его служением, но чтит Христа, как истиннаго Бога, и оказывает ему должное поклонение. За это он был казнен и перед смертью, будто бы, предсказал скорое обращение всей Болгарии в христианство. Это и случилось, в самом деле, очень скоро,—при его племяннике Борисе,—по словам архиепископа Феофилакта, с детства уже расположенном к христианству; существует другое предание, очень известное,—что сестра Бориса, захваченная при одном набеге византийскими войсками, была воспитана в Константинополе в христианской вере, и, вернувшись на родину после размена пленных, склонила брата принять крещение. Как бы то ни было, очевидно, что среди ближайшаго потомства обращение Бориса в христианство не считали чем-то внезапным и знали, что оно было издавна подготовлено успехами христианской проповеди в царской семье.

Крещение кн. Бориса

Непосредственным поводом крещения, по словам византийских летописцев, были: голод и нападение неприятелей на Болгарию. Пораженный этими бедствиями, и не находя утешения в языческой религии, Борис стал искать его в христианстве. О голоде около 863 г. говорят в один голос и западныя летописи; эта беда, повидимому, была повсеместная. Что же касается стесненнаго положения Болгарии, вынудившаго Бориса искать помощи у Византии, то это достаточно опровергается условиями договора, который империя заключила с Борисом тотчас после крещения: по этому договору не Болгария, а Византия сделала уступки. Значительная полоса земли, составлявшая прежде собственность империи, перешла к Борису. Но ошибаясь относительно подробностей события, византийские писатели совершенно верно передают смысл его: это, в самом деле, была самая крупная победа, одержанная греками над их страшным соседом. Константинопольский патриарх Николай, в письме к преемнику Бориса, такими словами характеризует обращение Болгар в христианство: «Было некогда время, когда Римляне и Болгаре ссорились между собою, поднимали друг на друга оружие,—и языческое нечестие, в котором вы пребывали, разделяло нас, как непроходимая стена. Но когда Бог, возлюбив мир, просветил вас светом своего познания, прекратилась вражда, остановились военныя действия, любовь заступила место раздоров, мы стали союзниками и друзьями». На сорок слишком лет северная граница империи была обезпечена от нападений,—если не считать случайнаго столкновения около 890 г., в котором, к тому же, кругом было виновато византийское правительство. Но этого мало: в течение тех же сорока лет совершилось мирное завоевание Болгарии греческой культурой, в лице болгарскаго государя, ставшаго полу-греком (Ημιαργος). Что этот государь пойдет гораздо дальше, чем могли желать его учителя,—в том виноваты уже не греки, а законы истории, в силу которых всякое начало, раз проникшее в жизнь, стремится развиваться до крайних возможных пределов.

Нет надобности говорить о благотворных нравственных последствиях крещения для болгарскаго народа. Но на первых порах оно и политически было очень выгодно: во-первых, самый этот народ стал действительно существовать только с тех пор, как две его части, тюркская и славянская, окончательно слились на почве общей религии и общей культуры. С другой стороны, военно-деспотическая власть хана стала постепенно сменяться более возвышенной, боле нравственной формой власти христианскаго царя; прежние болгарские государи были заняты, больше всего, поддержанием дисциплины, теперь они начинают заботиться о просвещении и нравственном воспитании своего народа. Общество стало крепче, власть стала сильнее и, в то же время, чище; оборотная сторона дала себя почувствовать только гораздо позже: но уже в самую первую минуту высшие классы болгарскаго общества и сам царь Борис стали смутно догадываться, что им предстоит зависимость не от одной православной восточной церкви, но и от восточной империи. Тотчас по принятии Борисом христианства, бояре устраивают заговор против царя; византийцы объясняют этот заговор языческим фанатизмом, но так как никаких других признаков фанатизма мы не находим, то правдоподобнее видеть здесь чисто политическую реакцию против византийства, а не против христианства,—что подтверждают и позднейшия боярския возстания, уже несомненно политическия (X века). С другой стороны, сам Борис завязывает переговоры с Римом, старается освободить болгарскую церковь из-под власти константинопольскаго патриарха; но Константинополь был ближе и перевес остался за ним.

Молодость Симеона

Здесь воспитывался и наследник Бориса—Симеон. Он получил вполне греческое образование: изучал «риторику Демосфена и силлогизмы Аристотеля», как выражается один современник. О широте и разнообразии его умственных интересов свидетельствуют те литературныя работы, которыя были исполнены, впоследствии, по его поручению, а отчасти и им самим (см. статью «Болгарская письменность»): здесь есть и богословие, и проповеди, и космография, и история. По словам хорошо его знавшаго патриарха Николая, он вполне усвоил себе нравственные идеалы своей новой религии: «ненавидел зло больше, нежели кто-либо из людей, почитал справедливость, а к неправедным делам чувствовал отвращение; не был рабом удовольствий, а в пище был не меньше воздержен, чем отшельники, которые живут в горах; вина совсем не пил: одним словом, от монахов, покинувших мир, отличался только тем, что управлял данною ему от Бога страною». Но, к несчастию для греков, он увлекался не только нравственно-религиозными, но и политическими их идеалами. Греки не признавали на земле иной верховной власти, кроме власти их императора; все остальные государи были только «правители» (ρηγες), «начальники» (αρχοντες), властвующие, покуда император им это позволяет, но только в силу этого позволения: за верную службу они награждались римскими, императорскими чинами,—патриция или консула; за то в случае неверности их можно было и наказать—здесь не было нарушения права. Только один император выше всякаго права: его судит только Бог, который поставил его своим наместником на земле. Но эта, так страшно высоко стоящая над людьми власть, была в то же время доступна каждому православному христианину: закона престолонаследия не было, престол, в сущности, был избирательный; если иногда на нем сменялось несколько поколений одной семьи, то это была, не более, как счастливая случайность. С другой стороны, Византия, с своей крайней этнографической пестротой, не обращала, и не могла обращать внимания на происхождение: нация была безразлична для империи; единственной духовной связью, соединявшей ея подданных, была религия. От кандидата на престол требовалось только православие: почти все племена, подвластныя Византии, могли указать в числе императоров своих представителей, в том числе, может быть, и славяне,—если не в лице Юстиниана, по всей вероятности, фракийца, то в лице Василия Македонянина, старшаго современника Симеона (Василий умер в 886 г.). Живя в Константинополе, будущий болгарский государь мог каждый день видеть перед собою воплощение этой теории: императора, перед которым падали ниц высшия лица в государстве; его блестящий двор с торжественным церемониалом; всю ту стройную административную машину, которою он руководил, по которой малейшее распоряжение, сделанное в Константинополе, с точностью выполнялось в Дирраихуме или Тарсе; наконец, его огромное войско, еще в XIII веке производившее, по внешности, сильное впечатление на иностранцев, не видавших его в деле. И все это не было недоступно для Симеона: не только болгарский принц, простой солдат, при удаче, мог разсчитывать на императорский трон: редкий выдающийся человек в Византии не имел на этот счет предсказаний от астрологов и прорицательниц. Как было не родиться у этого «полу-грека» мысли—стать со временем Василевсом римлян (Βασιλευς των Ρωμαιων)?

Война с Львом VI и мадьярами

Внешния обстоятельства роковым образом толкали его к той же цели: сама Византия поставила его в такое положение, где оставалось только выбирать между подчинением империи, или господством над нею,—средины не было. Ко времени восшествия на престол Симеона, около 890 г., невыгоды от сближения с Византией для Болгарии, успели уже достаточно определиться. По старым договорам болгарские купцы имели право торговать в Константинополе: чтобы создать монополию (исключительное право торговли) для греков, болгар заставили перебраться в Фессалонику и там еще стали притеснять разными несправедливыми поборами. Вероятно, в Константинополе черезчур понадеялись на свое влияние при болгарском дворе, но напрасно: Симеон, правивший тогда вместе с братом Владимиром, вступился за своих подданных и нанес сильное поражение грекам. Тогда царствовал император Лев VI, человек очень ученый, за что его и прозвали «философом», но не отличавшийся искренностью, блестящий представитель дипломатическаго искусства Восточной империи, того искусства, которое сделало слово «византийский» синонимом хитрости и коварства. Он не задумался поднять против своих новых «братьев во Христе» дикую языческую орду мадьяр(2), кочевавших тогда между Днепром и Днестром. Нужно припомнить, что тогдашняя Болгария не совпадала с теперешней: к царству наследников Крума, после падения аваров, принадлежали земли на северном берегу Дуная, нынешняя Румыния и отчасти Венгрия. Их то и стали опустошать мадьяры, и Симеону не удалось их вытеснить отсюда окончательно, хотя он и разбил их при помощи другой такой же орды—печенегов. Мадьярам удалось даже, на византийских судах, перебраться на южный берег Дуная, где они ограбили и сожгли столицу болгарскаго государя—Преслав. Не скоро оправилась Болгария от этого погрома, которым она была обязана византийской политике; если у Симеона раньше было какое-нибудь уважение к его учителям византийцам, то оно должно было исчезнуть после этого коварнаго удара из-за угла; и когда, впоследствии, греческий патриарх пробовал обращаться к царю с нравоучениями,—он всегда встречал в ответ горькую иронию. «Ты не добьешься своей цели—овладеть императорским престолом», писал ему патриарх Николай, «без страшнаго кровопролития».—«Значит, с помощью кровопролитий этого можно достигнуть», ответил Симеон, намекая на то, что сами греки не стесняются в средствах. «Ты требуешь невозможнаго», писал другой раз патриарх.—«Я ведь не требую, чтобы ты воскресил убитых болгар», возражал царь, имея в виду, конечно, тех, кто погиб по милости византийцев.

Гораздо важнее всего было то, что теперь Болгария была поставлена между двух огней, как во времена аваров; недавний союзник, печенеги, был мало надежен: при всякой войне с Византией можно было ожидать нападения с тыла. Чтобы обезпечить безопасность своего царства, Симеон должен был избавиться от одного, либо от другого из двух своих врагов; Византия в это время казалась наиболее слабым из них, и болгарский царь решил начать с нея.

Первая война с Константином VII

На императорском престоле, после смерти Льва (912 г.), остался восьмилетний ребенок,—Константин VII Багрянородный, будущий знаменитый писатель; его именем управлял дядя, Александр, человек совершенно неспособный. Вдобавок, покойный император оставил сыну чрезвычайно тяжелое наследство. Как известно, православная церковь запрещает четвертый брак. Лев VI, у котораго слово редко сходилось с делом, сначала подтвердил это церковное правило строгим указом; а потом сам женился в четвертый раз. Тогдашний патриарх, уже знакомый нам Николай, возстал против такого беззакония, был за это лишен кафедры и заменен Евфимием, умевшим угодить императору. Но лучшие люди византийскаго общества были на стороне сверженнаго патриарха. Константин VII имел несчастие родиться именно от этого, запрещеннаго церковью, брака, и в глазах многих был царевичем не совсем законным. По этому поводу и при дворе, и в народе были большия несогласия, как нельзя боле благоприятныя для замыслов Симеона. Предлог для войны не трудно было найти: регент Александр, всегда нетрезвый, грубо обошелся на аудиенции с болгарскими послами; в ответ на это Болгария начала военныя действия. Повидимому, империя совсем не была готовь к войне: Симеон почти без сопротивления подошел к самой столице. Во второй раз со времен Крума константинопольское население увидело у стен города болгарския полчища: но тогда единственной целью их был грабеж, теперь намерения их вождя были гораздо серьезнее. Симеон не скрывал, что он пришел за императорской короной; но, очевидно, раздоры между сторонниками и противниками Константина VII казались из Болгарии значительнее, чем были на самом деле. Ворота города не отворились перед Симеоном, а взять его силой он не мог. «Увидав крепость стен, множество воинов, каменометных и стрелометных орудий, которыми могли защищаться осажденные, он отказался от своей надежды и просил мира»; так говорят византийские летописцы. Эта хвастливая фраза означает, что царь завязал переговоры, с целью, конечно, выиграть время, потому что на следующий год нападения болгар возобновились, причем они взяли Адрианополь. Насколько мало Симеон был похож на просителя, видно из того, что он требовал от пришедших к нему византийских послов «преклонения» (προσκυνησις), какое обыкновенно совершалось перед императором. Перемирие, наконец, было заключено; мать императора, Зоя, управлявшая теперь государством после смерти Александра, обязалась заплатить значительную сумму денег и за то получила обратно Адрианополь. Но, конечно, не это заставило Симеона отказаться от его плана: главным условием мира был брак императора с дочерью болгарскаго царя; Симеон, повидимому, разсчитывал занять положение «отца императора» (βασιλεοτατωρ)—титул предусмотренный византийской иерархией,—и управлять империей до совершеннолетия своего зятя. А совершеннолетие Константина VII,—по характеру кабинетнаго ученаго, а вовсе не государя,—наступило, как показали последствия, очень не скоро, много лет после смерти Симеона. Неизвестно, был ли заключен формальный договор на этот счет, или же дело ограничилось словесными обещаниями. Как бы то ни было, греки и не думали его исполнять; им только нужна была отсрочка, нужна для того, чтобы приготовиться к новой войне, которая должна была навсегда покончить с Болгарией.

Опыт убедил их, что нельзя давать Симеону начинать войну; легкая болгарская конница могла опустошить страну раньше, чем мог выступить в поход хотя один византийский легион. Нужно было напасть на врага врасплох и, по возможности, в его собственной земле. Два года кипела неустанная работа в арсеналах, на верфях—и в дипломатической канцелярии императорскаго правительства; к 917 г. все было готово. Наняты были на византийскую службу печенеги, которых императорский флот должен был перевезти через Дунай: вторично готовилось нападение из-за угла, с таким успехом испытанное несколькими годами раньше, при помощи Мадьяр. В то же время заключено было перемирие с главным врагом на востоке, с арабами, что дало возможность переправить в Европу отборныя, закаленныя малоазийския войска. План кампании был задуман мастерски: сухопутная армия должна была двинуться к северу берегом Чернаго моря, в то время, как флот высаживал печенегов около устьев Дуная. При удаче, византийския войска могли в несколько переходов достигнуть самаго сердца Болгарии, Преслава, при неудаче, они отступали прямо на Константинополь и закрывали столицу. Неизвестно, как вышел бы Симеон из этого положения,—вдвое более труднаго, чем во время первой войны, когда он имел дело с Византией и Мадьярами поочередно, а не сразу. Но ему помогли византийские генералы. Начальник флота, адмирал (δρουγγιαριος) Роман Лакапин, происхождением из беднаго армянскаго семейства, всем обязанный своим личным заслугам и милости Льва VI,—был нелюбим среди византийской знати, для которой он был чужим, был выскочкой. Как нарочно, посланный за печенегами «патриций» Богас был его личным врагом,—и они поминутно ссорились; печенеги, видя такия отношения византийских полководцев, решили, что из затеяннаго предприятия добра не выйдет, и вернулись домой. Нападение с тыла, таким образом, не удалось; но не лучше была ведена и главная атака, по такой же причине. Главнокомандующий сухопутной армией, Лев Фока, тоже не терпел Лакапина, но, вдобавок, и боялся его. Дело в том, что тогда уже вполне обнаружилось все неудобство женскаго управления во время войны; стало очевидно, что во главе регентства должен стать какой-нибудь способный и энергичный генерал. По общему мнению, таких было два: сам Лев Фока и Роман Лакапин. Пока соперники были в Константинополе, они могли наблюдать друг за другом и были, относительно, спокойны. Но теперь они были далеко от столицы, и Лакапин, по морю, мог скорее до нея добраться, чем Фока сухим путем: первый, следовательно, с большим удобством мог захватить власть в свои руки. Это очень заботило Фоку,—больше, нежели заботили его стоявшия перед ним болгарския войска; последствия не трудно угадать. Главныя силы противников сошлись около города Анхиала, в том месте, где отроги Балкан спускаются к Черному морю. «20 августа (917 г.)—записал у себя византийский летописец, был бой между болгарами и римлянами на реке Ахелое, и по неисповедамым судьбам Всевышняго, римляне всем войском (πανστρατι) обратили тыл и побежали, и страшный поднялся вопль,—сами друг друга давили, а неприятель нагонял и бил, и произошло такое кровопролитие, какого не было от века». Семьдесят лет спустя историку Льву Диакону показывали на этом месте груды костей,—это были останки несчастных солдат Льва Фоки. Одним из немногих, оставшихся в живых в этот день,—был сам главнокомандующий, кое-как добравшийся до ближайшей византийской крепости, Месемврии. Со времени гибели Никифора империя еще ни разу не была в таком отчаянном положении. Смятение константинопольскаго правительства перешло всякие пределы: регентство не нашло ничего лучше, как просить у Симеона прощения за свою дерзость. Патриарх Николай, в качестве главы восточной церкви поддерживавший сношения со своим «духовным сыном», писал болгарскому царю, что войско было послано «не ради войны, не для убийства и кровопролития, но чтобы показать только вид военных действий (τον πολεμον σχηματιζειν),—для нерушимаго укрепления союза дружбы между римлянами и болгарами (ασφαλη τον δεσμον εξεργασασδαι της φιλιας)». Патриарх заранее собирался написать об этом Симеону, но позамешкался, «сам не знаю как», говорит он: «видно грехи мои помешали». Но, чувствуя, что такому странному объяснению никто не поверит, патриарх подробно перечисляет мотивы, побудившие Византию к войне: пограничные начальники доносили в Константинополь, что болгаре собираются напасть на Драч (Диррахиум) и Солунь, что они подбивают на империю печенегов и т. д. Все это, конечно, не имело никакого значения для Симеона, который действовал не под влиянием минутнаго раздражения, а по заранее обдуманному плану, стремясь к вполне определенной цели. Он казался к ней ближе, нежели когда-нибудь. Армия империи, армия, собиравшаяся так долго и с такими издержками, не существовала более; а во главе империи стоял теперь государь даже не сомнительной законности, как прежде, а прямо насильственно захвативший власть. Мрачныя предчувствия Фоки вполне оправдались: адмирал Лакапин, действительно, сверг правительство Зои при помощи своих моряков, женил Константина VII на своей дочери и заставил себя провозгласить сначала Василеопатором, потом Кесарем, наконец, императором. В Византии нередко было два государя: иногда отец короновал сына при жизни, иногда короновали двух братьев,—для лучшаго укрепления династии. Но чтобы при живом государе надел на себя императорскую корону совершенно посторонний человек,—это было неслыханным нарушением обычая. Симеон не замедлил воспользоваться этим, он не признал законным правительства Лакапина, и с этих пор отправлял все свои послания на имя сената, а не императора. Теперь его стремление к императорскому престолу получило некоторое нравственное оправдание: он шел против узурпатора, не против законнаго государя. Престол можно было считать вакантным: Константин не управлял, он носил только титул. Симеон с презрением отказался породниться с Лакапиным, как предлагал тот же патриарх Николай; он потребовал от константинопольскаго народа—изгнать похитителя престола и провозгласить императором его, Симеона. В ожидании этого он ввел при своем преславском дворе византийский придворный этикет и греческий язык; его войска приветствовали его, как Василевса Римлян. Но и страх константинопольскаго двора и большия ожидания царя болгарскаго были одинаково преждевременны.

Значение Анатолии

Правда, что в Европе империя теперь ограничивалась стенами столицы: почти все европейския владения Византии, не исключая собственной Греции и берегов Адриатическаго моря, лежали открытыя перед болгарами; но центр тяжести государства давно уже перешел из Европы в Азию; малоазийския провинции, так называемая Анатолия, даже после опустошений, произведенных здесь в XI—XII веках Сельджуками, продолжали составлять ядро империи: отсюда в XIII столетии никейские императоры защищались против франков, отсюда они завоевали обратно Константинополь; а завоевание самых этих провинций османами было сигналом окончательнаго падения империи. Ужас византийцев перед Симеоном больше всего усиливался ожиданием, что болгаре немедленно перенесут войну в малую Азию; когда до патриарха Николая дошел слух, что неприятель напал на Лампсак (город на южном берегу Мраморнаго моря), патриарх, извещая об этом Романа Лакапина, прибавляет: «Дай Бог, чтобы слух был ложен; но если, действительно, началось это (т. е. война в Азии), и они (болгаре) осмелились вторгнуться в область Лампсака, трудно будет поправить дело». Когда увидели, что Симеон не смеет или не может перейти Дарданеллы, у всех отлегло от сердца; об этом свидетельствует один, очень характерный, признак: патриарх продолжал переписываться со своим «духовным сыном»,—но тон его писем становится гораздо суше, резче, независимее. Теперь он уже не просит прощенья, а попрекает, иногда даже грозит.

«Вот», говорит он в одном месте, «старанием императора на вашу власть и ваш род могущественное нашествие если не нарядилось, то наряжается,—нашествие Руси и с ними печенегов, еще же и алан(3) и западных турок(4), которые все единомысленно согласились пойти на тебя войною».—«Дело состоит в том, чтобы... непрестанно вызывать эти и другия скифския племена до тех пор, пока они не истребят весь род болгарский». Все это было неправда,—но патриарх хоть на письме мог отвести душу и показать Симеону, что не так уже страшны болгаре, как сами думают. Симеон, вероятно, понимал, что опустошения Фракии, повторявшейся из году в год, не могут его привести к цели: но повести войну далее он не мог, потому что нельзя было воевать в Малой Азии, имея за спиной укрепленный лагерь такой силы, какой представлял из себя Царьград.

Значение Константинополя

Все сводилось к тому, чтобы овладеть столицей империи; сделаться императором можно было только в Константинополе. Помимо военных соображений, это было нравственной необходимостью: мы с трудом можем себе представить, какое значение придавали тогда православные люди этому городу. «Вспомни», писал патриарх Симеону, «какого народа я, хотя и недостойный, архиепископ, какого города, какой области (εξουσιας)—единственной, которой сам Христос повелел вместо себя властвовать на земле». В представлении старых русских людей, XV—XVI века, воспитанных на византийских понятиях, судьба не только империи, а всего мира была связана с этим городом: всемирную историю делили на три периода: первый, когда господствовал старый Рим, на берегах Тибра, второй период—господство Новаго Рима, построеннаго Константином, в последнем будет господствовать третий Рим—Москва, а четвертому не быть. Симеон был воспитан в тех же понятиях: ставя выше всего на свете императорское достоинство, он не мог не ставить выше всех городов императорскаго города. Не только православные,—враги православной веры еретики-богомилы по своему выражали ту же мысль: они верили, что в св. Софии живет «князь этого мира», темный бог зла, во власти котораго находится весь материальный мир. Только здесь, в св. Софии можно было стать православным императором; только благословение константинопольскаго патриарха могло освятить власть Симеона. Он делал попытки получить благословение от другого патриарха, римскаго: но совесть его, выросшаго в преданиях греческой церкви, не могла удовлетвориться этим благословением. Сношения с папой привели только к тому, что болгарская церковь получила независимаго патриарха, признаннаго впоследствии и восточной церковью. Но вообще папа не помог Симеону, а под конец стал даже действовать против него, ибо в это время было достигнуто соглашение между восточной и западной церковью. Итак, добром или силой, но нужно было войти в Царьград, нужно было добиться признания от патриарха и народа константинопольскаго. Добром они не хотели поддаться, нужно было брать силой, но силы у болгарскаго царя не оказалось.

Достаточно взглянуть на карту Константинополя, чтобы видеть, что едва четвертая часть его окружности обращена к суше: южная сторона города обращена к Пропонтиде, восточная к Босфору, северная выходит на Золотой Рог. Западная,—длиною в четыре с небольшим версты (4950 метров), защищена была глубоким рвом наполненным водою, около 10 сажен ширины, и двумя стенами—внутренняя проходит на разстоянии 9 сажен от внешней и на столько же возвышается над нею; на стенах 118 высоких башен: в таком виде представляется нам средневековой Константинополь. Когда, в 1453 г., Магомет II осаждал город, в нем было не более 7.000 челов. гарнизона: тем не менее, туркам удалось прорваться через сухопутную ограду, только овладев наперед Золотым Рогом, т. е. поставив греков между двух огней; и то лишь благодаря тому, что у султана были огнестрельныя орудия большого калибра. Можно себе представить, какия трудности приходилось одолевать тому, кто осаждал город со стороны суши в X веке, когда, вдобавок, за его стенами было не 7, а, по малой мере, 70 тысяч войска. Тогда Константинополь был, не в переносном, а в буквальном смысле слова, неприступен: в 1204 г.‚ во время 4-го крестоваго похода, венецианцам удалось им овладеть только со стороны моря: здесь ограда была втрое длиннее и соответственно слабее. Только тот, кто владел морем, у кого был флот, мог надеяться здесь на успех: но у болгар своего военнаго флота не было. Симеон был слишком хороший полководец, чтобы не понимать этого затруднения: не было своего, он придумал занять флот. Он стал искать помощи у арабов—в то время второй морской нации на Средиземном море после греков: варварские корсары новаго времени были только слабым воспоминанием о тех безстрашных моряках, которые некогда владели Критом и Сицилией. Симеон отправил посольство к Фатлуму, арабскому халифу Африки, предлагая ему союз и обещая, в вознаграждение, поделиться с ним добычей,—вероятно, уступив ему часть провинций империи. Халиф сначала согласился и отправил вместе с болгарскими послами своих уполномоченных для заключения договора. Но посольство это попало в руки Византии; император задержал болгар, арабов же богато одарил и отпустил с обещанием платить халифу ежегодную дань. Халиф, с чисто семитической расчетливостью, нашел, что небольшая верная выгода лучше огромнаго, но ненадежнаго барыша, и заключил договор с Византией.

Нападение хорватов

Так рушилась надежда Симеона—получить корабли хотя путем союза: но без кораблей он ничего не мог сделать. Между тем длинная и безплодная война делала свое дело: почва начала колебаться под болгарским царем. В самой Болгарии были недовольные, и недовольство это, скоро после смерти Симеона, разразилось целым рядом возстаний. Но в тех славянских землях, куда не простиралась непосредственная власть болгарскаго царя и где правили его подручники, уже при его жизни дошло до открытаго возмущения. Кто был тут главным действующим лицом, угадать не трудно: в 924 году, когда Симеон последний раз подступил к Константинополю, туда привезли головы и оружие болгарских вождей, убитых в Сербии, князь которой был вассалом царя болгарскаго. То же византийское влияние, которое внушило Симеону мысль об императорской короне, действовало и на других славянских князей: только, не смея мечтать об империи, они довольствовались титулами проконсулов и патрициев. При помощи этого средства, Роман Лакапин привлек на свою сторону владетеля Захлумья(5), Михаила Вышевича, который прежде помогал Симеону против сербов. Мало того, единственное южно-славянское племя, успевшее к тому времени образовать государство, хорваты объявили Болгарии войну, после того как их правитель, Томислав, стал византийским проконсулом (ανθυπατος) и, в качестве такового, получил в управление принадлежавшие империи города Далмации. Хорватия могла тогда выставить, по словам Константина Багрянороднаго, 60.000 коннаго и 100.000 пешаго войска. Такой противник почти стоил мадьяр; а стены Царь-града смотрели так же неприступно, как и прежде. Симеон признал свою неудачу и выразил желание вступить в переговоры.

Смерть Симеона

Ему не удалось свергнуть Лакапина; он хотел, по крайней мере, унизить самозваннаго императора, насколько можно. Царь отказался вести переговоры через послов и требовал личнаго свидания. Как ни было для империи унизительно идти навстречу врагу, но для нея окончить войну было не меньше нужно, чем Симеону. Вне стен города, у Космидия, на северо-западном конце Золотого Рога, была построена площадка, куда должна была пристать императорская триера. В этот самый день болгаре ограбили и сожгли церковь Богородицы у Источника, одну из главных святынь окрестностей Константинополя: это было грубое издевательство. Но этого было мало: чтобы показать, что просителями мира являются греки, а не он, болгарский царь четыре дня заставил себя дожидаться. Когда он наконец удостоил явиться, его солдаты встретили его громкими приветствиями, как Василевса римлян,—хотя настоящий Василевс стоял тут же. Прежде чем сойти с коня, он послал несколько человек из своей свиты, чтобы осмотреть площадку,—нет ли где засады. Все это Лакапин должен был терпеть: византийские историки говорят, что он поразил своего противника своим, полным достоинства, смирением. Как бы то ни было, переговоры не привели, однако, ни к чему: или Симеон, или Византия желали слишком многаго. Между тем болгарское войско, посланное против хорватов, было разбито. Симеон должен был вернуться в Преслав и умер здесь 27 мая 927 года, не успев отомстить своему новому противнику.

Так вся жизнь величайшаго из болгарских царей ушла безплодно, ушла на дело, совершенно чуждое благу Болгарии. Такова была судьба южно-славянских племен: все лучшие их люди, едва усвоив себе византийскую культуру, становились византийцами по своим политическим убеждениям. Их стремления были направлены не к тому, чтобы основать независимое славянское государство,—потому что варварское государство для них, воспитанных на византийских понятиях, было низшим, как бы даже незаконным типом политической жизни. И Стефану Душану, как Симеону Болгарскому, снилась императорская корона: но прав был патриарх Николай, перечислявший Симеону в одном письме всех покушавшихся на независимость империи и потерпевших неудачу, и пророчивший ему ту же судьбу. Империя охотно принимала к себе иностранцев, но подчиняться иностранцам не хотела: ее нельзя было сделать ни болгарской, ни французской, ни сербской; ее можно было только уничтожить и поставить на ея место совсем новую,—турецкую империю.

После смерти своего врага, Византия поспешила заключить мир с его преемником: раз главное притязание болгарскаго царя было устранено, Лакапин был согласен на очень большия уступки, тем более, что этими уступками теперь можно было купить не только мир, но и союз сильнаго соседа. Петр Симеонович, очень набожный и вовсе не воинственный государь, женился на внучке Романа; как близкий родственник царствующаго дома, он получил титул Василевса, кстати сказать, очень подешевевший в то время: кроме Константина VII, его носили тогда еще три лица из фамилии Лакапинов: Роман и его два сына. Само собою разумеется, что Петр был Василевсом только болгарским, но не «римским». Болгарские послы получили «шаг» перед всеми другими,—что, как мы видели в начале этого разсказа, было особенно неприятно Лиутпранду. Важнее этих формальностей было признание независимости болгарскаго патриархата; но этот единственный серьезный результат войн Симеона был не на пользу Болгарии; предоставленная самой себе, болгарская церковь оказалась слишком слаба, чтобы бороться с ересями, потеряла свое нравственное влияние на народ и не могла предупредить разложения болгарскаго царства. Были, кроме того, в этом договоре и кое-какия земельныя уступки в пользу Болгарии, но оне с лихвой возмещались тем, что византийское влияние при преславском дворе господствовало теперь безраздельно.

Что выиграла Болгария от этой перемены? Могла ли она снова продолжать мирное усвоение христианской культуры, прерванное двадцать лет назад? Целое поколение выросло во время войны с империей; целое поколение привыкло смотреть на византийцев, как на непримиримых врагов. Способ ведения войны, в те времена неизбежно сопровождавшейся разбоем, в особенности разграбление болгарами монастырей и церквей, на что особенно жалуется патриарх Николай в своих письмах,—все это не могло не понизить нравственнаго уровня новообращенных христиан. Но когда война кончилась и византийское влияние снова начало проникать в страну, это влияние принимало такия формы, которыя совсем не были приятны массам народа. Приходившие в Болгарию «греки» были совсем не такого свойства люди, чтобы внушать к себе уважение. «Они непостоянны в своих политических убеждениях, хвастливы, высокомерны, лжесвидетели, златолюбивы, судят по мзде»; так изображает этих пришельцев один памятник «отреченной» письменности, распространенной среди народа. Нехорошее впечатление производили сами «греки», еще хуже были для народа те порядки, которые заимствовались из Византии. Около этого времени мы начинаем встречать в Болгарии крепостных крестьян, «париков» (παροικοι), особенно на церковных землях. Раньше их незаметно, и, по аналогии с другими славянскими областями империи, где в VII—VIII веках земледельческое население было свободно, нужно думать, что их и не было. Греческое название делает вероятным, что это учреждение зашло из Византии, где против развивавшагося крепостничества приходилось принимать меры уже императорам-иконоборцам(6). Подтверждается это еще и тем обстоятельством, что еретики-богомилы(7), враги всего греческаго, нападали между прочим и на крепостничество: «рабу не велят работати господину своему», говорит их обличитель, пресвитер Козьма. Как бы то ни было, несомненно, что тяжелое положение крестьянства много помогло распространению этой секты, имевшей роковое влияние на судьбу Болгарии.

Богомилы, кроме того, по словам Козьмы, «ругались старейшинам и укоряли бояр»: но сами бояре вовсе не принадлежали к числу тех, кто был доволен сближением с Византией. Для них «греческое» влияние означало господство централизации и чиновничества, падение боярских привилегий, основанных на обычае. Недаром первое сближение с Византией, крещение Бориса, имело следствием боярское возстание. В первые же годы правления Петра Симеоновича устроили против него заговор какие-то «вельможи, возвысившиеся при Симеоне»: они имели в виду посадить на престол меньшого брата царя, царевича Иоанна. Чрез два или три года отложились правители некоторых западных областей, и провозгласили царем старшаго сына Симеонова, Михаила, невольно постриженнаго в монахи. Михаил умер, и это прекратило возстание; характерно, что мятежники жестоко грабили соседния византийския области: новые историки основательно видят здесь доказательство того, что ненависть к «грекам» была одной из причин возстания. Наконец, около 960 года началось там же, на западе, громадное возмущение, с которым Петр уже не в силах был справиться: он удержался на престоле в Преславе, но западныя области составили особое политическое целое, во главе котораго стал руководитель мятежа, боярин Шишман. Государство Симеона начало разлагаться; русское нашествие Святослава его докончило: но воспользовались этим не русские, а тот сосед, котораго так не любили болгаре,—Восточная империя.

М. Покровский.