XXXII. Папа Иннокентий III

(По статье В. И. Герье, «Вестник Европы», 1892 г., № 1-2)

Трактат о презрении к миру

К последним годам XII-го века относится одно из весьма замечательных в литературе проявлений аскетическаго мировоззрения—это латинский трактат «о презрении к миру и о бедственном состоянии человека». Его молодой еще тогда автор, по имени Лотарь, принадлежал к богатой и древней дворянской семье лангобардскаго происхождения из окрестностей Рима; он был сын Трасмунда, графа Сигнии; этот графский титул сталь потом наследственным, т. е. фамильным именем его рода—dei Conti. Лотарь в своей юности посещал университеты в Болонье и Париже; в первом—он сделался правоведом, а во втором, центре схоластики, он приобрел основательное знакомство с богословием. По возвращении на родину Лотарь принял посвящение, поступил в папскую канцелярию и получил звание кардинал-дьякона при одной из римских церквей на Капитолии.

Написанный им трактат свидетельствует с первых слов об учености и высоких дарованиях автора. Он обладал достаточным для того времени знакомством с римской языческой литературой; знание же св. писания с его стороны было просто неисчерпаемо, и нужные ему тексты всегда следуют у него длинной чередой для подтверждения и уяснения каждой его мысли; что же касается до его дарований, то они лучше всего могут быть засвидетельствованы сопоставлением его трактата с знаменитой книгой Августина о божеском царстве. Проводя ту же идею об аскетическом пренебрежении к миру, Лотарь съумел быть не подражателем, а достойным последователем Августина; его язык вообще, а иногда и самые обороты его речи, в своей эпиграмматической меткости и в своем ритмическом благозвучии, живо напоминают Августина: это такое же изобилие красноречия в изображении человеческих бедствий, тот же высокий риторический пафос. Их оценка обличает в юном авторе особенно глубокое знание человеческаго сердца и уменье тонкой обрисовки порочных типов среди людей. Но нельзя при этом не подметить одного различия. У Августина аскетизм изливается из глубины изстрадавшейся души; это плод пережитаго сердцем переворота; новый автор «презрения к миру» относится к своему предмету, как прозорливый наблюдатель, как психолог, с оттенком горделиваго пренебрежения к увлечениям и слабостям людским. У Августина поэтому возвышенная, страстная речь почти всегда гармонирует с пафосом убеждения; в трактате же Лотаря красноречие отзывается литературной обработкой и иногда резко выделяется на фоне неприглядной картины. Чтобы познакомить читателей с этим замечательным произведением аскетической эпохи, мы укажем на общий план его и остановимся на некоторых выдающихся его местах. В посвящении своего труда епископу портуенскому дьякон Лотарь говорит, что он воспользовался небольшим досугом, чтобы изобразить презренность человеческаго состояния для подавления гордости, источника всех пороков. Дьякон Лотарь знает цену своему литературному таланту, и чтобы не впасть самому в упомянутый им порок, он просит епископа, если тот найдет какия-нибудь достоинства в его труде, приписать всю заслугу милости Божьей; вместе с тем он предлагает епископу, «с его соизволения», изобразить и достоинство человеческой природы, обусловленное милосердием Христа, для того чтобы высокомерный смирился, смиренный же душою возвысился. Эта вторая часть, сколько нам известно, осталась ненаписанной.

Изображение человеческих бедствий начинается с колыбели человека,—с обращенной к матери жалобы, зачем она дала жизнь существу, обреченному на постоянный труд, вечное горе и страх, и— что всего печальнее—на смерть. Анализируя с точки зрения средневековой физиологии состав человеческаго тела, автор отводит человеку среди всего творения самое низменное место: звезды и планеты созданы из огня; бури и ветры—из воздуха; рыбы и птицы—из воды,—только человек, подобно вьючным животным, сотворен из земли. С безпощадным реализмом средних веков, чуждым нашему эстетическому вкусу и не поддающимся переводу на наш язык, автор изображает немощи человеческой жизни—с детства до старости. Описание младенчества, плачущаго, слабаго и безпомощнаго, вызывает у автора восклицание: «счастливы те которые умирают прежде, чем родятся»; а характеристика старости оканчивается обстоятельным и полным жизненной правды изображением старика. Описав внешний вид дряхлаго человека, Лотарь продолжает: «старик легко раздражается и с трудом успокаивается, скоро верит и поздно разуверяется, цепок к жизни и жаден, печален и сварлив, склонен к болтливости и неохотно слушает, прославляет предков, презирает современников, осуждает настоящее, восхваляет прошлое, воздыхает и тревожится, хворает и коченеет».

Переходя к занятиям и состояниям людей, автор развертывает перед нами широкую картину человеческой суетливости и суеты: «несутся смертные и бегут взад и вперед по дорогам и чрез преграды, взбираются на горы, перебираются через утесы, превозмогают Альпы, пролагают путь через пропасти, проникают в ущелья, рыщут по недрам земли, по пучинам морским, по неизведанным рекам, по чащам лесным, по непроходимым пустыням, подвергая себя ветрам и дождям, грому и молнии, волнам и бурям, обвалам и безднам».

Перечислив затем всевозможные промыслы, которым предаются люди, Лотарь продолжает: «задумывают смертные и раздумывают, советуются и устроивают, жалуются и ведут тяжбы, расхищают свое добро и похищают чужое, торгуют и обманывают, спорят и состязаются,—и все это для того, чтобы накоплять сокровища, увеличивать барыши, гоняться за выгодой, приобретать почести, возвышаться в звании, расширять власть свою—и во всем этом обретают лишь труд и огорчение».

Автор далее изображает пред нами в наглядном контрасте жалкую участь бедняка и бедственное в другом смысле состояние богача, положение подвластнаго человека и его господина. Чрезвычайно метко говорит обо всем этом современник и знаток феодальнаго быта: «холоп вечно служит, терпит угрозы, обременяется барщиной, удручается побоями, лишается своего достояния; если нет у него своего добра, то его принуждают приобретать, а если есть какое-либо имущество, то его у него отнимают. Виноват господин—холоп за него отвечает; а виноват холоп—пеня с него идет в карман господину».

Большая глава посвящена бедствиям супружескаго быта; по средневековому монашескому воззрению, главной виновницей этих бед является, конечно, женщина. Не без справедливой иронии говорит Лотарь при этом о способе заключения браков: «всякий товар и всякая самая ничтожная вещь в хозяйстве сначала осматривается, потом приобретается; только невесту едва показывают, для того чтобы она не опротивела, прежде чем повенчаются, и какова бы она ни оказалась, она приобретается навсегда». Три вещи гонят человека из дома—дым, капающая сквозь крышу вода и «злая жена». Описание дурной жены трудно было бы привести целиком; но в нем есть черты, обнаруживающия в авторе не поверхностное только знание женских недостатков: «Вечно она жалуется,—вот такая-то наряднее меня, и все отдают ей почет, я же жалка в собрании женщин, мною одной пренебрегают и всеми я презираема.—Она одна хочет быть любима, одна быть предметом прославления; в любви к другим она усматривает ненависть к себе, в похвале других она подозревает свое безчестие. Достойно любви все, что она любит; подлежит ненависти все, чем она пренебрегает. Она хочет побеждать, но не сносит победы над собою; ей невыносимо угождать другим, но для себя она требует господства над всеми. Она стоит на том, чтобы быть всемогущей, и нет ничего ей не по средствам».

Разсмотрев разные источники человеческих бедствий, автор приходит к следующему выводу: «кто-же когда-либо провел до конца в свое удовольствие хотя бы один приятный день? кого не смущал в такой день укор совести, приступ гнева или движение какой-нибудь страсти, кого не огорчал какой-нибудь ущерб, какая-нибудь обида, кого не оскорбляло в этот день какое-нибудь зрелище, какое-нибудь слово или дело? А помимо того, за земною радостью всегда наступает неожиданное горе, и что начинается в веселии—кончается в печали».

Итак, сквозь жизнь, отравленную горечью, человек быстро приближается к смерти, но он не хочет видеть ея. Всегда последний день жизни кажется первым, и никогда первый день не представляется последним, хотя всегда следовало бы человеку жить так, как будто ему каждую минуту предстоит кончина. Ибо безпрестанно нарождается будущее, безпрестанно умирает настоящее, и что прошло, то навсегда исчезло. Живя, мы постоянно умираем, и перестанем умирать, лишь когда перестанем жить».

Прошло немного лет после того, как был написан трактат о пренебрежении к миру, а автор его—кардинал-дьякон Лотарь—был уже избран своими товарищами на папский престол.

Регистр Иннокентия III

Как папа, Лотарь принял скромное имя, которое он сделал одним из самых громким в истории—имя Иннокентия—безвреднаго. Он был третьим папою этого имени. Папы обыкновенно выбирали себе имена не случайно, но имея в виду своих предшественников. Какими соображениями руководился Иннокентий III, неизвестно, но его выбор знаменателен для истории. Иннокентий I был современником великаго Августина, и во время разгрома и развенчания языческаго Рима бежал в Равенну под покровительство императора. Иннокентий II был творцом высшаго процветания того духовнаго Рима, который сменил собою ветхий, политический Рим. Какой контраст между Иннокентием I и III и какой необъятный исторический процесс разделяет эти два имени!

Правление папы Иннокентия III имеет для истории выдающийся интерес не только потому, что при нем папство достигает своего зенита, но и потому еще, что деятельность этого папы проходит при полном освещении истории. Деловая переписка пап издавна составляла предмет особенной заботы со стороны папской канцелярии. Последняя снимала копии с важнейших папских посланий и хранила в архиве, собирая их по годам, так что каждому году правления папы соответствовала особая книга общаго сборника, так-называемаго регистра. К сожалению, за исключением Григория VII, до нас не дошли регистры предшественников Иннокентия III. Они были утрачены во время смутной эпохи, когда папские архивы приходилось перевозить из одного города в другой. Регистр же Иннокентия III сохранился почти за все 18 лет его правления (исключая последние три года).

В издании творений Иннокентия III небольшой трактат дьякона Лотаря «О презрении к миру» совершенно утопает среди необъятной массы исходивших от него посланий, имевших в виду дела церкви и мира. В дошедшем до нас регистре Иннокентия III заключается 3702 послания, между которыми есть, правда, и письма, обращенныя к самому папе. Но к этому числу нужно добавить множество других писем Иннокентия или отрывков из них, сохранившихся в иных местах, так что по сию пору насчитывают 5116 писем, относящихся к Иннокентию, и это число еще может значительно возрасти.

В регистре за один первый год помещено 583 послания, и по ним вполне можно судить о том, как быстро кардинал—дьякон Лотарь вошел в свою новую роль, в какой полноте и безусловности он усвоил себе представление о мировом призвании папства, и в какой степени его ум был занят и его время поглощено самыми разнообразными обязанностями и заботами. Для образчика приведем несколько строк из письма за № 536, которое характеристично в обоих упомянутых отношениях. В этом письме папа так перечисляет свои обязанности: «мы прилагаем наши старания к исправлению пришедшей в упадок церкви, заботимся об обезпечении справедливости за угнетенными, даем ответы на поступающие от разных лиц к нам запросы, направляем в разныя стороны от лица нашего послов для установления мира и согласия между враждующими и ради нужд различных церквей и областей и в то же время печемся о доставлении помощи земле восточной».

Так в сжатых выражениях папа сам характеризует главное содержание своей обширной деловой переписки и массу различных интересов, сосредоточивавшихся в римской курии. Историку достаточно, разобравшись в этой груде посланий, разгруппировать их по содержанию, чтобы читатель по однем рубрикам составил себе понятие о том, чем стал тогда папа для западно-христианскаго мира и чего ожидал этот мир от папы. Переписка Иннокентия III правильнее всего разбивается на следующия шесть групп: первую и самую характерную из них составляют так называемыя консультации, т. е. письма, в которых различныя духовныя и светския лица обращаются к папе, как к верховному учителю мира, с вопросами и запросами по всевозможным религиозным, каноническим и житейским недоумениям; другую, самую многочисленную, группу составляют апелляции, т. е. обращения к папскому суду по разным тяжбам или жалобам на приговоры и распоряжения местных властей; третья группа заключает в себе письма, касающияся замещения на церковныя должности, спорных выборов и прямых назначений папою на так называемыя бенефиции, т. е. второстепенныя церковныя должности, сопряженныя с более или менее значительными доходами; четвертую группу, весьма знаменательную для того времени, представляют письма, в которых папа дарует какую-нибудь привиллегию или подтверждает привиллегии, данныя предшественниками; пятую группу образуют письма административнаго содержания, в которых папа является общим правителем церкви, зорким блюстителем ея разнообразных интересов и на самых отдаленных ея окраинах: то Иннокентий III запрещает венецианскому дожу и народу под предлогом торговли доставлять сарацинам оружие и другие нужные для войны предметы; то он взывает к вестфальскому рыцарству и посылает его в Ливонию для борьбы с язычниками. Наконец, в особую группу можно выделить послания, касающияся политических вопросов, в которых папа, глава церкви, в силу ея власти становится верховным руководителем светских властей.

Не Иннокентий III, конечно, создал положение, отражающееся так ярко на его переписке; оно было подготовлено до него продолжительным историческим процессом, и достаточно было вступления на папский престол энергической личности при благоприятных для папства условиях, чтобы как с вершины горы, незаметно достигнутой путником, пред ним внезапно открылась во всей ея широте необъятная картина папской власти и мощи. Остановимся и мы на минуту на этой картине и разсмотрим прежде всего, какое положение занимал тогда папа относительно церкви, какия задачи налагало на него это положение и как относился к ним Иннокентий III.

——————

Каноническое право

Всего более отразилась деятельность Иннокентия в области каноническаго права, что вполне соответствовало как характеру римской церкви, так и самого Иннокентия, который был еще более юристом, чем богословом. До своего возвышения на папский престол он занимал должность аудитора, т. е. докладчика по юридическим делам при курии, и когда стал папою—приобрел прозвище «Соломона» своего времени. Ни в чем, может быть, не проявляется так ярко историческая связь и преемственность между древним Римом и Римом католическим, как в области права. Вся духовная жизнь древняго Рима преимущественно сосредоточивалась в правоведении и в разработке права. Эта жизнь пускает в католическом Риме новый могучий росток—каноническое право. В силу самых условий католицизма, источником и регулятором права становится папа. Его решения и постановления—декреталии—все более и более оплетают и заслоняют старое каноническое право, и потребность в этих декреталиях так велика, что литература, так сказать, опережает в этом отношении деятельность папства, и уже в X веке возникают псевдо-исидоровы декреталии, т. е. подложный сборник декретов, приписываемых прежним папам. На этой почве могла быстро развиться законодательная деятельность пап, особенно после 1150 г., когда бенедиктинец Грациан составил в Болонье свой сборник, в котором церковные каноны и папские декреты были соединены в один общий свод, сделавшийся в университетах предметом ученых истолкований и глосс. Из последовавших за этим временем пап никто не проявил такой творческой деятельности в области декреталий, как Иннокентий III, и когда его второй преемник, Григорий IX, для устранения противоречий между безчисленными декреталиями поручил составить систематический свод их, то в этом знаменитом памятнике каноническаго права декреталии Иннокентия заняли триста глав.

Мы, конечно, не можем входить в ближайшее разсмотрение законодательства Иннокентия III и приведем для характеристики этой деятельности его собственныя слова из одной декреталии; в ней особенно наглядно проявляется, каким образом папския притязания на высшую законодательную власть в церкви шли навстречу потребности самих местных церквей в объяснении закона и установлении повсюду разнообразнаго права в силу того, что право по своей идее есть нечто абсолютное и необходимо ведет к единству. «Так как апостольский престол, на котором мы, хотя и незаслуженно, возседаем, возвеличен над всеми церквами мира не по человеческому, но по божественному учреждению, то справедливо и уместно, чтобы к римской церкви, как к учительнице и матери, были обращены все вопросы и сомнения по различным статьям права: на тот конец, чтобы тот, кто установил право, сам же и истолковал его» (I, 313). Самый случай, вызвавший это заявление папы, замечателен тем, что показывает, как по самому культурному строю средних веков юридические вопросы сплетались с церковным учением, и как вследствие этого, право римскаго епископа, «толковать писание» неминуемо должно было сделаться источником юридическаго супремата. В Бурже произошел спор из-за десятиннаго сбора с одного участка земли между двумя капитулами, прежде владевшими ею, и монахами соседняго монастыря, которым отказал эту десятину пользовавшийся ею по ленному праву рыцарь. Вопрос—чисто юридический, усложненный сплетением каноническаго права с феодальным, но он еще более усложнился тем, что обе стороны сослались на церковные авторитеты: монахи привели в свою пользу слова св. Иеронима в письме к папе Дамазу, писанныя в то время, когда еще не было рыцарей, владевших на феодальном праве церковными имуществами и доходами, а другая сторона старалась подкрепить свои притязания каким-то постановлением папы Льва.

Весьма часто юридические запросы, обращенные к папе, имеют практический, чисто житейский характер. Так, оксерский епископ однажды спрашивает папу о том, в каком смысле следует понимать слово новь (novalis, X, 110); папа отвечает, что оба толкования, упомянутыя епископом, согласны с употреблением этого термина в римском праве; словом новь обозначается и поле, оставленное под паром, и срубленный под пашню лес; но в привиллегиях, выданных его предшественниками, под словом новь разумелись залежи настолько давния, что их запашки никто не запомнит. Здесь юридический вопрос побудил папу войти в изследование юридической терминологии и коснуться хозяйственнаго быта. Число спорных вопросов возрастало вследствие того, что область права была тесно связана с областью нравственности, блюстительницею которой была церковь, а отсюда возникали такия недоумения, разрешить которыя был в силах только папа: то его извещают о монахе, который, желая вылечить женщину, разрезал ей нарыв в горле и стал причиною ея смерти; вопреки его приказанию беречься, женщина не береглась, пошла на работу и умерла от кровотечения из раны. Монах этот имел священнический сан; спрашивается: может ли он после этого священствовать? В другой раз студент духовной семинарии, к которому ночью забрался вор, в борьбе с ним поранил его; по этой ране вор был разыскан и судом приговорен к жестокому наказанию, от последствий котораго он умер. Спрашивается: может ли студент, косвенный виновник смерти человека, быть посвящен в священники? Особенно много недоумений вызывали брачныя и бракоразводныя дела, тесно связанныя со всеми сторонами житейскаго быта, и в виду всего этого обращенные к папе запросы по этим делам представляют самый любопытный материал для истории средневековой культуры.

Курия, как высшая судебная инстанция

Но не только источником закона и мудрости, а также и источником правосудия был папа во времена Иннокентия III; мы касаемся здесь одной стороны деятельности папы, которая имела громадное влияние на развитие папской власти и судьбу церкви. Ничто в такой степени не содействовало возвышению папы над церковью и превращению римской курии в царство, как то, что в римской курии стали видеть высшую инстанцию в судебных делах. И в этом вопросе ясно видно, что нравственныя причины лежали в основании папскаго владычества, и что притязания папы на власть встречали себе сочувствие в силу известных потребностей местных церквей. При отсутствии прочной государственной связи не могла удержаться и правильная организация национальной церкви в различных странах, и в тяжбах между прелатами или местными церковными учреждениями часто не было всеми признаваемо и высшаго судьи кроме римскаго епископа. Поэтому лучшие из пап могли благоприятствовать перенесению дел в Рим не из одного властолюбия, но чтобы облегчить справедливость и дать убежище угнетенным. Но как скоро был открыт путь в Рим по судебным делам, так по нем стали следовать густыя толпы не только угнетенных и жаждавших правосудия, но и тех, кто желал укрыться от правосудия или видел в этом средство выигрыша. Неправое дело, перенесенное в Рим, и апелляция сделались одним из главных источников обогащения папской казны и многочисленных должностных лиц папской канцелярии. Но в то же время эти апелляции превратили кафедру римскаго епископа в судилище с судебными департаментами и с сложным канцелярским делопроизводством, допускавшим всевозможныя притеснения и злоупотребления.

Во времена Иннокентия III зло достигло уже больших размеров. В одном, по крайней мере, отношении этот папа старался противодействовать злу: в уголовных и дисциплинарных процессах против духовных лиц, старавшихся путем апелляции избегнуть кары своего духовнаго начальства. В этих случаях Иннокентий III не раз решительно запрещал апелляции не только на решение своих легатов, но и на приговоры местной власти, внушая в своих посланиях, что апелляция была придумана, чтобы служить спасительным средством для угнетенных и для помощи невинным, а не для защиты несправедливости и для укрывательства от заслуженнаго наказания. Так, однажды, предостерегая епископа веронскаго против «нечестных апелляций», Иннокентий заявлял, что апеллирующие хотят того, чтобы он прослыл среди людей за «немую собаку, не умеющую лаять», и покровителем пороков.

В средневековой Европе, еще вполне подчиненной феодальным формам, папство впервые осуществило политический тип централизованной монархии с самодержавным правителем и с правильно организованной администрацией, заправлявшей из столицы самыми отдаленными окраинами. В истории этого царства правление Иннокентия III представляет собою критическую и в этом смысле интереснейшую эпоху. Это момент высшаго расцвета теократическаго царства, но момент, когда уже обнаруживаются признаки и причины предстоявшаго ему увядания. И расцвет, и увядание, обусловливаются одним и тем же принципом—доведением до полнаго и крайняго развития начала власти и единодержавия в церкви.

«Викарий Христа»

Как в истории всякой другой власти, так и папской, следует прежде всего отметить развитие самаго принципа или расширение самой идеи этой власти; это обыкновенно происходить таким образом, что власть выводят из более высокаго или священнаго источника и этим возвеличивают характер власти, ея назначение и права. Именно в этом направлении Иннокентий III сделал решительный шаг, и новый оборот в папской политике обнаружился при нем в характерном признаке, так как для новаго усиления власти была придумана соответствующая формула. Движущей силой в истории развития власти была идея о наследовании римским епископом полномочий, данных апостолу Петру. Папа требовал для себя первенства пред другими епископами, как «преемник» перваго из апостолов (princeps apostolorum); он хотел стоять во главе церкви, как «викарий», т.-е. наместник того Петра, кому было сказано: «паси овцы мои». При Иннокентии III наряду с прежней формулой появляется другая, более сильная: из наместника Петра папа становится наместником самого Бога. Как ни высоко был поставлен апостол Петр над людьми, он был человек, его авторитет основан на поручении, данном ему свыше, и его викарий, таким образом, является лишь бледным отражением божественной власти. Но почему бы этому викарию не подняться выше и не заимствовать свое призвание непосредственно из божественнаго источника? Замечательно, что именно тот папа, который так безпощадно анализировал и так реально изобразил физическое и нравственное ничтожество человека, в первый же год своего правления не усомнился признать за собою и за целым рядом людей божественный характер: «Римский первосвященник,—провозгласил Иннокентий,—поистине называется наместником не простого человека, а истиннаго Бога. Ибо хотя мы и преемники главы апостолов, однако мы не его и не какого-либо апостола или человека, но самого Иисуса Христа наместники».

И в этом случае Иннокентий только завершил то, что было подготовлено предшествующей эпохой. Этому новому возвеличению идеи папства в титуле папы всего более содействовал неутомимый поборник теократическаго идеала—Бернард Клервоский. В своих письмах и в своих трактатах он несколько раз называет папу викарием Христа. Правда, что Бернард еще не придает этому титулу исключительнаго значения, ибо в трактат «О нравах и должности епископов» называет и их викариями Христа. Однако, в последнем своем сочинении—«De Consideratione»—Бернард пользуется разсказом евангелиста Иоанна о появлении Христа ученикам на море Тивериадском, причем Петр бросился в море навстречу Господу, тогда как другие ученики приплыли в лодке (XXI, 7—8), чтобы видеть в этом знамение особливаго священства Петра (signum singularis pontificii); на этом основании Бернард величает апостола именем «единственнаго викария Христа», который должен был стоять во главе не одного народа, а всех племен.

Таким образом, был указан путь для преемников Петра, и полвека спустя звание «викария Христа» сделалось привилегией и оффициальным титулом римских епископов; а на этой почве само собою явилось то новое толкование, которое видело в папе не подобие «простого человека», а наместника «истиннаго Бога».

Понятно, что с таким поднятием идеи папства все учреждение папства выдвинулось на новую высоту. Это очень наглядно выразилось в самых обрядах и именно в том обряде, который составлял средоточие и сущность христианскаго богослужения—в причащении. Еще до Иннокентия III папа стал причащаться не у алтаря, а на месте более возвышенном, т.-е. поднявшись на место, где стоял его престол, и притом особым способом, который мы не станем подробно описывать. Мы имеем, однако, основание упомянуть об этом в истории Иннокентия, так как в сочинениях этого папы находим попытку объяснить аллегорический смысл этого нововведения, причем оно мотивируется параллелью между способом действия Христа в Эммаусе и причащением папы. Замечательно при этом, что папа кроме аллегорическаго повода знал еще и исторический, но предпочел о нем умолчать, так как «не мог того найти в каком-либо подлинном писании».

Мы видим из этого, что в то самое время, когда в католицизме духовенство стало возвышаться над миром посредством причащения под обоими видами, тогда как миряне были лишены чаши, папа с помощью того же средства, т.-е. особаго способа причащения, стал подниматься над священством.

——————

Положение папства при вступлении Иннокентия на престол

При оценке светской политики Иннокентия III, его ошибок и увлечений в этой области, его принципов и их результатов, нужно ради справедливости иметь в виду прежде всего то положение дела, которое Иннокентий застал, восходя на престол св. Петра, и то необыкновенно благоприятное для папства стечение обстоятельств, которое как бы силою рока увлекало Иннокентия вперед по пути безпримернаго успеха и невиданнаго величия. Будучи кардиналом, Иннокентий был свидетелем давно небывалаго унижения папства, особенно чувствительнаго после его возвышения Григорием VII и недавней силы при Александре III. Положение это обусловливалось как полным ничтожеством предшественников Иннокентия, так и силою личности и колоссальными размерами власти современнаго им императора. Судьба средневековой Европы покоилась как будто на весах; в одной чаше их находилось папство, в другой—империя; положение весов зависело от того, уравновешивались ли личности одновременных пап и императоров, или на одной стороне оказывался значительный перевес. И никогда еще чаша папства не была так легковесна, как при Целестине III, потому что никогда еще на противоположной чаше не было такого груза, каким был Гогенштауфен Генрих VI. В борьбе с императорами самым верным оплотом пап давно уже были норманнские короли, в непосредственном соседстве с вотчиною св. Петра владычествовавшие над Сицилией и Неаполем. Но в конце XII-го века именно в этом отношении наступил самый неожиданный оборот дела. Династия норманнская прекратилась в мужском колене, и наследница их владений вышла замуж за наследника Фридриха Барбароссы, принося с собою в приданое могущество и сокровища своих предков самому энергическому, крутому и предприимчивому из Гогенштауфенов. Таким образом, сопернику пап удалось занять в самом тылу их командующее делом положение. Распоряжаясь абсолютною властью и военными средствами своих норманских предшественников, Гогенштауфен взял в тиски, между норманской монархией и Германией, Ломбардию и Рим. Он не только усмирил строптивыя демократии северной Италии, но во всех папских владениях, не заботясь о даре Константина и дарственной грамоте Пипина, насажал своих воевод и даже в самом Риме превратил старинное, почетное, но безсильное звание городского префекта в действительное орудие императора над колыбелью империи.

Все это совершилось на глазах кардинал-дьякона Лотаря. Воспитанный в традициях папскаго Рима, с душою, способной понимать упоение власти, он видел, как преемники Григория Великаго и Григория VII, провозгласившие себя наместниками Божиими, в своей собственной столице перестали быть хозяевами и распорядителями. И вдруг, на его глазах, дело приняло совершенно другой оборот. 23-го сентября 1197 года неожиданно умер император Генрих VI; его наследник Фридрих был трехлетним ребенком; держава Гогенштауфенов, сила которой заключалась в единстве руководившей ею воли, распалась; правление Неаполем и Сицилией перешло в руки вдовы умершаго императора: брат императора Филипп, прибывший в Италию, чтобы отвезти своего юнаго племянника в Германию для венчания его немецким королем, был задержан на пути в Монтефиасконе, поднявшейся при первом известии о смерти императора народной волной; сама Германия тотчас распалась на два враждебных лагеря: гибеллинов и вельфов и среди всех этих смут, сопровождавших крушение империи, 8-го января следующаго года взошел на папский престол Иннокентий III.

Сама судьба вложила в руки молодого папы возстановление папства. Пред Иннокентием открылась необъятная перспектива и цель, достойная великаго политика. Быстро прошел он одну за другою все стадии, которыя вели к этой цели, и следить за ним по этому пути всегда будет задачей увлекательной для историка; мы только в общих чертах дадим себе отчет об исполнении им своей задачи.

Рим и папская область

Прежде всего надо было Иннокентию обезопасить папство в самом Риме. Римский префект, возстановленный в своих правах Генрихом VI в качестве императорскаго наместника или губернатора Рима, потеряв под собою почву, променял господина и признал себя вассалом папы. Таким образом навсегда исчезла самая тень императорской власти в Риме, ея права перешли к римскому епископу.

Вторым делом Иннокентия в области светской политики было возстановление папской области в средней Италии и уничтожение тех вассальных по отношению к императору воеводств, которыя Генрих VI образовал над землями и городами, прежде принадлежавшими св. Петру. Иннокентий достиг этой цели в союзе с итальянским национальным духом, враждебным иноземному владычеству. В первый же год своего правления Иннокентий заявил, что Италия достойна быть обладательницей обеих властей или двойного примата, так как по божескому промыслу ей достался принципат над всеми областями. «В силу этого нам надлежит,—говорит папа,—позаботиться об Италии особым отеческим попечением». Как видно из этих слов, папство при Иннокентии провозгласило себя поборником национальнаго принципа в Италии, и этим способом оно во все времена достигало в Италии наибольших своих успехов. До какой степени Иннокентий хорошо понимал силу волны, его поднимавшей, видно из того, что когда один из немецких воевод, Конрад фон-Урслинген, котораго император поставил герцогом сполетским, предложил папе признать себя его данником и ленником и предоставить ему все свои крепости, то Иннокентий отверг это выгодное для него предложение. «Он склонился в сторону свободы,—говорит его биограф,—так как многие возроптали, что он будто бы покровительствует тевтонам, которые поработили их жестокой тиранией». Опираясь на антифеодальныя муниципальныя и национальныя стремления, Иннокентий легко и быстро совершил переворот, заменив в средней Италии императорскую власть папскою. Еще летом 1198 года, он имел возможность объехать многочисленные города герцогства Сполетскаго и Умбри—Сполето, Ассизи, Фолиньо и многие другие и принять их в подданство римской церкви. Даже Перуджа в то время признала над собою его верховную власть. Иннокентий благоразумно довольствовался одним принципом, не торговался с городами относительно частностей, щедро предоставляя им муниципальныя права. Но, вместе с тем, он и здесь, как и в других областях вотчины св. Петра, озаботился об упрочении папской власти: назначал правителей (легатов или ректоров), строил укрепления и поручал их папским кастелланам.

——————

Императорская корона

Итак, светския владения папства были снова ему возвращены; но мог ли Иннокентий считать их окончательно обезпеченными от новаго захвата? В Италию может придти новый император и снова насажать своих воевод по городам и замкам вотчины св. Петра. Иннокентий очевидно мог быть покоен относительно этой вотчины лишь в том случае, если ему бы удалось также успешно разрешить в своем интересе более трудное и сложное дело о наследии императорской короны; здесь наглядно для нас обнаруживается связь между вотчинными интересами пап и их общей политикой относительно империи. Но вопрос об империи и об отношениях к ней папства имел для пап еще принципиальное значение. Мы касаемся почвы, на которой практические интересы пап сплетаются с теоретическими соображениями, где папы-идеалисты должны были становиться политиками, а политики—искать опоры в идеалах, где защитники идеи презрения к миру превращались в самых энергических поборников власти над миром.

Момент был настолько благоприятен для папы, что только дряхлый старец или мечтатель на престоле св. Петра упустил бы его. Ни в каком случае не был на это способен Иннокентий.

Продолжавшаяся уже более века борьба между священством и царством, между папством и империей, только что приведшая к полному торжеству империи, могла только теперь или никогда разрешиться в пользу папства, ибо «ныне,—восклицал Иннокентий,—церковь по милости Божией обретается в единстве, империя же по вине греков разделена».

Слабая сторона империи заключалась в отсутствии наследственности в ней. Князья-избиратели были слишком заинтересованы в недопущении наследственности, так как каждое новое избрание служило обезпечением их независимости и источником личных для них выгод. Поэтому и фактический переход власти от отца к сыну в той же династии не мог искоренить принципа избирательности императора. Хотя в XII веке императорская власть принадлежала Гогенштауфенам уже в трех поколениях, Генрих VI тотчас по рождении у него сына позаботился о том, чтобы он был избран князьями королем Германии или, как тогда его называли, римским королем. Но ранняя смерть императора разрушила его династические разсчеты. Брат Генриха, Филипп, пытался сначала поддержать права племянника, но так как ему не удалось привезти молодого Фридриха из Италии и в Германии начались смуты, то он был принужден, в интересах своего дома и империи, сам выступить кандидатом в императоры и был избран в марте 1198 г. Но этим дело не окончилось. Побежденные Гогенштауфеном вельфы выступили для новаго состязания с ними. Они породнились с английским королевским домом; король Ричард, лично оскорбленный Генрихом VI, помог своему племяннику, Оттону Брауншвейгскому, приобрести приверженцев; его сторону принял влиятельный архиепископ кельнский, и четыре месяца спустя после избрания Филиппа Оттон был провозглашен своей партией императором.

Таким образом Иннокентию представилась возможность с высоты папскаго престола разсматривать вопрос о «трех избранниках Германии».

Оттон, стесненный своим противником, все упования свои возложил на Иннокентия, уверил его в самых ласкательных выражениях в своей сыновней преданности и давал самыя торжественныя обещания служить интересам римской церкви. Но иначе поступили приверженцы Филиппа: они отправили папе послание от имени и частью за личной подписью главнейших князей империи—одного патриарха, 4 архиепископов, 22 епископов, 4 аббатов, короля богемскаго, 8 герцогов, 6 маркграфов и 3 пфальцграфов,—в котором просили папу «не протягивать никоим образом руки на права империи к обиде ея», заявляя, что она отнюдь не потерпит, чтобы право церкви было кем-нибудь нарушено или умалено. В силу этого они испрашивали его благорасположения к своему королю и господину для того, чтобы несправедливость не торжествовала над справедливостью, но ложь всегда уступала правде.

Между тем дела принимали для Оттона дурной оборот: король Ричард, поддерживавший его деньгами, умер, и некоторые из его приверженцев перешли на сторону Филиппа. Торжество Гогенштауфенов было близко. Тогда Иннокентий, вместо того, чтобы склонить всех окончательно в пользу Филиппа, и замирить Германию, решился выступить из своего выжидательнаго положения и открыто высказался за Оттона. Он сделал это в знаменитом историческом документе: «Заявление по зрелом обсуждении папы Иннокентия по делу о трех избранных на империю». «В интересах папства, говорит здесь Иннокентий, обсудить тщательно и осторожно устроение римской империи, ибо, как известно, империя принадлежит папе и по началу своему, и по концу. По своему началу—потому что императорская власть перенесена из Греции папством и в интересах папства ради его защиты; по своему завершению—потому что император чрез возложение руки получает от первосвященника окончательное и последнее свое повышение, так как им благословляется, им венчается и им облекается властью». Затем в документе разсматривается с трех точек зрения, как надлежит папе действовать относительно трех избранников, а именно, что возможно или дозволено, что достойно и что полезно. Аргументация относительно перваго из кандидатов, шестилетняго Фридриха, отличается явной казуистикой, так как папа разсматривает вопрос, возможно ли возражать против его избрания, несмотря на то, что оно подтверждено повторными клятвами князей, а разрешает этот вопрос в утвердительном смысле, на том основании, что князья, избирая двухлетняго ребенка, не могли знать, будет ли он пригоден для царства: «разве он не мог оказаться глупым или настолько опрометчивым, что был бы недостоин даже менее важной почести?» А затем случилось событие, котораго не предвидели князья, и которое делает невозможным соблюдение клятвы—смерть отца. Ибо так как империя не может быть управляема наместником (procurator), и император не может быть избран на время, и церковь не может и не желает обойтись без императора, то ясно, что дозволено обезпечить империю другим лицом. Впрочем, решающий в глазах папы аргумент был, конечно, последний, а именно, что для курии было вредно признание короля Неаполя и Сицилии императором Германии, так как от такого соединения церковь пришла бы в полное разорение.

В числе аргументов против Филиппа, самую большую роль играет тот, что он был отлучен от церкви за захват в вотчине св. Петра, и хотя потом с него было снято это отлучение, папа доказывает, что снятие было совершено с нарушением формы и потому не может считаться состоявшимся. Другой аргумент, почему церковь не должна, согласиться на избрание Филиппа, сводится к тому, что еслибы Филипп следовал теперь за братом, подобно тому, как его брат Генрих наследовал отцу, то казалось бы, что империя досталась им не по избранию, а принадлежит по наследству, и таким образом стало бы наследственным достоянием, что должно быть следствием добровольнаго признания. А что полезно противодействовать Филиппу, то это для всех очевидно. «Ибо он тиранн и из рода тираннов, и если бы мы ему не противодействовали, то поступили бы, как будто вооружая против себя бешенаго и вручая ему меч на нашу гибель». Затем следует длинный обвинительный акт против всех предков Филиппа, чтобы выставить их наследственными врагами церкви, при чем первым из рода Гогенштауфенов поставлен Генрих V, последний из франконскаго дома, сестра котораго вышла замуж за одного из Гогенштауфенов. В противоположность этому папа, слегка и вскользь упомянув о возражениях против поддержки Оттона, горячо высказывается за него в безконечной тираде, в которой факты затемнены и искажены казуистикой, политические мотивы софистически скрыты за религиозными соображениями, поддерживаемыми текстами писания. «Так как равное или даже большее число из тех, которых касается избрание императора, склонились, как известно, в пользу Оттона; так как годность и достоинство избираемаго должны быть приняты в соображение не менее и даже более, чем число избирателей, и не столько важно численное большинство со стороны избирающих, сколько здравое их разсуждение; так как Оттон более пригоден к управлению империи, чем Филипп, в силу того, что Господь карает грехи отцов в потомках их до третьяго и четвертаго колена, если они ненавистники его, Филипп же подражает грехам предков своих в притеснении церкви, и хотя мы и не должны за зло воздавать злом, но оказывать благодеяние обидевшим нас, мы, однако, и не обязаны вознаграждать почестями за оскорбление тех, кто пребывает в обычной к нам враждебности, и не должны вооружать против себя умоизступленных; и так как, наконец, Господь, как видно из Писания, чтобы сокрушить гордеца, избрал скромнаго и принял в цари Давида, то очевидно, что и нам позволительно, и нам следует, и нам полезно выказать Оттону нашу апостольскую благосклонность».

Борьба между Оттоном и Филиппом Швабским

Таким образом Иннокентий открыто вступил в распрю за императорскую корону, когда эта распря уже близилась к концу, чтобы возстановить равновесие между двумя мировыми властями в пользу церкви; вмешавшись в борьбу, папа упорно вел ее и поддерживал Оттона, несмотря на то, что обстоятельства становились все более неблагоприятны для последняго. Наступил момент, когда дела Оттона приняли такой дурной для него оборот, что Иннокентий, под влиянием отчаяния, впал в тяжелую болезнь и в Германии распространились слухи о его смерти. Радостныя известия, что король английский Иоанн решился энергичнее поддерживать Оттона, что французский король Филипп-Август, союзник Гогенштауфенов, согласился, по настоянию папы, остаться нейтральным, и некоторый военный успех, одержанный Оттоном, снова оживили надежды и возстановили силы Иннокентия. Но ему предстояло большое разочарование. Иоанн Безземельный денег не дал, и главный покровитель Оттона, архиепископ кельнский, виновник всей междоусобной войны, перешел на сторону Филиппа, его примеру последовали другие князья, между прочим родной брат Оттона. Напрасно стыдил папа немецких князей: «не человеку друг, а фортуне тот, кто, подобно тростнику на ветру, колеблется от случайностей, и кому улыбался в счастье, того покидает в опасности». Но самому папе пришлось изменить политику; он воспользовался случаем, чтобы через аквилейскаго патриарха, лица близкаго к Филиппу, завести с ним сношения по делу одного епископа. Следствием этого было письмо Филиппа к Иннокентию, чрезвычайно благородное по тону, исполненное чувством собственнаго достоинства, но очень почтительное к папе. Тогда папа поручил патриарху устроить перемирие между воюющими. Филипп перемирия не принял, и Оттон едва избег плена; он был всеми оставлен. При таких обстоятельствах Иннокентий уступил и отправил в Германию легатами двух влиятельных кардиналов с обширными полномочиями. Легаты сняли с Филиппа отлучение, уговорили его положить оружие и предложили соглашение, в силу котораго Филипп должен был быть признан императором, а Оттон женился на его старшей дочери и получил в приданое родовое герцогство Гогенштауфенов. Во время этих переговоров случилось неожиданное и небывалое событие: Филипп был убит, по личным неудовольствиям, своим вассалом графом Виттельбахским. Иннокентий достиг своей цели: он клеймил с негодованием позорное дело убийства, но его радость не знала границ; его ставленник и орудие стали во главе империи; спокойствие вотчины св. Петра и господство церкви над миром были обезпечены. Его письмо к Оттону—ликующий гимн во славу церкви и идеальнаго божескаго царства, которое должно было наступить под ея покровом. «Благословен будь Господь, который по невыразимому своему милосердию исполнил наше желание относительно тебя, главной Его части, и, как мы твердо уповаем, не отступит от нас, пока желание наше не исполнится вполне, к хвале и славе имени Его, к чести и пользе церкви, а также империи и всего христианскаго народа». Восхваляя достоинства Оттона, папа восклицает, что может похвалиться словом Господним и сказать, что нашел человека по сердцу своему: «О, драгоценный сын мой, моя душа так слилась с твоею, и сердце твое так срослось с моим, что, как мнится нам, мы как будто одного и того же хотим и желаем, как будто составляем одну душу и единое сердце; какую можно ожидать от этого пользу, того ни пером нельзя написать, ни языком сказать, ни даже умом помыслить. Ибо нам двоим, главным образом, поручено управление этим миром; если мы будем единодушны и согласны в добре, то на самом деле, как сказал пророк, солнце и луна будут идти своим чередом, кривда станет правдой и все шероховатое сделается ровным, так как нам двоим с Божьей помощью ничто не может препятствовать и воспротивиться, ибо в наших руках оба меча, о которых Господь сказал апостолам: «довольно их!» Ибо священнический авторитет и царская власть, присущие нам в своем высшем проявлении, которые обозначаются теми двумя мечами, совершенно довлеют благополучному исполнению своего назначения, если только каждый из нас будет мощно поддерживать другого. А так именно полезно и так должно быть, чтобы каждая сторона находила у другой действительную помощь для того, чтобы порядок мира, пришедшаго от изобилия зла к полному разорению, нашими работами был возстановлен с искоренением в нем пороков и насаждением добродетели». Последняя часть письма принимает более деловой характер; папа озабочен тем, чтобы уладить все спорные пункты по делам римской вотчины и обезпечить исполнение щедрых обещаний, данных Оттоном курии. Несмотря, однако, на эту тень, пробегающую по письму, нельзя думать, чтобы Иннокентий в переписке с новым императором не переживал, действительно, моментов идеальнаго настроения, когда перед ним раскрывалась широкая перспектива плодотворной деятельности: притязания папства осуществились; папа на самом деле имел право утверждать, что в его руках источник и венец императорской власти, и чего нельзя было бы достигнуть с покорным и преданным императором, который всем был обязан римской церкви? И однако, для Иннокентия было бы лучше, если бы ему не выпало на долю это торжество; для него было бы менее тяжело претерпеть много зла от своего явнаго противника Филиппа, чем испытать то горе, которое ему готовил его «драгоценнейший» сын. Год спустя по смерти Филиппа, в 1209 г., Оттон прибыл в Рим для коронования. Торжественный обряд совершился в полном порядке. При выходе из собора император, по обычаю, держал стремя папы, и оба потом верхами отправились с блестящей свитой в Латеран, чтобы отпраздновать торжество. Торжество было омрачено, как бывало иногда и прежде, кровавым столкновением между римским населением и войсками императора, которыя считали себя в праве требовать угощения. В стычке погибло много людей, и еще больше пало лошадей рыцарской свиты. Оттон потребовал вознаграждения, и отказ папы был первым поводом к недоразумению между ними. Это было печальной случайностью, но недоразумение приняло более роковой и неизбежный характер, когда Оттон, надев на себя императорскую корону, проникся традицией своих предшественников и захотел вступить во все их права относительно светской власти в Италии и в Церковной Области. Иннокентий увидел пред собою врага, превзошедшаго тех, кто был из породы тираннов. Мы не станем следить за подробностями и перипетиями новой распри между царством и священством. Уже в следующем году Иннокентий отлучил Оттона от церкви и объявил князей Германии свободными от верности тому, кто «не остается верным Богу и церкви». Но декреталиями нельзя было побороть Оттона, и Иннокентию пришлось против Оттона прибегнуть к помощи ненавистных церкви Гогенштауфенов и содействовать притязаниям на отцовский престол юнаго Фридриха, несостоятельность котораго и пагубное значение для церкви он так систематически изложил пред всем миром. После трехлетней борьбы Фридрих одолел своего соперника и в 1215 году, незадолго до смерти Иннокентия, самый юный из трех избранников короновался в Ахене короной Германии. Автор трактата о презренности мира и людей имел за это время много поводов убедиться в справедливости своей нравственной теории, и много глубокой горечи находим мы за эти годы в переписке Иннокентия. «Господу и вам,—пишет он архиепископу равеннскому,—жалуемся мы на императора, который, не помня наших благодеяний и забыв свои обещания, воздал нам злом за добро, ненавистью за любовь, обидою за милость, оскорблением за почет; как нечестивый сын, он начал с угнетения своей матери, которая со всем усердием старалась, против общаго, почти всех, желания, возвысить его на престол, как это вам и другим вполне известно; многие теперь глумятся над нами, говоря, что мы по заслугам страдаем, так как сами сковали меч, которым нам нанесена тяжелая рана; но пусть глумителям ответит за нас Всевышний, которому ведома чистота наших помыслов и который, как видно из писания, сам не без причины о себе сказал: «жалею, что создал человека».

——————

Священство и царство

Как видно из приведенных данных, вмешательство Иннокентия III в дело империи было для него источником многих разочарований и ударов, тяжелых для его личнаго чувства. И однакоже, в вековом антагонизме между папством и империей именно Иннокентий III окончательно склонил весы в пользу духовной власти. Иннокентий застал дело в таком положении, что в Риме командовал императорский префект, а римский епископ был менее обезпечен в своих светских правах и в своей независимости от светской власти, чем любой из епископов священной римской империи, и воспользовавшись обстоятельствами, Иннокентий смело провозгласил теорию, в силу которой самое могущественное государство тогдашняго времени становилось вотчиной св. Петра, а преемник римских цезарей и Карла Великаго—простым ставленником римскаго епископа. Иннокентий нашел императора, который из личных видов дал свое согласие на эти притязания, и, несмотря на энергические протесты немецких князей, аргументация Иннокентия III вошла в декреталии, т.-е. стала каноническим законом для всего западнаго мира.

В ответ послам короля Филиппа Иннокентий подвел спорный вопрос об избрании преемника Генриху VI под общую теорию о преимуществе священства над царством. Аргументация вращается отчасти в представлениях, взятых из действительных отношений между духовною и светскою властью. Достойнее тот, кто получает десятину, чем тот, кто ее платит; ниже стоит тот, кто получает благословение, чем тот, кто его дает; достойнее тот, кто дает помазание, чем помазанник, и т. д. Еще более важны по своим последствиям и еще сильнее выражают притязания папской власти примененныя к данному вопросу толкования разных текстов св. писания. В них ясно проглядывает намерение отождествить духовную власть с божественною, чтобы поставить ее выше светской власти. Слова книги Бытия о Мельхиседеке, что он был «царем государства и слугою Всевышняго», дают Иннокентию повод противопоставить государству божество (civitatem et divinitatem) и сопоставить с различием между ними подобное различие между царем и священником. Текст из книги Исхода (XXII, 28): «Судей не злословь и начальника в твоем народе не поноси» истолковывается Иннокентием так, что «Господь священников назвал богами, а царей начальниками». Другой текст дает повод отождествить священника с ангелом Пасхи; эта дальнейшая аргументация уже кажется ослаблением. «Князьям дана власть на земле, а священникам на небе. Одни поставлены над телом, другие—над душою, и насколько душа достойнее тела, настолько священник достойнее царя».

Вторая часть аргументации принимает исторический характер: «ибо священство не только превосходит царство по достоинству, но и по времени... Оба они, как царство, так и священство учреждены были для народа Божьяго; но священство —по Божьему постановлению, царство же—вследствие людского вымогательства» (per extorsionem). Что у евреев священство предшествовало царству—легко было подтвердить всем известными фактами; но чтобы не осталось сомнения относительно такого же хода дела у язычников, у которых, по свидетельству писания, царство ведет свое начало от Бэла у ассирийцев, а от Нимврода—у вавилонян, Иннокентий указывает на то, что Ной предшествовал этим царям и был правителем над ковчегом, т. е. «как бы священником церкви».

Точно также и далее преимущество священства над царством доказывается не только происхождением, но и всей их историей. Против того и другого воздвигнуты были соблазн и раскол; но раскол не одолел священства, как показывает история еврейскаго народа; раскол же, воздвигнутый против царства, не был усмирен, а превозмог, как-то свидетельствует история царя Саула. Точно также и в дальнейшем течении времени не священство, а царство подверглось разделению после Соломона. Но алтарь с золотым тельцом, воздвигнутый у израильтян, был сокрушен и рука царя сожжена, разделение же царства Иудейскаго осталось до конца. И что случилось в ветхом завете, то повторилось и в новом; одновременно произошло разделение как священства, так и царства при папе Иннокентии II и при короле Лотаре. Против Иннокентия возстал Анаклет, против Лотаря—Конрад. Но в обоих случаях взяли верх католики—ибо Иннокентий короновал Лотаря— и потерпели поражение схизматики Анаклет и Конрад, ибо правда побеждает кривду. То же повторилось и при папе Александре III, когда император Фридрих, не как защитник церкви, а как притеснитель ея, содействовал схизме и благоприятствовал схизматикам. Но схизма погибла со схизматиками. Ныне же церковь, по милости Божией, состоит в единстве, империя же, в силу грехов, разделена. Церковь, однако, воздает царству не тем, что от него получила, но соболезнует ему. Впрочем, к апостольскому престолу давно уже надо было обратиться, и ему это дело подлежит, так как он перенес империю с востока на запад, и по его же усмотрению дается императорский венец.

«Священство выше царства по достоинству, по назначению и по происхождению». Это положение можно считать краеугольным камнем средневековаго мировоззрения—его основание можно найти уже в «божеском царстве» Августина; но теперь новое применение получает эта формула: если священство достойнее царства, то в силу того оно имеет право требовать себе его подчинения, и так как священство олицетворяется папою, то формула эта на практике приводила теперь к требованию, чтобы светския власти подчинялись папе и в светских вопросах.

Вот в этом заключается новый поворот в средневековой жизни, насколько она находилась под влиянием папства, и нельзя не сказать, что виновником этого поворота был в значительной степени Иннокентий III. Ему же принадлежит значительная доля ответственности в том, что папство, став во главе церкви, как божескаго царства, признало царствование своим призванием на земле и распростерло свою власть из области духовных интересов в светские. Этот процесс, обнаружившийся яснее в XIII в. после Иннокентия III, привел к падению римской церкви, а вместе с нею и средневековаго мировоззрения. Требуя себе подчинения светских интересов во имя своего духовнаго значения, папство, повидимому, выиграло и достигло небывалаго величия и авторитета; но это было самообольщение, потому что чем более оно связывало себя светскими интересами, чем более оно ими поглощалось, тем более материализировалась и затемнялась представляемая им идея, которой оно была обязана своею силою, и тем слабее, следовательно, становился его авторитет.

Личность Иннокентия

В Риме сосредоточивалась такая масса мирских дел и забот, с которою могла справляться только такая могучая и энергическая личность, как Иннокентий III. Но сам Иннокентий—был ли он действительно в состоянии справиться с своими обязанностями? Через всю его переписку постоянно тянется жалоба, что он изнемогает под бременем дел. Он неоднократно в ней заявляет, что «не желает, как и не должен того желать—отдавать предпочтение мирскому пред духовным». Но имел ли он, при условиях, в которых находился, возможность постепенно «избирать верный путь», чтобы как он выражается, «не пренебрегать светскими интересами и в то же время выше их ставить, как и следовало, духовные» (II,202)? Нужно отдать справедливость Иннокентию: в своей личной жизни он старался, сколько мог, среди житейских волнений не терять из вида духовной цели. Так, среди забот об управлении миром Иннокентий находит досуг, чтобы написать ряд проповедей перед Рождеством на тему о пришествии Христовом. Он делает это, чтобы «вырваться из забот мирских, которыя под давлением злобы времени сильно меня отягощают, и не пренебречь вовсе духовною заботою, которая ради обязанности апостольскаго служения в особенности на мне лежит». Но в самом посвящении этих 29 проповедей аббату Арнульфу Иннокентий метко изображает состояние своего духа, и в этом изображении нельзя видеть только обычное авторское оправдание. «О, если бы я по обязанности проповедника сам исполнял то, о чем сейчас говорил! но я подавлен скоплением стольких процессов, опутан узами стольких дел, что по необходимости, разбившись по частям, я должен оказаться более слабым по каждой отдельной части. Предаваться созерцанию мне не дозволено, ибо даже дышать мне не дают. Я так отдан другим, что почти перестал принадлежать самому себе». При таком обременении делами страдали не только духовныя обязанности, но и в светских делах были неизбежныя упущения, как в этом искренно признается Иннокентий в письме к архиепископу пизанскому, которому, вместе с другими лицами, папою был поручен сбор денег в пользу крестоваго похода (1,409). Папа оправдывается пред ними в том, что, хотя он не припомнит, «точно ли он выразился» в письме к нему, но во всяком случае намерение его было таково, чтобы собранная сумма денег была употреблена по назначению, а в Рим был доставлен только общий ея итог. «Если же в письме, нами к вам посланном, может быть, что-нибудь и содержится в том смысле, чтобы все собранныя деньги прислать нам, то это произошло не по нашему намерению, а вследствие излишества занятий, относительно которых мы должны сказать, что чем большему количеству предметов мы посвящаем наше внимание, тем менее тщательно мы в состоянии подумать о каждом отдельно».

Вот это признание Иннокентия: «Чем больше дел мы охватываем, тем менее с ними справляемся», могло бы служить эпиграфом для его правления и характеристикой для созданнаго им положения дела.

Если личность, одаренная такой энергией и такой страстью к деятельности, жаловалась, что ей непосильна задача, взятая на себя папством, то что же приходилось сказать о других, менее способных и мощных преемниках Иннокентия III? Судьба Европы стала зависеть от того случайнаго обстоятельства, кого именно запертые в конклаве кардиналы возведут на престол св. Петра. Но не в этом только заключалась ненормальность положения, в котором находилось папство. Чем энергичнее был папа, чем более он отдавался своему призванию, тем более он приходил в соприкосновение с миром, тем резче он должен был проявлять в нем свою власть, тем более зависим становился он от лиц, служивших ему орудием, тем более он нуждался в золоте, чтобы содержать своих многочисленных служителей,—одним словом, тем более духовная власть папы принимала мирской характер. Таким образом, должны были все более и более мельчать и понижаться идеальныя задачи папства, средства для достижения этих задач становились целью, и божеское царство Августина превращалось в вотчину св. Петра.