XXX. Религиозно-общественный идеал папы Григория VII(1)

Французская поговорка—«все дороги ведут в Рим»,—быть может никогда не заключала в себе более верной характеристики состояния Западной Европы, чем во второй половине ХI-го столетия, в дни понтификата Григория VII-го. Рим никогда не был в большей степени, чем в те времена, мирообъемлющим центром, в котором узлом сходились все нити западно-европейской истории, пружиною, все приводящей в действие. Если мы станем на точку зрения великаго папы и взглянем на мир, как он ему представлялся с высоты апостольскаго престола, перед нами, «как с высокой башни», откроются необъятные горизонты: мы будем поражены необычайной широтой той исторической перспективы, которая служит папе ареной деятельности. На севере скандинавския государства, на юге северная Африка, на, западе—Испания, на востоке—Киев, Константинополь, армянския церкви малой Азии— таковы географические пределы кругозора Григория—те крайние пункты земной поверхности, с которыми он так или иначе пребывает в сношениях, на которые простирается если не власть, то деятельность преемника св. Петра.

В этих пределах перед нами развертывается необычайно разнообразная панорама. На севере христианские миссионеры одерживают победу за победой: великий перелом совершается в Швеции, которая обращается из язычества в христианство. На юге и юго-востоке мусульмане теснят христиан и служат вечной угрозой для одряхлевшей византийской империи. На западе совершается наступательное движение христиан против мусульман, у коих испанския дружины вместе с французскими рыцарями отвоевывают пядь за пядью родную землю. Норманнские князья—Рожер и Роберт Гюискар одерживают ряд побед над сарацинами и довершают завоевание Сицилии. «Схизматики» Греки находятся в непрестанном колебании между старинной враждой к апостольскому престолу и страхом перед мусульманскими нашествиями, который заставляет византийских императоров обращаться к помощи славы латинскаго христианства, искать сближения с ним. В средней Европе папа озабочен судьбами Франции, которая находится в состоянии полнейшей анархии; не сдержанные уважением к королевской власти, французские феодалы ведут между собой безпрерывныя частныя войны, и сам король, безсильный управлять своим государством, предпринимает разбойничьи подвиги, грабя на больших дорогах проезжих купцов. В отдаленной Англии у апостольскаго престола имеется друг, не всегда, впрочем, верный и надежный: это «перл между князьями»,—Вильгельм Завоеватель, покоривший Великобританию с благословения римскаго первосвященника. А в соседней Германии, на глазах Григория, возгарается пламя всеобщаго междоусобия. Здесь в начале его понтификата идет междоусобная война между королем и его возмутившимися подданными: здесь вопреки надеждам папы устроить мир— зарождается церковный спор, полувековая борьба между святительскою и царской властью.

Этнографический состав тех областей, на которыя простирается влияние папы, отличается чрезвычайной пестротой, и территориальные пределы его духовной власти безпрестанно меняются: в числе корреспондентов, к коим обращаются папския послания фигурирует русский князь Изяслав Ярославич, коего сыну—Ярополку папа именем св. Петра «отдает» Киев, рядом со Свеном—датским королем, Аназир, мавританский царь, рядом с испанским епископом Симеоном.

Уже одно это пестрое разнообразие корреспондентов папы, среди коих имеются лица самых различных общественных положений, представители всех возможных стран и народностей,—указывает на разнообразие деятельности Григория и на необычайную широту его стремлений. В творениях этого папы весь христианский мир того времени находит себе отражение. Эта широта географическаго кругозора великаго святителя свидетельствует не только об объеме его власти и влияния: она обусловливается необычайной широтой того политическаго и общественнаго идеала, который связывает его как главу католическаго христианства со всеми концами вселенной. Он хочет всех привести к единству стада Христова под властью единаго вселенскаго пастыря, сплотить человечество во единое социальное тело, устроить на земле единое «божеское царство». Во имя этого идеала папа признает себя ответственным пред Богом: «раб рабов» Божиих он, обязанный пещись обо всех—«всем одинаково должник»—народам близким и отдаленным.

Григорий—преемник Августина

I. В задачу настоящаго очерка не входит ни жизнеописание Григория, ни изложение тех исторических событий, коих он был свидетелем и участником. Мы ограничимся здесь краткой характеристикой того религиозно-общественнаго идеала, которому он служил как практический деятель и как мыслитель-теоретик.

Прежде всего следует констатировать, что идеал этот не нов и не составляет результата изобретения мысли самого Григория. Великий папа продолжает дело, до него начатое, применяет и развивает начала, раньше его высказанныя.

В жизни своей всемирной паствы он стремится осуществить ту идеальную программу, которая уже в V веке выразилась в общих чертах в знаменитом трактате блаженнаго Августина «О граде Божием»(2). Для Августина «божеское царство» есть правда вселенной, сокровенный смысл всего существующаго. Все в мире подчинено вечному закону Создателя; в основе вселенной лежит единый архитектурный план, от века предначертанный в божественном разуме. Постольку «божеское царство» есть факт вечной действительности: Бог вечно царствует: не только на небе, но и на земле все носит на себе отпечаток Его мысли и воли. Но на земле «божеское царство» достигает совершеннаго и полнаго своего обнаружения лишь постепенно, в процессе историческаго развития; здесь оно представляет собою не совершившийся факт, а цель, к осуществлению которой должна стремиться человеческая воля.

Этим определяется жизненная задача человека, а вместе с тем—политическая и общественная задача человечества. Как в небесной жизни ангелов, так и в земной жизни человечества «божеское царство» должно наполнить все собою, стать всем во всем. Единый Бог управляет вселенной, а потому форма «божескаго царства» есть единство. На небе ангелы и святые составляют единое общество; они живут в совершенном подчинении воле Создателя, иначе говоря,—пребывают в совершенном единстве с Ним.

Подобно обществу ангелов и человечество должно собраться во единый социальный организм—объединиться во единый храм Божий. На земле мысли Создателя противятся греховныя влечения человеческой природы; вследствие грехопадения прародителей человечество подчинено власти наследственнаго, первороднаго греха. Со дня этого первоначальнаго грехопадения «божескому царству» на земле противополагается темное, бесовское царство. Поэтому, в нашей греховной природе все двоится, все противится божественному единоначалию: борьба противоположных страстей и влечений, борьба духа с плотью,—таковы проявления этой роковой двойственности во внутреннем мире человека; та же двойственность сказывается и в жизни человеческаго общества, в форме междоусобной борьбы отдельных лиц, сословий и государств. Вместо единаго «божескаго царства» на земле существует множество земных, человеческих царств, которыя ведут между собою ожесточенную борьбу. Будучи последствием греховнаго состояния, это разъединение рода человеческаго должно упраздниться вместе с грехом: единство «божескаго царства,» в конце веков восторжествует над дроблением и раздором царств земных, и все народы сольются во единую «христианскую республику»: в этом, по Августину. заключается конечная цель и завершение историческаго процесса.

На земле «божеское царство» олицетворяется церковью; поэтому единство «града Божия» для Августина есть прежде всего единство католическое, единство церкви как всемирнаго союза людей во Христе. Но с другой стороны, у отца латинскаго христианства церковь облекается во всеоружие государственных аттрибутов и функций. Она имеет право силою светскаго меча принуждать к истинной вере всех противляющихся и непокорных; в деле установления религиознаго единства государство должно служить ей как орудие. Более того—государство имеет право существовать, лишь поскольку оно входит в церковь как составная ея часть, всецело поглощается ею. Для Августина государство свободное и независимое от церкви есть лишь «разбойничье общество» в большом размере.

Августин—родоначальник теократическаго идеала средних веков

II. В последующем развитии средневековой истории изложенныя нами мысли Августина становятся общим достоянием. Учение «о Граде Божием» составляет краеугольный камень всего политическаго миросозерцания средних веков. Им вдохновляются как политические теоретики, так и церковные, и государственные деятели. Продолжателями дела Августина являются не только папы, но и императоры.

Любовь к «единству» есть, можно сказать, центральный мотив средневековой истории, одна из главных пружин, приводящих в движенье средневековое общество. Человечество, собранное во всемирный церковный организм, есть именно тот идеал, во имя котораго западная церковь называет себя католическою; в нем и папство находит себе идеальное обоснование. Ради религиознаго объединения человечества необходим единый авторитет, единая духовная власть, которая служит видимым центром церковной организации. Этим средневековые учители доказывают необходимость монархическаго, папскаго начала в церкви. Той же идее объединения человечества во всемирную respublica christiana служит и «священная римская империя» германских императоров. Рядом с духовной властью, которая проповедует и учит, христианское единство должно охраняться еще и светскою властью, которая карает и принуждает. Церковь в своей видимой организации подвержена нападениям внешних врагов; чтобы оградить ее против натиска внешней силы, чтобы заставить народы войти в ея ограду и обезпечить ея всемирное владычество, нужен светский меч, нужно католическое, т.-е. универсальное царство. Так понимали свою задачу основатель священной римской империи—Карл Великий и его преемники; также точно понимали ее и римские первосвященники. Карл Великий считал себя повелителем над всеми королями запада, Оттон III-й мечтал о возстановлении империи в том виде, как она существовала при древних римских кесарях; а папа Иоанн VIII-й называл императоров «владыками мира» (totius mundi domini) и писал королю Людовику II-му до коронования его императорской короной: «если вы с Божией помощию станете римским императором,—вам будут подчинены все царства». Вера в необходимую связь между католическою церковью и универсальной светской организацией пережила падение древней империи запада; она же и составила, как это прекрасно выяснено новейшим историком—Брайсом,—идеальную основу «священной римской империи» германских императоров. Ближайший сотрудник и советник Карла Великаго—Алькуин Йоркский говорил, что должна существовать единая империя, дабы во всех сердцах запечатлелась «единая католическая вера», дабы повсеместно утвердилось «единство мира и единство совершенной любви». Сам Карл Великий, говоря словами его биографа, вдохновлялся идеалами бл. Августина и «услаждался» его книгами, в особенности трактатом De Civitate Dei. У того же Августина ищет оправдания священной римской империи аббат Энгельберт, писатель XIV века, т.-е. той эпохи, когда создание Карла В. пережило себя, и императоры—его безсильные преемники—влачили жалкое существование.

Словом, от начала средних веков Августин господствует над умами. По его плану строится «христианская республика» римских пап и императоров. В борьбе между папством и империей, возгоревшейся при Григории VII-м обнаруживается несовершенство этого плана и его внутренняя несостоятельность.

III. Между универсальным идеалом западнаго католичества и историческою действительностию средних веков существует глубокое, непримиримое противоречие. Единству этого идеала противополагается крайнее раздробление и раздвоение общества. Универсальная в идее,—католическая церковь есть фактически церковь местная, связанная тесными географическими пределами. На востоке ей противополагается, как внешняя граница, греческая церковь, которая не поддается латинизации; ее с трех сторон охватывает мусульманский мир; ей приходится вести борьбу с язычниками севера и северо-востока. Универсальное владычество священной империи есть владычество только номинальное; ей противополагается на Востоке другая, византийская империя с такими же универсальными притязаниями; константинопольские кесари не хотят признавать германских королей за римских императоров и величают их «царями Франков»; в западной Европе точно также главенство германских императоров над другими королями остается голым притязанием без всякой возможности фактическаго осуществления.

Единство западной церкви есть единство местное, латинское. Но и в пределах латинскаго мира все двоится, и единство остается идеальным требованием. Двойственно, прежде всего, самое социальное устройство церкви, где каждый епископ—вместе с тем и светский князь, где епископы и аббаты—вместе с тем и вассалы королей. Представители универсальной идеи церкви, они связаны местными мирскими интересами; представители власти духовной,—они находятся в феодальной зависимости от властей мирских, управляют территориями королей, поставляют им контингенты вооруженных людей и нередко сами фигурируют в их войске.

Брак духовенства

Осуществление идеала «божескаго царства» в XI-м веке задерживается разнообразными препятствиями. Прежде всего этому идеалу не соответствует жизнь самих пастырей церкви. Брак духовенства, воспрещенный церковными канонами, в занимающую нас эпоху всюду составляет обычное явление. В Италии, Германии, Франции, Англии и Испании большая часть священников, диаконов и церковно-служителей—женаты, многие епископы живут в явном браке. В этом заключается один из главных факторов, препятствующих объединению католической иерархии. Женатый священник опутан сетью сложных отношений родства и свойства; родственныя отношения связывают священников с интересами местными; семейная жизнь вообще приковывает их желания и помыслы к земле, заставляя их забывать об универсальных, общих интересах религии; с семьей связан целый мир материальных, земных забот; понятно, что, увеличивая материальныя потребности духовенства, семейный быт тем самым усиливает зависимость его от сильных мира сего. Не даром ходячее предание приписывает Григорию многознаменательныя слова: «не может церковь освободиться от рабства мирянам, доколе духовныя лица не будут освобождены от жен». Семья духовных лиц служит средоточием их частных интересов, центром партикуляризма по преимуществу; она вносит рознь и раздвоение в иерархию; в этом заключается главная причина того, что Григорий VII-й и другие сторонники церковных преобразований в XI-м веке стоят за безбрачие духовенства во имя идеала «божескаго царства» католически единаго и целостнаго.

Симония

Другая причина, препятствующая объединению иерархии, есть повсеместно распространенная в XI-м веке симония,—купля-продажа духовных должностей. Из многочисленных свидетельств писателей XI-го века мы узнаем, что симония в то время распространена во всех возможных видах. Говоря словами одного из типичнейших сторонников церковных преобразований эпохи, предшествовавшей понтификату Григория—кардинала Гумберта,—предметом продажи в его время служит все то, что имеет какое-либо близкое или отдаленное отношение к христианской вере и церкви: продаются за деньги должности пресвитеров, диаконов, экономов, продаются церкви и монастыри; нет того клочка церковной земли или хижины, принадлежащей церкви, которая бы не продавалась, так что во всем христианском мире ничто не остается непроданным. От низших и до высших ступеней иерархии все торгуют церковью, все продают и покупают; на ряду с духовными лицами— епископами, которые посвящают за деньги,—продавцами являются императоры, короли, князья и судьи мирские, которые назначают на духовныя должности за деньги, тогда как их обязанность заключается в том, чтобы защищать церковь, карать светским мечем всех тех, кто повреждает ея чистоту.

Понятно—почему симония на ряду с браком духовенства повреждает единство церковной организации: симония погрешает именно против того принципа, который лежит в основе социальнаго единства церкви и составляет ея отличие от мира—против благодати; приобретение духовнаго сана для симониста уже не есть дар свыше, а результат компромисса между материальными, частными интересами продавца и покупателя. В симонии выражается рабская зависимость церкви от элементов местных, территориальных,—от избирателей, которые за деньги избирают своих пастырей, и от мирских властей, торгующих духовными должностями; в ней воплощается партикуляризм средневековаго общества—те частные своекорыстные интересы, которые возстают против единства «божескаго царства». Если «божеское царство» в глазах ревнителей церковных преобразований XI-го века олицетворяется мистическим числом—единицей, все приводящей к единству, то симония представляется им во образе «злой двоицы»—подлаго, «схизматическаго» числа, которое все разсекает, дробит на части церковь—тело Христово.

Расхищение церковных имуществ женатыми духовными и симонистами

Брак духовенства и симония повреждают единство и целостность церкви не только в сфере иерархических отношений, но и в сфере имущественной, экономической.... У писателей X-го и XI-го века мы находим во множестве повторений жалобу на расхищение церковных имуществ духовными—женатыми и симонистами. Сплошь да рядом мы узнаем, что тот или другой женатый священник или епископ наделил приданым из церковнаго имущества своих дочерей, обогатил из него своих сыновей. Вообще, содержание семейств духовенства поглощает доходы церкви и влечет за собой уменьшение их богатств.

Что касается симонии, то она часто влечет за собою настоящее разорение церквей. Уже самый факт купли-продажи духовных должностей в огромном большинстве случаев предполагает, что как для покупателя, так и для продавца корыстная цель стоит на первом плане: та или другая церковная должность, которая служит предметом торговой сделки, разсматривается прежде всего как ценность, из коей обе стороны стремятся извлечь наибольшия выгоды. При таком настроении понятно, что пастырь-симонист, счастливый обладатель той или другой доходной церковной должности, заботится лишь о себе и о своем потомстве, если он имеет таковое; холост ли он или женат, он в большинстве случаев не думает о благе своей церкви и о материальном благополучии своих преемников. Расхищение у церковных имуществ симонистами обусловливается еще и тем, что церковныя должности сплошь да рядом покупаются в долг, так что покупатель рассчитывает вознаградить продавца из приобретаемаго им церковнаго имущества; для покрытия таких долгов нередко продаются драгоценности, украшающия стены храмов, и даже черепицы с крыш церковных зданий. Вообще очевидно, что симонисты не для того покупают епископства и аббатства, чтобы предаваться аскетическим подвигам; а потому мы охотно поверим той характеристике, какую дает упомянутый нами кардинал Гумберт духовным—симонистам: пастыры-наемники, они пасут себе, а не Богу, не берегут и не спасают от волков своих овец, а пьют их молоко, стригут их шерсть и упиваются их кровью.

Светская инвеститура

IV. На ряду с симонией и браком духовенства единство церковной организации повреждается тем способом замещения высших духовных должностей, который господствует в XI-м веке—светской инвеститурой. По смыслу древняго церковнаго правила, за которое еще в V-м веке высказывается папа Лев Великий, епископы должны свободно избираться клиром и паствой их диоцезов. В XI-м веке господствует иной порядок замещения вакантных епископских кафедр, имеющий силу векового обычая. В Италии и в Германии в занимающую нас эпоху, по открытии вакансии вследствие смерти епископа—посох и кольцо умершаго пастыря доставляются королю депутацией из знатных духовных и мирян епископскаго города. Король, по совещании с приближенными, отдает по своему усмотрению кафедру кандидату, уже намеченному клиром и паствой вакантнаго епископства или же кому-либо другому—обыкновенно через вручение посоха и кольца, причем вновь назначенный приносит королю вассальную присягу в верности. Это вручение посоха и кольца, совершаемое королем часто в церкви—лично или через представителей—и есть та процедура, которая в XI-м веке впервые получает название инвеституры. Вслед за инвеститурой совершается интронизация—восшествие на епископскую кафедру, т. е. торжественный акт вступления новаго пастыря в его епископския права. После всего этого уже совершается посвящение епископа митрополитом. При таком порядке замещения епископских кафедр представитель духовной власти—митрополит—играет совершенно несамостоятельную роль: после интронизации вновь назначеннаго кандидата, ему остается только посредством возложения рук санкционировать решение светской власти. В таких же точно условиях находится и инвеститура аббатов. Назначение аббатов королем составляет общее правило; выборы аббата монастырем имеют место лишь в том случае, если монастырь прямо на то уполномочен особой привиллегией—иммунитетной грамотой, исходящей от королевской власти; впрочем, и иммунитеты монастырей часто нарушаются и не служат гарантией против произвола короля в тех случаях, когда последний заинтересован в назначении того или другого аббата.

В Германии король чаще всего назначает на вакантныя кафедры членов своей придворной капеллы, которая поистине служит разсадником епископов; служба при дворе является вернейшим путем для достижения высших духовных должностей; последния чаще всего даются за какия-либо служебныя отличия, или же приобретаются путем подкупа короля, его родственников, а также—влиятельных придворных.

Вот эти-то олицетворяемыя инвеститурой права светской власти представляют собою величайшую угрозу единству иерархической организации. Благодаря светской инвеституре замещение епископств и аббатств зависит не от единой духовной власти, а от множества мирских государей. Вместо того, чтобы быть единым домом Божиим, церковь распадается на части; она представляет собою разсыпанную храмину, безсвязное собрание отдельных местных церквей и, следовательно, перестает быть церковью католическою. Церковные писатели XI-го века жалуются на то, что вследствие светской инвеституры, святители рабствуют могущественным мирянам. Забывая об обязанностях своего сана, духовные из пастырей превращаются в придворных, ведут светский образ жизни; покидая свою паству, они живут при царских дворцах, исполняют разнообразныя поручения светских государей, не имеющия ничего общаго с их святительским служением: они думают только о мирских выгодах, служебных отличиях и наградах.

Чтобы пастыри церкви стали воистину орудиями, проводниками божескаго царства на земле,—недостаточно уничтожить брак духовенства и симонию: нужно спасти святителей от того порабощения их мирскими властями, которое выражается в светской инвеституре. Этим определяются основныя задачи той программы церковных преобразований, которая уже задолго до понтификата Григория нашла себе выражение в деяниях пап и в творениях церковных писателей XI-го века,—те принципы, осуществлению коих великий святитель служит до и после своего посвящения в папы.

Мирообъемлющий план Григория

V. Основным мотивом всей жизни и деятельности Григория служит сознание несоответствия между идеалом католическаго единства и жизни современнаго ему христианскаго общества. Этим мотивом определяются прежде всего те требования, которыя он предъявляет к современным ему пастырям церкви.

Чтобы быть достойными служителями теократическаго идеала—представителями «божескаго царства» на земле, святители должны отдаться ему всецело. Подобно Христу—Первосвященнику и Царю—священники,—совершители безкровной жертвы, должны сами стать жертвой Богу. Вне церкви члены клира не должны обладать своей самостоятельной жизнью: они должны принадлежать ей душой и телом. Они должны отказаться от частной свободы, чтобы стать исключительно лицами должностными. Носители идеи божескаго царства единаго и целостнаго,—они в самих себе должны являть образ совершеннаго единства и целостности. Служение алтарю требует, во-первых, воздержания от тех плотских, чувственных влечений животной природы, которыя нарушают единство духовной жизни—совершеннаго целомудрия. Во-вторых, оно требует полнейшей независимости от человеческих господ—от всяких чисто-мирских интересов и влияний. И наконец, в-третьих—священнослужители должны стать воистину членами той апостольской иерархии, которая, начинаясь на земле, воздымается к небу в виде правильно организованной лествицы чинов, на подобие чинов ангельских, и находит себе завершение в лице верховнаго апостола, которому дана власть разверзать врата небес всем смертным.

В одной из последних своих энциклик, обращенной ко всем верным (в 1084 г.), Григорий, подводя итоги своей деятельности, пишет, что он с самаго начала своего понтификата руководился одним господствующим стремлением: «чтобы церковь—невеста Христова, госпожа наша и мать,—вернувшись к тому, чем ей быть подобает, пребывала всегда целомудренною, свободною и католическою».

Этот католический идеал великаго святителя сталкивается с теми препятствиями, о которых мы выше говорили. Половое невоздержанье, симония и светская инвеститура—таковы те три основныя проявленья земного дуализма в жизни клира, которыя нарушают единство церкви: идеалу совершеннаго целомудрия противополагается брак духовенства; вместо единства религиозной жизни в духовной среде господствует та двойственность помыслов и интересов, коей крайним выраженьем служит торг благодатью; единовластию идеала противополагается в действительности двоеначалие, олицетворяемое светской инвеститурой пастырей.

Целомудрие и воздержание служителей алтаря, их независимость от мира—как чисто отрицательныя требования—не определяют собою положительнаго содержания преобразовательной программы Григория. Та положительная цель, ради которой служители алтаря должны отречься от семейной жизни и быть независимыми от мира, есть осуществление на земле совершеннаго католицизма, проведение в мир апостолата, пресуществление через св. Петра земной иерархии, а через нее и земной церкви в небесную. В борьбе против брака духовенства, против симонии и светской инвеституры проходит красной нитью одна цель, один общий мотив: духовенство должно порвать с родственными связями, местными интересами, местными мирскими владыками для того, чтобы стать всецело и исключительно иерархией Петра.

В этом заключается основной принцип проводимых Григорием церковных преобразований. Но социально-политическая программа великаго папы далеко не исчерпывается преобразованием быта духовенства. Петр—камень, на котором зиждется здание вселенской церкви, не должен быть только мистическим главою иерархии в тесном смысле слова: он должен везде присутствовать, быть повсюду невидимо деятельным; он должен наполнить все собою, проникнуть во внутреннюю жизнь народов и овладеть их бытом, стать всемирным воспитателем. Законы его должны нормировать не только духовный, но и светский порядок. Наконец, он должен покорить себе весь внешний церкви мир, привести к единству «божескаго царства» язычников и схизматиков, находящихся вне церковной ограды.

Церковныя преобразования, как мы увидим, составляют собою лишь часть того мирообъемлющаго плана, которым руководился великий папа; чтобы надлежащим образом понять смысл этих преобразований, мы должны здесь предварительно обрисовать этот план в его целом.

Настроение Григория

VI. Строитель всемирнаго здания теократии, преемник св. Петра имеет дело с непокорным материалом, с камнями живыми, которые сопротивляются плану архитектора и не хотят сложиться во единый дом Божий. Язычники и схизматики, ограничивающие католическую церковь извне, не хотят войти в ея ограду. Против католическаго единства возстают извнутри индивидуалистическия стремления средневековаго общества, которому тесно в рамках теократии, свобода человека, который не хочет и не может быть низведен до степени пассивнаго архитектурнаго материала. Осуществление единства божескаго царства встречает сильныя препятствия со стороны мирских элементов, которые возмущаются против закрепощенья мира церковью и отстаивают против духовной власти свою светскую автономию. Другим препятствием оказываются сами пастыри церкви, которые не желают пожертвовать для нея своей семьею и личностью и не могут нести для нея ига суровой монашеской дисциплины. И наконец, единство нарушается спором самих строителей теократии—папы, ея духовнаго главы и императора, ея светскаго органа.

Разнородныя стихии средневековаго общества, безпрерывно враждуют друг с другом и никак не могут прийти в состояние устойчиваго равновесия между собой. Здание всемирной теократии безпрестанно разсыпается под руками архитектора; он вечно вынужден вновь строить из развалин. Эта Сизифова работа вносит элемент утомления и тревоги в настроение Григория; он грустен; глубокая скорбь обо всем мире как руководящий мотив вечно возвращается в его переписке. В интимных письмах к друзьям он безпрестанно говорит о множестве забот, со всех сторон его обступающих, об опасностях, которыми окружена церковь; он подавлен сознанием своего личнаго безсилия—нести тяжкое бремя вселенскаго пастырства. Жалоба на пастырей церкви, которые думают только о мирских выгодах, о земных почестях и славе, встречается в этих письмах во множестве повторений: Григорий безпрестанно говорит об архиепископах и епископах, которые потакают порокам своей паствы и подчиненнаго им низшаго духовенства, преданнаго «конкубинату и симонии»: по словам папы, в странах запада, юга или севера почти вовсе нет епископов, законно приобретших власть и по закону живущих, таких епископов, которые управляли бы христианским народом с любовью Христовой, а не из мирской корысти. Также между светскими государями Григорий не находит таких, «которые ставили бы славу Божию выше собственной своей славы». Что же касается ближайших соседей апостольскаго престола—римлян, ломбардов и норманнов, то они, по его мнению,—«хуже иудеев и язычников».

Безотрадным представляется состояние земной церкви: в ней все противоречит идеалу невесты Христовой—чистой и непорочной голубицы. В самый год вступления своего на апостольский престол (в декабре 1073 г.) Григорий говорит о предстоящей ему непосильной задаче—спасти ее от угрожающаго ей полнаго крушения; а немногим больше года спустя он пишет аббату Гуго Клюнскому: «Я часто молил Иисуса, чтобы Он взял меня из этой жизни или помог через меня общей нашей матери; и однако Он до сих пор не извлек меня из этой великой напасти; и жизнь моя не принесла пользы матери—церкви, к коей Он словно приковал меня цепями. Со всех сторон окружает меня ужас страдания и скорбь всемирная». В письмах к друзьям, близким людям, подобныя жалобы, как стон наболевшей души, сами собой вырываются из-под пера папы. Мольба о ниспослании смерти к Иисусу «нищему» (pauper Jesus), покровителю всех страдальцев, повторяется во множестве вариантов в каждом письме к клюнийскому аббату: «поспеши, не откладывай, не медли, ускорь мой конец, освободи меня ради любви к Пресв. Деве и св. Петру!» И так как Бог не внемлет молитвам грешника, то папа просит клюнийских монахов молиться о скорейшем его избавлении в надежде, что ради заслуг и святой жизни этих подвижников молитвы их скорее будут услышаны.

Ответственность папы за грехи мира

Трудиться для всех для Григория значит тоже, что скорбеть обо всех. Он—пастырь, подъемлющий на себе тяжесть грехов своей всемирной паствы, чувствует себя в положении должника, подавленнаго сознанием неоплатнаго долга, перед людьми и перед Богом. Говоря словами папы, добрыя и злыя качества управляемых «берут свое начало от поставленных над ними правителей светских и духовных»; поэтому Григорий, как глава вселенской церкви, чувствует себя за всех ответственным и виновным за князей, пастырей и народ. Совершают ли карфагенские католики преступленье против своего епископа, возгорается ли междоусобная война в Германии, или совершается избиение христиан сарацинами на дальнем востоке,—за все ответствен папа. «Я должен взывать к вам, я должен исправлять вас,—пишет Григорий в 1073-м году к пастве и духовенству карфагенской церкви, предавшим своего епископа Кириака на суд сарацинским властям,—дабы не понести наказание за грехи ваши на страшном суде от Судьи праведнаго и нелицеприятнаго». В 1073-м году папа хочет выступить в роли посредника между германским королем Генрихом IV-м и его возмутившимися подданными—саксонцами, устроить дело мира между ними, из страха оказаться в противном случае виновным в небрежении о спасении ввереннаго ему стада; он боится—не выполнить долг любви перед св. Петром, возложившим на него тяжкое бремя вселенскаго пастырства. В 1080-м году Григорий пишет к английскому королю Вильгельму Завоевателю, что он должен будет перед судом Вышняго дать ответ за всех царей, в том числе и за него—Вильгельма.

Разнообразие деятельности папы

Понятно, что при таком понимании задач главы вселенской церкви, ответственнаго за все и за всех,—деятельность папы разнообразится до безконечности; внимание его устремлено зараз во все концы вселенной. В письме к клюнийскому аббату Гуго, Григорий в 1073 году жалуется на непомерное количество дел духовных и мирских, под тяжестью коих изнемогает его дух и немощное тело. Не находя в столь тяжелыя времена поддержки и помощи на земле, он вынужден нести свое бремя один, при ежеминутном опасении не выдержать, пасть под давлением стольких забот и треволнений. Папа обращается с упреком к аббату,—который «из лености, под суетными предлогами» медлит посетить его, столь нуждающагося в дружеском участии и помощи. Он просит молитвеннаго заступничества монахов, которое одно только может отвратить гибель, грозящую церкви и ея верховному пастырю. Через четыре года Григорий жалуется тому же Гуго Клюнийскому на непосильные труды, опасности, вследствие коих жизнь ему постыла и смерть стала его мечтою. Один лишь Страдалец Иисус мне утешитель,—восклицает он: в себе самом я безпрестанно умираю и только в Нем от времени до времени оживаю. «И когда силы мои приходят в полное истощение,—я с воплем взываю к Нему: если бы Ты возложил на Моисея и Петра такую тяжесть,—я думаю, что она и их отяготила бы. Что же станется со мною, ничего не значущим в сравнении с ними! И так, если Ты не решил допустить меня до падения и первосвященническую власть—до посрамления, Тебе остается самому с Твоим Петром управлять этой властью!» В 1082 году в письме к одному французскому епископу—Гуго Диэзскому, Григорий признает, что, в виду большого количества занятий, мысли его раздроблены между множеством предметов: сил его не хватает для важнейших дел, коими он поглощен; папа боится, что многия второстепенныя дела ускользают от его внимания или вовсе им забываются. В теократическом плане Григория папство являет собою как бы земное отражение Провидения, которое промышляет о великом и о малом, входит в разнообразныя нужды людей и печется обо всем том, что требуется для их спасения.

Двоякаго рода задачи теократии

VII. Теократии, по мысли папы, предстоят двоякаго рода задачи: она должна распространиться в ширь и в глубь, преодолеть врагов, извне противящихся объединительным стремленьям папства и справиться с силами, извнутри повреждающими единство «божескаго царства».

По отношению к окраинам, границам римско-католическаго мира, папа преследует две цели. Во-первых, границы эти должны быть расширены всеми возможными способами: посредством завоеваний предстоит отторгнуть у мусульман новыя территории для распространения католической веры; путем миссии имеют быть приобретены для св. Петра язычники севера. И, наконец, предстоит привлечь к единению веры «схизматиков»-греков; а этого представляется возможным достигнуть путем сношений с духовными и светскими властями восточных христиан; другим орудием сближения может послужить братская им помощь против общаго врага—неверных. Вторая задача заключается в том, чтобы так или иначе закрепить за св. Петром новыя территориальныя приобретения католиков—связать периферию латинскаго христианства с Римом—его центром. Параллельно с завоеваниями рыцарей и миссионеров должна совершаться централизация, религиозно-политическое объединение народов.

План крестоваго похода

Обе эти задачи привлекают внимание Григория с самаго начала его понтификата. Тотчас по восшествии его на апостольский престол восточная церковь становится предметом его сосредоточенных забот.

В 1073 и 1074 году в ряде посланий, обращенных к властителям западной Европы и «ко всем верным св. Петра», папа проповедует крестовый поход против неверных востока, которые, по его словам, истребляют восточных христиан «как мелкий скот». Григорий хочет выручить восточную церковь из бедственнаго положения, положить душу свою за «заморских братьев»—греков; для этого он собирает изо всех концов Европы разноплеменное войско с тем, чтобы самому лично вести христианския дружины против мусульман. Главная цель этого предприятия заключается в том, чтобы привлечь «схизматиков»-греков к единению веры, возстановить истинно отеческия отношения между Римом и его «дочерью»—восточной церковью. Взамен оказанной им помощи, греки должны подчиниться власти преемника св. Петра и признать его верховенство. В письме к германскому королю—Генриху IV-му, Григорий откровенно высказывает этот главный мотив задуманнаго им похода: «всего более побуждает меня к этому делу,—пишет он,—то обстоятельство, что константинопольская церковь, расходящаяся с нами по вопросу о св. Духе, стремится возстановить согласие «с апостольским престолом». И почти все восточные христиане готовы, пожертвовав своими разногласиями, подчиниться решению св. Петра. Настало время исполниться пророческим словам Спасителя, обращенным к верховному апостолу: «и ты никогда, обратившись, утверди братьев твоих».

Воинственные планы папы рушатся как вследствие обнаруженнаго восточными христианами (в начале 1075 г.) нежелания признать Петрово первенство, так и вследствие внутренняго раздора западно-европейскаго мира, который парализует его наступательные замыслы. После 1074 года мысль о крестовом походе уже не встречается в переписке Григория.

Политика Григория

Тот монархический, папский идеал, который лежит в основе восточной политики великаго святителя, связывает его и с противоположной, западной окраиной христианскаго мира. Здесь он с самаго начала своего понтификата становится руководителем предприятия испанских князей и французских рыцарей, которые стремятся вырвать Испанию из под власти мусульман. В этом деле, как и в задуманном им крестовом походе, расширение сферы могущества папства служит для Григория главной целью. Благословляя христианских воинов на борьбу против испанских мусульман, он в ряде посланий к участникам этого предприятия настаивает на том, что Испания «издревле принадлежала св. Петру». Французские и испанские князья могут владеть землями, какия будут завоеваны ими у мусульман лишь в качестве вассалов папы; иначе апостольский престол будет вынужден воспротивиться их предприятию и даже воспретить задуманный ими поход. Папа готов скорее примириться с владычеством неверных в Испании, чем допустить какое-либо нарушение действительных или мнимых прав св. Петра со стороны христиан.

В странах, составляющих подобно Испании передовые посты римскаго католичества, особенно сильно сказывается необходимость противопоставить врагам могущественную, сплоченную организацию. Католическое «единство» здесь нуждается в разнообразных мерах охранения. Григорий заботится о том, чтобы оно господствовало не только в церковной, но и в чисто светской сфере, чтобы оно не нарушалось ссорами испанских князей между собой. Так в 1079 году, он, в качестве верховнаго судьи, берет на себя решение спора между двумя сыновьями барцелонскаго графа, угрожая церковными карами тому из них, кто не подчинится решению апостольскаго престола; посредничество папы в данном случае обусловливается опасением—как бы ссора двух христианских князей в соседстве враждебных церкви сарацинов,—не повредила успехам католицизма в Испании.

Заботы о скандинавских государствах

Такой же политики папа держится и на дальнем севере, где он в 1079 году мирит датскаго короля с его родными братьями, которые силою хотят заставить старшаго брата—поделить с ними датское королевство; тут опять-таки Григорию приходится указывать на опасность ссоры христианских князей в соседстве и близости общаго врага—язычников. На дальнем севере, как и на крайнем западе он является апостолом мира между христианами.

Идея международнаго царства церкви

В переписке с окраинами западнаго христианства католический идеал Григория противополагается всем врагам католичества—язычникам, мусульманам и «схизматикам», которые все время имеются в виду. Здесь, в отличие от внешняго церкви мира, католичество обнаруживается прежде всего как единая политическая организация, единое международное царство. Истинный католицизм должен проявиться как мир вселенной, мир внутри католических государств и в их отношениях друг к другу. Убеждая разсорившихся князей севера оставить вражду в виду общей опасности, грозящей со стороны язычников, Григорий ссылается на текст Евангелия: «всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет, и дом, разделившийся сам в себе падет».

Понятно, что объединительныя стремления папства встречаются с препятствиями особаго рода в странах наиболее отдаленных от Рима—духовнаго центра католическаго христианства, непосредственно соприкасающихся с чуждыми латинству народностями. С одной стороны, в Испании, где сохранились кое-какие следы господствовавшаго некогда арианства и прискиллианистской ереси, с другой стороны, в славянских странах—против латинизации церкви возстает национальный элемент. В Испании Григорий с успехом ведет борьбу против местнаго, готскаго богослужебнаго обряда, заменяя его римским чином богослужения; он отвечает отказом на просьбу богемскаго герцога—Вратислава о разрешении совершать в Богемии церковныя службы на славянском языке. Именно в этих странах папе приходится в особенности резко подчеркивать универсальный, международный характер церковной организации, отстаивать единство латинскаго обряда. На окраинах римско-католическаго мира особенно рельефно проявляется космополитический характер римской централизаторской политики. Не довольствуясь латинизацией обряда в испанской церкви, Григорий, ради более теснаго подчинения ея Риму—не прочь ослабить национальный характер самой испанской иерархии. Так он убеждает кастильскаго короля, чтобы тот не противился замещенью толедской кафедры иностранцем, указывая при этом на международный характер христианской «республики», в коей душевныя качества должны цениться более, чем происхождение из той или другой национальности.

С точки зрения своего космополитическаго, римскаго идеала, Григорий вообще относится враждебно ко всяким проявлениям национальных особенностей в жизни церкви. Национальныя различия в богослужении представляются ему принципом еретическим, схизматическим; национальный испанский обряд для него—«толедское суеверие»; всякия национальныя уклонения от латинскаго обряда суть «еретическия искажения»; только латинский язык есть язык католический; прочие языки Суть «языки еретиков». Папа настаивает на повсеместном введении латинскаго обряда, чтобы римская церковь питала вверенных ей сынов Христовых «не различными сосцами и не различным молоком, дабы, согласно апостолу (1, Кор. 1,10) они были едино и не было между ними расколов.»

Папа как всемирный законодатель, учитель и воспитатель народов

Являясь в роли блюстителя единства всемирнаго божескаго царства, Григорий хочет вступить в близкое, интимное знакомство со всеми странами, руководить воспитанием народов, определять направление внутренней и внешней политики государств, быть всюду законодателем и учителем. «У предшественников наших, согласно присущему им праву, было в обычае»—пишет он (в 1075 г.) Свену, датскому королю,—«в посланиях, полных любви, учить все народы путями Господними, обличать всех царей и князей в том, что достойно порицания, и предписаниями закона всех призывать к вечному блаженству. Ибо закон римских первосвященников подчинил себе более земель, нежели закон римских императоров. По всей земле пронесся звук слова их, и Христос стал владыкою над теми, кому некогда повелевал Август». Так понимая задачи своего служения, Григорий среди самых трудных обстоятельств своей жизни, отвсюду стесненный, всегда сохраняет всю широту своего кругозора. Среди забот, гнетущих его в ту или другую минуту, среди опасностей, лично ему угрожающих, он всегда обладает достаточной свободой духа, чтобы отвлечься от злобы дня и думать о нуждах отдаленных стран. В самый разгар борьбы с Генрихом IV в 1076 году он ведет деятельную переписку с церквами северной Африки и Испании. В 1080-м году, среди осложнений, вызванных его вторым интердиктом против Генриха, он находит время, чтобы интересоваться богослужебными особенностями церквей Армении, и помышляет о поездке в Испанию в видах исправления кастильскаго короля, вовлеченнаго в ересь влиянием некоего Роберта «лжемонаха». Наконец, в 1081 году, когда между ним и Генрихом IV-м идет борьба из-за Италии и Рима, Григорий все еще хочет направлять внутреннюю политику государей Испании, вмешиваясь не только в церковныя, но и в чисто светския дела. Так, в это самое время он возстает против того черезчур влиятельнаго положения, какое занимают евреи в королевстве Леоне и Кастилии, и требует от короля Альфонса VI, чтобы тот не дозволял этой «синагоге сатаны» владычествовать над христианами.

Сознавая себя должником всех верующих во Христа, папа считает себя в особенности обязанным пещись о нуждах отдаленных народов, живущих «как бы на крае земли». Озабоченный тем, что норвежцы терпят крайний недостаток в учителях, сведущих в христианской вере, он предлагает норвежскому королю прислать в Рим нескольких знатных молодых норвежцев: получив религиозное воспитание «под крыльями св. Петра», они вернутся на родину просвещенными и опытными миссионерами. Григорий встревожен тем, что в Дании среди христиан, несовершенным образом усвоивших евангельское ученье, остатки язычества воскресают в форме суеверий. Народная молва приписывает священникам власть над внешней природой, делая их наряду с колдуньями ответственными за такия стихийныя бедствия, как неблагоприятная погода или заразныя болезни. Папа требует, чтобы датский король, искореняя подобныя суеверия, защищал духовенство от причиняемых ему обид. Узнав, что в отдаленной Шотландии мужья нередко продают своих жен, он пишет архиепископу Ланфранку, чтобы тот подвергал строжайшим церковным карам лиц, виновных в этом преступлении, и всеми силами заботился об уничтожении этого варварскаго обычая. Желая поддерживать постоянныя сношения с скандинавскими странами и вникать в подробности их быта, Григорий неоднократно требует от шведскаго и датскаго королей, чтобы они присылали в Рим таких духовных лиц, которыя знакомили бы папу с бытовыми особенностями их стран, а по возвращеньи на родину—сообщали бы своим королям наставления и требования апостольскаго престола.

Борьба против неурядицы феодальнаго быта

Заботясь о религиозном воспитании народов, Григорий считает себя обязанным вести энергическую борьбу против темных, отрицательных сторон феодальнаго быта. Из Англии, Франции и Германии до апостольскаго престола безпрестанно доходят известия об ужасах непрекращающихся частных войн, о разбойнических подвигах рыцарей на больших дорогах, об ограблении и насилиях над путешествующими духовными лицами и преступленьях против церковных имуществ. Сам французский король не стесняется «по обычаю разбойников» грабить проезжих купцов. В тот век господства грубой силы папа считает обязанностью своего сана «приходить на помощь всем угнетенным и, не щадя своей жизни, буде это окажется нужным, сражаться против врагов Божиих мечом Духа, т. е. словом Божиим, доколе они не обратятся». Обращаясь к правителям всех стран света, королям, герцогам, графам, Григорий во множестве посланий напоминает им о их обязанности ограждать церковь против хищнических нападений, блюсти мир, защищать бедных, вдов, сирот, в особенности малолетних, странников, вообще всех тех, кому грозит наибольшая опасность стать жертвой сильных; заступничеством за слабых и безпомощных более, нежели чем-либо другим, князья стяжают себе вечныя награды. Уча сильных мира сего, Григорий выступает против них с смелым словом изобличения в тех случаях, когда они оказываются не на высоте своих обязанностей, требует от них удовлетворения, грозит им и налагает церковныя кары за преступления и насилия. С апостольским служением,—повторяет папа во множестве посланий,—связана обязанность, согласно словам пророка Исайи, «вещать громко, никогда не умолкая» о грехах князей и народов (Ис. 58, 1). Слова св. Писания «проклят, кто удерживает меч свой от крови» (Иерем. 48, 10), по словам Григория, грозят небесными карами прежде всего святителю, который не решается умерщвлять плотскую жизнь острием меча духовнаго, т. е. изобличать пороки людей словом учения. Отличительная черта истиннаго пастыря именно в том и заключается, что он мужественно противостоит волнам, расхищающим стадо Христово, хотя бы с опасностью для собственной жизни, «полагает душу свою за овец».

В своем заступничестве за безвинно-страждущих Григорий выказывает величайшую энергию. Он не стесняется подвергнуть церковной каре французскаго короля Филиппа I-го за целый ряд преступлений, между прочим за ограбление им итальянских купцов. Вообще, если из писем Григория мы узнаем о всевозможных преступлениях знатных и сильных всех стран света, это обусловливается тем, что папа считает себя обязанным судить эти преступления, не оставляя их безнаказанными. В тот век феодальной неурядицы слабое развитие государственнаго единства составляет силу церкви: она вынуждена заменять собою отсутствующий светский порядок; папа берет под свое покровительство неприкосновенность личности и имущества именно вследствие отсутствия сильной светской власти, которая могла бы обезпечить своим подданным мир и безопасность, защищать сирых и слабых против нападений сильных.

Папа как всемирный сюзерен

IX. Вмешательство церкви в мирския дела вынуждается тем, что светския власти не стоят на высоте своей задачи; рядом с ними и вместо них папа должен стать судьею и законодателем в управляемых ими территориях. Анархия, неурядица феодальнаго быта составляет необходимое предположение папской теократии и служит ей оправданьем.

Чтобы спасти мир, нужно подчинить его церкви. Папа должен явиться в роли светскаго владыки, превратить светских властителей в своих вассалов. Мы уже ознакомились с теми посланиями Григория, где он объявляет Испанию «собственностью св. Петра». С подобными притязаниями папа выступает не в одной Испании. До нас дошли договоры, установляющие вассальныя отношения к нему князей Италии— Ландульфа Беневентскаго, Рихарда Капуанскаго и главнаго герцога норманнов—Роберта Гюискара, из коих двое последних называют себя князьями «милостью Бога и св. Петра». Во Франции папа считает своими вассалами графа Вильгельма Бургундскаго, который еще при папе Александре II-м дал торжественную клятву по первому требованию апостольскаго престола являться с войском на защиту владений св. Петра, графов Раймунда Сенжильскаго (впоследствии Тулузскаго) и Амедея Савойскаго, которые клялись той же клятвой. С 1081 года Бертран, граф провансский, отдает себя и свои владения в распоряжение св. Петра, дабы тем заслужить прощение грехов себе и своим родителям. Кроме того, за время своего понтификата Григорий заявляет о ленных правах св. Петра на Сардинию, Корсику, Венгрию, Далмацию и Англию. Наконец, он считает Саксонию собственностью святого Петра.

Теоретическое оправдание ленных притязаний папы

В оправданье этих притязаний Григорий ссылается на легендарный «дар Константина Великаго», будто бы подарившаго западную римскую империю папе Сильвестру I-му, а также—на столь же легендарный «дар» Карла Великаго, будто бы отдавшаго Саксонию св. Петру. Доказательством прав апостольскаго престола на Венгрию служит опять таки мнимый дар венгерскаго короля—Стефана I-го, яко бы возобновленный впоследствии императором Генрихом III-м.

Понятно, что при таком широком понимании названных легендарных даров, папство должно превратиться во всемирную империю. Вместо императора папа должен стать всемирным сюзереном. Григорий прямо усвоивает себе мысль, выраженную в даре Константина, что «папе принадлежит право распоряжаться императорскими инсигниями»; он считает самую императорскую власть заимствованною от апостольскаго престола; на этом основании он в 1081-м году требует, чтобы будущий германский король—преемник «низложеннаго» Генриха IV-го и убитаго антикороля Рудольфа—принес апостольскому престолу настоящую вассальную присягу.

Во всех концах западной Европы папа открывает какия-нибудь владельческия права римской церкви, словно весь западно-европейский мир составляет дар св. Петру. Григорий не утверждает прямо, что мир составляет собственность верховнаго апостола. Но он a priori убежден в том, что вселенная ради спасения человеческих душ должна быть подчинена его власти. При этом он, как и многие друге клерикальные деятели его времени, плохо различает между духовной властью и политическим верховенством и часто смешивает последнее с собственностию. Поэтому-то под руками Григория духовная власть св. Петра безпрестанно материализируется в собственность.

Притязания папы не ограничиваются теми территориями, которыя он считает «подаренными» св. Петру. Он, между прочим, считает себя верховным сюзереном и в Киеве, который он «отдает в дар» князю Изяславу Ярославичу. Здесь уже, очевидно, папа не может надеяться доказать своих прав ссылкою на какой-нибудь действительный или мнимый дар; этим несомненно доказывается, что он верит во всемирныя сюзеренныя права папы как такового, независимо от существования тех или других дарственных хартий. Основанием притязаний папы на Киев служит простое неразличение между правами папы, как духовнаго главы христианства, и чисто светскими полномочиями преемника св. Петра, как владыки над земными царствами. Киевский князь,—поясняет Григорий в своем послании,—должен стать вассалом св. Петра, «дабы заслужить постоянное предстательство верховнаго апостола перед Богом, стяжать себе его молитвами славное царствование на земле и вечное блаженство в будущей жизни».

Не довольствуясь присвоением тех или других земель, тех или других прав мирских властителей, Григорий в сущности хочет присвоить себе всяческую власть на земле—светскую и духовную. В этом мы еще раз будем иметь случай убедиться при разсмотрении церковных преобразований Григория и формулированной им теории папской власти.

Оригинален ли Григорий как деятель церковной реформы?

X. Та программа церковных преобразований, которой следует великий папа, в большей своей части не составляет плод его самостоятельной мысли. Не подлежит сомнению, что Григорий, поскольку дело идет о борьбе против брака духовенства и симонии, оригинален не как мыслитель-теоретик, а как герой той идеи, за которую он ратует. Каноны, воспрещающие брак духовенства, появляются уже в IV-м веке (Эльвирский собор). Начиная с IV века и вплоть до понтификата Григория, воспрещения эти безпрестанно повторяются, хотя и нарушаются на практике. Точно также и борьба против симонии начинается с незапамятных времен. В настоящее время можно считать общепризнанным, что в той мотивировке, какую Григорий дает этой части реформы, нет ничего существенно новаго, ничего такого, что бы раньше его не было высказано его предшественниками—писателями и практическими деятелями. Равным образом и церковное законодательство за время понтификата этого папы по вопросу о безбрачии духовенства и симонии не обогатилось каким-либо новым содержанием, котораго бы не было в канонах, изданных при его предшественниках. Оригинальность Григория, как законодателя по названным вопросам, может быть признана лишь постольку, поскольку он успел обнаружить эту оригинальность до восшествия своего на апостольский престол, когда, еще будучи кардиналом Гильдебрандом, он руководил политикой пап—ближайших его предшественников по кафедре.

Идея безбрачия предшественников Григория. Петр Дамиани.

Идея безбрачия уже задолго до понтификата Григория нашла себе наиболее полное теоретическое выражение в творениях кардинала Дамиани—одного из типичнейших в XI веке сторонников церковно-общественных преобразований. Дамиани возстает против брака духовенства, потому что считает совершение таинств несовместимым с какими бы то ни было половыми отношениями служителей алтаря с женщинами. По мнению названнаго писателя, безбрачный клир должен выделяться из народной среды как «Божий удел», специальный дар Богу: священники для того должны быть свободны от рабских дел мира сего, чтобы «принадлежать в совершенном послушании рабства Божеству». Духовные не должны быть женаты, потому что женатый «заботится о мирском—как бы угодить жене»; они же должны заботиться «о Божьем—как бы угодить Богу». По Дамиани, брак духовенства имел смысл лишь в ветхозаветныя времена, в связи с кастовым устройством ветхозаветной теократии. Тогда брак был нужен для продолжения священническаго колена Левия. В христианстве, под царством благодати, упраздняется этот кастовый принцип; в универсальной христианской теократии священники избираются из среды всего христианскаго народа; духовенство перестает быть союзом плоти и крови. Высказываясь за упразднение семейнаго быта клира, Дамиани хочет устроить жизнь духовенства на коммунистических началах. Он стоит за возстановление древних правил о «канонической», совместной жизни духовенства. В силу этих правил духовныя лица, состоящия при одной епископской церкви, должны составлять каноническое общежитие, т. е. спать в общем помещении, делить общую трапезу и, не имея ничего своего, совместно пользоваться доходами с церковнаго имущества. Спасая членов клира от искушений против целомудрия, эти каноническия общежития способствуют осуществлению совершеннаго единства интересов среди духовенства. Раздельность имуществ несовместима с единством душ. Не даром Библия учит, что «не только левиты, но и скот левитов составляет собственность Божества».

Идея безбрачия у Григория

В том же смысле высказываются все вообще сторонники безбрачия, в том числе и Григорий. Он подобно Дамиани и другим клерикальным учителям XI века отождествляет брак духовных лиц с «блудодеянием» и негодует против тех служителей алтаря, которые дерзают «однеми и теми же руками возносить на алтаре тело Христово и прикасаться к телу блудницы». Для него точно также идеал безбрачия связывается с тем особенным «рабством Богу», которое должно отличать духовных от мирян»; он также думает, что семейный быт служителей алтаря влечет за собою гибельное для дела Божия «порабощение клира» мирской средою. Как и все прочие сторонники преобразований XI века, он предвидит опасность расхищения церковных имуществ женатыми духовными, а также опасается возможности превращения женатаго духовенства в наследственную касту: поэтому он энергически настаивает на соблюдении канонов, воспрещающих замещение церковных должностей детьми женатых духовных. Он разделяет коммунистическия тенденции Дамиани по отношению к иерархии и в связи с идеей безбрачия настаивает на возстановлении канонических общежитий. Согласно тому плану реформ, который он проводит, служители алтаря должны обнищать для церкви, стать для нея безбрачными аскетами; но церковь обогащается их нищетою: сокращением материальных потребностей пастырей сохраняется и закрепляется за нею ея имущество; богатства церкви должны служить не частным интересам женатых духовных и их родственников, а универсальным целям божескаго царства.

Григорий с самаго начала своего понтификата должен был повсюду, а в особенности у себя дома, в Риме, вести многотрудную борьбу не только с женатыми духовными, но также и с их сыновьями, родственниками и близкими, которые занимали видное место в ряду врагов реформы и папства: он, следовательно, не мог не знать, что брак духовенства открывает в иерархию дверь тем центробежным силам феодальнаго общества, которыя нарушают единство и целостность церкви как в сфере духовной жизни, так и в сфере имущественной, экономической. Из свидетельства клерикальнаго писателя Бонитона, в данном случае совершенно достовернаго, мы узнаем, что Григорий учредил в Риме каноническое общежитие не только для того, чтобы положить предел «конкубинату» и вообще невоздержанию духовных лиц, но также и для того, чтобы изолировать их от их родственников и близких.

Григорий о симонии

Во имя тех же мотивов Григорий вооружается против симонии. Подобно другим клерикальным писателям и церковным деятелям его времени он понимает симонию чрезвычайно широко; с его точки зрения под понятие симонии подходит не только купля-продажа церковных должностей, но и приобретение духовнаго сана или должности службой, вообще какими бы то ни было материальными услугами или даже лестью светским правителям. На этом основании Григорий и его сторонники признают светскую инвеституру видом симонии: ибо при светской инвеституре всегда происходит обмен услуг между светским сюзереном, ее дающим и духовным вассалом, ее получающим: здесь плата за получение церковной должности выражается в форме службы духовнаго вассала.

По словам Григория не только в широком, но и в тесном смысле слова симония, как «продажа алтарей» есть «общий грех почти всей земли». Григорий знает, что опасность велика, и борьба против укоренившагося зла требует напряжения всех его сил. Он отлично понимает, что исход этой борьбы есть вопрос жизни и смерти для церкви: ибо раз симония превращает дар благодати в товар, зависящий от человеческаго произвола, продавца и покупателя, церковь перестает быть богоучрежденным порядком; она продается как жалкая раба, «проституируется диаволу» и, следовательно, перестает быть невестой Христовой. В частности симония представляет собой величайшую угрозу римской централизации: она влечет за собою расхищение церквей и порабощение их мирянам, зависимость их от местных элементов, в особенности—от местных мирских владык. Повсюду «продавцы церквей» являются ожесточенными врагами римскаго единства. На севере Италии знать отстаивает против Рима местную автономию ломбардских церквей между прочим потому, что эта автономия дает ей возможность извлекать доходы из продажи церковных должностей; в Германии главными виновниками раздора являются симонисты—советники короля; во Франции также симония разрушает иерархическую связь между церквами местными и церковью вселенскою. Григорий не может не видеть, что симония дробит и рвет на части ту единую церковь, земным олицетворением коей служит римский первосвященник; он прямо говорит, что симонисты «стремятся потрясти ту недвижимую скалу, на которой покоится церковь римская»; они—«несомненные предшественники антихриста, и прислужники сатаны»; в устах папы это—не простая риторическая фигура, а выражение глубокаго убеждения. Симония, вошедшая в обычай, связывается с другим преступлением, которое, по Григорию, «хуже колдовства и идолопоклонства»—с упорным неповиновением декретам апостольскаго престола.

Насильственныя меры против брака духовенства и симонии

XI. В виду повсеместнаго распространения симонии, в виду привязанности пастырей церкви к семейной жизни и упорнаго нежелания большинства из них «жить по чину ангелов»— церковная реформа должна осуществляться путем насильственных мер.

Вследствие сопротивления духовных, папство оказывается вынужденным для искоренения в их среде брака и «торга благодатью» прибегает к содействию светскаго меча.

На этот путь политика апостольскаго престола вступила благодаря влиянию кардинала Гильдебранда, впоследствии папы Григория. По его наущению папа Стефан IX-й вступил в союз с народным движением «патаров» в Ломбардии, направленным против симонии и брака духовенства. Следуя его внушениям, папа Николай II издал в 1059 году канон, воспрещающий мирянам слушать мессы женатых духовных. Влиянием Гильдебранда объясняется и то, что этот канон был в 1063 году торжественно возобновлен папой Александром II-м. По его наущению папа, Александр II благословил вожака патаров—Эрлембальда священным знаменем св. Петра, предписав ему «биться против врагов церкви всякий раз, когда безумие их превзойдет меру». С этим знаменем в руках Эрлембальд во главе миланской черни стал проливать кровь женатых и преданных симонии священников Милана; покровительствуемое апостольским престолом движение «патаров» сопровождалось насилиями, грабежами и всякаго рода надругательствами над таинствами женатых священников. Когда Григорий вступил на апостольский престол, он стал насаждать реформу такими же способами в Германии, при помощи герцогов и других крупных вассалов германскаго короля.

Те элементы мирского общества, при содействии коих осуществляются преобразования, весьма разнообразны как по своим стремлениям, так и по своему составу. Между теми мирянами—«воинами Божиими», которые сражаются против врагов реформы и папства, мы видим не одних безкорыстных идеалистов, рыцарей аскетическаго идеала; рядом с ними есть множество лиц, материально заинтересованных в уничтожении брака духовенства и симонии. В Ломбардии борьба за реформу осложняется борьбою аристократии и демократии; здесь богатое и могущественное духовенство связано с дворянским сословием узами кровнаго родства: брак духовенства дает возможность ломбардским феодалам пристраивать своих дочерей замуж за духовных лиц—владельцев богатых бенефиций; а симония превращает церковныя должности в монополию богатых, могущих заплатить. Понятно, что простой народ заинтересован как в уничтожении этой монополии, так и в осуществлении безбрачия, которое представляется могущественным орудием демократизации духовнаго сословия. В Германии, напротив того, реформа связывается преимущественно с интересами крупных магнатов, герцогов. Здесь король служит оплотом и союзником недовольных реформой элементов. Поэтому за реформу стоят все те светские вассалы короля, которые заинтересованы в том, чтобы ослабить королевскую власть и усилиться на ея счет с помощью папы.

Таким образом, теократия должна осуществляться при помощи таких элементов мирского общества, которые заботятся лишь о земном своем благополучии. Этот неестественный союз царства не от мира сего с плотью и кровью не может не иметь роковых последствий для самой идеи «божескаго царства»: церковь не может безнаказанно вступить в сделку с чуждыми ей материальными интересами; чтобы заинтересовать эгоизм людей, ея загробный идеал должен изменить себе самому, спуститься до низменнаго мирского уровня. И в самом деле, идея «божескаго царства», при столкновении с несовершенной земной действительностью, изменяет свое содержание: насыщаясь прахом земным, она впадает во внутренния противоречия. Увлекаясь борьбой против симонистов и женатых духовных, Григорий и его сторонники все более и более упускают из вида нравственную цель реформы и подчиняют ее целям политическим. В сущности они должны знать, что при низком в общем нравственном уровне современнаго им духовенства принудительныя, насильственныя меры не могут приучить духовенство к половому воздержанию, а могут привести к результату как раз противоположному—к развитию противоестественных пороков и к замене сожительства с законными женами тайными сношениями с наложницами. Путем принудительных мер можно осуществить институт безбрачия, но нельзя достигнуть утопической цели «целомудрия». Тем не менее реформаторы XI-го века охотнее мирятся с тайными пороками, которые искажают нравственный облик пастырей, чем с явным браком, который прикрепляет их к миру постоянными, прочными узами. Сами того не замечая, они подменивают идеал добровольнаго аскетическаго подвига целомудрия идеалом внешняго порядка. Единодержавие преемника св. Петра, внешнее объединение иерархии в нем, становится для Григория на первом плане, заслоняя собою другия задачи церковных преобразований. Для достижения этой цели, он не гнушается никакими средствами, не останавливается даже перед подкупом народных масс, вербует себе сторонников деньгами. При этих условиях папа может извне господствовать над людьми, но он не в силах высоко поднять их религиозное настроение. Указывая им путь к небу, он должен вместе с тем прельщать их осязательными выгодами. Чтобы быть в действительности вселенским пастырем, владыкой над иерархией, папа должен пользоваться тем антагонизмом, какой существует между пастырями церкви и частью мирского общества. Он—блюститель мира и единства церкви—должен опираться на силы центробежныя, сеять рознь между пастырями и пасомыми, чтобы повелевать теми и другими. Подавляя индивидуальную свободу в иерархии, он вместе с тем разнуздывает индивидуальную свободу мирян против иерархии. Разрешая мирянам удалять от алтарей духовных лиц, не приговоренных к отрешению от должностей духовным судом, единственной компетентной в такого рода делах инстанцией, он делает пасомых судьями над пастырями. Тем самым он колеблет основы того иерархическаго строя, за который он ратует. В этом заключается одно из тех основных противоречий церковной политики Григория, которыя нарушают целостность и единство его иерархической системы.

Борьба против светской инвеституры

XII. Для завершения реформы, проводимой Григорием, как мы видели, необходимо изменить существующий порядок замещения высших духовных должностей. Григорий, как и прочие сторонники церковных преобразований, осуждают светскую инвеституру во имя единства иерархическаго строя церкви. Между тем инвеститура в занимающую нас эпоху служит необходимой опорой и основой единства государственнаго. В этом заключается трагический интерес столкновения между святительской и царской властью и в особенности—между папством и империей в XI-м веке.

В занимающую нас эпоху сильная государственная организация может возрасти только на теократической основе. Одна церковь в состоянии связать во единый политический организм множество разрозненных и раздробленных феодальных единиц. Среди центробежных сил феодальнаго общества она одна представляет собою начало объединяющее, централизирующее. Это верно в особенности относительно германскаго королевства и империи, где король может царствовать лишь в качестве владыки над церковью.

Связь между королевской властию и ея светскими вассалами до крайности ослабляется наследственностью светских ленов, которая в XI-м веке составляет общее правило: владея своими ленными территориями на основании частнаго, наследственнаго права, германские герцоги, князья и графы не чувствуют себя ничем обязанными своему верховному сюзерену. Каждый из них стремится основать династию самостоятельную и независимую по отношению к императору; наследственность ленов тесно связана с сепаратистскими стремлениями, которыя выражаются в глухой вражде и в открытых возстаниях князей против главы государства. В действительности император может расчитывать на верность большинства своих светских вассалов лишь постольку, поскольку он в состоянии заинтересовать их какой-нибудь выгодой или силой принудить их к повиновению.

Церковная организация является могущественным противовесом против этих индивидуалистических стремлений светских феодалов. Соответственно с теми общественными задачами и целями, которыя преследует церковь, замещение ея высших должностей определяется не частными наследственными привиллегиями, а публично-правовыми началами. Епископы и аббаты не суть родоначальники династий; духовные лены не вырождаются в их частную собственность. После смерти того или другого епископа или аббата король каждый раз вновь активно проявляет свое право верховенства, отдает кому хочет пастырский жезл, располагает территориями подвластных ему епископств и аббатств. Вследствие этого духовные вассалы находятся в более тесной зависимости от королевской власти, чем вассалы светские. Благодаря инвеституре король получает возможность замещать церковныя кафедры людьми испытанной преданности; именно инвеститура епископов дает ему возможность противопоставлять разрозненным светским князьям сплоченную армию князей духовных. Если мы примем во внимание, что в Германии воинская повинность ложится всею тяжестью не столько на светские, сколько на духовные лены, что королевское войско составляется преимущественно из контингентов, поставляемых имперскими церквами, а войны, в особенности походы в Италию, ведутся преимущественно за их счет, то мы поймем, что власть короля над епископатом составляет здесь главную основу его власти вообще.

Значение инвеституры в германском королевстве и империи

В Германии король может царствовать лишь в качестве венчаннаго святителя, владыки над церковью. Поэтому вопрос об инвеституре есть вопрос о жизни и смерти для германскаго королевства и империи. Империя, какой она представляется в действительности и как ее понимают сторонники императорской власти, есть святительское царство; поэтому с уничтожением светской инвеституры она должна перестать быть единым целым, распасться на части. Спор об инвеституре не есть борьба между церковью с одной стороны и чисто светским государством с другой. Государства, совершенно свободнаго от церкви, построеннаго на чисто светской основе, средние века вообще не знают. По вопросу об инвеституре вступают между собою во вражду две теократии, или, лучше сказать, два органа христианской теократии, две партии в церкви и в государстве. При этом борьба обостряется самой однородностью спорящих. Обе стороны согласны между собою в том, что божеское царство должно наполнить собою все земное, что оно есть высшая цель, которой одинаково должны служить мир и клир. Вопрос идет только о том,—кому принадлежит преимущественное право вести людей к осуществлению этой цели на земле,—кто должен стоять на вершине христианскаго общества—царь, образ Давида и Моисея, или святитель—преемник Аарона. Мирская власть, которой с точки зрения императоров и королей принадлежит господство, играет в клерикальной схеме роль подчинённаго орудия; и наоборот, то, что с клерикальной точки зрения должно стоять на вершине всего общественнаго здания,—стоит в царской теократии внизу; святительская власть здесь помещается у подножия царскаго престола и служит ему опорою. Теократия царская представляет собою как-бы отражение теократии папской, но только в опрокинутом виде. По меткому выражению клерикальнаго писателя Гумберта, благодаря светской инвеституре здесь весь канонический порядок висит вниз головой.

Доводы защитников светской власти в пользу инвеституры

Сторонники империи, защищая светскую инвеституру, ссылаются на святительский характер царской власти. В силу помазания король не есть простой мирянин: с его саном связывается особый пророческий дар, котораго не лишены даже цари—язычники; ему сообщается свыше способность угадывать волю Провидения; в силу особаго дара Духа Святого, он может распознавать и назначать на вакантныя кафедры угодных Богу избранников. Оправдание светской инвеституры заключается в теократической миссии царей, в их призвании блюсти мир и единство церкви. Некоторые писатели прямо учат, что епископы должны пребывать в сыновнем подчинении своему государю и от него держать свою власть, дабы царство приводилось к единству. В глазах сторонников империи святительския, пастырския полномочия связаны с самой природой царской власти, а потому присущи всем царям вообще. Но из среды всех царей выделяется «князь над князьями»—император, глава мира, источник всякаго закона и власти на земле. Император—непосредственный представитель Бога, «викарий Христа» на земле. Если другим царям принадлежит власть над теми или другими местными церквами, то император призван владычествовать над самим апостольским престолом, т. е. над вершиной вселенской иерархии. Писатели—империалисты прямо разсматривают право императора замещать римскую кафедру как частное проявление его власти над церковью вообще. Это—лишь разновидность инвеституры, хотя назначение римских епископов и не сопровождается вручением им посоха и кольца. В этой теории священной римской империи, которой держатся писатели-империалисты занимающей нас эпохи, выразился тот идеал, к которому в действительности стремились императоры: Генрих III-й назначил одного за другим четырех пап на апостольский престол; а Генрих IV-й дважды низложил Григория и в Бриксене—на соборе германских и итальянских епископов—возвел на его место антипапу-Виберта (Климента III-го).

Если в других государствах светская инвеститура имеет характер местной узурпации, то в универсальной по своей идее священной римской империи она приобретает характер универсальный и грозит привести к порабощению апостольскаго престола, а с ним вместе—вселенской церкви—светской властью императора. Этим объясняется тот факт, что священная римская империя служит главной ареной борьбы между святительской и царской властью; здесь спор об инвеституре приобретает особую остроту сравнительно с другими странами. Если император отстаивает против папы целость и единство империи, то и папа сражается за самое существо святительской, папской теократии.

Цели Григория в борьбе против инвеституры

XIII. В 1075-м, 1078-м и 1080-м году Григорий издает целый ряд законодательных постановлений против светской инвеституры. Устраняя светския власти от замещения высших духовных должностей, папа провозглашает вместе с тем принцип свободных выборов епископов духовенством и паствой их диоцезов. Но для осуществления теократическаго идеала, папы и этого мало. Для последовательнаго проведения в жизни церкви того монархическаго, папскаго начала, которое олицетворяет собой ея единство, недостаточно освободить иерархию от мирских властителей: необходимо поставить ее в более тесную зависимость от св. Петра и его преемника; а для этого нужно подчинить влиянию апостольскаго престола самое замещение вакантных кафедр.

Эта тенденция несомненно обнаруживается в изданном папою законе 1080 года. В силу этого закона, по открытии епископской вакансии в той или другой епархии, папа или митрополит посылают туда епископа для того, чтобы блюсти за законностью избрания. Если избиратели, совершая выборы, увлекутся какими-либо посторонними побуждениями, например, соображениями лести или страха перед могущественными светскими властителями, то самые выборы должны считаться недействительными; при этих условиях клир и народ теряют свое избирательное право; вместо них право замещения вакантной кафедры переходит к митрополиту или к папе.

Закон этот дает возможность папе контролировать и направлять выборы и даже прямо назначать новых епископов. В действительности Григорий широко пользуется этой прерогативой. Из собраннаго новейшими историками материала видно, что он старается, где только возможно, через посредство своих легатов влиять на епископские выборы и даже прямо назначать своих кандидатов. Вскоре после воспрещения инвеституры эти назначения перестают быть исключением: они совершаются в нарушение принципа «свободных выборов» и, следовательно, в нарушение того древняго канона, на который опирается папа.

Григорий хочет не только взять в свои руки замещение церковных кафедр: он старается вообще поставить высших представителей иерархии в более тесную от себя зависимость. В отдельных случаях он соглашается на посвящение архиепископов под условием предварительнаго принесения ими вассальной присяги, в силу коей они обязуются «воинствовать св. Петру», защищать его светския владения. После разрыва с Генрихом IV он начинает требовать, чтобы немецкие епископы служили ему войском. Он вообще хочет быть не только духовным главою, но и верховным сюзереном епископов, присвоить себе по отношению к ним всю ту власть, которая раньше принадлежала королям и императорам. Сторонники Григория до известной степени основательно упрекают империалистов в том, что они присвоивают императору полномочия главы церкви и «не хотят иметь другого первосвященника кроме кесаря». Но поэтому самому паписты хотят вырвать целиком власть над епископатом у королей и императоров; а это значит тоже, что отнять у последних их царския функции и поставить папу на их место.

Для Григория и его сторонников, как мы сказали, объединение иерархии служит руководящим мотивом в борьбе против инвеституры. Говоря словами клерикальнаго писателя начала XII-го века—епископа Брунона Сегнийскаго, при существовании инвеституры «извращается вера, утрачивается свобода церкви, уничтожается священство, закрывается единая и единственная дверь церкви, и открывается множество других дверей; всякий, кто входит ими, есть вор и разбойник». По мнению другого писателя, современника Григория, Ансельма Луккскаго, государь, инвестирующий епископов, тем самым узурпирует власть того привратника, который должен отворять дверь истинным пастырям во двор овчий. Для пастырей, входящих в церковь, «единой дверью», апостол Петр должен служить привратником и ключником. В этом и заключается та главная тенденция сторонников преобразований, которая проводится под именем «свободных канонических выборов».

XIV. Иерархия земная в учении Григория строится по образу и подобию небесной, ангельской иерархии. В послании к трем французским архиепископам, написанном в 1079 году, он объясняет, что весь строй вселенной покоится на иерархических началах. В лествице существ тварь от твари различается своим значением и чином, при чем низшая ступени должны подчиняться высшим. Чины небеснаго воинства—ангелы, архангелы, херувимы и серафимы не равны между собою по степени значения и власти. И тем не менее в ангельском обществе господствует мир и согласие; все эти ангелы, располагаясь в стройном порядке иерархической лествицы, составляют единую курию, единое царство небеснаго Царя. Такой же порядок должен господствовать и в церкви—земном отражении «божескаго царства». Здесь также должна существовать иерархическая лествица чинов—епископов, архиепископов, патриархов, которая должна находить себе завершенье в едином начальнике—папе.

Значение св. Петра в теократической системе Григория

Посредником между небесной и земной иерархией является «небесный ключник»—св. Петр, который с одной стороны отпирает и запирает смертным врата небес, а с другой стороны в лице папы является в земном воплощеньи. Эта посредническая роль верховнаго апостола, в лице коего небо встречается с землею, объясняет нам его центральное значение в папской системе.

«Власть ключей», присвоенная верховному апостолу, истолковывается Григорием в смысле власти над целым зданием церкви. В силу этого полномочия и поручения «пасти овец Христовых» св. Петр властвует не только в небесной сфере, но и в нижнем, земном этаж «божескаго царства»: он отворяет и затворяет людям небеса: тем более он вправе судить о земном. Верховный апостол располагает не только теми или другими дарами благодати: он—орган благодати в универсальном ея действии: помимо его никто не спасается, никто не проникает в рай. Выражение «благодать св. Петра», безпрестанно повторяющееся в произведениях Григория, употребляется им в смысле благодати вообще в земном ея действии.

«Благодать св. Петра»

Говоря словами папы, благодать св. Петра—для всех «жизнь и блаженство»; гнев его—для всех «погибель». В руках св. Петра—не только все царства царей, но и души верующих, в силу даннаго ему преимущественнаго права связывать и разрешать. Он может дать или отнять спасение и честь как в этой земной, так и в будущей, загробной жизни. Отождествление «благодати св. Петра» с благодатью вообще явствует из того, что Григорий возвещает «достоверную надежду спасения» всем повинующимся апостольскому престолу и, «неизбежное осуждение» всем противляющимся ему. Отлучение от церкви нередко выражается Григорием в формуле: «отлучаю от благодати св. Петра»; а подвергнуться проклятию св. Петра значит для него тоже, что «утратить благодать Божию». Кто лишен благодати св. Петра, тот, по объяснению папы, становится членом общества диавола, отлученный лишается не только небесных благ: он вообще во всех делах своих утрачивает божественную помощь: не может он одержать победы на войне, ни в чем-либо преуспеть в мире. Иначе говоря, утрата «благодати св. Петра»—тоже, что утрата благодати вообще: местами выражения «благодать Божия» «и благодать св. Петра» прямо употребляются, как синонимическия.

Через св. Петра его преемник—римский первосвященник становится видимым центром действия благодати на земле. Действия папы, как должностного лица, суть действия самого верховнаго апостола. Вследствие этого жизнь и деятельность каждаго папы в глазах Григория приобретает характер необходимости. Как он, так и другие писатели его направления видят в отдельных папах избранников благодати св. Петра, действующей с неодолимой силой. Св. Петр заранее предвидит и избирает своих преемников и руководит их действиями задолго до их возведения на апостольский престол. После посвящения в папы над каждым римским первосвященником совершается то же чудо, как и над верховным апостолом: его немощное человеческое естество превращается в твердую скалу, в несокрушимый камень веры.

Непогрешимость и святость папы

Отсюда вытекает вера в непогрешимость папы. Григорий усвоивает себе воззрение псевдоисидоровых декреталий, в силу коего во главе римской церкви не может стоять еретик, и римская церковь не будет заблуждаться во век, так как сам Спаситель молился о том, чтобы не оскудела вера св. Петра. Другое последствие посвящения в папы есть святость посвященнаго. По мысли псевдоисидоровых декреталий, разделяемой Григорием, папы, правильно возведенные на апостольский престол, «заслугами св. Петра становятся лучше»: верховный апостол снабжает их «неизсякаемым приданым заслуг и наследием невинности»; этими заслугами св. Петра они приобретают «святость». В глазах Григория, папа, если можно так выразиться, до такой степени пресуществляется в св. Петра, что его личныя качества не оказывают никакого влияния на его должностныя действия: от него отнимается свобода погрешать в области догмата; он становится как бы автоматом благодати Петровой. Между верховным апостолом и его преемником происходит безпрерывное интимное общение. «Разбираем ли мы письма, к нам обращенныя, или выслушиваем речи говорящих,—говорит Григорий,—он (св. Петр) распознает, из какого настроения проистекает написанное и сказанное». Папу постоянно просвещает верховный апостол, который «не может быть введен в заблуждение лживыми уверениями».

Замена Христа св. Петром у Григория

По смыслу папской теории Григория, церковь строится на двойственном основании—благодати св. Петра и заслуг св. Петра. Вместо Христа Его верховный апостол становится главным виновником спасения людей. Вообще умаление значения Христа составляет естественный и необходимый результат всей разбираемой нами теории папской власти. Св. Петр в глазах Григория представляет собою власть близкую к людям, с которой они должны считаться в каждом своем действии; чем более преувеличивается значение этой власти, тем более образ Христа блекнет в отдалении. Христос управляет церковью не сам непосредственно, а лишь через верховнаго апостола. В качестве вселенскаго пастыря папа говорит и действует как «викарий св. Петра». Его именем он обещает людям рай или ад, земныя или небесныя награды и наказания, отнимает царства у одних и отдает другим, «связывает и разрешает»; через св. Петра, как мы уже видели, совершается вообще все то, что творится благодатью на земле. При этих условиях само собою разумеется, что Христос перестает быть центром действия благодати по отношению к земной церкви. Св. Петр заслоняет Его собой и становится вместо Него посредником между Богом и людьми. В том изображении папской теократии, какое дает нам Григорий, фигура св. Петра наполняет собой весь первый план; за ним на втором плане виднеется в облаках неясный облик Спасителя, Христос не наполняет собою настоящей, земной жизни церкви Петровой. Он предоставляет собою преимущественно ея отдаленное палестинское прошедшее и ея будущее—грядущее царствие.

Значение св. Петра в жизни мирского общества

XV. Охарактеризованные только что основные принципы папской теории Григория представляют собой ключ к пониманию всего того, что он учит о взаимных отношениях церкви и мирского общества.

Св. Петр не есть представитель одной только римской кафедры. Он—мистическое олицетворение того строя, который должен господствовать во всей церкви. Вся иерархия сверху до низу должна стать иерархией апостольской, иначе говоря,—иерархией Петровой. Служение св. Петру должно быть высшей целью и для самих мирян: внимая словам его апостольскаго послания (I Петра, II, 9), все мирское общество должно организоваться в «царское священство», в послушное папе святительское царство. Благодать св. Петра есть объединяющее начало—тот цемент, который скрепляет людей в организованное общество. С отнятием этой благодати рушатся царства, весь общественный организм распадается на части. Иными словами, в жизни земной церкви св. Петр должен наполнить все собою, стать всем во всем.

Св. Петр должен не только объединить в себе иерархию: он должен проникнуть в мир, наполнить содержанием жизнь светскаго общества. Среди христиан всех состояний, церковь—вообще единственное объединяющее, связующее начало: ею держится всякое общество, всякое государство, кроме общества диавола—царства антихриста. Связь между сюзереном и вассалом, на которой покоится весь феодальный строй — скрепляется феодальной присягой: залогом прочности всех феодальных обязательств служит та вера Христова, которую должны защищать короли, во имя коей клянутся их вассалы. Союз между вассалом и сюзереном есть союз веры и верности; поэтому самому—он подлежит власти церкви, которая скрепляет и нормирует все те отношения, в основе коих лежит вера. Глава церкви—св. Петр и его преемник—папа может расторгнуть этот союз; он может разрешить подданных от присяги, от повиновения их государю, когда власть последняго перестает служить той христианской вере, во имя которой дана присяга. Папа может отлучить государя от церкви и тем самым изолировать его от всех—поставить его вне общества, вне христианскаго закона; властью римскаго первосвященника светский государь может быть временно отрешен от власти или на веки низложен. Наконец, разрешив подданных от присяги, папа может связать их обязанностью повиновения другому монарху, если это требуется интересами христианской веры.

Таковы притязания, выразившияся в двух знаменитых письмах Григория к епископу Герману Мецскому. Папа дважды отлучил Генриха IV-го от церкви, дважды воспретил ему царствовать и разрешил его вассалов от присяги. В посланиях к Герману Мецскому, написанных после обоих отлучений—в 1076 и 1081 году,—он хочет оправдать свой образ действий. Чтобы успокоить сомнения верующих душ,—он задается целью показать, что карательныя меры против Генриха представляют собою осуществление прав, искони принадлежавших апостольскому престолу.

Вопрос о праве папы отлучать царей

Прежде всего требуется уничтожить возражение тех сторонников Генриха, которые утверждают, что король вообще не может быть отлучаем. В ответ на это возражение Григорий ссылается на те евангельские тексты, коими установляется власть св. Петра над церковью. Поручая верховному апостолу «пасти овец»,—Спаситель не исключает царей из числа последних: давая апостолу власть ключей, власть «вязать и решить» на небе и на земле, Христос опять-таки никого не исключил, никого не изъял из-под этой власти. Как овцы Христовы—цари одинаково со всеми прочими смертными подчинены св. Петру; этой власти не подчиняется лишь тот, кто сбрасывает с себя иго Христово и предпочитает нести иго диавола. Кто не считает для себя возможным быть «связанным» постановлениями церковной власти,—тот не может ждать от церкви и «разрешения» (т. е. отпущения грехов): следовательно, кто не признает над собой этой власти,—тот вовсе отчуждается от Христа.

Возражая против права папы отлучать королей и императоров, сторонники империи исходят из того положения, что король получает свою власть непосредственно от Бога, а потому не может быть никем судим кроме Бога. Напротив, Григорий во всем своем учении предполагает, что власть св. Петра есть первоисточник всякой власти на земле, в том числе и власти царской. Ясное дело, что при таких условиях вопрос об отлучении королей сводился к вопросу о самом существе святительской и царской власти. Если папа—вселенский пастырь, то ему, как блюстителю чистоты церковнаго стада, принадлежит право отлучать королей, как и всех прочих смертных. Но король, который может быть судим и отлучаем высшей земной властью, уже не есть непосредственный «викарий» Христа на земле. Если, напротив, король, как помазанник Божий, не подчинен никакому человеческому суду и власти, то папа уже не есть вселенский пастырь: он не может удалить из стада паршивую овцу: его власть «связывать и разрешать» подвержена изъятиям, ограничениям.

XVI. Ради осуществления единодержавия св. Петра в церкви, как его понимает Григорий, власть царская должна быть всецело подчинена власти святительской. Преемник св. Петра должен пользоваться всяческой властью на земле: он может не только отлучать, но и низлагать царей и возводить своих ставленников на их место.

По Григорию то и другое право вытекает прежде всего из принадлежащей апостолам Петру и Павлу власти «вязать и решить»: в силу этой власти апостолы могут «отнимать и давать каждому по заслугам: империи, царства, княжества, герцогства, маркграфства и всяческия человеческия владения». В знаменитом письме к Герману Мецскому, написанном в 1081 г., Григорий выводит те же права папы из «власти ключей», принадлежащей св. Петру. «Разве не может судить о земном,—читаем мы здесь,—тот, кому дана власть отворять и затворять врата небес. Да не будет так. Или вы не помните,—что сказал апостол Павел: Разве вы не знаете, что мы будем судить ангелов? Кольми паче—мирския дела».

Аргумент a fortiori

На подобных же доказательствах a fortiori построена вообще вся аргументация Григория. Если апостольский престол может судить о делах духовных, то почему он не может судить и о светских делах? Если св. апостолы могут отнимать и раздавать патриархаты, архиепископства и епископства, то почему же они не могут делать того же и в нисшей, мирской сфере, т. е располагать царствами? Слабая сторона всех этих разсуждений, согласно верному замечанию современнаго немецкаго историка—Мартенса, заключается в применении аргумента a fortiori к областям неоднородным. Из того, напр., что духовник освобождает кающагося от греховных уз, не следует, что он может сделать для своего духовнаго сына меньшее в другой сфере, напр., освободить его от его долговых обязательств. И точно также из того, что папа может отрешать пастырей от должностей—не следует a fortiori, что он может низлагать королей.

Причины партийнаго ослепления Григория и его сторонников

Замечательно, что указанное заблуждение вовсе не есть только индивидуальный, личный промах Григория; тот же аргумент a fortiori повторяется многими писателями и составляет одно из общих мест клерикальной публицистики того времени. Ясное дело, что это общее партийное ослепление не есть результат простой случайности, а обусловливается действием общих исторических причин, влиявших одинаковым образом как на практических деятелей, так и на писателей занимающей нас эпохи.

Указанное заблуждение обусловливается тем смешением церкви и государства, которое составляет капитальный грех всего средневековаго строя. Порядок благодатный и мирской до того тесно переплетены и перепутаны, что трудно определить,—где кончается церковь, и где начинается государство. Оттого-то, несмотря на попытки различить и разграничить эти две сферы, писатели и практические политики их безпрестанно смешивают, разсматривают их как однородныя. Для Григория и его сторонников государство имеет право существовать лишь как нисшая сфера того же «божескаго царства» коего высшее проявление есть церковь; поскольку государство есть самостоятельный союз, преследующий, в отличие от церкви, свои особыя задачи и цели, оно есть «общество разбойников»,—изобретение сатанинской гордости людей. Этим и объясняется распространение власти ключей римскаго первосвященника на государственную сферу путем аргумента a fortiori; если папа господствует в церкви—высшей сфере божескаго царства, то он тем более может распоряжаться и в нисшей сфере того же божескаго царства—в государстве. Ему, как ключнику царства небеснаго, принадлежит власть над всем зданием христианскаго общества: значит, помимо его никто не может владычествовать, управлять христианами,—ни царь, ни епископ.

Григорий вообще различает власть духовную и законную светскую власть, лишь как высшую и нисшую инстанцию в пределах одной и той же «христианской республики», а не как разнородныя две власти: оне разнородны, лишь поскольку светская власть есть власть тиранническая по своему происхождению или по тем целям, которыя она преследует. Государство, чтобы стать правомерным христианским союзом—должно слиться с церковью, поглотиться ею—в этом заключается основной принцип всей государственной теории Григория. В двух знаменитых письмах к Герману Мецскому мы находим чрезвычайно резкое противоположение духовной и светской власти. Здесь Григорий прямо называет царскую власть диавольской узурпацией; он учит, что цари произошли от разбойников, присвоивших себе власть над равными себе, т.-е. над людьми. Власть царская есть «изобретение человеческой гордости», власть святительская, напротив,—божественное установление. «Первая непрестанно гоняется за суетной славой; вторая, напротив того, всегда стремится к небесной жизни».

Слияние церкви и государства в теократической системе Григория

Казалось бы, такая противоположность исключает всякую возможность какого бы то ни было единения или даже мирнаго сожительства между церковию и государством. Что может быть общаго между царством не от мира сего и обществом диавола—продуктом греха и тираннической узурпации! Но по странной логике это резкое противоположение духовнаго и светскаго порядка нужно Григорию именно для того, чтобы подготовить их слияние. Чтобы покрыть свой грех и перестать быть диавольской узурпацией,—царская власть должна подчиниться святительской власти всецело. Умаление светской власти здесь имеет целью сделать церковь всесильной в государстве. Для Григория святительская власть настолько же выше царской, насколько золото драгоценнее свинца. Согласно словам папы Геласия,—цари должны подчиняться святителям, а не наоборот, ибо святители за самих царей имеют отдать отчет Всевышнему в день суда. Эта ответственность предполагает власть святителей над царями; пользуясь этой властью, римские первосвященники неоднократно отлучали и даже низлагали светских государей. Григорий ссылается на пример папы Захария, который низложил франкскаго короля Хильперика не столько за грехи его, сколько потому, что он не мог с пользой царствовать: вместо Хильперика Захар возвел на королевский престол Пипина—отца Карла Великаго.

Борьба Григория против владычества над церковью светской власти

Чтобы понять смысл аргументации Григория, нужно прежде всего помнить, что та царская власть, которую он хочет умалить, черпает всю свою силу во владычестве над церковью, над епископатом. Обе спорящия партии смешивают церковь с владычества государством: для обеих значение царской власти вообще измеряется значением ея в церкви. Если империалисты некоторым образом видят в короле святителя над святителями, то Григорий хочет прежде всего доказать, что король и император в церкви значит меньше, чем простой клирик: отсюда, уже сама собой вытекает полнейшая зависимость царской власти от святительской: царь должен подчиняться папе во всем в качестве нисшаго члена клира. По своему положению в церкви короли и императоры—ниже простых экзорцистов, которые составляют предпоследний разряд церковно-служителей: ибо экзорцистам дана власть изгонять демонов, коей короли не имеют. Если, таким образом, простые церковно-служители возвышаются над царями, то во сколько же раз превосходят их епископы! Цари не пользуются властью разрешать от грехов, которая дается каждому священнику: они вообще не обладают властью вязать и решить. Из этого подчиненнаго положения царей в церкви папа заключает, что они вообще подлежат суду святителей, а тем паче—суду римскаго первосвященника. Словом, Григорий выводит право папы судить и низлагать королей из того, что короли лишь в наименьшей степени располагают духовной властью. Как ни странен кажется этот логический скачек с нашей современной точки зрения,—в те времена люди не могли сознавать главнаго промаха папской аргументации в виду указанных нами особенностей того средневековаго строя, среди котораго они жили и действовали.

Противоречия в отношении Григория к светской власти

XVII. Отношение Григория к светской власти не может быть вполне последовательным. Мы уже видели, что он осуществляет реформу при содействии мирян, коих он делает судьями над пастырями; в борьбе против враждебных апостольскому престолу государей он должен опираться на другия мирския власти. Принудительное единство святительской теократии вообще нуждается в содействии светскаго меча для своего осуществления. Одну и ту же светскую власть требуется умалить и унизить, поскольку она препятствует осуществлению «божескаго царства» на земле и возвысить, поскольку она служит его целям. Отсюда в произведениях Григория—две противоречивыя характеристики светской власти: будучи продуктом греха, нечестивой узурпации, она вместе с тем—необходимый орган теократии, хотя и подчиненный папе, как высшей инстанции.

Даже в письмах к Герману Мецскому, написанных под непосредственным впечатлением столкновения папы с императором, сталкиваются об эти противоположныя тенденции. Мы уже видели, что в этих письмах отрицательное отношение Григория к светской власти выражается в крайне резкой форме. Но тут же, в письме к Герману за 1081 г., мы сталкиваемся с таким учением о задачах христианской монархии, которое плохо вяжется с предшествовавшей отрицательной характеристикой государства. Цари,—читаем мы здесь—должны блюсти души своих подданных и отдавать о них отчет Всевышнему; церковь возводит царей и императоров не ради их суетной славы, а «ради спасения многих»; этим определяются основныя обязанности государей.

Понятно, что царь, который ведет своих подданных ко спасению, уже не есть только светский властитель. Это, повидимому, сознает и сам Григорий. В другом письме он утверждает, что тело церкви управляется двумя властями—царскою и святительскою, которыя в ней столь же необходимы, как два глаза в человеческом теле. По поводу предстоящаго в 1081-м году избрания германскаго короля на место низложеннаго Генриха и убитаго антикороля Рудольфа, папа обращается с мольбой к Спасителю, чтобы Он дал церкви такого защитника и «правителя» (rectorem), какого ей подобает иметь. В 1074-м году, намереваясь отплыть в крестовый поход на восток, Григорий хочет поручить вместо себя управление римской церковью германскому королю—Генриху IV-му. Также точно противоречиво учение Григория о происхождении светской власти: называя ее, как мы видели, изобретением человеческой гордости, Григорий в некоторых письмах утверждает, что она произошла от божественнаго установления.

Вообще, когда требуется смирить непокорных светских властителей, папа утверждает, что они не имеют в церкви никакой власти или пользуются властью меньшею, нежели нисшие члены клира; когда требуется приобрести в мирских государях помощников и союзников, он разсматривает их как некотораго рода святителей, поставленных управлять церковью. Эти противоречия не составляют только черту политики папы, колеблющейся в зависимости от оппортунистических соображений. Они коренятся в самом существе теократическаго идеала, который исходит из аскетическаго презрения ко всему мирскому и вместе с тем нуждается в содействии мирской власти для своего осуществления. Двойственная оценка государства и мирской власти вообще присуща тому августиновскому пониманию «божескаго царства», которое господствует в средние века. С одной стороны, церковь разсматривается здесь, как единственная положительная величина: по сравнению с ней—мирское царство, как такое, есть прах и тлен; мирская власть, как такая, есть проявление человеческаго греха или ничтожества. С другой стороны, именно это отрицательное отношение к государству ведет к тому, что церковь становится на его место, поглощает его в себе: государство превращается в часть божескаго царства, часть церкви; светския власти становятся в ней правителями и как бы чинами ея иерархии.

——————

Как в своей практической деятельности, так и в своих литературных произведениях Григорий VII является героем и апологетом той теократической системы, которая в то время господствовала в жизни европейских народов. Поэтому противоречия его мысли суть противоречия самой исторической действительности XI столетия.

Осуществление единаго «божескаго царства» на земле составляет идеальную цель средневековой теократии; ея основная задача заключается в устроении вселенскаго, католическаго мира, в уничтожении раздора и неурядицы в человеческом обществе. Мы видели, что этот идеальный мотив лежит в основе всего того, что думает и делает Григорий. В действительности, однако, самое существование теократии в средневековой, католической ея форме обусловливается дроблением феодальнаго общества, тем состоянием раздвоения и разлада, которое составляет характерное его отличие. Мы уже видели, что в занимающую нас эпоху церковь оказывается вынужденною присвоивать себе функции государства именно вследствие отсутствия прочнаго светскаго порядка, который обезпечивал бы неприкосновенность личности и имущества. Мы уже говорили о том, что германское королевство и империя покоится на теократической основе за невозможностию построить государство на чисто светских началах. Сторонники папства и империи заявляют себя в принципе врагами всякого индивидуализма; и, тем не менее, индивидуалистическия стремления средневековаго общества составляют необходимое предположение как святительской, так и царской теократии. В борьбе против императора папа вынужден опираться на центробежныя силы, на враждебных единству империи германских князей. Союзниками императора, напротив того, является враждебное римской централизации духовенство, центробежныя силы иерархии.

В средневековой теократии государство и церковь сливаются так, что исчезают всякия определенныя границы между ними. Но именно это отсутствие границ делает неизбежным спор о границах. Слияние церкви с государством неизбежно влечет за собою как присвоение царских функций святительской властью, так и узурпацию святительских полномочий царями. Именно то понимание единства, которое мы находим у писателей и деятелей занимающей нас эпохи, делает неизбежным двоевластие, спор о первенстве между святительской и царской властью. В раздоре двух высших в католическом мире властей, двух органов средневековой теократии обнаруживаются ея роковыя противоречия и ея внутренняя несостоятельность.

Кн. Е. Трубецкой.