XXVII. Никифор Фока

Задачи Византии

По ея положению на крайнем юго-востоке Европы и в западной части передней Азии, Византийской империи суждено было принять самое деятельное участие в «вечном вопросе» борьбы Европы с Азией, в решении того, сумеет ли первая отстоять от напиравших на нее из Азии враждебных сил свою свободу и культурное достояние. В течение всей своей многовековой истории Восточная империя вела на азиатских границах почти непрерывную борьбу. В конце концов она не устояла в ней и пала, но пала уже в то время, когда Европа настолько окрепла, что опасность азиатскаго завоевания не могла серьезно грозить ей. В этой защите Европы с востока заключается одна из величайших заслуг Византии перед человечеством. Борьба в Азии требовала от нея очень значительнаго напряжения сил, но ею не ограничивались внешния затруднения империи: серьезная опасность грозила ей и со стороны северной европейской границы. Впрочем, эти враги были опасны все-таки гораздо менее, чем азиатские и, сравнительно легко усваивая приходившие из империи зачатки культуры, они сами становились потом в ряды борцов против Азии. Кроме только что указаннаго всемирно-историческаго значения, внешния отношения Восточной империи оказали чрезвычайно сильное влияние на внутреннюю историю ея, на весь склад ея государственной и общественной жизни. Многия стороны византийскаго быта в значительной степени объясняются именно преобладанием внешних задач, необходимостью быть вечно во всеоружии, напрягать все народныя силы, чтобы только отстоять себе независимое существование. Так, например, нельзя не уловить значительнаго влияния этого фактора в том чрезвычайно сильном развитии центральной власти, которое составляет одну из отличительных черт византийской государственной жизни. Этим же (конечно, только в известной степени) объясняется тот застой, то отсутствие живого, свободнаго развития, которое характеризует внутреннюю историю Византии. Народу, вынужденному напрягать свои силы в крайне тяжелой внешней борьбе, трудно двигаться быстро по пути внутренняго развития, такая борьба поглощает слишком много его жизненных соков, требует от него слишком много жертв. В таком невыгодном положении находилась Восточная империя, оно же долго тормозило внутреннее развитие русскаго народа.

Реакция против Ислама

Крайняя опасность стала грозить Византии с того времени, как на северных границах ея выросло царство болгарское, а силы Азии объединились под знаменем Магомета, и со всей страстностью религиознаго фанатизма ринулись в борьбу с «неверными». Но и тогда империя, подкрепленная массой славян, поселившихся на ея территории, нашла в себе довольно сил, чтобы отбиться от страшных врагов. Впрочем, Византия вышла из этой борьбы не без значительных потерь, она поплатилась целым рядом прекрасных провинций. Между тем прошло первое одушевление последователей Ислама, давшее им силы в короткое время широко раздвинуть границы мусульманскаго мира. Борьба постепенно теряла ту напряженность, какой отличалась ранее. По мере достижения успеха, поклонники пророка остывали и втягивались в мирную жизнь. Благодаря распадению халифата, исчезло единство мусульманскаго мира, и тогда началась реакция со стороны Восточной империи. Она стала стремиться к возвращению важнейших из потерянных провинций и, под впечатлением первых успехов, мечтала уже о полном возстановлении своей некогда столь обширной границы. Вторая половина десятаго и начало одиннадцатаго века были эпохой высшаго подъема византийскаго духа, временем таких значительных военных успехов, каких империя не видела со времени Юстиниана. Тогда мы видим на константинопольском престоле таких первокласных воителей, как Никифор Фока, Иоанн Цимисхий и Василий II, вполне достойных преемников боевой славы римской империи. Первым в ряду стоит Никифор Фока.

В начале ноября 959 года в роскошном императорском дворце «Новаго Рима» скончался Константин VII Багрянородный. Ему наследовал двадцатилетний сын Роман II (959—963), женатый на Феофано, женщине необыкновенной красоты и почти столь же необыкновенной порочности, происходившей из очень низкаго звания (она была дочерью содержателя гостинницы и носила до замужества имя Анастазо). Роман не был лишен некоторых хороших свойств, но страсть к удовольствиям заглушала в нем все остальное, вполне поглощала его, и личное участие его в современных ему событиях было совершенно ничтожно. Всеми делами руководил при нем главный евнух Бринга, человек очень способный, но крайне эгоистичный и безнравственный. Он был первым министром при Константине VII, и перемена на троне не изменила его положения.

Разграбление Фессалоники

Самым значительным событием кратковременнаго правления Романа II была снаряженная Брингою экспедиция для завоевания у арабов Крита. Этот громадный остров имел тогда особенно важное значение по своему положению между Европой и Африкой, между христианским и мусульманским мирами, которые находились в почти непрерывной борьбе. В 824 году им овладели андалузские арабы, воспользовавшиеся возмущением ренегата Фомы против императора Михаила II. Беззащитный Крит был страшно разграблен ими, епископ гортинский Кирилл замучен, а избежавшее гибели население насильно обращено в ислам. Для упрочения своего господства во вновь завоеванной стране арабы построили недалеко от мыса Харакса, в почти неприступной позиции, знаменитую крепость Хандакс, которая дала новое имя всему острову (Кандия). Почти непрерывный прилив новых отрядов поклонников пророка подкреплял первых счастливых искателей приключений, и войска Михаила II тщетно пытались вернуть потерю этой важной в военном отношении позиции. С тех пор Крит стал настоящим гнездом отчаянных грабителей и искателей приключений, истинным бичом всех берегов Архипелага, столицей арабских пиратов, наводивших ужас на христианское население прибрежных городов. Императорский флот был безсилен предупреждать производимыя арабами опустошения, так как было почти невозможно своевременно уследить за быстрыми, легкими судами мусульман. История разграбления Фессалоники наглядно показывает, насколько безпокойно и опасно для империи было такое соседство, и до какой дерзости доходили иногда арабы в своих набегах. В 904 году громадная и великолепная Фессалоника, пользовавшаяся славой второго после Константинополя города Восточной империи, неожиданно попала в руки мусульман. В один из июльских дней на гладкой лазурной поверхности моря совершенно неожиданно показался перед городом флот из 54 судов. На каждом корабле находилось по двести пиратов, большей частью негров из Эфиопии. Наскоро организованное сопротивление населения, захваченнаго совершенно врасплох, конечно, не могло быть успешным, мусульмане ворвались в город, и начались безконечныя сцены убийства, грабежа и всяких насилий. Разсказ об этом несчастии сохранился в сочинении Иоанна Камениата, очевидца и жертвы этого несчастнаго дня. Он сам был в числе тех двадцати двух тысяч пленных, которых мусульмане пощадили или вследствие их молодости, дававшей грабителям надежду выгодно сбыть свой живой товар, или же вследствие богатства, обещавшаго получение за них значительнаго выкупа. Надо прочесть его живыя страницы, чтобы составить себе ясное представление о размерах несчастия и о страданиях увезенных мусульманами обитателей Фессалоники. Предводимые известным ренегатом Львом Триполитанским, пираты, чтобы предупредить преследование со стороны императорскаго флота, поспешили как можно скорее вернуться с громадной добычей в безопасныя убежища Крита. Впечатление, которое произвело это событие на современников, было неизгладимо. Сцены, подобныя происходившим в Фессалонике, конечно, в меньших размерах, безпрерывно разыгрывались в разных углах Архипелага, и можно себе представить, какое раздражение и отчаяние должны были вызывать оне в беззащитном населении прибрежных городов, и какой громадный ущерб наносился этим греческой торговле. В конце царствования Константина Порфиророднаго была организована обширная экспедиция против Крита. Во главе ея был поставлен стратег Самоса, Константин Гонгил, человек неспособный и слабый. Поход окончился очень печально, и войску едва удалось спастись от конечнаго истребления. После этой неудачи императорских войск дерзость пиратов стала превосходить всякое вероятие. Империи необходимо было во что бы то ни стало покончить с этим хищническим гнездом, и правительству Романа II принадлежала честь счастливаго выполнения этой крайне трудной задачи. Выбор главнокомандующаго для задуманнаго похода сделан был в высшей степени удачно: во главе грандиозной экспедиции решили поставить Никифора Фоку, снискавшаго уже к этому времени на арабской границе Малой Азии громкую боевую славу.

Фамилия Фока

Никифор Фока происходил из старинной каппадокийской фамилии, уже до него давшей Византии несколько замечательных полководцев. Так, его дед, называвшийся также Никифором, отличался сначала в Италии и Сицилии, откуда он при Василии 1-м прогнал мавров, потом, при Льве VI-м, в успешной борьбе с болгарами. Один из его сыновей, доместик и начальник гвардии, Лев, был даже в малолетство Константина VII-го претендентом на императорский престол, но Роман Лакапин одержал над ним верх и ослепил его. Другой его сын, Варда Фока, отец нашего Никифора, пользовался громадной популярностью за военныя заслуги, оказанныя им империи в борьбе с арабами. Кроме того, Варда помог Константину Багрянородному освободиться от сыновей Романа Лакапина. Наконец, один из братьев нашего Никифора, Константин Фока, стратег пограничной Селевкийской фемы, погиб в плену у арабов, другой же, Лев, обладал военными дарованиями, почти приравнивавшими его, как полководца, к более знаменитому брату, котораго во время критскаго похода он и заместил в командовании малоазиатскими войсками.

Характеристика Никифора

Никифор Фока представляет типичнейший образ императора-воителя, каких мы время от времени встречаем на константинопольском престоле. По всему складу характера, по вкусам и по привычкам он был воином. Большую часть жизни провел он в походах и вполне сроднился с лагерной обстановкой. Никифор неизменно оказывал военному элементу предпочтение, которое впоследствии сильно не нравилось населению столицы. За то постоянная заботливость о нуждах солдат и справедливость снискали ему любовь войска, хотя нельзя сказать, чтобы Никифор потакал дурным инстинктам солдат: в наказании серьезных проступков он был безпощадно строг. Так, когда был взят Тарс, несколько армянских воинов, вопреки приказанию полководца не трогать жителей, которые еще не покинули города, позволили себе нанести оскорбление нескольким арабским девушкам. За это, по приказу Никифора, им отрезали носы и руки. Энергия, сила физическая и душевная выражались во всей его плотной, мощной фигуре. По темпераменту это был человек необузданно страстный. Религиозность составляла, наряду с военными талантами, черту, передававшуюся в роде Фока как бы по наследству. Мы знаем, что дядя Никифора, Михаил Малеин, причтен даже православной церковью к лику святых. И Никифор был проникнут глубоким религиозным чувством. Он не только строго исполнял все церковныя предписания, но даже вел жизнь полумонаха, аскета, спал на жесткой подстилке, носил власяницу своего святого дяди, котораго высоко чтил, усердно постился и мало изменил этим привычкам даже тогда, когда из походной палатки перешел в роскошный императорский дворец Константинополя. Редкая в то время в высших кругах византийскаго общества чистота нравов дополняла нравственный облик Никифора, отчасти напоминающий образ суроваго монаха-воина, составлявший идеал позднейших духовно-рыцарских орденов. Нелюдимость, известная доля коварства и скупость составляли темныя стороны его характера. Никифор Фока не был человеком, способным привлекать к себе сердца людей. Замкнутость в себе, грубость, сухость и нелюбезность в обращении отдаляли от него большинство тех, кто приходил в близкое соприкосновение с ним. Избалованная константинопольская чернь особенно не прощала ему скупости, которая, с точки зрения государственных интересов, составляла в то время скорее достоинство, так как финансовое положение империи было плохо, а на ведение тяжелых войн требовалась масса денег. При начале критскаго похода Никифору было около сорока семи лет, следовательно, он был тогда в полном расцвете сил. В общем, это был незаменимый вождь для той борьбы, которую Византии приходилось тогда вести почти на всех границах.

Назначение его главнокомандующим армии, долженствовавшей возвратить покой значительной части Империи, было с восторгом принято всюду, исключая, конечно, некоторых придворных кружков, где были недовольны новым возвышением Никифора, да нескольких лиц, которыя сами метили на столь видный пост и завидовали Никифору.

Состояние мусульманскаго мира

Момент для решительных действий против Крита был выбран также очень удачно. Политическое положение мусульманскаго мира, полная анархия, уже несколько времени царившая среди него, не позволяли критским пиратам надеяться на сколько-нибудь серьезную помощь со стороны их единоверцев. Аббасидский халиф Альмоти был только тенью властителя, вся же действительная власть перешла в руки его начальника гвардии, буидскаго султана Муиц-Аддаулаха. Повсюду в мусульманской Азии и Африке правили тогда отдельныя династии (Гамданиды, Саманиды, Икшиды, Фатимиды и др.), бывшия фактически совершенно независимыми от Багдадскаго номинальнаго главы всех правоверных. Соперничество этих династов как между собой, так и с буидскими султанами значительно ослабляло мусульманский мир. Наиболее важными среди этих многочисленных государей были два славных гамданида, братья Насер-Аддаулах и Сеиф-Аддаулах. Первый правил в Моссуле, второй в Алеппо, так что в их руках была вся северная Месопотамия и большая часть Сирии.

Приготовления к критскому походу делались крайне спешно и в громадных размерах: чтобы привести к желанному исходу, удар должен был быть быстрым и сильным. Громадный флот был собран в Золотом Роге.

Состав византийскаго войска

Экспедиционный корпус был сосредоточен в самом Константинополе. Чрезвычайно живописную, разнохарактерно пеструю картину представляли византийския войска того времени. Тут были прекрасно дисциплинированные отряды из европейских фем, составлявшие ядро лучших армий империи, навербованные среди грубых, но свежих и сильных крестьян из Фракии и Македонских гор. К ним присоединялись «восточные» солдаты азиатских фем, обитатели Каппадокии, Ликаонии, Понта, из которых вырабатывались превосходные воины. Далее, в византийских войсках X века можно было видеть в довольно большом числе армянские отряды и наемную Русь, которая приплывала на лодках однодеревках в Константинополь искать счастия и золота. Русь высоко ценилась византийскими императорами. Закованные с головы до ног, в тяжелых железных шлемах и кольчугах, с огромными длинными щитами, вооруженные широким мечем, длинным копьем, украшенным маленьким куском цветной материи, и кривым топором, они считались драгоценной частью византийских войск за их храбрость и способность увлекаться битвой до самозабвения, входить в воинский азарт, и императоры не скупились платить значительныя суммы, чтобы купить себе их услуги. В войске Никифора были также славянские поселенцы из Македонии и Вифинии, далматинцы и четыре тысячи мардантов, потомков сектантов павликиан из Ливана. Венгры, печенеги, хазары, составлявшие легкую кавалерию, дополняли иногда пестрый состав византийской армии того времени. Великолепные отряды императорской гвардии также приняли участие в критской экспедиции. На суда насажено было еще несколько эскадронов катафрактарной тяжелой кавалерии, в которой и лошадь и всадник были покрыты железной кольчугой.

Флот

Флот, предназначенный для перевозки этих войск на Крит, был поставлен под прямое начальство Китонита Михаила, исполнявшаго обязанности великаго друнгария, т. е. главнаго адмирала. В этом флоте числилось до трех тысяч судов всякаго рода. Основу его составляли две тысячи хеландий. Это были массивныя галеры, приводившияся в движение двумя рядами весел с каждой стороны, верх кораблестроительнаго искусства византийцев X века. Хеландии были разной величины, и соответственно ей число гребцов изменялось от ста до двухсот пятидесяти на каждой, причем в большинстве случаев гребцы были в то же время солдатами. На палубе каждаго из этих кораблей возвышалась деревянная башня (ксилокастрон), на которой помещались военныя машины и солдаты. Назначением ея было осыпать в бою противника массой стрел и дротиков. Но что делало эти суда страшнее всего для сарацин, так это находившееся на каждом из них приспособление для выбрасывания ужаснаго «жидкаго или греческаго огня», составлявшаго, как известно, один из наиболее ценных секретов византийскаго правительства. Такие корабли назывались «огненосными» (πυρφοροι). На носах хеландий находились бронзовыя позолоченныя изображения льва с открытою пастью или какого-либо другого животнаго. Из их пасти выходили длинныя гибкия трубочки, похожия на наши пожарные рукава, которыя можно было направлять по желанию в ту или другую сторону. Они то служили для выбрасывания на неприятелей струи «жидкаго огня». Иногда такия приспособления находились также на корме и на боках кораблей. Греческий огонь взрывался с большой силой и с оглушительным треском, давал при этом массу дыма и производил значительныя опустошения. Кроме описаннаго выше, были и другие способы его употребления. Так, его бросали на палубу неприятельских кораблей и во внутренность осажденных городов, пользуясь для этого особыми машинами. Иногда его метали из маленьких ручных трубочек, а также в особых глиняных сосудах, представлявших нечто подобное гранатам новаго времени. В средневековых памятниках находится много описаний того невыразимаго ужаса, который наводило на варваров разрушительное действие греческаго огня. Кроме него, византийския войска забрасывали неприятеля сосудами с кипящей водой, маслом и с химическими составами, некоторые из которых должны были, например, производить страшную вонь и тем приводить в разстройство силы противника. Советовалось даже бросать в среду неприятелей сосуды со змеями, скорпионами и т. п., что вызывает улыбку у современнаго читателя. Каждая хеландия находилась под начальством друнгария, имевшаго под своей командой целый штат низших офицеров, носивших названия карабов, протокарабов, поддрунгариев, друнгарокомитов и т. д. Отдельными группами хеландий (3 или 5) командовали комиты, находившиеся все, в свою очередь, под общим начальством главнаго друнгария, носившаго позднее титул великаго дуки. За двумя тысячами хеландий, в ряду судов, предназначавшихся для критской экспедиции, шли тысяча транспортных кораблей еще больших размеров, чем хеландии. Каждый из них сопровождался и защищался двумя хеландиями. Триста кораблей, находившихся каждый под командой протокараба, везли громадное количество зерна, муки и других жизненных припасов, а также массу осадных машин и значительный запас оружия. Особыя суда, построенныя по образцу русских, предназначались для наемной Руси. Число кораблей, как мы видели, было огромно, и современныя событию известия говорят, что почти весь императорский флот был приведен в действие, что вне экспедиции осталось сравнительно немного судов, предназначавшихся только для охраны столицы и нескольких других важнейших пунктов.

Высадка в Крите

Флот Никифора снялся с якоря в последних числах июня или в первых числах июля 960 года. В ясный летний день, при блеске южнаго солнца, в чудной панораме Константинополя и Золотого Рога, флот и провожавшие его зрители, которые покрывали берега, должны были представлять великолепную картину. Под позолоченными и разукрашенными мозаикой сводами более чем пятисот константинопольских храмов, во всех многочисленных монастырях его совершались в момент отплытия экспедиции молебствия об успехе добраго начинания. Как только слухи о надвигающейся грозе достигли Крита, сильное волнение охватило его население, и эмир Абд-эль-Азис тотчас принял все меры, чтобы привести города острова в годное для защиты состояние. В маленьком порте, лежащем на азиатском берегу, несколько южнее Эфеса, весь флот соединился. Когда греки проплыли остров Нио, они вступили в часть моря, которая была тогда мало знакома им, потому что давно уже ни одно греческое судно не плавало в этих водах из страха перед мусульманскими корсарами. Эта часть пути была довольно опасна и требовала большой осторожности. Чтобы обезпечить насколько возможно успех высадки, Никифор позаботился о том, чтобы весь флот появился перед Критским берегом одновременно. Место высадки точно не известно. Подплывши к берегу, греки увидели, что возвышенности, господствующия над ним, заняты были арабами, белые костюмы и оружие которых ярко блестели под лучами горячаго южнаго солнца. Дессант начался под прикрытием лучников и пращников, частой стрельбой удерживавших мусульман на некотором разстоянии от берега. Громадные корабли были разогнаны на веслах и направлены на песчаный берег, на который с них опустили наклонныя плоскости, и византийская панцырная кавалерия на лошадях и в полном вооружении съехала по ним на берег. Пока продолжалась высадка, Никифор Фока разделил свой авангард на три отряда. Императорская пехота, над которой возвышался целый лес копий, была построена в густую колонну и, прикрываясь щитами, которые образовывали над головами воинов как бы крышу, не теряя ни минуты, пошла в аттаку. Во главе каждаго отряда шел окруженный духовенством в полном облачении епископ, неся большой крест с частицей животворящаго древа. Сарацины засыпали нападавших массой стрел и смело бросались на них, но не могли прорвать византийских рядов. Фанатические дервиши, чтобы возбудить ревность в поклонниках пророка, безстрашно бросались в среду сражающихся и погибали. Шаг за шагом должны были отступать арабы после страшнаго кровопролития. Между тем катафрактарная кавалерия, разсыпавшись по всем направлениям, захватила массу пленных. Несколько дней подряд после высадки почти непрерывно продолжались сражения, похожия одно на другое и не дававшия никаких ощутительных результатов. Чтобы воспрепятствовать приходу подкреплений из Сирии или Киликии, из Египта, Фатимидской Африки или даже, пожалуй, из отдаленной Андалузии, Никифор разставил флот в различных пунктах около критскаго берега так, чтобы, по возможности, блокировать весь остров. После первых успехов, византийцам пришлось вскоре понести серьезный урон: значительный отряд, отправленный в глубь острова, был уничтожен арабами, благодаря тому, что он разбросался, так как солдаты разбрелись для фуражировки.

Осада Хандакса

Никифор решил нанести врагу сразу смертельный удар и осадил Хандакс, столицу критских арабов. Это была очень сильная крепость, слывшая неприступной. Между тем надеяться на прочное завоевание всего острова можно было только овладевши ею. Итак, византийская армия двинулась к Хандаксу по благодатной стране, плодородие и богатства которой производили сильное впечатление на воинов. Повсюду при ея приближении арабское население, захватив наиболее ценное из своего имущества, спешило укрыться в горах, потомки же некогда обращенных ими в ислам туземцев выходили навстречу освободителям. Войско Никифора Фоки, по обычаю того времени, уничтожало все на своем пути, жгло села и запасы хлеба, срубало пальмовыя и другия плодовыя деревья, словом, старалось обратить вражескую страну в пустыню. После нескольких стычек, армия достигла Хандакса. Имя это происходит от арабскаго слова Khandak, обозначающаго широкий ров, которым первые арабские завоеватели, явившиеся на Крите, окопали свой лагерь, ставший для них базисом дальнейших военных действий. Хандакс лежал недалеко от развалин древняго города Кносса, камни из зданий котораго пошли на постройку новой крепости. Хорошо укрепленная с моря, крепость лежала на выровненной площадке огромной скалы с почти отвесными боками. Ясное понятие о неприступности этой позиции дает геройское сопротивление, которое впоследствии Бофор и Морозини оказали здесь в течение длиннаго ряда лет (1648—1669) далеко превосходившим численностью оттоманским силам. Многочисленныя башни, высокия стены такой ширины, что по ним могли ехать рядом две колесницы, и громадные двойные рвы, все эти препятствия, которыя императорскому войску предстояло преодолеть, чтобы взять крепость, поселили сомнение в сердцах многих из византийских солдат. В момент осады город был переполнен окрестными жителями, искавшими в нем защиты от «многобожников». Нельзя было и думать тотчас же взять Хандакс приступом, и Никифор решил блокировать его. Тогда греки совершили колоссальную работу: они выкопали кругом всего города с его укреплениями ров и насыпали вал, которые, упираясь двумя концами в море, опоясали Хандакс. Таким образом доступ в осажденную крепость стал возможен только со стороны моря, но там караулил сильный греческий флот, и Хандакс оказался отрезанным от остальнаго мира. Между тем как шла осада, греческое войско высылало внутрь острова отдельные отряды, которые доканчивали его покорение и должны были снабжать припасами осаждающую армию. Скоро в блокированной крепости стал сказываться недостаток хлеба, и тогда положение осажденных стало делаться угрожающим. Источники сохранили нам один любопытный эпизод этой осады. Эмир Абд-эль-Азис, при первом известии о надвигавшейся на Крит грозе, просил о помощи фатимидскаго халифа и испанскаго омайяда Абдер Рамана III. Последний отправил предварительно послов, которые прибыли, когда остров был уже наполовину завоеван, а Хандакс блокирован.

Однако им удалось подойти ночью к стенам крепости и по спущенным канатам проникнуть в город. Но увидавши уже начавшийся там голод и убоявшись разделить при взятии города христианами печальную судьбу его обитателей, послы сочли положение своих единоверцев безнадежным и, не смотря ни на какия просьбы, поспешили удалиться, отказавшись обещать осажденным, в виду безнадежности их положения, какую-бы то ни было помощь от своего владыки. Осада Хандакса продолжалась всю зиму с 960 на 961 г. и сопровождалась частыми вылазками осажденных. Однажды сорок тысяч арабов, явившихся по всей вероятности из внутренних частей острова, решили произвести нападение на греческий лагерь, уговорившись наперед с осажденными единоверцами, чтобы те сделали одновременно сильную вылазку. Арабы возлагали большия надежды на неожиданность предполагавшагося нападения, но Никифор был во время предупрежден и, не дожидаясь врагов, сам в светлую ночь двинулся навстречу арабам и аттаковал их на одной возвышенности. Мусульмане потерпели страшное поражение, и Никифор велел выставить на остриях пик перед глазами кандиотов громадное количество голов погибших, а также приказал бросать головы посредством метательных машин во вражеский город. Между тем и византийское войско стало страдать не только от наступившаго дурного времени года, от холода и от постоянных дождей, отличавших эту особенно суровую зиму, но также и от недостатка в хлебе. Зима с 960 на 961 г. была голодным временем почти для всего Востока. Боясь, что недостаток в провианте может оставить без действительнаго результата все уже понесенныя для снаряжения экспедиции громадныя затраты и усилия, и сознавая необходимость во что бы то ни стало довести задуманное дело до конца, Никифор настоял, чтобы императорское правительство снабдило войско хлебом, как-бы дорого это ни стоило. Его требование было исполнено, и обилие снова появилось в византийском лагере. Ряд отчаянных вылазок осажденных был последовательно отбит греками, и час гибели Хандакса приближался.

Падение Хандакса

С наступлением первых весенних дней, доместик повел свои войска на приступ, но арабы геройски отбили первое нападение. 7 марта 961 года должна была решиться судьба Хандакса: на этот день был назначен вторичный штурм. Никифор объехал перед битвой ряды войск, обращаясь к солдатам с ободряющей речью, обещая пальму мученичества, всем, кто погибнет в борьбе с «нечестивыми агарянами», врагами св. Креста. Священники обошли ряды, совершая богослужение и причащая воинов. В месте, выбранном для аттаки, греки разставили впереди метательныя машины, и массы камней и стрел посыпались на осажденных. К основанию вала был подведен колоссальный таран и греки начали громить им стену, заставивши защитников ея отступить перед градом стрел и камней. В то же время многочисленные минёры (землекопы) под защитой подвижных башен, с которых метали греческий огонь, спустились в ров и начали подкапывать стену. Когда подкоп был уже достаточно велик и стена стала грозить упасть и задавить работавших под ней, тогда минёры установили под стеной подставки из очень сухого дерева, потом окончательно подкопали ее и зажгли подпорки. Последния перегорели и часть стены с двумя башнями рухнула, и императорские отряды тотчас устремились через образовавшуюся брешь в крепость. Началось страшное кровопролитие. Опьяненные успехом и раздраженные предшествовавшими неудачами, византийцы не щадили даже безоружных женщин и детей. Арабы сопротивлялись отчаянно, и Никифору стоило большого труда успокоить своих воинов и спасти жизнь тем мусульманам, которые еще не успели подвергнуться печальной участи своих погибших собратий. Сам старый эмир, его дети, многочисленныя жены, все арабские начальники, а также красивейшия женщины и наиболее сильные и молодые пленники предназначались для триумфа, как добыча победителей. Остальные жители были отданы в рабство солдатам, которые продавали их торговцам живым товаром, недостатка в которых никогда не бывало в таких случаях: работорговцы сопровождали в походе войска, когда могли надеяться на большое число пленных. Арабский историк Новаири передает, что греки убили до двухсот тысяч критян и приблизительно столько же увели в плен. Город, конечно, был страшно опустошен, все богатства, награбленныя арабами большею частью у византийцев же за столько лет счастливых набегов, снова попали в руки христиан. В порыве энтузиазма, войско предложило Никифору титул «победоноснаго». Он принял его и сохранял и впоследствии. Тотчас по взятии города, Никифор отправил в Константинополь вестников, которые должны были сообщить в столице радостную весть, а затем он позаботился о том, чтобы прочно обезпечить за империей ея новое приобретение. Стены Хандакса были срыты самими несчастными его обитателями, которых принудили к этой работе, рвы были засыпаны, и недалеко от разрушеннаго города построено новое греческое укрепление. Видя, что остров окончательно попал в руки христиан, арабское население его стало через депутатов молить доместика о пощаде. Повсюду была возстановлена императорская администрация, и во главе ея стал стратег, которому оставили сильный отряд войск. Мечети были повсюду упразднены. Таким образом Крит оказался навсегда потерянным для арабов(1), спокойствие и сравнительная безопасность могли теперь снова воцариться на море. Святой Никон Метаноит явился апостолом Крита, снова обративши потомков некогда завоеваннаго арабами христианскаго населения к вере их предков.

Малоазиатский поход

Весть о падении Хандакса быстро облетела Византию, и легко представить себе, с какой радостью принималась она повсюду. Популярность счастливаго доместика сильно возросла, и в глазах народа он стал теперь первым среди полководцев империи. В награду за столь важную победу Никифор Фока получил триумф, на этот раз, впрочем, неполный, а так называемый «пеший» триумф, т. е. он не ехал на колеснице, влекомой белыми конями, а шел во время церемонии пешком. Почти тотчас же после триумфа Никифор должен был снова стать во главе армии. На этот раз его назначили главнокомандующим в Малую Азию, где во время критскаго похода борьбой с арабами, шедшей на азиатской границе империи почти непрерывно, руководил его брат, доместик Лев Фока. Наиболее безпокойными и опасными врагами империи в Азии были в эту эпоху уже не слабые халифы багдадские, а два арабских владетеля, уже упомянутые нами гамданиды Насср-Аддаулах и еще более славный Сеих-Аддаулах, алеппский владетель Сирии и части Месопотамии. Это был блестящий арабский государь, неутомимый воитель и в то же время поклонник искусства и ценитель красоты; двор напоминал роскошью разсказы Тысячи и одной ночи. С самаго вступления на престол Алеппо Сеиф-Аддаулах вел почти непрерывную войну с греками. Облеченный званием доместика восточных скол, Никифор тотчас по возвращении с Крита начал свои победоносные походы против гамданидов. Мы не имеем возможности, по недостатку места, входить в изложение событий этой борьбы, но должны указать хотя на самые крупные факты и результаты ея. Походы Льва и Никифора Фоки и их преемника Иоанна Цимисхия представляют одну из самых блестящих страниц военной истории Византии. Они подняли престиж ея в Азии до такой высоты, на какой он не стоял уже давно, и до какой ему уже не суждено было подняться никогда потом. Первое затруднение в военных операциях против мусульманских владений Передней Азии представляла находившаяся в руках арабов Киликия, и Никифор с огромной армией двинулся через Тавр на завоевание ея. Поход был очень удачен: в двадцать два дня императорския войска овладели пятьюдесятью пятью городами и крепостями. Осенью 962 г. греки снова перешли Тавр, взяли Анозарбу, Сиз (древний Флавиополь), Мараш и Мамбедж на Эвфрате, потом перешли через Аманский хребет и явились в Сирии. Успехи Никифора завершились на этот раз ударом, особенно чувствительным для арабов: сама роскошная столица славнаго гамданида, город Алеппо попал двадцать третьяго декабря в руки византийцев и был страшно разграблен. Впрочем, и после этого армия Никифора Фоки все-таки покинула Сирию, не надеясь, вероятно, на возможность удержаться там более продолжительное время в виду приближения сильных армий из взбудораженнаго известием о взятии Алеппо мусульманскаго мира. В городе Дзаментау (Tzamandos), в каппадокийской феме этого имени, Никифор узнал важную новость: 15 марта 963 года скончался император Роман II. Носились слухи, будто его отравила Феофано. Умирая, Роман назначил своими преемниками двух своих малолетних сыновей, Василия и Константина, уже облеченных саном βασιλεις. Регентство же было передано Феофано, которой Бринга должен был помогать в делах правления.

Относительно Никифора Фоки, умиравший император выразил свою волю, чтобы за ним во всяком случае была сохранена должность доместика восточных скол. Всеми делами попрежнему заправлял паракимомен (главный постельничий) Бринга. Он старался отдалить от дел Феофано, что вызвало в властолюбивой, гордой и строптивой императрице сильное раздражение против перваго министра. Тотчас по смерти мужа Феофано завязала сношения с победоносным и в высшей степени популярным доместиком восточных скол, который уже давно страстно любил ее, что, очевидно, было не безъизвестно императрице. Переговоры Никифора с ней кончились политическим переворотом. После новаго триумфа, даннаго Никифору в награду за сирийский поход, Бринга, опасаясь слишком популярнаго полководца, решил предупредить опасность с этой стороны энергичным действием: именно, он составил план выколоть Никифору глаза и сослать его, что было одним из обычных наказаний в Византии, вообще не отличавшейся мягкостью своего уголовнаго кодекса. Никифор узнал о замыслах Бринги и укрылся в соборе святой Софии. Благодаря заступничеству патриарха Полиевкта, воспротивившагося жестокому плану перваго министра, сенат решил снова поставить Никифора во главе восточных отрядов. Тогда Бринга попытался было привлечь на свою сторону Иоанна Цимисхия и сделал ему заманчивыя предложения, но тот открыл Никифору интриги паракимомена, и 3 июля 963 года войско в Кесарии провозгласило Никифора императором. Никифор тотчас назначил Иоанна Цимисхия доместиком восточных скол, с высоким чином магистра, и оставивши его в Азии, сам быстро двинулся к Константинополю. Народное возстание, поднявшееся при известии о приближении его к Константинополю, довершило дело: 16 августа совершился уже торжественный въезд и коронование Никифора, а 20 сентября его бракосочетание с Феофано.

С небольшим шестилетнее правление Никифора Фоки имеет очень важное значение во внешней истории Византийской империи. Ряд успехов, начавшийся при Романе II покорением Крита, продолжался и при Никифоре.

Походы в Киликию и Сирию

Первым крупным военным предприятием Никифора после вступления на престол был поход против арабов (964—965). Греки завоевали остров Кипр, взяли сильныя мусульманския твердыни Киликии—Тарс и Массиссу и вернули под свою власть страну между Тавром, морем и Аманским хребтом, важную по ея географическому положению. Тарс стал резиденцией стратега. Несчастие, случившееся с греками в Сицилии, где арабы взяли, наконец, Раметту, остававшуюся последним оплотом христиан на острове, несколько омрачило радость, вызванную новым торжеством в Азии креста над полумесяцем. В 966 г. Никифор снова предпринял поход в Сирию, имевший на этот раз характер набега. 25 Января 967 года умер его постоянный враг Сеиф-Аддаулах. Свой последний поход против сарацин неутомимый император совершил в 968 г., следовательно, не задолго до смерти. Целью его были Антиохия и Алеппо, важные города, которые, находясь в руках арабов, постоянно угрожали малоазиатским владениям греков. И на этот раз успех сопутствовал Никифору. Он опустошил северную Сирию, перешел Ливанския горы, явился в Финикии и в Ноябре 968 г. подошел к Антиохии. Антиохия была, впрочем, взята уже без него, так как угрожавшее нашествие русских, война в Италии и внутренния затруднения заставили Никифора поручить осаду этого города своим помощникам, патрицию Михаилу Вурцу и стратопедарху Петру Фоке, племяннику Никифора. 29 Октября 969 года Антиохия, древний Феуполис, славный город, бывший некогда соперницей Византии на Востоке, была взята греками, после 230-летняго пребывая во власти мусульман. Теперь греки сделались хозяевами обоих склонов Тавра, и вскоре после этого Кургуйа, узурпатор Алеппо, признал себя в вассальной зависимости от империи. Эти два факта были достойным завершением целаго ряда побед Никифора, они знаменовали полное торжество христиан над неверными и произвели чрезвычайно сильное впечатление на обе враждующия стороны. Никогда еще ислам не терпел такого страшнаго поражения. Казалось, что присоединение всей Сирии и Палестины и возвращение христианам Гроба Господня стало лишь вопросом времени, и благочестивый Никифор уже питал надежду достойно завершить этим ряд своих побед на Востоке.

В Европе наибольшее внимание императора привлекала Болгария. Ея упадок при царе Петре, наследнике знаменитаго Симеона, привел императора к решению воспользоваться ослаблением еще недавно столь грознаго соседа и окончательно обезопасить с этой стороны империю. Предлогом к разрыву послужило требование болгарскими послами дани, которую до тех пор Византия платила Болгарии, и взамен которой болгары брали на себя обязательство препятствовать венграм проникать в пределы империи. В 967 году Никифор открыл военныя действия против болгар. Известно, как он обратился за помощью к русскому великому князю Святославу, и как вскоре должен был заметить, что новый союзник оказался опаснее того врага, против котораго его призвали. Борьба же греков с Святославом относится уже к царствованию Никифорова преемника.

Отношения к западной империи

Кроме дел арабских и болгарских, был еще вопрос, касавшийся внешних отношений Византии, который сильно занимал Никифора в последние годы его жизни, именно вопрос об отношении к возстановленной Оттоном I римско-германской империи. Походы 951 и 962 г. и победы над Беренгаром II Иврейским отдали большую часть Италии в руки Оттона, и 2-го Февраля 962 года папа Иоанн XII короновал его в Риме короной Священной Западной римской империи. Тогда Оттон I стал стремиться к обладанию всей Италией и готовиться к борьбе с мусульманами, владевшими Сицилией. Желание приобрести византийския фемы Южной Италии и в то же время не разорвать совсем с греками, союз с которыми был бы полезен ему для подготовлявшейся борьбы с арабами, навело Оттона на мысль о брачном союзе его сына с византийской царевной, причем невеста должна была, по мысли Оттона, передать своему мужу, в виде приданаго, власть над Апулией и Калабрией. В 967 году Оттон отправил к Никифору послом венецианца Доменика, чтобы испросить для Оттонова сына руку Феофано, сестры малолетних императоров Василия и Константина. Посольство это не привело к желаемому результату, и Оттон попытался силой добыть себе греческие города Италии. Он осадил Бари, но ошибся в разсчете легко завладеть этим городом. Неудача под Бари снова направила мысли Оттона к его любимому проэкту брачнаго союза его сына с византийской принцессой. Трудное поручение хлопотать в Константинополе об этом щекотливом деле он возложил на одного из самых близких к себе лиц, на кремонскаго епископа Лиутпранда, человека способнаго, ученаго и красноречиваго, хорошо знакомаго к тому же с обычаями константинопольскаго двора, так как Лиутпранд был уже в 949 г. в Византии послом от Беренгара II-го к Константину Багрянородному. В сочинениях Лиутпранда осталось описание его путешествий в Константинополь. Эти страницы представляют один из любопытнейших исторических памятников, так как оне живо рисуют нам отношения людей запада к византийцам и обычаи придворной константинопольской жизни X века. Поэтому мы остановимся несколько подробнее на разсказе Лиутпранда о его вторичном путешествии в Византию.

Путешествие Лиутпранда

Лиутпранд прибыл в Константинополь в первых числах 968 года. Никифор Фока был в это время сильно озабочен, во-первых, затруднениями на северных границах империи, именно надвигавшейся опасностью русскаго завоевания Болгарии, во-вторых, приготовлениями к походу в Сирию и, наконец, итальянскими делами. Поведение Оттона в Италии привело Никифора в сильное раздражение, которое ясно сказалось в крайне нелюбезном приеме, встретившем Оттонова посла. Вспоминая о своем пребывании в Византии в 949 году, Лиутпранд мечтал о торжественном и благосклонном приеме и теперь, но тотчас по прибытии в Константинополь должен был горько разочароваться: его встретили сурово, даже враждебно, с ним стали обращаться как со шпионом, держали его и его свиту все время в полуплену и осыпали оскорблениями. Обиженный до глубины души и достаточно настрадавшийся Лиутпранд постарался отомстить грекам, в самых темных красках описавши в своем докладе Оттону Никифора, его двор и вообще византийские порядки, до каррикатурности преувеличивая иногда описание слабых сторон греков. Впрочем, основа Лиутпрандова разсказа всегда верна, и это дает ему интерес и важное значение в ряду свидетельств о греческой империи X-го века. Никакой высокий чиновник не встретил посла западнаго императора при въезде его в Константинополь, как это было в обычае при прибытии важных посольств. Греки заставили Лиутпранда и его свиту довольно долго прождать перед Золотыми воротами пол проливным дождем, потом им велели сойти с лошадей, и они должны были пешком пройти по ужасным улицам, по колена в грязи, до «Мраморнаго дворца», назначеннаго для жительства посольства. Лиутпранд описывает этот «дворец», как каменное строение, по которому свободно гуляет ветер, в котором можно было замерзнуть в холодное время года, промокнуть во время дождя, словом, внутри котораго всегда ясно чувствовалось, какая погода была на улице. Несчастный Лиутпранд не нашел там удобств, на которыя он разсчитывал, и даже воду ему приходилось покупать у носильщиков. Посольство держали как пленников, и стража не позволяла никому без особаго разрешения ни входить, ни выходить из «дворца». Большой гастроном, Лиутпранд несколько раз жалуется на плохой стол, который он получал теперь в Константинополе, и особенно на, недостаток хорошаго вина, так как греческия вина отзывались гипсом и смолой. 6-го июня Лиутпранд был принят куропалатом Львом, братом императора, исполнявшим в это время важную должность логофета дрома, в обязанности котораго, между прочим, входило представлять царю иностранных послов. Этот прием имел целью подготовить аудиенцию у императора. Лев отказался признать за Оттоном титул императора, который, говорили греки, должен принадлежать лишь государю Константинополя. Оттона же Лев называл лишь королем (ρηξ). Куропалат не принял даже собственноручно Оттонова письма и велел взять его у Лиутпранда переводчику.

Прием у императора

7 го июня, в праздник Пятидесятницы, Лиутпранд был принят самим Никифором в знаменитой зале Триклина. В описании этого приема Лиутпранд дает каррикатурное изображение императора: «Меня привели, пишет он, перед Никифора, человека чудовищнаго вида, пигмея с жирной головой, похожаго своими маленькими глазами на крота. Его безобразие дополняют короткая, широкая и густая борода с проседью, длинные густые волосы, большой живот и сухия бедра. Он эфиоп по цвету кожи, и никто не захотел бы встретиться с ним в глухую полночь. Его язык нагл, он хитер, как лиса, клятвопреступен и лжив, как Улисс». Раздраженный епископ не хвалит даже знаменитаго своей роскошью параднаго императорскаго костюма, который, будто бы, носил явные следы продолжительнаго употребления. Никифор принял Лиутпранда, сидя на золотом троне, стоявшем на возвышении, к которому вело несколько порфировых ступеней. На левой стороне от него, несколько позади, сидели молодые цари, «прежде его государи, теперь же подчиненные», ядовито замечает Лиутпранд. Император принял Лиутпранда не любезнее куропалата и высказал ему в резкой форме упреки за поведение Оттона в Италии, в котором он видел грубое нарушение своих неоспоримых прав, особенно за нападение на византийские города. «Так как твоему господину не удались его незаконныя предприятия против моих итальянских провинций, то он послал теперь тебя к нам под ложным предлогом дружбы, с единственной целью шпионить за нами», так заключил император. Лиутпранд отвечал ему длинной речью, которую Никифор прервал заявлением, что ему надо идти в собор Святой Софии. Это было в Пятидесятницу, а в большие праздники всегда происходили торжественные выходы императоров в один из храмов столицы, чаще всего в Святую Софию. Лиутпранда поместили на возвышенном месте, в трибуне певчих цирковых партий, которые пели славословия в честь императора. По словам Лиутпранда, ни весь кортеж, ни представители церковных партий, стоящие вдоль всей площади Августеона от дворца до Великой Церкви (т. е. Св. Софии), ни высшее чины империи в скарамангиях (парадное византийское одеяние) ярких цветов,—все это, будто бы; не только не представляло ничего замечательнаго, но даже выказывало бедность империи. В этом, конечно, нельзя дать веры его показанию, так как мы знаем о богатстве и роскоши, царивших при константинопольском дворе, которыми в 949 году восхищался и сам Лиутпранд. В то время как император двигался к церкви, певцы возглашали: «Вот идет утренняя звезда, вот поднимается заря! Он отражает в своем взгляде солнечные лучи. Вот шествует бледная смерть сарацин, царь Никифор! Многая лета августу Никифору! Народы, поклоняйтесь ему, почитайте его, склоняйте выи ваши под его власть!» Описывая этот выход, Лиутпранд снова осыпает Никифора всевозможными насмешками и оскорблениями. Когда длинныя религиозныя церемонии в Святой Софии окончились, Оттонова посла пригласили к обычному в таких случаях при константинопольском дворе праздничному столу.

Пир

Пир продолжался обыкновенно очень долго, отличался ослепительной роскошью и проходил при строжайшем соблюдении крайне сложнаго, до мелочей выработаннаго этикета, составлявшаго одну из особенностей византийскаго двора. Высшие сановники империи, составлявшее «синклит», иностранные послы и, далее, епископы, священники, монахи, наполняли «Decanneacubita». Это был роскошный зал с позолоченным плафоном, со стенами, украшенными мозаикой, изображающей деревья, цветы и плоды, с полом, выложенным из драгоценных сортов мрамора. Так как парадные обеды продолжались долго, то зажигались большия серебряныя канделябры. На противоположной от главнаго входа стороне зала, на возвышении, на которое вели порфировыя ступени, помещался полукруглый стол (апокоптик) с диваном на двенадцать мест, который предназначался для императора и нескольких лиц самаго высшаго ранга. Перед ним стояли параллельно девятнадцать больших столов, уставленных золотой утварью, с диванами на двенадцать мест перед каждым. Места были расположены так, чтобы никто из приглашенных не сидел спиной к императору. По обе стороны императорскаго стола помещались певцы из собора Святых Апостолов и из Святой Софии. Когда император входил в зал, поднималась пурпурная занавесь, отделявшая помещение, где его ожидали приглашенные, от места пира, и все гости падали ниц, закрывая глаза рукой, как бы ослепленные блеском солнца. Когда император занимал свое место, особый чиновник (артоклин) вызывал каждаго приглашеннаго и указывал ему место, которое он должен был занять сообразно своему рангу. Наконец, все было готово, император давал знак певцам, и те пели гимн в честь его. При возглашении строфы, призывающей благословение неба на голову императора, все должны были подниматься и сбрасывать верхнюю накидку, когда же пение кончалось, они садились и снова надевали сброшенное платье. Блюда греческаго стола, сильно приправленныя оливковом маслом, чесноком и луком, не нравились Лиутпранду. В конце обеда подавался дессерт, состоявший из разных сладких блюд и плодов, которые приносились в золотых чашах, вследствие их громадности и необыкновенной тяжести подававшихся на стол с помощью особых приспособлений. Тогда начинались развлечения: танцы, представления эквилибристов и т. п. Наконец, один из чиновников давал знак к удалению, гости проходили перед императором и выходили в противоположныя двери. Лиутпранду отвели за предназначенным для иностранных послов столом пятнадцатое место, что было страшным оскорблением для посла Западнаго императора, и Лиутпранд живо почувствовал это.

Из Лиутпрандовой свиты к императорскому столу не пригласили никого. За столом Никифор разспрашивал Лиутпранда относительно сил, которыми Оттон располагал в Италии, относительно подчиненных ему земель и числа его войск, над которыми он грубо насмехался. «Вы не римляне, а лангобарды», такими словами закончил император свои насмешки. На это Лиутпранд, будто бы, ответил Никифору, что римляне происходят от шайки беглых рабов и грабителей, и что от такой-то «знати» произошли те, кого греки называют космократорами, т. е. императоры. Не будем пересказывать многочисленных разговоров между восточным императором и послом западнаго, котораго в Византии трактовали тогда просто как посла одного из многочисленных варварских королей: все они велись в том же тоне несдерживаемаго взаимнаго раздражения и насмешек, обыкновенно очень грубых. Лиутпранд, если верить его разсказу, отвечал императору смело, иногда даже дерзко.

Переговоры греков с Лиутпрандом

Несчастное посольство продолжало мучиться в своем «мраморном дворце», а переговоры плохо подвигались вперед. Когда Лиутпранд коснулся главнаго пункта, составлявшаго цель его посольства, и передал предложение Оттона, чтобы император выдал одну из дочерей Романа II и Феофано за молодого Оттона и дал бы в приданое за ней апулийскую и калабрийскую фемы, то услышал гордый ответ, что «брак порфирородной царевны с варваром есть неслыханное дело, и что если Оттон просит о нем, то никак не царевне следует приносить с собой приданое, а сам Оттон должен дать грекам достойное вознаграждение за столь высокий союз. Пусть король Оттон возвратит нам Рим с Равенной и со всей территорией, которой мы владели некогда на юге от этих городов, и мы пошлем ему нашу царевну. Если же, оставивши мысль о брачном союзе, он будет искать только нашей дружбы, то пусть по крайней мере очистит город Рим и его территорию, возвратит римлянам их свободу и вернет в прежнее подчинение нам возмутившихся князей Капуи и Беневента, бывших рабов нашей священной империи». Так говорил паракимомен Василий, занимавший важныя должности протоасикрита и протовестиария, который на этот раз вел переговоры с Лиутпрандом. Из этих слов и из всего поведения императора и его приближенных по отношению к себе, из самаго приема и тех невозможных условий, в которыя поставлены были в Константинополе он и его свита, Лиутпранд должен был понять, что он ошибся в своих разсчетах, и что надежды на соглашение было очень мало. К тому же, действительно, крайне тяжелая обстановка жизни так измучила несчастнаго прелата, что он даже заболел и стал желать лишь одного—как можно скорее выехать из Константинополя, некогда столь гостеприимнаго, теперь же так опротивевшаго ему. 29-го июня Лиутпранд снова присутствовал при высочайшем выходе и церковной церемонии и был опять за императорским столом. За столом его поместили ниже только что прибывших послов болгарскаго царя Петра. Считая, что это оскорбление, нанесенное в его лице его государю, превосходит меру терпимаго, Лиутпранд встал из-за стола, что произвело, конечно, настоящий скандал. На его жалобу греки возразили Лиутпранду, что болгарин, правда, грязен, груб и препоясан медной цепью, но что он тем не менее имеет высокое звание патриция, и что поэтому нельзя поместить его ниже епископа, тем более франкскаго (как в Византии называли иногда безразлично латинян и германцев). Кончилось тем, что куропалат отослал Лиутпранда обедать вместе с дворцовой челядью в гостиннице. Не решаясь, несмотря на все свое раздражение против Оттона, прервать переговоры и отослать Лиутпранда, может быть, надеясь еще добиться от него какой-нибудь уступки, Никифор еще несколько раз приглашал его к себе. Однажды за столом, в присутствии патриарха и многих епископов, Никифор коснулся церковных разногласий, Лиутпранд, по его словам, «изящно» отвечал императору на его вопросы «по внушению Св. Духа», выставляя превосходство западной церкви перед восточной. Между тем император послал в Италию на помощь своим стратегам флот, отправление котораго Лиутпранд видел с крыши своего «дворца», или, лучше сказать, тюрьмы. 20-го июля, накануне отправления в сирийский поход, Никифор дал еще раз аудиенцию Лиутпранду и, наконец, разрешил ему уехать 26-го июля; находясь уже на азиатском берегу, в Брии, среди войска, император снова вытребовал к себе Оттонова посла. Насколько пристрастен был Лиутпранд и насколько льстил он своему государю, можно видеть из того, что он позволяет себе смеяться даже над войсками Никифора.

Он пишет, что они состоят не из людей, но скорее из существ, подобных людям, что Никифор смотрит не на качество, а лишь на количество их, и что он раскается в этом, когда его многочисленная, но слабая армия встретится с малочисленными, но опытными в военном деле немецкими солдатами. И это он говорил про те войска, которыя взяли Хандакс, Тарс, Массису и Алеппо, и которыми предводительствовал один из величайших полководцев своего времени! В Брии после новых переговоров, столь же мало успешных, как и прежние, Никифор пригласил Лиутпранда присутствовать на охоте и обещал показать ему онагров (т. е. диких ослов), содержавшихся в огороженном парке. На охоте куропалат заметил Лиутпранду, что церемониал запрещает быть в шляпе там, где находится император. «Мы позволяем приходящим к нам от вас держаться их родных обычаев», возразил упрямый Лиутпранд. Он отказался снять шляпу и должен был, по требованию Льва, оставить парк.

Обратное путешествие Лиутпранда

27 июля Лиутпранд получил прощальную аудиенцию, но императорский наместник в Константинополе, евнух патриций Христофор, продолжал удерживать его, под предлогом того, что морская дорога небезопасна от сарацин, а сухопутная занята венграми. Между тем 15 августа в Константинополь прибыли послы от папы Иоанна. В своем письме папа называл Никифора греческим императором и просил его породниться и утвердить прочную дружбу с «августейшим римским императором» Оттоном. Такое титулование привело константинопольское правительство в сильное раздражение и еще более ухудшило положение Оттонова посла. Лиутпранду ставили на вид, что папа сделал это, несомненно, с одобрения его государя. Послов же папы греки заключили в тюрьму. Наконец, Лиутпранда отпустили, передавши ему две грамоты: написанный золотом и снабженный золотой печатью хризовулл, собственноручно подписанный киноварными чернилами Никифором и предназначенный для Оттона, и аргировулл для папы, подписанный куропалатом Львом. «Мы считаем вашего папу недостойным письма от императора, поэтому ему посылает письмо куропалат», заявили при этом греки Лиутпранду. 2 октября несчастный кремонский епископ, наконец, покинул Византию, которую он не преминул наделить в разсказе об этом самыми нелестными эпитетами клятвопреступной, лживой, грабительской и т. п. Разсказывая о своем возвращении, Лиутпранд передает несколько эпизодов, довольно ценных для ознакомления с провинциальной византийской администрацией. Мы приведем некоторые из них. 49 дней продолжалось его путешествие до Навпакта (при Коринфском заливе), которое он совершил частью верхом на осле или на лошади, частью пешком. Здесь Лиутпранд разстался с провожавшим его дворцовым чиновником (diasostes) и, сопровождаемый императорскими «mandatores», направился на двух маленьких кораблях к Отранто. Mandatores не позаботились запастись пропуском, и благодаря этому местныя власти чинили Лиутпранду и его спутникам много затруднений. Почти тотчас же после их отплытия началась буря, и несчастные пловцы носились по морю, боясь пристать к берегу, так как население могло ограбить и, пожалуй, даже убить их. Наконец, буря утихла, и Лиутпранд пристал к острову Левкадии. Здесь его очень нелюбезно встретил епископ, от котораго Лиутпранд узнал, между прочим, какие страшные поборы установил Никифор с духовенства, чтобы содержать свои армии: епископ Левкадии должен был ежегодно платить с принадлежавшего его церкви имущества сто золотых. Потом он, конечно, наверстывал их страшной симонией и взяточничеством, составлявшими отличительную черту византийскаго правления. 18 декабря путники пристали к Корфу. Здесь, прежде всего, их посетил Михаил, стратег фемы Семи островов. Лиутпранд должен был сделать ему дорогой подарок, но тем не менее стратег заставил его потерять в безплодном ожидании двадцать дней, причем все время послы, вопреки дипломатическим обычаям, должны были кормиться на свой счет. Согласно полученным из Константинополя инструкциям, стратег должен был тотчас по прибытии, без замедления, передать посольство в руки китонита Льва, которому было поручено на корабле из императорскаго флота переправить его в Анкону. Но Михаил задерживал Лиутпранда, надеясь получить от него новые подарки. Даже низшие агенты, например, курьер, которому поручено было отвести посольство на корабль, старалась эксплоатировать послов и также всячески вымогали, что можно. Курьер пытался даже обворовать епископа. Лиутпранд, рисующий все, может быть, уже в преувеличенно-черных красках и видевший, пожалуй, всякие ужасы там, где их могло и не быть, передает даже, будто курьер уговаривал капитана корабля бросить послов на произвол судьбы на каком-нибудь пустынном острове. На этом останавливается в дошедшей до нас рукописи любопытное донесение Лиутпранда. Итак, миссия, порученная кремонскому епископу, не удалась, посольство Оттона вернулось без желаннаго результата и мы видим, что поздней осенью 968 и в следующем 969 году враждебныя действия в Италии продолжались с переменным счастием(2).

Убийство Никифора

Блестящий исход сирийскаго похода 968 года, завершившагося для империи таким торжеством как взятие Антиохии, казалось, надолго обещал Византии спокойствие на Востоке и давал, наконец, Никифору возможность действовать более решительно на Западе. Расхваленным Лиутпрандом немецким войскам, может быть, пришлось бы встретиться лицом к лицу с покорителем Крита, если бы неожиданная смерть последняго не изменила хода дел. В начале 969 года Никифор вернулся в столицу. В Болгарии в это время дела шли все хуже и хуже для империи. Святослав торжествовал над болгарами, и стало ясно, что Византии необходимо было вступить в борьбу с русским князем, чтобы не дать ему прочно утвердиться в Болгарии, так как тогда затруднения на северной границе приняли бы слишком опасный для империи оборот. Поэтому Никифор решился поддержать болгар в их борьбе с Русью. В залог вновь заключеннаго союза две болгарских царевны прибыли в Константинополь и были обручены с малолетними Василием и Константином. Но Никифору не суждено было встретиться со Святославом. В ночь с 10 на 11 декабря 969 года во внутренних покоях константинопольскаго дворца разыгралась драма, столь обыкновенная в Византии: император был убит заговорщиками. Во главе заговора стояла сама императрица, которой к тому времени уже наскучил пятидесятисемилетний суровый, нелюбезный и скупой Никифор. Переворот был совершен в пользу Иоанна Цимисхия, близкаго родственника и боевого товарища Никифора. Войны, которыя Фока вел почти безпрерывно, вынуждали его к значительному увеличению податей и к другим финансовым мерам, напр., к выпуску плохой серебряной монеты, к обложению принадлежавшей духовенству земельной собственности и к запрещению дальнейшаго увеличения ея. Большинство этих мер тяжелым бременем ложилось на народ и поселило в сердцах его сильное недовольство против Никифора, бывшаго ранее столь популярным. Особенно раздражено было духовенство. Поэтому население столицы довольно спокойно встретило весть о смерти Никифора и провозглашение Иоанна императором и опекуном малолетних царевичей. К счастию для Византии, убийца Никифора оказался достойным продолжателем побед своего славнаго предшественника, так что Никифоровы приобретения не были потеряны для империи.

Дм. Каринский.