XXXV. Вожди перваго крестоваго похода

Воодушевление, овладевшее вслед за речью папы присутствовавшими на Клермонском соборе, в короткое время передалось тем странам и народам, до которых доходила весть о нем. Особенно всколыхалась, как и следовало ожидать, Франция, откуда толчок передался с одной стороны в Италию и Испанию, с другой в Англию и Скандинавию. Слабее отозвался он в Германии, хотя и тут дело не обошлось без отголосков. Поднялись знатные и простые, все дороги покрылись вооружающимися и выступающими, все дела остановились, все другие интересы отошли на задний план. Запад, тревожимый избытком сил, увидел открытым пред собой счастливый выход: в борьбе между духом и материей люди нашли наконец цель совершенно идеальную, но достижимую только земным оружием. Произошло в огромных размерах то, чего и следовало ожидать: аскетическое направление овладело целиком идеей папы, как только она выразилась в словах и на деле.

Народное движение

Положение сельскаго населения во Франции было тогда очень печально: всюду нарушался гражданский порядок, и отдельное лицо было беззащитно против притеснений землевладельцев. В Германии долголетняя борьба государства и церкви тоже воскресила величайшую грубость. Полное безначалие царило в Италии; тот же результат вызвал в Англии жестокий деспотизм, особенно тяготевший над народом. Повсюду открытие Востока подавало надежду на освобождение из тяжелаго положения. Современник так описывает народное движение во Франции: «Графы еще думали о своих приготовлениях, рыцари едва начинали о них помышлять, как народ уже кинулся в движение с неудержимым пылом. Никто из бедняков не думал о недостаточности своих средств и о трудностях такого пути. Каждый покидал свой дом, виноградник, свое наследие, продавал их за дешевую цену и с радостью шел в поход. Франция страдала тогда от голода; неурожаи, следовавшие один за другим, подняли цены на хлеб до необычайной высоты. Жадные купцы, по своему обыкновению, пользовались общим бедствием. Хлеба было мало и он был дорог. Бедные заменяли его кореньями и дикими травами. Как вдруг раздался повсюду в одно время призыв к крестовому походу, и этот призыв разбил замки и цепи, запиравшие житницы. Припасы, продававшиеся очень дорого, когда никто не двигался, страшно упали в цене, когда все поднялись и стали готовиться к походу. Вместо исчезнувшаго голода явилось изобилие. Так как каждый спешил в богоугодный поход, то все торопились обратить в деньги все ненужное для пути. Предметы, нужные для похода, поднялись в цене, остальные шли за ничто. Сначала эти продажи вызывали со стороны соседей безконечныя насмешки, но скоро сами они увлеклись примером других. Еще накануне они говорили путникам: «Несчастные вы люди: если вы не погибнете от бедствий, ожидающих вас в пути, у вас не окажется ничего по возвращении». А на другой день они сами продавали свое имущество и становились спутниками тех, кого перед тем осыпали насмешками. Трудно описать толпы детей, юношей, стариков обоего пола, отправлявшихся таким образом на священную войну. Они, конечно, не имели ни намерения, ни сил участвовать в битвах; они обещали себе только мученичество под оружием или в темницах неверных. Они говорили воинам: «Вы храбры и сильны, вы и будете сражаться; мы разделим с Христом его страдания и завоюем себе небо». Чрезвычайно трогательное зрелище представляли эти бедные крестоносцы: они подковывали быков, как лошадей, запрягали их в двуколесныя тележки и помещали на них свои скудные пожитки и маленьких детей. На пути, при виде каждаго замка, каждаго города, дети протягивали руки и спрашивали: «Не это ли тот Иерусалим, к которому они направляются»? Во главе этих масс стояли вдохновенные проповедники, с увлекательным красноречием призывавшие их к борьбе за Спасителя.

Петр Амьенский

Из них особенно прославился Петр Амьенский, так описываемый тем же современником: «Я видел, как он проходил чрез города и селения, окруженный толпою, осыпаемый подарками, прославляемый всеми за святого, так что я думаю, никогда ни один смертный не был предметом такого восторга. Все приносимыя ему деньги он отдавал бедным или употреблял на избавление от безпорядочной жизни несчастных женщин, доведенных бедностью до такой крайности. Все признавали его власть. Никто лучше его не умел улаживать несогласия и мирить самых жестоких врагов. Что-то божественное чувствовалось в его малейших движениях, во всех его словах. Доходило до того, что народ вырывал, как святыню, волоски у мула, на котором он ехал. Я не оправдываю такого чрезмернаго восторга, но он показывает, какое впечатление производил Петр на народ».

Взволнованныя такими проповедниками, массы народа вовсе не думали подчиняться опостылевшим мирским властям, да и считали такое подчинение совсем безполезным: оне были убеждены, что сам Бог будет их вождем и защитником, что он будет заботиться о них и предаст в их руки имение безбожных и неверных. К папе эти массы чувствовали, если не сознательную ненависть, то, по крайней мере, полное равнодушие. На это указывает любопытный взгляд на происхождение крестоваго похода, сложившийся несомненно среди них и отмеченный стремлением приписать главную долю папскаго участия идеальному аскету. Взгляд этот приписывает почин похода Петру Амьенскому, которому во сне явился Спаситель и велел призывать верных к освобождению св. Гроба. Папа смиренно и радостно услышал слова призыва и благословил Петра на проповедь. И тогда поднялись все страны и все князья и рыцари во всей Франции на освобождение св. Гроба. Движение представлено тут делом воли Божией, действовавшей чрез слабаго отшельника; папа занимает всего третье место, да и тут его роль неважная. Сказание это сложилось позднее: из современников никто не знает Петра, как вестника Божия, предтечу папы, возбудителя всего Запада. Север Франции знает его за одного из народных проповедников, англичанам и итальянцам он неизвестен, у немцев его представляют вождем первых полчищ. Дальнейшая роль его в походе самая незначительная. О смерти его говорится всего несколько слов. Как мог бы ограничиться ими соотечественник и современник, если бы приведенное сказание было хоть на чем-нибудь основано? Важно оно совсем в другом отношении: оно указывает еще раз на силу аскетическаго настроения. Настроение целаго века стремится здесь овладеть всем крестовым походом, ставя во главе его, вместо папы, простого отшельника. Известно, насколько это ему удалось. Петр Пустынник приобрел всемирную славу. Целые века никто не сомневался, что именно он толкнул Запад в крестовые походы. И все это основано на песнях, лишенных всякаго фактическаго основания и выдающих за факты поэтическия сказания. Для всех современников Петр просто темный фанатик, только после призыва папы собравший свое ополчение из крестьян. Нельзя искать мотивов движения главным образом на Востоке и связывать подвиги крестоносцев с прежними паломничествами чрез этого паломника-монаха. Движение было скорее результатом великаго внутренняго развития, нашедшаго для себя высшее выражение в папстве и потому только папа, раз он сознал свое положение, мог придать этому стремлению плоть и кровь. Одному папе принадлежит та слава, большую часть которой до наших дней оспаривал у него Амьенский пустынник. Папа выступил в Клермоне в то время, когда у всех было безсознательное стремление на Восток, но никто не умел ясно его выразить. Папа выразил то, что у всех было на сердце, и тогда поднялись князья и рыцари, знатные и простые, а среди последних и Петр Пустынник.

При тогдашнем настроении не трудно было взволновать массы призывом к походу на Восток, но трудно было удержать в границах толпы людей, отказавшихся от всех гражданских связей и считавших себя в простоте души избранным войском Божиим. В сознании своей привилегированности первые крестоносцы считали себя в праве брать все, что им нужно, у жителей тех областей, через которыя они проходили, и безпощадно карать маловерных за всякое оказываемое ими при этом сопротивление. Отсюда ряд стычек с туземцами, тем более ожесточенных, чем безпорядочнее были толпы крестоносцев и чем менее туземцы разделяли их настроение. В Венгрии и Болгарии дело дошло до настоящих битв. Вожди полчищ, увлекшие за собою массы, сохраняли влияние только до тех пор, пока их наставления отвечали желаниям увлеченных, а потом их совсем переставали слушать, тем более, что в этих массах, наряду с людьми искренно верующими, должно было попадаться не мало и таких, для которых поход представлялся удобным случаем к удовлетворению низких страстей. Сам Петр утратил влияние на свое ополчение и по переправе в Азию, видя безплодность своих настояний, покинул его на произвол судьбы, оказавшейся, как известно, очень плачевною.

Рыцарское ополчение

Между тем на Западе начались настоящия приготовления к походу под влиянием папства и рыцарства. Собирались войска; знать, особенно во Франции, с вассалами и слугами находилась в полном движении. Первые отряды двинулись в поход уже в марте 1096 года, за ними выступали без перерыва следующие. Движение продолжалось все лето и осень. Большинство направлялось чрез Альпы в Апулию, чтобы оттуда переправиться в Грецию. Возбуждение было страшное, города были наполнены вооруженными отрядами, по дорогам шло непрерывное движение; прохожему приходилось от одного лагеря переходить к другому. Воины были свежи и воодушевлены, настоящие труды и опасности были еще далеко. Оставшиеся смотрели с удивлением, как тысячи совершенно чужих людей, сегодня отряд с севера, завтра другой с юга, с одинаковым восторгом двигались к одной цели. Большинство снаряжалось так, как будто не разсчитывало на возвращение; они везли с собою все свое имение, оружие, утварь, деньги, и вели всех людей. Их палатки блистали золотом, в обозе везли рыболовныя сети и охотничьих соколов, религиозныя стремления не убили в них любви ко всякой роскоши. Скоро за ними отправились люди, разсчитывавшие извлечь выгоду из этой страсти, певцы, шуты, музыканты, большими толпами обоего пола; среди них тоже раздавался духовный клик: «Так Богу угодно!» Всюду, куда приходили отряды, сбегался народ: иному зрителю их прохождение могло представляться сновидением.

Его вожди

В этом рыцарском ополчении можно различить три главныя группы: лотарингскую, провансальскую и норманскую. Каждая из них выставила своего типичнаго вождя, создала особое представление о своей роли в великом движении. Одним из первых выступил в поход Готфрид Бульонский, герцог Нижней Лотарингии. Род свой он вел от Карла В., получил рыцарское воспитание и под влиянием матери проникся церковным благочестием. Когда, спустя много лет, он помог своими подвигами успеху похода и когда, по счастливой случайности и по воле своих товарищей, он стал защитником св. Гроба и привлек к себе внимание всего Запада, тогда и начало его деятельности стало представляться его почитателям столь-же блестящим. По их убеждению, избраннику Господа приличествовала юность, богатая земными почестями, подготовлявшая к тем чудесам, какими не мог похвалиться никто другой из смертных. За выделением этих поэтических преданий, представляется несомненным, что Готфрид стал на сторону Генриха IV в его споре с папою и получил от него сан герцога, но вовсе не предпринимал ничего особеннаго в пользу императора, а жил в своем родовом замке, занимаясь только фамильными и областными делами; о более широких вопросах он не заботился и при выборе друзей и врагов мало обращал внимания на интересы императора и папы. В эти мелкия дела был он погружен до тех пор, пока призыв к походу на Восток не открыл пред ним сразу новую сферу действия. Нельзя сомневаться в том, что Готфрид был очень религиозен: уже раньше он выражал желание идти на освобождение Палестины; однако он вовсе не был намерен посвящать на это всю свою жизнь и потому заложил свою резиденцию епископу Люттиха с правом выкупа для себя и наследников. До сих пор он пользовался репутацией храбраго, прямого и благочестиваго рыцаря, но не выдавался особенно ни талантами, ни духовным энтузиазмом. В поход он повел с собою значительное войско, по не особенно надежному указанию, 70 тысяч человек.

Из прочих вождей рыцарскаго ополчения наиболее типичными представляются Раймунд Тулузский и Боэмунд Тарентский, один представитель церковнаго направления, другой—политик норманской школы. Под знамя Раймунда Сен-Жилля, графа Тулузскаго, стеклась масса провансальских рыцарей. Сам Раймунд отличался сильным благочестием; издавна он был приверженцем римской курии; перед походом он старался обезпечить себе успех богатыми вкладами в церкви и монастыри. В отличие от других князей, он не терпел нужды в деньгах и потому не продал и не заложил ни клочка обширных владений для покрытия расходов. Перед выступлением он еще раз отправился на поклонение к наиболее уважаемому святому, выпросил себе частичку мощей его и затем пустился в поход. Под его знаменем собралось войско более сильное, чем у кого другого из князей: в состав его вошли рыцари всей южной Франции; многие из них продали свои имения, чтобы собрать средства для похода. С войском Раймунда шел легат папы и два епископа со множеством духовных. На знамени графа было изображение св. Девы. Из Франции движение перешло в Италию, и здесь на него оказали решительное влияние норманны. Старший сын Гвискарда, Боэмунд, уже прославившийся в войне с греками, по смерти отца должен был довольствоваться маленьким княжеством Отранто. Он был слишком честолюбив, чтобы не искать большаго и потому, когда Урбан провозгласил крестовый поход, решился воспользоваться этим движением и за потери в Италии искать возмещения на Востоке, котораго он, наверное, никогда не терял из виду. Правда, средств у него было немного и на них нельзя было собрать большого войска, но он отлично умел пользоваться обстоятельствами для увеличения его численности. На берегу Италии скопилось в это время много мелких отрядов, ожидавших переправы в Грецию; многие из них Боэмунду удалось склонить к вступлению в его войско. Затем он привлек на свою сторону своего родственника Танкреда, одного из знаменитейших рыцарей перваго похода, до тех пор не выказывавшаго еще никакой склонности к роли военачальника. В третьих, наконец, войско Боэмунда было подкреплено массою рыцарей, которые как раз в 1096 г. под начальством норманнских вождей осаждали мятежный Амальфи, увлеклись общим движением и по приглашению Боэмунда приняли крест. Так оказался он во главе сильнаго войска, при помощи котораго разсчитывал завоевать себе приличное княжество на Востоке. Для этого он был как-бы создан: у него был свободный взгляд на вещи и уменье пользоваться обстоятельствами; он сознавал свои способности и умел ими распоряжаться; он отличался чрезвычайной ловкостью и неукротимой энергией, всегда ясно представлял себе свою цель и в видах ея подстраивал все мелочи. Огромныя физическия силы благоприятствовали его деятельности. Уже современники не признавали в нем особеннаго религиознаго энтузиазма; большинство думало, что его оружие направлено не на Иерусалим, а на Византию.

Организация

Как эти, так и прочие князья действовали самостоятельно. Огромное движение, охватившее тогда весь Запад, именно и замечательно по отсутствию верховнаго внешняго руководства. Первое место среди крестоносцев занимал, положим номинально, папский легат, но ведь не мог же он руководить на деле военными действиями. Каждый барон считал себя вполне равным князьям и присоединялся к их отрядам, только пока это было ему угодно. Так-же свободно меняли службу и простые рыцари и солдаты. По прибытии в неприятельскую страну, подчинение естественно становилось более прочным, но и здесь, особенно в конце похода, часто выступает дух начальной независимости. При таком устройстве, что сталось бы с этим войском, если бы все оно не было одушевлено одною мыслью, если-бы для всех образ св. Гроба не был главным руководителем и постоянным напоминанием о порядке и подчинении? Только после распадения внешних связей религиозное единство достигло наивысшаго своего выражения.

Планы Комнена

По уговору, все войска крестоносцев должны были сойтись в Константинополе. Ко времени их прибытия положение Византии было уже далеко не таким, как за несколько лет, когда Алексей Комнен так настойчиво просил у Запада помощи. Двойное нашествие печенегов и турок было отражено при помощи половцев; с таким же успехом была подавлена и внутренняя смута. Никогда еще Алексей не был так силен, как в 1096 и следующих годах. Крестоносцы с удивлением увидели, что Византию нечего спасать от язычников, что с нею надо считаться, а войско ея нельзя обратить во вспомогательный отряд; в рядах этого войска они с удивлением заметили тех самых мусульман, которые притесняли христиан и от которых они собирались освобождать св. Гроб. С своей стороны, император Алексей тоже был неприятно разочарован. Много раньше, в опасныя минуты он просил помощи у Запада, разсчитывая на присылку отдельных отрядов, которые войдут в состав его армии. Тогда Запад не прислал никого, а теперь, когда нет особенной нужды в его помощи, к столице приближается громадное войско. Император решился заставить франков принести ему ленную присягу за те земли, которыя они отнимут у турок и которыя принадлежали некогда Византии: крестоносцы могли распоряжаться ими только с согласия императора и должны были вообще разсматривать их, как области греческой империи. На пути к этой цели он заранее должен был ожидать неприятных переговоров, упорнаго сопротивления и даже прямо враждебных действий со стороны грубых и могучих пришельцев; потому он заранее принял соответствующия меры, насколько то дозволяли силы империи: войско и флот были приведены в порядок, казна находилась в сносном положении, в провинциях все было подготовлено. Всего опаснее было допустить крестоносцев до соединения их громадных сил, а во избежание этого нужно было прекратить сношения между отдельными отрядами и затем договариваться с каждым вождем отдельно.

Готфрид со своим войском мирно дошел до Филиппополя; здесь он получил известие, что Гуго Вермандуа захвачен императором и вынужден принести ему ленную присягу. Это возмутило Готфрида, и он допустил войско до грабежа. Под Константинополем посол императора пригласил герцога на личное свидание в столице; Готфрид от свидания отказался, но обещал принести присягу. Затем император предложил войску расположиться в Пере, чтобы изолировать его и предупредить безпорядки. Готфрид на это согласился, но отклонил снова всякие переговоры и откладывал решение со дня на день; он желал дождаться прочих князей и избегнуть, вопреки обещанию, присяги. Император все сильнее настаивал на решении, герцог сухо уклонялся, уверяя, что он не настолько еще доверяет императору, чтобы решиться на личное свидание. Тогда Алексей окружил стоянки франков турецкими и славянскими войсками, строго приказав им мешать всякому сообщению Готфрида с другими князьями, особенно с Боэмундом. Между тем, отовсюду приходили известия о приближении прочих отрядов, и опасность становилась все более грозной. Император медлил до последней крайности, наконец, когда войско Боэмунда приблизилось к столице на несколько дней пути, он решился на насильственныя меры. При этом он имел в виду запереть лотарингцев в Пере и постоянными нападениями принудить их к покорности, но они выбрались из западни и направились к стенам столицы, чем сильно смутили ея население, а затем, грабя и опустошая, разсеялись по ея окрестностям. Положение становилось критическим: Боэмунд, оставив войско позади, уже спешил в столицу на свидание с императором; к счастью Алексея, ему удалось так изолировать князей, что они и не подозревали взаимнаго положения. Пока не удалось одолеть упорства герцога и храбрости лотарингцев; чего же нужно было ожидать от соединения его с хитрецом Боэмундом и враждебно относившимися к грекам норманнами? Оставалось во что бы то ни стало покончить с Готфридом до прибытия Боэмунда. Алексей еще раз попытался вступить в переговоры чрез посредство Гуго Вермандуа, но Готфрид принял его очень грубо: «Ты, сын короля, сделался рабом и теперь хочешь и меня сделать им?» Он отказался присягнуть и до прибытия прочих вождей переправить свое войско в Азию. Тогда Алексей напал на франков со всем войском, нанес им большой урон и принудил герцога принести ленную присягу, а затем, со свойственным ему уменьем, одарил и обласкал Готфрида, так что он с этих пор выказывал большую преданность императору и помогал ему своим влиянием на прочих князей.

Вопреки всем ожиданиям, поладить с Боэмундом удалось легко. Для основания царства на Востоке он сам нуждался в помощи Алексея, а потому, когда император потребовал от него присяги, он сначала представил несколько возражений, но потом принес ее без колебания и ограничений. Алексей был очень этим обрадован и одарил его так богато, что он воскликнул: «Будь у меня такия сокровища, я подчинил бы себе весь свет». Тут он попросил императора дать ему звание главнокомандующаго на Востоке. Исполнение этого желания изменило бы характер похода: вместо папы и его легата руководителем стал бы номинально Алексей, а на деле честолюбивый князь Тарента. Понятно, император, хоть и в любезной форме, но отклонил просьбу. Не так легко было поладить с Раймундом, человеком горячим, упрямым, глубоко проникнутым сознанием религиознаго значения похода, но в то же время очень дорожившим и мирскими выгодами. Это—прямой контраст с Боэмундом, который, имея всегда в виду целое, уступает в мелочах и пользуется всем, что только ведет к цели. Напротив, Раймунд в одно и то же время и нерешителен, и упрям, ничем не хочет жертвовать, ни в чем уступать и потому на каждом шагу сам ослабляет свои успехи. Требование Алексея оскорбило его и с религиозной стороны—неужели боец Господа должен брать на себя земное иго?—и со стороны мирского расчета: неужели он должен заранее отказываться от плодов победы? Боэмунд, не привыкший стесняться, легко вышел из затруднения: установив возможность прибыли, он заботу об исполнении клятвы предоставлял затем грекам. Раймунд, у котораго совестливость была еще сильнее корыстолюбия, остался при раз выраженном безусловном отказе. Тогда греки напали на неожидавших ничего подобнаго провансальцев и нанесли им значительный урон. Насилие только усилило гнев Раймунда, который открыто обвинял императора в измене и думал только об отомщении за такое вероломство. Тут вмешался Боэмунд: спор этот был ему противен, да и опасен для его целей. Он объявил, что считает императора правым и будет защищать его против всякаго нападения. Такое вмешательство разсердило Раймунда: он прервал спор, посоветовался со свитой и затем объявил, что согласен дать обещание не предпринимать ничего против жизни и чести императора. Алексей, которому вмешательство Боэмунда внушило некоторыя подозрения, объявил себя удовлетворенным. Гнев Раймунда и подозрения Алексея скоро привели того и другого к союзу против ненавистнаго норманна.

Присягнувшим князьям Алексей с своей стороны обещал в скором времени привести лично на помощь войско; уже тогда он должен был понять, что, без всяких с его стороны усилий, ему не получить своей доли добычи. Настоящаго соглашения он с самаго начала не мог иметь в виду, зато он добился от крестоносцев формальнаго признания своего верховенства и таким образом обосновал на будущее время самыя широкия притязания.

Спор из-за Антиохии

На походе чрез Малую Азию и при осаде Антиохии Боэмунд, как самый опытный из вождей, оказал крестоносному ополчению массу услуг: он заботился о снабжении его припасами, руководил военными действиями, напр., осадой Никеи, сражением при Дорилее; одним словом, ему больше кого другого крестоносцы обязаны были своими успехами. Но услуги эти он оказывал не безкорыстно. С самаго начала Боэмунд задался мыслью при помощи крестоносцев создать себе самостоятельное владение на Востоке и, пока его и их интересы совпадали, он работал энергично и успешно. Под Антиохией пришел час расплаты. Антиохия должна была стать владением Боэмунда, и все его искусство направлено было к тому, чтобы устранить препятствия к достижению этой цели, а их было не мало. Нужно было добиться согласия князей на то, чтобы город, завоеванный их общими трудами, достался одному Боэмунду; нужно было устранить сопротивление греческаго посла, требовавшаго передачи города императору; наконец, нужно было еще взять самый город. И вот, когда осада затянулась, а с Востока появились известия о приготовлениях турок к новому походу на выручку Антиохии, когда положение крестоносцев стало критическим, Боэмунд объявил, что он человек небогатый, не может больше тратить времени и сил на осаду и покинет ее, если ему не будет обезпечено солидное вознаграждение. Предъявляя свое требование, Боэмунд знал, что его содействие для успеха крестоносцев необходимо и что они вынуждены будут обещать за него все, чего он ни потребует. И действительно, князья принуждены были принять его требование и обещать ему ключ к Сирии, Антиохию. Один граф Раймунд, верный своему упрямству и греческим симпатиям, отказал в согласии, но это не имело особаго значения. Затем Боэмунд вступил в дружеские переговоры с греческим послом и под большим секретом сообщил ему, что князья очень раздражены против него, так как приписывают интригам греков новый поход турок. Опасаясь за жизнь свою, бедный посол покинул лагерь франков и оставил поле действия за Боэмундом. Тут энергия последняго еще более растет. Благодаря его содействию, крестоносцам удалось отразить новое войско турок и окончательно запереть все выходы из крепости. Счастье снова улыбнулось Боэмунду: считая его, как и все неприятели, главою ополчения, к нему обратился один из офицеров гарнизона с предложением сдать часть городской стены, и скоро условие было заключено. Тогда Боэмунд снова обратился к князьям и заявил, что у него есть возможность легко завладеть городом, но что он воспользуется ею только в том случае, если ему предоставят владение им. Князья снова усомнились в своем праве распоряжаться Антиохией в виду присяги императору и отвергли требование Боэмунда, который перестал руководить военными действиями: осада остановилась, а известия с Востока становились все более грозными. Крестоносцы пришли в уныние, князья собрались снова и постановили единогласно отдать Боэмунду Антиохию, если он поможет им завладеть ею и спасет их таким образом от погибели.

Затягивая из своих видов осаду, Боэмунд, несомненно, страшно рисковал своим счастием и своими соратниками. Его не безпокоили те потери, от которых он мог избавить ополчение, если бы занял город при первой возможности; не обращая внимания на неизбежную гибель в случае неудачи, он бездействовал до последней минуты; он хотел добиться раз намеченной награды во что бы то ни стало, хотя бы из-за этого должны были погибнуть и он, и все его соратники. Много раз он показывал, что он один умеет оживить силу войска; без сомнения, поэтому у него была возможность останавливать все действия по своему желанию. Если осада затянулась до того времени, как он добился согласия князей, то зависело это от его желания. Благодаря этому промедлению, город был взят всего за три дня до прибытия полчищ Кербоги, потерявшаго понапрасну целых три недели под стенами Эдессы.

В то время, как крестоносцы сами были осаждены в Антхиохии Кербогою, Боэмунд снова сделал много для их спасения. Вместе с Адемаром он остановил начавшееся в момент паники безпорядочное бегство из города, которое должно было предать всех в руки турок; в виду общаго безпорядка, ему же совет князей предоставил на две недели главное начальство с неограниченными полномочиями для возстановления дисциплины. Замечателен этот выбор самаго способнаго, но и наименее религиознаго из вождей в то именно время, как, под влиянием страшных бедствий осады, мистическое настроение достигло в войске необычайной силы и выразилось в ряде разных видений. Опасность и нужда были слишком сильны: приходилось обращать внимание больше на способности, чем на настроение вождя. И Боэмунд не обманул возлагавшихся на него надежд. В некоторых отрядах люди целиком разбежались и попрятались по домам, откуда их ничем нельзя было вызвать. Боэмунд, не медля, приказал зажечь в нескольких местах здания, огонь быстро распространился, масса домов сгорела, отовсюду выбегали с добычею беглецы; на другой день они собрались толпами пред жилищами князей и стали настойчиво требовать, чтобы их вели на бой с Кербогой. В главной битве христиане были обязаны победой больше всего искусству и мужеству Боэмунда.

Затем снова выдвинулся вопрос об Антиохии. Окончательное решение его стало еще затруднительнее, так как исчезло всякое сдерживающее влияние, и все зависело от спорящих князей. От императора не было ответа на посланную ему просьбу о помощи и напоминание об его обещании принять личное участие в борьбе с турками; оказалось потом, что, узнав от беглецов из Антиохии о безнадежном положении крестоносцев и считая их погибшими, император не стал продолжать уже начатаго похода и вернулся с половины дороги назад.

Таким образом, по феодальным воззрениям, он не исполнил первой обязанности сюзерена—защищать своих вассалов и тем порвал ленныя отношения с крестоносцами. С другой стороны, умер духовный глава похода Адемар Монтейль; правда, он не оказывал большого влияния на ход действий, но своим нравственным влиянием сильно поддерживал дисциплину в войске и согласие между князьями, наконец, представлял постоянно духовный характер и духовное единство похода. Особенно важно было то, что он умер как раз в тот момент, когда наружу выступили мирские интересы и раздор князей. Боэмунд осуществил широкие планы с чрезвычайною последовательностью, смелостью и ловкостью; он вел скрытую игру до тех пор, пока результаты ея не выяснились несомненно у всех на глазах. Раймунд тоже желал основать в Азии самостоятельное владение, но ему недоставало искусства Боэмунда. Еще до осады он пытался неудачно захватить врасплох Антиохию; затем он успел завладеть в ней двумя укреплениями и хотел завладеть кремлем, но без успеха: комендант настоял на сдаче его Боэмунду. Когда игра последняго раскрылась, Раймунд страшно был раздражен успехом соперника и решительно отказался сдать ему свои укрепления, ссылаясь на присягу императору. С этих пор, под влиянием зависти и огорчения, он стал упорным противником планов Боэмунда. У личной вражды была и более широкая подкладка. Уже давно начались столкновения у провансальцев с норманнами, со временем все более ожесточенныя. Современник так характеризует противников: у норманнов гордый взгляд и живой ум, они скоро хватаются за меч, а в прочем расточительны и не умеют наживать; провансальцы, напротив живут скупо, жадны к наживе, трудолюбивы, но не так воинственны, голод только поощряет их рвение и они проводят весь свет мелкими хитростями. Столкновения между ними начались еще во время осады на фуражировках: отдельныя партии грабили друг друга, и из этого развилась настоящая вражда. Новый материал для ссор доставила затем находка св. копья: едва прошла опасность, как северные французы и норманны заговорили об обмане, даже и подстроенном-то неловко. Особенно отличился Боэмунд, рядом с насмешками выставлявший доводы исторические и догматические. Против него с жаром выступил Раймунд. За князьями последовали племена, и вопрос о владении Антиохией приобрел одинаковую важность как личную, так и национальную. На совете, созванном для решения его, Боэмунд доказывал необязательность присяги императору и настаивал на безусловном исполнении своего договора с князьями; Раймунд стоял на утверждении, что присяга на кресте и Евангелии должна навсегда сохранять свою силу. Большинство склонялось скорее на, сторону Боэмунда, но не хотело открытым приговором оскорбить одного из спорящих, и потому вопрос остался нерешенным и войско не выступало из Антиохии.

Тогда выдвинулась снова та сила, которая создала все движение и воспрянула во время последних бедствий—аскетическое настроение массы. Войско уже с самаго начала было недовольно решением князей остановиться на несколько времени в Антиохии по разным соображениям, военным и политическим: оно стремилось достигнуть поскорее цели похода и разсчитывало на легкую победу над испуганным врагом; к тому же масса воинов не знала, чем существовать на время перерыва военных действий. Тогда князья вызвали к себе на службу охотников до войны и добычи, обещая им жалованье и участие в отдельных набегах; из этого приглашения видно, насколько тут подчинение зависело от добровольнаго соглашения. В мелких набегах на земли турок прошло лето, прошел назначенный для выступления срок, а князья все не двигались и спорили из-за Антиохии. В войске снова проснулось стремление идти в Иерусалим. Сильнее всего проявилось оно среди провансальцев, как ни по сердцу был им спор с ненавистным Боэмундом. Сначала их недовольство медленностью князей выражалось тихо в дружеских беседах, затем в более крупных группах, наконец бурное движение охватило всю массу. «Князья отказываются вести нас в Иерусалим, так выберем себе в вожди храбраго рыцаря, и он с помощью Божией проведет нас к св. Гробу». Скоро послышались и более грозныя речи: «Пусть кто угодно владеет золотом кесаря или богатствами Антиохии, мы пойдем вперед под руководством Христа. Если спор будет еще продолжаться, мы разрушим город, и тогда настанет мир, царивший до завоевания его». Услышав такия речи, Раймунд испугался и тотчас приказал выступать. С своим отрядом он направился к значительному городу Мааре и едва начал осаду его, как явился Боэмунд с целью помешать ему овладеть одному крепостью. Скоро она была взята: провансальцы и норманны заняли ее в одно время, и из-за нея начался такой же спор, как за Антиохию, что задержало на несколько недель продолжение похода. Это страшно раздражило провансальцев, поднялся крик: «князья спорят из-за каждаго города, который Бог предает в наши руки; так разорим этот, чтобы он нас больше не смущал». Народ кинулся, разрушил почти весь город и тем принудил Раймунда двинуться дальше на юг. Боэмунд воспользовался этим для того, чтобы произвести нападение на те укрепления Антиохии, которыя еще более заняты оставшимися провансальцами; он вытеснил их и стал единым властителем города. Раймунд был сильно возмущен этим и решился сделать еще попытку: вместо прямого пути в Иерусалим, он повел войско к берегу моря, желая покорить себе область эмира Триполи. Прибыв к замку Аркас, Раймунд, несмотря на мирныя предложения эмира, стал осаждать его. Осада шла медленно, войско было недовольно новой остановкой. Тут подошли Готфрид и Роберт Фландрский, тоже спешившие в Иерусалим. Раймунд, не выясняя своих планов, настаивал на продолжении осады, прочие князья по убеждению Танкреда, состоявшаго на службе у Раймунда, но втайне действовавшаго наперекор его интересам по инструкциям Боэмунда, хотели скорее идти в Иерусалим. Масса войска была на их стороне. Единственную поддержку оказали Раймунду явившиеся в лагере под Аркасом греческие послы: от имени императора они жаловались на захват Антиохии и просили крестоносцев подождать несколько месяцев, пока подойдет к ним император с войском и большими подарками. Но большинство князей не желало промедления, боялось за настроение войска и не хотело союза с вероломными греками. Кроме того, Танкред, в случае прибытия императора и основания так близко от Антиохии тулузскаго княжества, должен был опасаться за целость владений Боэмунда. Несмотря на все это, князья не решались пойти наперекор непременному желанию Раймунда, но он и на этот раз должен был уступить стремлению всего войска. Последним овладело сильное возбуждение: безпрестанно являлись разсказы о видениях, побуждавших идти скорее к св. Гробу. Один из них послужил последним толчком, опрокинувшим все мирские расчеты. Раздался общий призыв к походу; против воли Раймунда и даже прочих князей, воины зажгли палатки и нестройными толпами двинулись в поход. Раймунд проливал слезы гнева и скорби, но все было напрасно: движения невозможно было остановить. Сам Готфрид, до того только споривший, расхаживал по лагерю, убеждая воинов настаивать на их похвальном решении.

Осада и взятие Иерусалима

Таким образом аскетическое настроение, вызвавшее самый поход, одержало в конце его решительную победу. Мирские интересы, навязанные ему сначала Боэмундом, а потом графом Тулузским, были вырваны с корнем; прочие князья, у которых не хватало силы противодействовать влиянию обоих соперников, вздохнули теперь свободно, когда вышли из сферы влияния одного, а упрямство другого было сокрушено силою народнаго стремления. С этих пор поход к Иерусалиму продолжался уже без перерыва. В Рамле, в 16-ти милях от цели похода, раздалось несколько голосов, что нужно сначала сокрушить в их стране силу египтян, завладевших между тем Палестиной, и тогда она сама собою подчинится крестоносцам. Но как можно было при такой близости Иерусалима удержать общее стремление исполнить свой обет? да и вообще какие решающие доводы можно было привести в эту минуту в пользу такого далекаго предприятия? Войско решило единодушно идти к Иерусалиму. В последнюю ночь народной тревоги нельзя было удержать, толпа за толпою пускалась в путь. Провансальцы покинули Рамлу ранним утром без всякаго порядка, некоторые с обнаженными, в увлечении пылким благочестием, ногами, большинство поспешным шагом, чтобы раньше других достигнуть каждаго местечка, каждаго замка и завладеть ими. Так, волнуемые разнородными страстями, исполненные благочестия и алчности, совершали они последний переход; наконец, им остался только один горный хребет, за которым лежал Иерусалим, толпа за толпой взбиралась на гору, и там, взойдя на нее, они увидели перед собою башни священнаго города. Это потрясло их всех, исчезли мирския стремления и соображения, они пали на колена и в слезах прославляли Господа, приведшаго их сюда. С удвоенным рвением стали затем они спускаться на равнину, чтобы с последним усилием пожать плоды стольких трудов.

Через неделю крестоносцы произвели на город первое нападение с восторженным мужеством, но и с полным пренебрежением ко всяким приготовлениям. На Масличной горе жил тогда святой отшельник; князья обратились к нему с вопросом, что будет с ними, и он предсказал им, что на другой день в девятом часу Бог предаст Иерусалим в их руки. Потому немедленно был предпринят штурм; франки неудержимо подвигались вперед и скоро заняли наружныя укрепления, но тут, имея всего одну лестницу, они очутились пред высокою внутреннею стеною; не колеблясь, они приставили к ней лестницу, по которой пытались без успеха подняться несколько французов. Тут все убедились, что так овладеть городом нельзя. В страхе и трепете войско отступило. Было решено не производить новых нападений до постройки необходимых машин, для чего потребовалось преодолеть ряд затруднений, а в это время между князьями поднялись новые споры. Танкред занял для себя лично Вифлеем, против чего возстал Раймунд, воскрешая старую вражду. Важнее был другой спор. Князья были так уверены в успехе своего оружия, что уже тогда возбудили вопрос, кому из них достанется корона св. Гроба. Пригласили на совет духовенство, и оно тотчас заявило протест против всяких выборов, так как прежде всего нужно де назначить духовнаго главу, патриарха, который и будет владетелем Иерусалима и уже от себя назначить наместника для охраны мирских интересов страны. Пока остановились на безспорно самом разумном решении—сначала завоевать город и потом уже заботиться о приискании для него владельца. В день взятия Иерусалима, Готфрид после полудня, говорят, в тот самый час, когда окончились страдания Христа, придвинул свою осадную башню к самой стене, спустил подъемный мост и вместе с другими перешел на стены. В то же время Танкред и Роберт Нормандский с своей стороны пробили брешь в стене и проникли с войском в город. Провансальцы все еще не могли подняться; наконец, на Масличной горе показался всадник в блестящем вооружении, щитом указывая на Иерусалим; тогда в город ворвались и они. Гарнизон Давидовой башни сдался Раймунду под условием безпрепятственнаго отступления в Аскалон, и граф захватил себе башню.

Касательно участия князей в последовавшем за штурмом кровопролитии в источниках даются такия указания: Готфрид не думал о грабеже, а стремился только кровью сарацинов отплатить за осквернение св. города; первыми проникли в город Танкред и Готфрид: невероятно много крови пролили они в этот день. Танкред, с своей стороны, спешил раньше всех в мечеть Омара, о богатствах которой до него дошли сведения; он прибыл туда раньше массы беглецов и преследователей и спрятал в безопасное место находившияся там сокровища. Тотчас затем в мечеть ворвались густыя толпы противников; резня в ней и перед нею продолжалась до вечера, когда уцелевшие магометане сдались Танкреду, обещавшему им, как своим пленникам, полную безопасность. Затем он кинулся дальше по городу на поиски за золотом и серебром, за лошадьми и мулами, за домами, полными всякаго добра. На другое утро толпа франков взобралась на крышу храма, куда Танкред спрятал своих пленников, и перебила несчастных. Сокровищами, похищенными из мечети Омара, князю не долго пришлось пользоваться: было решено обратить языческие храмы в христианския святилища, и Танкреда принудили вернуть похищенное достояние церкви.

Правление Готфрида Бульонскаго

Увлечение победою и набожностью естественно прошло не сразу: слишком неделю стекались толпы к св. Гробу, а отдельныя лица услаждались добычею, захваченною при занятии города. Наконец, князья собрались на совет об устройств завоеванной земли, и тут тотчас с обычною силою возобновились старые споры. Прежде всего нужно было устранить притязания духовенства, требовавшаго выбора и господства патриарха; это удалось без труда, так как у него не было в это время влиятельнаго представителя. Перейдя к выбору светскаго государя и вождя, князья естественно раньше всех обратили внимание на графа Тулузскаго. С удалением Боэмунда он, без сомнения, занял в войске самое влиятельное положение по числу приверженцев и богатству, по неугомонности, с какою заявлял притязания, и по настойчивости, с какою старался их провести. Правда, он больше вызвал вражды, чем добился успехов, но зато он высоко поставил свою репутацию. Это доказывает прочная память, какую он оставил по себе на Востоке. Поэтому ему и предложили прежде всех корону, но он отклонил ее, говоря, что никогда не будет носить здесь земного венца, но не будет и противником другого, который пожелает надеть его на себя. Не трудно подыскать для его отказа и другие мотивы: он хорошо знал, что у него много сильных противников, а главное—он утратил поддержку своих провансальцев, которые старались помешать его избранию всевозможными наветами. Тогда князья обратились к герцогу Лотарингии, он изъявил согласие и был без всяких возражений выбран защитником св. Гроба. От титула короля и торжественнаго венчания Готфрид уклонился, не известно, по собственному ли побуждению, или следуя благочестивому желанию баронов.

Первые шаги новаго государя были направлены на то, чтобы побудить графа Раймунда к передаче захваченной им твердыни столицы, башни Давида. Раймунд в этом отказал, объясняя, что он намерен до Пасхи оставаться еще в Иерусалиме и желает сохранить до тех пор приличное его сану положение. Его не испугали сильнейшия угрозы Готфрида; прочие князья, как это бывало и прежде, одобряли требование короля, но не решались высказаться открыто. До решения вопроса стороны согласились передать замок непричастному посреднику, одному епископу, а тот немедленно отдал башню королю. Сильно раздраженный этим, Раймунд тотчас оставил Иерусалим, чтобы, согласно обычаю, побывать на Иордане и там наломать пальмовых ветвей. Весь этот эпизод показывает, какое слабое впечатление произвел выбор Готфрида на его прежних перов.

Прошел месяц посл взятия Иерусалима, и крестоносцам пришлось идти к Аскалону для отражения грозных сил египетскаго визиря. Здесь между обеими сторонами оказывается такая же резкая разница, как под Антиохией между войском крестоносцев и полчищами Кербоги: египтяне, без сомнения, превосходили христиан вооружением, обилием припасов, пышностью и богатством; в состав их войска входили эфиопы, арабы и даже сельджуки, и потому, при всем его внешнем блеске, в нем отсутствовали сознание общности и преданность вождю и его интересам; рядом с этим заметна была у многих заносчивость: они уже везли с собою цепи и веревки для будущих пленных. Войско крестоносцев проявляло теперь не менее энергии, чем под Антиохией. Как там его увлекало вперед безграничное отчаяние, так здесь ликующее воодушевление, не признававшее больше никаких препятствий, ничего невозможнаго. Они шли в бой, как на пир и на праздник; враги казались им робкими, как лани, и невинными, как ягнята, потому что, по их убеждению, Бог был на стороне христиан. Правда, кони их были слабы, оружие без блеска, масса воинов выходила в поле, как и под Антиохией, в бедной изорванной одежде, утомленная трудами и лишениями или истощенная бурными удовольствиями последняго месяца, но в бой они шли тем с большим пылом, что только там могли они найти добычу, наслаждение и отдых. Впереди войска несли крест и копье Господа, в Иерусалиме духовенство и безпомощные молились о победе,—другого гарнизона там не было,—как могли они не победить этих врагов? И действительно, была одержана решительная победа. После сражения Раймунд завязал переговоры с комендантом Аскалона, в котором господствовало полное уныние. Туда удалился раньше гарнизон Давидовой башни и он выставил на стене знамя своего спасителя, графа, Тулузскаго. Последний тотчас стал утверждать, что по старому обычаю город составляет теперь его собственность, но на него, как король, заявил свои притязания Готфрид. Прочие князья, на этот раз не колеблясь, подтвердили мнение графа, но Готфрид ни за что не хотел уступить. Раймунд был страшно раздражен и объявил, что он намерен тотчас удалиться; герцог стоял на своем, и граф исполнил свою угрозу. Аскалониты естественно узнали о споре и его последствиях, отказались от сдачи, и столь важный для обороны против Египта город был утрачен раньше, чем приобретен.

В конце 1099 года патриархом Иерусалима был выбран папский легат, архиепископ Дагоберт. Он объявил, что для приличнаго содержания патриаршаго двора ему необходимо известное количество земли, и поэтому потребовал себе сначала четверть города Яффы. Готфрид торжественно уступил ему ее. Тогда Дагоберт предъявил второе более важное требование: Иерусалиму, как городу, посвященному Господу, нужен не светский глава, но духовный, как это утверждало уже до завоевания духовенство; притом же у патриархе есть заслуженное право на него: в эпоху угнетения он был единственным безспорным главою всех христиан Иерусалима; таким образом, он требует от христианских князей только возстановления тех прав, которыя оставили неприкосновенными языческие эмиры. Действительно, по договору императора Константина Мономаха с египетским халифом, христианам был отведен в Иерусалиме отдельный квартал, и суд над ними предоставлен патриарху. Патриарх добился своего: в первый день Пасхи Готфрид передал ему, в присутствии духовенства и народа, Иерусалим с башней Давида и всем округом; однако герцог продолжал владеть городом до расширения королевства одним или двумя городами, а в случае его смерти без мужских наследников, город безпрекословно должен был перейти к патриарху. Вообще Готфрид признал себя вассалом св. Гроба и патриарха и обещал по мере сил оборонять интересы Бога и патриарха. Такой оборот дела вполне соответствовал настроению народа и самым определенным образом выставил духовный характер этого государства; впервые, со смерти Адемара Пюискаго, церковная власть вернула себе то положение, которое она занимала в начале крестоваго похода. Светский государь был с этих пор только вторым человеком в королевстве.

Прошел год со времени взятия Иерусалима, и Готфрида не стало.

Разсматривая его роль в движении крестоносцев, мы не найдем ни одной черты, которая давала бы нам право назвать его гениальной или даже просто крупной личностью. Под Константинополем он сильно смущает императора своим упорством, не обращая внимания ни на какие доводы и в то же время не думая указывать основания своего образа действий. Затем до поражения Кербоги его совершенно затмевает князь Тарента: планы Боэмунда постоянно определяют движение ополчения, его деятельность непрерывно обусловливает успехи крестоносцев. Далее возгорается спор из-за Антиохии, на несколько месяцев замедляющий поход; но у Готфрида, как и у других князей, не оказывается достаточно энергии, чтобы вмешаться решительно в распрю. Вскоре затем под Триполем он, несмотря на полную определенность своих взглядов, является только орудием в руках норманских политиков и под конец берет верх только благодаря народному движению, в создании котораго он не принимал ни малейшаго участия. Далее, как правитель св. Земли, он, правда, был поставлен в тяжелыя условия, но ведь условия оставались все теми же, когда Балдуин Эдесский вдохнул в королевство новую жизнь. Наконец, никто не мог конечно отвергать его силы и храбрости, но как можно было одним этим приобрести себе особенную славу при таких соперниках?

Одним словом, во всех светских делах он не создал ничего крупнаго и даже никогда не пытался протестовать против превосходства Боэмунда и Раймунда в этой области. Тем более следует указать, что это превосходство ни на шаг не совлекло его с пути, и эта настойчивость вместе с целью, на которую она была направлена, только и объясняют положительную основу его характера, а также возможность столь блестящей и прочной известности. По словам современника, он был столь же благочестив, как и храбр, он был настоящим монахом в одежде воина, как и в облачении герцога; подтверждение этого замечания мы находим во всех событиях похода. Более, чем кто из его товарищей, он, при всех столкновениях с светскими интересами, старался сохранить религиозный характер похода: перед его глазами стоял только св. Гроб, и он совершенно был чужд всякой мысли о власти и захвате земель. Это не такой человек, который мог бы оказать решительное влияние на ход событий, но во всяком случае это—человек с непоколебимым характером, остающийся верным себе, несмотря на все внешния влияния, и строгостью религиозных стремлений далеко превосходящий своих более быстрых товарищей. Боэмунд, без сомнения, остроумнее и ловче его, Раймунд отзывчивее и подвижнее, но главной награды в этой религиозной войне заслуживал все-же больше, чем они, всеми затмеваемый, сосредоточивающий свое внимание на религиозной цели герцог Лотарингии.

Отсюда понятно то пристрастие, с которым Запад прославлял его память и создал для героя новую жизнь: на всем Западе творцом похода было то именно настроение, которое доводило Готфрида до несправедливаго пренебрежения к другим силам. Если никто из блестящих и энергических героев не мог в глазах народа затмить Готфрида, то это свидетельствует в пользу безсознательнаго, но и безошибочнаго такта легенды, хотя она и украсила более блестящими цветами завоевание Антиохии, чем взятие Иерусалима. Отдельныя ея части проникнуты рыцарским и поэтическим духом, но, при всем внешнем блеске, в глубине ея проходит неизгладимая мистическая мысль, в конце концов вызвавшая ее целиком на свет. Легенда прославляет одного любимаго Богом мужа и окружает его бездействие таким ореолом, какого не удостоивается геройство норманнов и провансальцев.

Н. Шамонин.