XXXIV. Подготовка перваго крестоваго похода

Анархия во Франции

Так как первый крестовый поход был, главным образом, делом французов, то для понимания тех мотивов, которые двинули огромныя массы народа на далекий Восток, необходимо обратить внимание на положение Франции в то время. В начале XI в. королевская власть страдала полным безсилием, неукротимые мелкие владельцы попирали ногами общественный порядок, стремления к научному образованию и художественному наслаждению понижались в одно время с материальным благосостоянием народов. Для всей западной Европы наступила мрачная и грубая эпоха, богатая насилиями и жестокостями. Главное бедствие эпохи—частныя войны, мелкия ссоры землевладельцев, занявшия место крупных нашествий X в., нападений норманнов, сарацинов и венгров. Потомки тех вождей, под сенью замков которых население укрывалось тогда от этих нашествий, теперь из-за ничтожнаго предлога начинают друг с другом войны. Тяжелому строю закованных в железо рыцарей предшествуют кучки стрелков, оторванных от их работ земледельцев и ремесленников и наемных бродяг, привлеченных страстью к грабежу и кровопролитию. Все они кидаются на поля, истребляют посевы, захватывают скот, сожигают постройки. Так действуют передовыя войска. Дело решается схваткой рыцарей, которая могла продолжаться несколько часов без всякаго вреда для сражающихся. Побежденные бегут в свои замки, редко преследуемые победителями, занятыми разбором пленников. Из последних на состоятельных налагается тяжелый выкуп, другие должны обработывать поля новых господ, а негодные для этого умерщвляются. Между тем наемники разсееваются в безпорядке, каждый опустошая мимоходом земли и стараясь посредством грабежа извлечь какую-нибудь выгоду из похода. Трупы остаются без погребения, земля без обработки,—и при таких условиях зашедшая с Востока на Запад моровая язва производит здесь страшное опустошение.

Естественныя бедствия

Вот как описывает современник те бедствия, которыя постигли в это время (1031—1033 г.) Бургундию и центральныя области Франции: «Землю начал опустошать голод, и роду людскому грозила скорая гибель. Вода залила поля, и нельзя было выбрать удобнаго времени, чтобы засеять поля или убрать жатву. Казалось, стихии яростно боролись друг с другом, тогда как на деле он повиновались воле Бога, каравшаго людей за их злобу. Вся земля до того была залита непрерывными дождями, что в течение трех лет нельзя было найти ни одной борозды, пригодной для посева. В пору жатвы поля оказывались покрытыми сорными травами. Самые лучшие всходы давали при жатве только одну шестую часть, и эта шестая доставляла самое большее горсть зерен. Этот мстительный бич явился сначала на Востоке, опустошил Грецию, перешел в Италию, распространился по Галлии, не пощадил и Англии. Никто не ускользал от его ударов. Вельможи, люди достаточные, бедняки одинаково испытывали голод, у всех от него бледнели лица; общий голод прекратил наконец насилия вельмож. Всякий продавец съестного мог просить самую высокую цену и был уверен, что получит ее без спора. Почти всюду мера зерна продавалась за 60 золотых; иногда даже шестую часть меры покупали за 15 золотых. Голод продолжался и тогда, когда был съеден весь скот и птица; для утоления его приходилось пожирать падаль и тому подобную отвратительную пищу; иногда еще, для спасения от смерти, выкапывали корни деревьев, рвали траву по берегам ручьев; но все было тщетно, так как один Бог может быть прибежищем против Божьяго гнева. Воображение отказывается представлять себе все ужасы этой страшной годины. Но, о ужас, верить-ли тому? муки голод заставили людей пожирать человеческое мясо. Люди нападали на дорогах на путников, убивали их, разрывали тела на части, жарили их и пожирали. Другие покидали родину, чтобы избежать голода; им давали приют на дорогах, но ночью сами хозяева душили их, чтобы питаться их мясом. Иные показывали детям яйцо или яблоко, заманивали их в сторону и там пожирали. Во многих местах вырывали трупы с тою же ужасною целью. Наконец это безумие или, вернее, бешенство дошло до такой степени, что даже животным было легче ускользнуть от рук убийц. Казалось, употребление человеческаго мяса начало обращаться в обычай. Один злодей отважился даже вынести его на рынок вареным, все равно как мясо животных. Его схватили,—он даже не запирался,—и сожгли. Другой ночью пошел и похитил мясо, которое зарыли в землю, съел его и тоже был сожжен».—В лесу подле Макона некий злодей построил себе хижину, где и убивал путников, останавливавшихся у него, и затем пожирал их трупы. Одни из гостей заметили там человеческия головы и успели убежать и донести. В хижине нашли 48 голов мужчин, женщин и детей. Летописец лично присутствовал при сожжении злодея.—«Многие начали мешать остатки муки или отрубей с белою землею, похожею на глину, и из смеси пекли хлеб. Лица их бледнели и худели, кожа натягивалась и пухла, голос слабел и напоминал собою жалобный крик издыхающей птицы». Пришла новая беда: привлеченные множеством непогребенных трупов, начали нападать на людей волки. Тогда люди богобоязненные стали рыть большия ямы и кидать в них по 500 трупов и более. «Иногда несчастные, услышав, что есть области, где голод не так свирепствует, покидали для них родину, но на дороге падали от истощения и умирали. Этот страшный бич свирепствовал в течение трех лет в наказание за грехи людей. На нужды бедных жертвовали церковныя украшения и сокровища, давно назначенныя на такое употребление. Но праведное мщение неба еще не было удовлетворено, и во многих местах церковных сокровищ не хватило на нужды всех бедных».

Ожидание конца мира

Подобныя бедствия во Франции XI в. были явлением вовсе не чрезвычайным: из 72 лет (987—1099 гг.) 48 падают на голод и эпидемии. Понятно, как эти невзгоды должны были укреплять верование в близкий конец мира, присущее древнему христианству. Средневековый строй не имел внешней правильности античнаго общества: в нем трудно было уловить внутренний глубокий порядок. Мир этот видел в себе только хаос: он стремился к порядку и ожидал его только от смерти. Притом, в эту пору чудес и легенд, когда все представлялось в странном свете, как будто сквозь цветныя стекла, возможно было сомнение, уж не сон ли один эта видимая действительность. Чудеса наполняли обыденную жизнь. Сам диавол не старался больше скрываться: в Риме видели его торжественное явление пред папою чародеем. Среди стольких явлений, видений и странных голосов, среди чудес Бога и ухищрений диавола, кто мог сказать, что земля не обратится на утро в дым при звуке роковой трубы? Тогда очень могло бы оказаться, что то, что мы называем жизнью, есть на деле смерть, и мир, погибая, подобно легендарному святому, только «начал бы жить и перестал умирать». Такой конец мира скорби был вместе и надеждою, и ужасом для средних веков. Посмотрите на старинныя статуи в соборах X и XI вв., худыя, немыя, с застывшею на лице гримасою, с видом страдальческим как жизнь, и безобразныя как смерть. Посмотрите, как нетерпеливо оне ждут этой желанной и страшной минуты, этой второй смерти воскресения, которая должна вывести их из их несказанной скорби, вернуть из ничтожества к бытию, от гроба к Богу. Это изображение несчастнаго мира, доведеннаго до отчаяния рядом переворотов. Рушилась римская империя; пала и империя Карла В.; христианство надеялось сначала излечить земныя бедствия, а они продолжались, несчастие за несчастием, переворот за переворотом. Перемена была необходима, и все ея ожидали. Пленник ждал ея в мрачной башне, в гробовой темнице; раб ждал на своей пашне под тенью ненавистнаго замка; монах ждал среди монастырских воздержаний, тайных тревог сердца, среди искушений и падений, угрызений совести и чудных видений, служа жалкою игрушкою для диавола, который жестоко издевался над ним и вечером, сдергивая с него покрывало, весело шептал ему на ухо: «ты осужден!» Все желали выйти, во что бы то ни стало, из невыносимаго положения. Они предпочитали предаться раз в руки Божии и успокоиться на веки, хотя бы на раскаленном ложе. Притом это мгновение, когда пронзительный звук трубы архангела поразит слух мучителей, тоже должна была иметь своею прелесть: тогда из подземелья замка, из монастыря, с пашни, среди общаго плача, разнесся бы ужасный хохот. При всеобщем ужасе иные расточали в отчаянном разгуле богатство, но большинство, как это бывает всегда в великом несчастии, находили себе некоторое успокоение только под кровом церквей. Люди массою несли к алтарям пожертвования землями, домами, крепостными. Все эти дарственныя грамоты носят на себе отпечаток одного и того же верования: «Вечер мира приближается, говорят оне; каждый день приносить новыя бедствия; я, граф или барон, дал такой-то церкви для спасения своей души...» Кроме религии, не на что было опереться истомленному народу. Все другие интересы утратили значение, ни жизнь, ни имущество не были защищены от грубаго насилия. Так создалось настроение, относившееся враждебно к земному миру и в то же время стремившееся к небесному блаженству; так явилась при общем возбуждении умов готовность покинуть все земныя блага, пренебречь всеми человеческими привязанностями; лишь-бы открыть себе путь к мистическому единению с Господом Богом.

Усиление религиознаго настроения

В своем религиозном настроении большинство людей этой эпохи стремилось погрузиться в глубочайшия пропасти духа, где затем должен был зажечься и охватить всего человека луч божественной благодати. Они изгоняли из сердца всякую мысль о внешнем мире, о наслаждении чувствами, проникались сознанием своей испорченности и греховности, обращали взоры к величию и благости Божией; всеми внешними и внутренними средствами поддерживали они уже горевший в них жарко пыл, и когда они обливались слезами и в сокрушении падали ниц, тогда, бывало, ими овладевал трепет восторга, им представлялось раскрытое небо и падающие на них лучи его света. Эти минуты они считали своею настоящею жизнью, а часы, протекавшие без такой смены сокрушения и восторга, представлялись им заточением в материи и грехе. Так содействовали они умерщвлению телеснаго существования, потому что не могло же сохраниться физическое здоровье при этом постоянном распалении и возбуждении, при этом пылком и мрачном энтузиазме, при тех бурных потрясениях, которых они требовали ежедневно от своих нервов и духа. Такое повышенное состояние нашло у людей того времени техническое название compunctio (наитие); они сообщают друг другу, как сегодня отлично оно им удалось, как вчера оно было невозможно для их закоснелаго сердца. Короче сказать, они вели постоянную борьбу против мира телеснаго и чувственнаго, даже не подозревая возможности здороваго миросозерцания, которое может сознавать присутствие Бога с веселым лицом и в спокойном повседневном состоянии.

Как и следовало ожидать, монахи шли во главе своих современников по пути умерщвления плоти ради мистических восторгов. Дисциплина в монастырях стала строже не для устранения непослушания или безнравственности, а прямо для приведения каждаго в такое возвышенное настроение. На всем Западе славился уже тогда строгостью своего устава Клюни. Но мистицизм не ограничивался одними монастырями, а разливался широко по всему Западу, выражаясь во всевозможных формах. Замечательно широкое распространение в то время наклонности к отшельничеству. Люди бегут в леса от семьи и общества, даже из монастырских келий, прибегая для устранения препятствий к хитрости и силе, едва останавливаясь перед явлениями святых, запрещающих им бегство. Они строют себе хижины из древесных ветвей, иногда поселяются по нескольку человек вместе, убегают от людей, относящихся к ним с удивлением, и только голод заставляет их показывать взорам людским свои исхудалыя и одичавшия фигуры. Но нужда для них и высшее наслаждение; неудивительно, что им является Бог и Его ангелы, если дух их возбужден усиленным размышлением, а тело подавлено голодом, бичеванием и ночными бдениями.

Говорят, человек всегда достигает того, к чему стремится всеми силами души. Поистине не напрасны были стремления и этих монахов; чудеса стали для них делами столь же обычными, как для нас естественный ход вещей. Они беседовали с Богом, с Спасителем и Его Матерью, с легионами святых; повседневныя события превращались в их руках в чудеса и знамения Божии. Эти чудеса были произведениями глубокаго убеждения и духовнаго страдания живых людей, полных силы и свежести духа, людей, призванных к великим делам и при всех их заблуждениях совершавших подвиги. Не следует также думать, что этот аскетизм господствовал только в тесном кругу; более широкое влияние с его стороны следовало бы предполагать уже судя по числу монастырей и отшельников и по чрезвычайной силе всего направления. Легко заметить на самом деле, что вызвавшее аскетизм настроение проявляло свое влияние во всех слоях общества.

Влияние аскетизма

Прежде всего, под влиянием его стоит научное богословие и философия той эпохи, и притом в большей степени, чем этого можно было ожидать по существу дела, так как подобный аскетизм враждебен всякой науке, и представители его, если и занимаются ею, то только с известными целями, напр., изучают грамматику, чтобы понимать Библию. Несомненно поэтому, что расцвет схоластики уничтожил бы вполне научныя стремления, если бы они уже тогда не вступили в союз с иерархией. Тем менее удивительно, что общее настроение стремится в течение XI в. повлиять во многом на только что зарождающееся научное движение. В этом отношении особенно замечательно стремление знаменитейших людей эпохи, при толковании Библии, наряду с буквальным смыслом, выдвигать, по древнему церковному обычаю, смысл аллегорический. Но всего резче проявляется стремление к материальному обладанию таинством в споре о пресуществлении, привлекшем к себе внимание всего Запада и замечательном по тому упорству и горячности, с каким он был веден. Тот же мистицизм охватывает и мирян: всюду все сословия выказывают к подвижникам безграничный энтузиазм. Не довольствуясь этим, они стремились сами покинуть мир и знаки достоинства, уйти к монахам, надеть их платье; они искали в монастырях маленькаго уголка, где бы можно было укрыться. Монахам приходилось заботиться об одном, как бы мешать вступлению в их среду людей знатных и сильных. По словам современника, никогда князья и бароны не основывали на севере Франции стольких монастырей, как в последней четверти XI в. В простом народе общее настроение выражалось с исключительною силой и в самых грубых формах. Туда, где жил отшельник, стекались массы людей, желая видеть его, касаться его одежды, следовать его примеру. Все обязанности отступали перед этою высшею: земныя узы, даже самыя святыя, люди расторгали, земными радостями и страданиями пренебрегали без колебания. Почитание мощей и святых в то же время достигло высшей степени; достаточно напомнить один часто приводимый факт: народ намеревался убить уезжавшаго угодника, чтобы мощи его сохранить в городе, как драгоценность. В эпоху набегов норманнов и венгров, в IX—X вв., настоятели церквей и монастырей особенно заботились о спасении от хищных язычников мощей, приносившихся нередко из Италии и особенно из Рима, где благочестивые люди доставали их всевозможными способами, не стесняясь прибегать даже к воровству. Во избежание осквернения их уносили в безопасныя места. Теперь, когда набеги язычников прекратились, а религиозное настроение усилилось, явилось стремление разыскивать спрятанныя мощи, и взамен разрушенных варварами церквей и монастырей созидались для них новые. Ко времени этой «строительной горячки» XI в. и относится начало романской архитектуры.

Паломничество

Вполне естественным выражением общаго настроения представляется и паломничество: сколько случаев к самоистязанию представляло странствование в Рим или даже в Иерусалим, как сильно должно было удовлетворяться стремление иметь Бога перед телесными глазами, когда человек ступал на землю, по которой ходил Христос, или осязал камни Его гробницы. По словам летописца первой половины XI в., особенно возросло число паломников, когда до Запада дошла весть о возстановлении разрушеннаго перед тем храма Гроба Господня: отовсюду шли в Иерусалим невероятныя массы, неся дары на постройку храма. Раз толчек был дан, движение получило такой общий характер, какого невозможно было ожидать. Почин принадлежал народным массам, за которыми последовали высшия сословия; затем тронулись в свою очередь сами короли, графы, епископы; наконец, чего никогда не было видано, стали предпринимать это далекое и тяжелое путешествие даже женщины, как самыя знатныя, так и беднейшия. Вера паломников была так крепка, что многие из них просили у Господа, как милости, смерти у Святого Гроба, жертвуя, таким образом, жизнью для Бога, своею кровью искупившаго мир. Так было с одним паломником из Бургундии, по имени Летбальдом. Придя в Иерусалим и посетив все Святыя места, он отправился на Масличную гору, с которой Спаситель вознесся на небеса. Там Летбальд простерся на земле, раскинув руки крестом, и погрузился в восторженное состояние. Слезы ручьями текли из глаз его, а между тем душа была объята благоговейною радостью. После долгой молитвы он поднялся и, протянув руки к небу, сказал: «Господи Иисусе, если мне суждено умереть в нынешнем году, дай мне, прошу Твое всемогущее милосердие, умереть в виду св. горы. Я твердо верю, что, приведя меня сюда здравым и невредимым, ты сжалишься над моею душою и даруешь ей райское блаженство». Затем он вернулся с товарищами в гостинницу, отказался от пищи и, легши в постель, задремал; вероятно, ему предстало небесное видение, так как вдруг он воскликнул: «Слава тебе, Боже мой! слава Тебе!» Товарищи разбудили его, и он стал жаловаться на нездоровье. К вечеру он попросил причастить его, и это было напутствием его в вечность, так как тотчас он почил в Бозе. Разсказ о смерти его летописец слышал сам из уст его товарищей.

Среди пилигримов встречается не мало людей, потомки которых участвовали впоследствии в первом походе, напр., Роберт, герцог Нормандии, дед крестоносца,—Роберт, граф Фландрии, отец участника 1-го похода,—Вильгельм, граф Тулузский, отец графа Раймунда,—великий грешник Фулько, граф Анжу,—наконец, сам Адемар Монтейль, впоследствии духовный глава похода. Эти аристократы вели с собою большую свиту; к ней присоединялись другие паломники, и таким образом составлялись отряды в сотни и даже тысячи человек. Самый крупный из известных нам доходил по скромному расчету до 7,000 человек; в состав его входили немцы и англичане, а руководителями были архиепископ Майнцский и несколько других немецких епископов и вельмож. Странники достигли своей цели, но только после ряда бедствий, стоивших жизни большей части паломников. Уцелевшие считали себя с этих пор в непосредственной близости к Богу. Святость места часто проявлялась в чудесах и видениях; пылкое негодование на владычество неверных вытекало прямо из веры в действительное присутствие Христа.

Положение Востока

До семидесятых годов XI в. почти вся Сирия находилась под властью Фатимидов, от которых иногда тяжело приходилось туземным христианам и западным паломникам. Еще хуже стало положение тех и других, когда ею овладели дикие турки сельджуки. За допущение в св. град они требовали с каждаго странника по золотой монете; не могшие заплатить пошлину,—а таких было очень много, так как паломники были люди большею частью бедные и лишались последняго от грабежей во время пути,—бродили под стенами Иерусалима и нередко погибали от голода или неприятельскаго меча. Впущенные в город терпели со стороны мусульман угрозы и преследования, особенно обрушивавшияся в торжественные дни на христианские храмы и духовенство. Понятно, как все эти притеснения должны были действовать на восторженно настроенных паломников и какое впечатление производили их разсказы по возвращении на их благочестивых соотечественников.

На пути в Иерусалим и обратно паломники большею частью проходили чрез Византию, поклонялись ея святыням, дивились ея богатствам и великолепию, знакомились с ея политическим положением. Последнее за время от смерти грознаго Болгаробойцы до выступления ловкаго Алексея Комнена далеко нельзя было назвать блестящим. Внутри государства происходили частыя смуты, многие заражались «болезнью пурпура», управление было в разстройстве, казна истощена, благосостояние народа подорвано. Извне ей в то же время грозили сильные враги и с севера, и с востока, и с запала. Самыя удачи шли во вред государству. Конец X и начало XI в. были ознаменованы упорной и в конце концов удачной борьбой Василия II с болгарской державой Самуила. Против болгар лукавая политика Византии пользовалась нередко помощью задунайских варваров печенегов, которые таким образом постепенно втягивались в дела полуострова, действуя сначала как орудие в руках греков, а потом и в своих собственных видах. Положение изменилось, когда с падением Болгарии исчезла стена, мешавшая прежним союзникам сталкиваться. Тогда оказалось, что близость печенегов еще опаснее, чем соседство ославянившихся болгар. Дикия орды не раз проникали на правый берег Дуная, переходили через Балканы, опустошали Македонию, Фракию и подступали к стенам самой столицы. Правда, нашествия кончались обыкновенно тем, что орды варваров, после непривычнаго изобилия и излишеств, начинали страдать от эпидемий и голода в опустошенных землях; назад возвращались немногие. Тем не менее опустошения не могли не отзываться гибельно на благосостоянии населения. Императоры не раз пытались воспользоваться пленными печенегами для заселения опустевших земель Болгарии и для пополнения своих войск, но при первом случае пленники обращали свое оружие против Византии. Особенно опасно было прибегать к услугам печенегов в борьбе с сельджуками: встречаясь на полях М. Азии, в рядах армии Романа Диогена и султана Альп-Арслана, печенеги и турки легко приходили к сознанию своего кровнаго родства и понимали друг друга. И в Азии императоры своими ошибками помогали успехам грозных врагов, какими были для них турки при первых трех султанах до распадения их державы в начале 90-х гг. XI в. И в Азии императоры сами прорвали плотину, ограждавшую империю от новых врагов, когда, увлекшись стремлением к присоединениям, уничтожили независимость Армении и, для пополнения своей казны, заменили в пограничных областях службу в милиции денежными взносами; так при самом появлении турок империя лишилась энергичнаго вассала и 50 т. милиции, храбро отстаивавшей свою родину. В результате бурнаго напора сельджуков и ошибок и слабости Византии получилась утрата М. Азии, до того служившей для империи главной основой могущества, так как здесь была наиболее сплошная масса греческаго населения. Любопытно при этом, что это население, повидимому, охотно подчинилось туркам, избавлявшим крестьян от власти помещиков и тяжелаго византийскаго управления. Таким образом, новые завоеватели приблизились уже к Босфору и Дарданеллам.

Кроме этих врагов, империи в начале правления Комнена пришлось еще обороняться от предприимчиваго владетеля южной Италии, Роберта Гвискарда, задавшагося целью, с благословения Григория VII, покорить Византию. Разноплеменное войско императора большею частью терпело поражения в этой борьбе, и только ловкая диверсия Комнена в тыл неприятеля заставила Гвискарда удалиться в Италию, оставив в Эпире для продолжения военных действий своего сына Боэмунда, впоследствии одного из главных участников 1-го похода. Заключалась эта диверсия в союзе с врагом папы Генрихом IV и в поддержке возстания итальянцев против тяжелаго норманскаго господства. Оборона папы и подавление возстания надолго задержали Гвискарда в Италии, а когда он уже направился в Эпир, чтобы лично возобновить войну, на пути его постигла неожиданная кончина. Так кончилась эта война, навсегда прославившая имя Гвискарда: все были уверены, что не умри он, Византия была бы завоевана. Заметили еще, что для отражения флота Гвискарда, Алексей прибег к помощи Венеции, купив ея содействие за дозволение торговать безпошлинно во всех областях и городах империи. Благодаря этому Венеция сразу обогнала Амальфи, игравший до того главную роль в торговле с Византией. Факт усиления Венеции особенно важен потому, что с этих пор для Византии получает важное значение политика западная.

Вслед затем возобновилась борьба с печенегами, которые, разбив императора, перешли Балканы, заняли Филиппополь и приблизились к самым стенам столицы. В то же время среди турок явился смелый вождь, по имени Чаха, который, владея побережьем М. Азии и островами, завел флот и начал грозить Константинополю с моря. Кроме того, он завязал сношения с печенегами и предложил им напасть на империю одновременно и с суши, и с моря. Как раз в это время Алексей получил известие о приближении половцев, о которых никак нельзя было сказать, на чью сторону они станут. Одним словом, положение было таково, что, как выражается современник, «судя по человечески, не было спасения». В эту тяжелую минуту Алексей послал отчаянное письмо с просьбой о помощи к Роберту Фризу, графу Фландрскому, котораго он за несколько лет перед тем принимал в столице на возвратном пути из Иерусалима и который уже тогда обещал ему помощь против печенегов и действительно прислал 500 рыцарей. В письме говорилось, что империю греческую сильно теснят печенеги и турки, захватившие почти все области ея кроме Константинополя, которому враги грозят теперь и с суши, и с моря. «Я сам, облеченный саном императора, принужден постоянно бегать пред лицем турок и печенегов.... я лучше хочу быть под властью ваших латинян.... лучше, чтобы Константинополь достался вам, чем язычникам. В нем находятся драгоценныя святыни Господни». Послание оканчивается перечислением этих святынь и богатств столицы и повторением просьбы о помощи. Но прежде, чем послание это могло произвести свое действие, положение дел изменилось: половцы стали на сторону Алексея, и с их помощью ему удалось сломить навсегда силу печенегов.

Таким образом создалась та среда, из которой естественно развилось крестоносное движение, нам представляющееся невероятным. Но очевидно, поход 1096 г. не мог быть выполнен одними аскетами: слишком грузною для них была его земная оболочка. Притом, этот аскетизм по природе своей был делом чисто личным: он мог случайно сблизить массу людей, но люди эти не могли единодушно решить и сообща провести поход. Для всякой крупной войны нужен свой руководитель. Между тем презрение к миру, вызвавшее этот аскетизм, не у всех своих последователей было также и бегством от мира; были и другие умы, в которых это презрение вызвало стремление к власти над миром, а, стало быть, и к великим войнам.

Главенство пап

Некогда, в дни Карла и Оттона Великих, главою для западнаго христианства служил император, но для XI в. это было уже невозвратимым прошлым: даже в Германии и Италии знать с нетерпением переносила власть императора, а в остальной Европе ея и совсем уже не признавали. Дать Западу новаго императора стремилось то же церковное настроение, которое влекло к войне с исламом. Светская монархия вообще представлялась аскетизму неспособной вести людей к спасению: носители ея, как и остальной мир, были земного и греховнаго происхождения; одно только было на земле установление, в котором непрестанно проявлялся Дух Божий, это—церковь с папою во главе. Одна она была призвана к господству над миром. Когда императорская власть оказалась неспособной представлять христианство, папы проявили готовность завладеть рядом с церковною также и светскою властью и затем выступить в роли руководителя похода Западной Европы на мусульман в Азии. Первый стал проводить настойчиво эту идею Григорий VII. Он разделял основное стремление мистиков содействовать проявлению Бога на земле и нуждался, подобно им, для поддержания своей бодрости в начатой с этою целью борьбе с целым миром, в мистических восторгах; но он тотчас покидал путь аскетизма, как только, укрепившись в своем главном стремлении, переходил к вопросу о воздействии на мир. Мистики хотят проложить путь для божественнаго начала уничтожением материи,—они выступают против нея как против начала целиком враждебнаго; Григорий старается подчинить себе земной мир, как мятежную область: в его глазах он негоден только потому, что осмелился стать самостоятельным или даже заявить притязание на господство над церковью. В этом заключается второе различие: мистики, окружающие его, признают, правда, внешнюю церковь и ея установления, но внутри ея высшее совершенство достигается только личными подвигами; Григорий сам опирается постоянно на них, но для него настоящее Богоявление это—видимое на земле могущество церкви. Не придай он известнаго направления своему веку, западная церковь раздробилась бы на безчисленныя кельи отшельников; он сдержал эти центробежныя силы и основал на ряд веков величавое здание своей теократии. Та же точка зрения заметна и в знаменитом призыве к походу на Восток. Св. Гроб упоминается в нем только раз, и то мимоходом; его исключительная цель—отнятие М. Азии у сельджуков, затем избавление от них Греции и подчинение ея римскому престолу. Для Запада было, конечно, очень важно, что папа призвал к общей борьбе против врагов веры все нации, как будто оне были членами единаго царства, но мысль о походе мистическом по его целям, без ясной связи с интересами Запада,—о походе только ради св. Гроба и спасения душ борцов,—такая мысль не могла явиться в ум Григория, соединявшем реальную последовательность с стремлением к небесному. Борьба с Генрихом IV потребовала вскоре всех сил Григория, и о походе за море не было уже больше речи.

В виду неудачи, какую потерпел Григорий VII в борьбе за осуществление своих колоссальных планов, неудачи, зависевшей от непримиримости их с господствовавшим строем,—его более ловкий преемник Урбан II несколько сузил притязания папства, чтобы тем легче провести их в таком виде. Наперекор взглядам Григория, церковь признала теперь существующия формы государства; зато влияние ея охватило весь Запад и отсюда вступило в тесное соприкосновение со всеми проявлениями мирской жизни. Благодаря новой политике, к концу 1094 г. было достигнуто освобождение церкви и установление общаго ея господства над Западом; центру ея, папству, принадлежала вполне верховная власть. Урбан отказался от полнаго подчинения светских властей, зато вступил всюду с ними в союз, оказывая на них в массе случаев влияние и настойчиво удерживая их в тесной связи с Римом. Повиновение Риму составляло основу религиознаго сознания, всюду проявлялась эта вновь созданная власть, Запад представлялся объединенным до того неизвестными или несознававшимися узами. Имея в распоряжении такую силу, деятельный Урбан естественно стремился испробовать ее на великом предприятии. Перед глазами у него был пример Григория—его мысль о походе в Грецию. Урбан воспользовался ею, но придал ей иную форму: и здесь он дал больше свободы тем силам, которыя должны были ему служить; как и в светских делах Запада, он довольствовался верховенством более неопределенным, но и менее оспариваемым. Но прежде всего он подошел к аскетизму ближе Григория: для последняго целью была его церковная монархия; Урбан поставил цель в этой сфере, которая была всего приятнее для мистиков. Призвав Запад к освобождению св. Гроба, он создал движение, связанное с землею восторженною верою этих мечтателей; одним словом, объект борьбы дан был аскетизмом, а папе принадлежало ея объединение и завершение.

Роль норманнов

Призыв папы встретился с воинственным настроением народов Запада. За утратой старых форм для выражения единства, новое время искало для него новых представителей и в сфере светской. Ими оказались норманны, захватившие тогда все страны Запада и наложившие на их стремления общий отпечаток. С IX в., когда они впервые столкнулись с монархией Каролингов, они сильно повлияли на Германию, утвердились во Франции, основали колонии в Италии, наконец, завладели вполне Англией. Их соплеменники плавали до Исландии и Гренландии, основали на широких равнинах восточной Европы русския княжества и отсюда вступили в непосредственныя сношения с Византией. Повсюду они являются одинаково резкими фигурами: отважные и безпокойные, ловкие и хищные, они постоянно преследуют одне и те же цели; они упорно сохраняют основу своего характера и однако скоро сливаются с самыми различными элементами. Они относятся почти враждебно к наличным формам политической жизни, к государственной связи, к притягательной силе родины. Они составляют племя героев и государей, опирающееся, без всякаго основания права и законности, только на личную храбрость. При неутомимости их в одиночку и при распространении их шаек по всей Европе, они довели до высшей степени, когда-либо виданной миром, жажду приключений и войны ради самой войны. Все народы, которых они касались, по доброй воле или по принуждению были втянуты в этот круговорот, новая тревога охватила с тех пор земли и моря от Киева до Исландии. По их пылу, распространению, стремлению к личному героизму их можно сравнить с аскетами церкви; по крайней мере в крестовом походе те и другие действовали в тесном союзе и очень сходным образом.

Сначала, правда, казалось, что у норманнов мало склонности к союзу с стремлениями христианскими и церковными. Известно, как крепко держались они на родине за служение Азам, как потом они принимали новую веру только по мирским побуждениям. Еще в начале XI в. они так же мало чувствовали в себе призвание к собственно религиозным войнам за христианство, как раньше против него. Но, сливаясь быстро с окружающим в светских отношениях, они подчинялись так же быстро и влияниям духовным, и скоро приняли решающее участие в их развитии. Во-первых, они тоже увлеклись господствующим мистицизмом: с начала XI в. они давали паломников не меньше любой западной нации; один летописец жалуется, что когда они впервые столкнулись враждебно в Апулии с греками, то путь в Иерусалим был на много лет загражден для норманнов. Затем они всюду вступили в тесный союз с стремлениями иерархии,—результат почти одинаковаго отношения обеих сторон к светским властям. Одушевлявший норманнов дух представляет, впрочем, самую странную смесь: они торгуются и спорят с папою, котораго вообще глубоко почитают, из-за малейшаго права, из-за всякаго клочка земли. С своей стороны, Григорий отлично понимал их и не уступал своего; он часто говорил: «я могу быть с ними в мире, когда только захочу, но я хочу заключить только выгодный мир». Так спорили они, пока Генрих IV не пошел на Рим; тогда согласие тотчас возобновилось. Точно так же относились они и к монастырям: они без стеснения грабили и разоряли их, но в то же время заботились и о спасении душ богатыми дарами в Монте Кассино, глубоким почтением к святым аббатам и монахам, наконец, общим разрешением от грехов, которое они испрашивали у папы.

Первыя попытки похода

И вот мы видим в XI в. целый ряд походов, в которых находит себе выражение вновь созданная связь народов Запада. Главными деятелями в борьбе с неверными являются норманны и вообще романские народы, больше немцев поддавшиеся аскетизму и норманнскому влиянию. Так из южной Италии норманны, под знаменем папы и с верою в помощь неба, отнимают у сарацинов Сицилию;—из северной Италии соединенный флот Генуи и Пизы, с благословения папы и под знаменем св. Петра, идет к варварийским берегам, берет и разрушает города и налагает на эмира дань; из Франции неоднократно отправляются целыя ополчения на помощь христианам в Испании. Наконец, на Балканском полуострове норманны то нападают на восточную империю с благословения папы, то защищают ее вместе с другими выходцами с Запада против сельджуков, поступая тысячами в войска Комнена. О настоящем религиозном пыле тут, конечно, мало речи, но все же новые пришельцы постоянно пробуют свою силу на магометанах. Так постепенно Запад привыкает к мысли о борьбе с сарацинами для помощи грекам. Сам Алексей просит о ней Роберта фландрскаго и даже Урбана II. Это послужило решающим толчком. Здесь соединились иерархическое единство и мистическое воодушевление, страсть к приключениям и страсть к войне. Весь Запад проникся стремлением идти общим походом на общаго врага.

Клермонский собор

Одержав верх над Генрихом IV, Урбан II собрал весною 1095 г. большой собор в Пьяченце, на котором был осужден император, а также король французский за похищение чужой жены, и были выслушаны послы императора Алексея, призывавшие западных христиан на помощь против сельджуков. Урбан тотчас обратился к верным с призывом, и многие уже тогда обещали ему идти в Византию на борьбу с врагами креста. Затем папа отправился во Францию, где сторонники церкви были всего многочисленнее и ревностнее. К 18 ноября по приглашению папы собрались отовсюду массы духовных и мирян на собор в Клермон. В день открытия на нем насчитали 14 архиепископов, 250 епископов и 400 аббатов, а мелких духовных и мирян собралось безчисленное множество. Разрешив церковныя дела и отлучив короля Филиппа за непокорность от церкви, папа созвал 20 ноября всех присутствовавших на торжественное заседание. Стечение народа было так велико, что не могло уместиться ни в одном здании, и потому собрание происходило вне города, на широкой равнине. Там папа, окруженный епископами и князьями, духовными и рыцарями, обратился к народам Запада с призывом к походу для освобождения Гроба Господня из рук неверных. Еще папа не кончил своей речи, как слушатели начали шумно выражать свой восторг. Мысль эта давно жила в них, только никто не сознавал ея и вряд ли кто ее предполагал; раз она была высказана, она овладела их сердцами, возбуждая в них и скорбь, и гнев, и безмерный восторг. Когда речь кончилась, раздались возгласы: «Так Богу угодно», и толпы духовных и мирян кинулись к Урбану с изъявлением своей готовности к походу. Одним из первых приблизился к папе Адемар Монтейль, епископ Пюи, и, преклонив колена, просил благословения на поход. Урбан с радостью исполнил его просьбу и тотчас назначил его своим легатом, т. е. руководителем будущаго войска. Адемар был человеком ученым и светским; он славился своим благочестием и в то же время уменьем охранять права своего сана и внушать уважение сильнейшим вельможам. На другой день пришли вестники от Раймунда, графа тулузскаго, с извещением, что и он примет участие в походе и надеется привести значительныя силы. Могущество и пример Раймунда должны были сильно помогать осуществлению похода. Число крестоносцев росло со дня на день, и скоро выяснилось, что нельзя и думать о немедленном выступлении. Чтобы облегчить сборы, папа провозгласил Божий мир, поставил под охрану церкви имущество паломников и приказал всем епископам Запада проповедывать поход в своих епархиях. Адемар с своей стороны сборным местом для всех участников назначил Константинополь, а временем выступления день Успения.

Н. Шамонин.