XXXVI. Иерусалимское королевство

I. Страна, население, земледелие, торговля, колонии, образованность

Население Иерусалимскаго королевства

Частая смена народов-завоевателей, прилив паломников, посещения купцов издревле делали население Иерусалима пестрой смесью племен. Крестовые походы только еще усилили разнообразие в народонаселении Палестины. Выходцы из северной и южной Франции, бретонцы и провансальцы, ломбардцы, венецианцы, тосканцы, сицилийцы, лотарингцы, фрисландцы, немцы, скандинавы, англичане, валлийцы, шотландцы, венгерцы и т. д. слились здесь в господствующия сословия Иерусалимскаго королевства. А под их властью или рядом с ними продолжали жить остатки туземных племен—сирийцы, армяне, греки, арабы, турки. Среди магометан преобладали арабы, как старинные завоеватели Сирии, ставшие оседлым, мирным населением. Напротив, турки встречались редко: они, ведь, овладели Палестиной незадолго до появления христиан, и их чисто военное господство пало вместе с Иерусалимом. Однако и магометанство вообще далеко не было преобладающей религией в Сирии. Не говоря уже о евреях и греко-православных, как раз здесь удержались остатки древне-христианских сект—яковитов, несториан, маронитов.

Уроженцы мелких областей западной Европы, раздробленной на феоды, впервые сталкивались здесь и замечали различие или сходство между своими наречиями и обычаями; понятие народа французскаго, немецкаго, итальянскаго выростало над народцами маленьких провинций,—графств и герцогств. Глубокий знаток Палестины Яков Витрийский(1) высказал мнение, что завоеватели сделали бы лучше всего, если бы поделили между собой тягла государственной жизни сообразно своим способностям и характеру: например, итальянцы, преимущественно венецианцы, генуэзцы и пизанцы могли бы взять на себя заботы о материальных интересах, торговлю и промышленность, а французы и немцы—защиту страны от неверных, так как италианские горожане хорошо знали морское дело и, отличаясь воздержностью, легко переносили климат; французы же выдавались своей воинственностью и хорошими боевыми лошадьми, а немцы—тяжелыми панцырями. Однако, различие в способностях и наклонностях не предотвратило враждебнаго соревнования между нациями. Численно всегда преобладали французы, а туземцы-магометане звали вообще всех пришельцев с запада франками: со времен Карла В. франкский народ олицетворял для арабов католическую Европу. Продолжительная разлука с родиной, семьей и обычными занятиями вредно отзывалась на нравах жителей Иерусалимскаго королевства, тем более, что крестоносцы позволяли себе многое относительно врагов-магометан, что безусловно было бы преступлением и грехом на западе, напр., нарушение договоров. По словам арабов, Жоселен III, граф Эдесский, заключал мир с Нуреддином, а как только опасность минует, изменял своим клятвам. С другой стороны, роскошь и утонченныя наслаждения Востока заразительно действовали на франков. Низшие классы крестоносцев ради торговли и промыслов с самаго начала стояли гораздо ближе к туземцам-магометанам, нежели рыцари. Да и нужда чаще вела их к отпадению от христианства, чем их феодальных сеньёров. Во время голода в 1190—91 гг. из лагеря христиан перед Акконом солдаты толпами бежали к Саладину: кто наелся там досыта, тому уже не было охоты ворочаться назад. Часто даже рыцари, уличенные в каком-либо преступлении, следовали примеру низших и становились отступниками и перебежчиками. Такие ренегаты были естественными посредниками между христианами и магометанами.

То постоянное население Иерусалимскаго королевства, которое усвоило себе смешанную полувосточную, полуевропейскую культуру, называлось пулланами. Яков Витрийский разумеет под пулланами все то потомство пришлых христиан, которое родилось уже в Палестине(2). Но историк похода Людовика VII Французскаго разумеет под пулланами только смешанное население Палестины, родившееся от франка-отца и матери-сириянки или наоборот; таково и было, вероятно, первоначальное, более тесное значение слова. Под влиянием климата и туземнаго населения пулланы быстро стали терять свои европейския привычки. Яков Витрийский произносит над ними строгий приговор: пулланы, по его словам, не походят на своих воинственных предков; они выросли в роскоши, изнежены, женственны, охотнее идут в разслабляющия восточныя бани, чем на борьбу с неверными; одежды у них пышныя, мягкия, нравы распущенные; они ленивы и трусливы, малодушны и боязливы. Магометане не боятся их; если бы не помощь франков и не приток новых сил с Запада, так одни пулланы не в состоянии были бы сопротивляться им. Охотнее всего пулланы блюдут мир со своими соседями, но между собой они в постоянных ссорах и призывают неверных на помощь друг против друга. В личных сношениях они лживы, скрытны, их семейная жизнь мало чем отличается от магометанской, и жены их живут вдали от общества, словно в гареме. К святыням Палестины и Иерусалима пулланы равнодушны, религиозное рвение паломников для них непонятно; страдания пилигримов не трогают этих полумагометан, которые стараются только правдой и неправдой обогащаться на счет странников. Те арабския женщины, на которых часто женились пулланы, принимали христианство только внешним образом, и среди такой смешанной семьи не было ни христианства, ни магометанства, а обыкновенно—только самыя грубыя суеверия.

А что же сталось с туземным населением Палестины? Население в городах и пригородных областях, над которыми еще недавно господствовали турки, было попрежнему главным образом христианским и состояло из греков, армян, сирийцев, живших промыслами и земледелием. Только в немногих городах (Триполисе, Бейруте, Сидоне) магометане получили позволение жить и заниматься своими промыслами: пряденьем шерсти и тканьем: вся же масса арабскаго населения под властью франков осталась в селах на положении колонов (крепостных), обрабатывавших земли господ и плативших им определенную часть своего урожая. При первом завоевании рыцари присвоивали себе земли не только врагов-магометан, но и всего христианскаго населения. Этим крестоносцы как бы толкали его в лагерь турок. С течением времени франки заметили свою ошибку и сделали христианам ряд уступок. Но сирийцы никогда, не получили равенства с франками и затаили свое недовольство. Франки не могли вполне полагаться на них и считали их лживыми, наклонными к магометанству и культуре арабов, на языке которых они и говорили, удерживая греческий только для богослужения. По городам сирийцы занимались промыслами, в сельских областях садоводством и землепашеством, напр., разведением сахарных плантаций. Как раз в сельских областях добились они впоследствии, благодаря своему хозяйственному значению, и большей независимости. По обычаям Иерусалимскаго королевства, там, где они жили густой массой и составляли особыя общины (коммуны), сирийцы имели свои собственные суды (cours de reis—от арабскаго слова reis, т. е. староста) Подобныя же уступки, как сирийцам-христианам, франки сделали и еврейству: и в Иерусалимском королевстве и на Кипре евреи пользовались неограниченной гражданской свободой. В северной части Иерусалимскаго королевства важную долю населения составляли армяне; с выдающимися способностями к торговле они соединяли воинственность, часто рыцарскую, и под властью крестоносцев были по своему положению приравнены к сирийцам.

Земледелие

Паломников и крестоносцев, которые приходили в Палестину из северных, более суровых стран, поражали роскошь и щедрость южной природы в некоторых частях Сирии. Буркгардт из Монте-Сиона, посетивший Восток около 1280 г., хвалит плодородие густонаселенных частей Ливана и Антиливана с их пастбищами, садами и виноградниками; местность вокруг Курдскаго укрепления(3), по его словам, густо заселена крестьянскими дворами, покрыта насаждениями маслин и виноградниками и богата фруктовыми садами, рощами, лугами и водой. Раем показалась ему затем береговая полоса около Триполиса; нигде он не видывал такого количества вина, оливок, фиг и сахарнаго тростнику. Собственно землепашество далеко не было настолько развито, чтобы избавить страну от необходимости ввозить хлеб с Запада. Сеяли, как и теперь, только пшеницу и ячмень, да некоторыя стручковыя растения: бобы, горох, чечевицу. Но зато садоводство достигало здесь высокой степени совершенства. Уже в начале средних веков вина Палестины считались самыми крепкими и благородными при дворе византийских императоров. Буркгардт особенно хвалит лозы на высотах Вифлеема и по скатам Ливана близ Сидона. Маслины произрастали не только в садах на равнине Триполиса и по склонам Фавора; за Иорданом эти деревья попадались еще густыми рощами; самыя оливки собирались главным образом на масло. Из фруктовых деревьев обычными были: фиги, лимоны апельсины, гранаты, миндаль, но для более привычных франкам груш, яблок, вишен и орехов условия почвы и климата были здесь не так благоприятны, и их выписывали из Дамаска. Все побережье и в особенности область Триполиса славились своими плантациями сахарнаго тростника. Франки научились у сирийцев добывать сахар, выдавливая сок из тростника особыми прессами в роде мельниц; для этих работ употреблялись часто магометан-пленники. Тир даже славился своими сахароварнями; отсюда выписал Фридрих II в 1239 году мастеров, чтобы поднять в Сицилии упавшее было там сахарное дело. Франки, как ученики и преемники арабов в Палестине, занялись и насаждением плантаций хлопчатника. Но кажется, эта отрасль земледелия не имела в их руках большого успеха: хлопок из окрестностей Лаодицеи, Бейрута и Аккона ценился всегда ниже привознаго из Алеппо и Амаха (Hamah) и не мог равняться даже с хлопком Армении и Дамаска. Под господством христиан упала и культура бальзамнаго дерева. Петр из Монте-Кассино в плодоносной низине Иерихона нашел еще плантации этих деревьев; стволы надрезывались острыми камнями, и драгоценный сок собирался по каплям. Однако франки внимательнее отнеслись к другим подобным же деревьям, из которых добывались лекарства и благовонныя масла, наприм., мирра, мастика, терпентин. На границе сельско-хозяйственной и собственно промышленной деятельности стояло разведение шелковичных червей, достигшее в Сирии высокой степени процветания еще при господстве византийцев; да и франки знали тутовое дерево уже в южной Италии и Сицилии. Средоточием этого промысла был Триполис, где в конце XIII в. работало не менее 4 тысяч ткацких станков для шелку. К ткацкой промышленности примыкали красильни; в долине Иордана разводилось индиго, а на берегу древней Финикии попрежнему находили знаменитую пурпуровую улитку. Стеклянными произведениями все еще славился Тир.

Сельское население

Но франки не внесли в страну более совершенных приемов хозяйства, разве что только италианския колонии (коммуны) и духовно-рыцарские ордена применяли к разработке своих земель рациональные приемы: вся масса франкскаго рыцарства не шла далее чисто хищническаго отношения к угодьям и приспособлялась к тому строю сельской жизни, который сложился еще до крестовых походов. Поземельныя отношения в сельских областях вели свое начало от порядков, существовавших под византийским владычеством. Арабы-завоеватели сменили только сирийских и византийских помещиков в их власти над землями. Колоны (крепостные), преимущественно сирийскаго происхождения, продолжали нести в пользу арабов повинности, к которым они были раньше обязаны относительно греков или своих единоплеменников. По магометанскому праву, население вновь завоеванных областей должно было платить подушную подать, как выкуп за свою жизнь и свободу, и затем поземельную подать, которая не должна была превышать половины урожая; то население, которое переходило в ислам, попадало еще в более благоприятныя условия и платило только обычную у магометан поземельную десятину. Завоевание Палестины турками ничего не изменило в положении колонов, потому что и среди них господствовали чисто феодальныя отношения: вождь-завоеватель раздавал завоеванныя земли своим полководцам, которые дробили их далее между своими подчиненными. Каждый турок-землевладелец нес военную повинность по отношению к верховному собственнику, от котораго получил землю, а доходы с земли и ея населения давали ему возможность отбывать эту повинность. Поэтому турки, оставаясь чисто военным слоем населения, не вникали в хозяйственные порядки на своих землях, предоставляя их ведению самих оброчных колонов и следя только за правильным поступлением оброка (ренты). Эту оброчную систему хозяйства удержали и рыцари франки.

Немногочисленные крестьяне, переселявшиеся с Запада, представляли в Иерусалимском королевстве исключение по своему сравнительно независимому положению. Чаще всего они становились свободными арендаторами и платили за землю франку-рыцарю деньгами или сельско-хозяйственными продуктами. Сохранилась, наприм., грамота Балдуина III от 1153 г., определяющая условия, на которых Жирар-де-Валанс получил от короля дозволение заселить один хутор (casale) латинскими колонистами: колонисты получали от предпринимателя усадьбу и участок земли в полную наследственную собственность, но должны были зато платить королю с урожая своих полей ¹/₇, с виноградников и садов ¹/₄, а с насаждений маслин даже ²/₃; пятнадцатый хлеб из их хлебных печей принадлежал тоже королю.

Напротив, масса сельскаго населения, оставшаяся от арабскаго владычества, находилась в тяжелой крепостной зависимости и составляло одно целое с земельными участками, на которых жила: сирийский крепостной мог быть даже оторван от семьи, продан, подарен или дан в обмен своим господином. Кипрский юрист Филипп Наварский приравнивает таких крепостных к рабочему скоту или сельско-хозяйственным орудиям; без всяких личных прав они были отданы на произвол рыцарей и фохтов. Различие в религии или, по крайней мере, в расе между господином и вилланом и отсутствие освященнаго временем «обычая» сделали крепостную зависимость на Востоке более тягостной. В тот короткий промежуток времени, когда Ричард Львиное Сердце предоставил Кипр тампльерам, они вызвали возстание сельскаго населения острова, вздумавши, было, обращаться с ним, как со своими колонами в Сирии, т. е. подвергать их побоям и облагать податями. Обыкновенно рыцарский лен распадался для целей хозяйства на хутора, а отдельный хутор (casale) дробился уже на плуги (charrue, carrucata), т. е. участки земли, для ежегодной обработки которых хватало пары волов; к хутору примыкали леса и луга, находившиеся в общем пользовании крестьян, а иногда и виноградники, фруктовые сады, насаждения маслин. Крепостные, обрабатывавшие такой хутор, несли повинности трудом, продуктами земли и даже деньгами. Они доставляли в замок рыцаря кур, яйца, хлеб, мед. Хотя путешественник XIII в. Рубрук (Roubrouque) и отмечает, что сирийские крепостные в общем платили ¹/₃ урожая, но, кажется, никаких твердых пределов для оброка не существовало. Из личных повинностей (барщин) самая тяжелая—работа над проведением и починкой дорог—существовала уже при арабах.

Городское население

Гораздо сильнее был прилив западных переселенцев в города, где прежнее население при первом завоевании было или перебито, или вытеснено на окрайны. Появление крестоносцев изменило весь строй городской жизни. Как раз здесь, однако, чаще всего приходилось сталкиваться и смешиваться различным слоям пестраго населения Палестины. Для промыслов и торговли выходцы с Запада нуждались на первое время в переводчиках, писцах, менялах, маклерах, стряпчих, хорошо знавших местныя условия и обычаи; мелкие промыслы и ремесла тоже остались в руках чужеземцев. Но и по городам завоеватели не сливались с завоеванными, а потому и здесь не могло выработаться никакой цельной гражданской жизни. Люди различных национальностей не могли, напр., свидетельствовать друг против друга в судах. Среди пришлаго населения тоже господствовали рознь и отчуждение между представителями отдельных народностей Запада: французы, немцы, итальянцы продолжали поддерживать связи с родиной и не пускали в городах Палестины таких прочных корней, чтобы во всех соседях видеть сограждан и соплеменников; а у итальянцев и на новых местах жительства тлело старое соперничество между венецианами, пизанцами, генуэзцами и т. д. В Акконе у италианских горожан были отдельные кварталы, у англичан и немцев их собственные улицы и склады товаров; все они жили по обычаям своей родины. По образу жизни франки-горожане, сосредоточившие в своих руках крупную промышленность и заморскую торговлю, резко отделялись от мелких торговцев и ремесленников из среды туземцев. Окруженные рабами и слугами, эти богатые негоцианты добивались иногда привилегий, которыя ставили их почти на одну ступень со знатью, и даже скупали феодальныя земли у обедневших рыцарей, нанимая их же потом за жалованье для отбывания военных повинностей. Поэтому вряд ли показалось чем-либо чрезвычайным, что Балиан д’Ибелен, найдя в Иерусалиме после поражения при Гиттине всего только двух рыцарей, выбрал тотчас же из горожан 50 человек, способных нести военную службу, и посвятил их в рыцари. Но этому привилегированному гражданству не удалось в Палестине добиться коммунальной независимости, по примеру Италии или французских городов. Горожане (burgenses), как члены замкнутой корпорации, называются наряду со знатью и духовенством для Антиохии и Иерусалима уже в грамотах 1135—36 гг. Но такой корпорации не доставало полнаго самоуправления. Может быть, ради военных целей иерусалимские короли и бароны сосредоточивали всю высшую власть над городами в руках своих чиновников. Горожане находились обыкновенно под управлением виконта (вицеграфа), назначеннаго сеньёром города без участия горожан. Ему принадлежали в городе высшая гражданская и военная власти, он или его бальи председательствовал и в Cour des bourgeois. Такая «палата горожан» (cour des bourgeois), как высшее судебное и административное учреждение, состояла из 12 присяжных (jures) горожан, но опять-таки по назначению.

Торговля

Зато горожанам вполне открылось на Восток другое широкое поприще для деятельности—это левантская торговля, посредничество между Востоком и Западом. На берегах Палестины совершался теперь обмен произведений Европы и Азии. Купцы Генуи, Пизы, Амальфи, Монпелье и Марселя спускались обыкновенно со своими судами вдоль западнаго берега Италии до Мессины и после продолжительнаго отдыха держали путь далее на греческие острова: Кандию, Родос, Кипр, откуда уже достигали сирийскаго берега у Тира и Аккона. С другой стороны, сюда же приводили караванныя дороги Востока. Из Багдада шел торговый путь через Эфрат на Ракку и там разделялся на две ветви: одна вела через Алеппо к Антиохии и Лаодицее, другая—южная—кончалась у Тортозы и Триполиса. Город Алеппо был соединен караванным путем с Дамаском, откуда ходили караваны паломников в Мекку. Дамаску, как древнему центру восточной торговли, еще легче было питать рынок товаров на сирийском берегу: знаменитыя затканныя золотом материи и ковры работались на месте в самом городе, а пряности шли сюда из Индии. С Запада на берега Палестины привозились оружие, сукна, лошади, хлеб, а из Сирии грузились обратно фрукты, вина, сахар, хлопок, шелк, шерсть армянских овец и коз. Но особенно важна была для Европы закупка тех пряностей, ароматов и красок, родиной которых были отдаленныя части Азии. Перечень левантских товаров свидетельствует, насколько широко разветвлялась левантская торговля и как глубоко проникала она уже на Восток.

Знаменитая амбра шла из Аравии. Арабы часто находили куски этого твердаго, сероватаго, подобнаго воску вещества, которое при нагревании испускало тонкий аромат. О ея происхождении ходило на Восток много басен—и не удивительно: амбра встречалась то в волнах моря, то на берегу, то среди скал, куда, может быть, заносили ее птицы, а иногда во внутренностях некоторых рыб, проглотивших ароматичные кусочки. В действительности, это было болезненное образование в теле одного китовиднаго кашалота. На Востоке из амбры делали четки, кресты, целыя статуэтки. Бальзамом славился Египет. Здесь в саду, принадлежавшем султану, надрезывалась кора деревца, или обрывались листья, побеги, и собирался драгоценный сок. Этот лучший сорт бальзама раздавался султаном в подарок государям, вельможам и в госпитали; в продажу шел только остаток или то, что садовники выжимали из обрезков. Это ароматичное вещество употреблялось и как лекарство и для целей богослужения, наприм., в св. елее. Гвоздика, как лекарство и приправа, известна была еще со времен каролингов, но она всегда была в два—три раза дороже перца, потому что единственным местом, где росли гвоздичныя деревья, были отдаленные Молуккские острова. Имбирь шел из Индии, а корица из Китая и с Цейлона. Лучший ладан добывался из древесной смолы на Кипре и в Малой Азии, а лучший мускус—в Тибете из сумчатой железы мускуснаго быка (самца кабарги). Мускатный орех доходил, может быть, с Зондских островов, ревень—из Китая сухим путем через пустыни центральной Азии, а перец—с Малабарскаго берега Индии и Цейлона; это была наиболее распространенная приправа: в Средние Века перцем оплачиваются иногда пошлины, но цена его была настолько высока, что низшим классам он оставался недоступным. Шафран и сахарный тростник встречались и в южной Европе, и в Палестине, но лучшие сорта все-таки доставлялись магометанскими купцами из Персии и Египта. На берегах Персидскаго залива открыт был и способ рафинировки сахара, а оттуда арабы распространили его на З. и на В. Вследствие своей дороговизны сахар употреблялся в Средние Века сначала более как лекарство при грудных болезнях, и только позднее пошли в торговлю фрукты в сахаре; впрочем в Византии уже во времена Комненов было в обычае пить воду с сахаром. Наконец, фимиам, ароматичный сок дерева Boswellia, ввозился тоже из Аравии, как и амбра. На ряду с ароматами и пряностями, Восток доставлял и другой москательный товар—краски и всякия смолы. Наприм., растение алоэ (Aloe) произрастало главным образом на острове Сокотора; высушенный сок различных пород алоэ (сабур) употреблялся как лекарство или примешивался к некоторым краскам. Корень галанга, известный как лекарство и горячительная приправа, привозился из Китая и южной Азии. Индиго удачно разводилось ради краски близ Кабула и в Персии, а камфара доходила лишь из Китая, и может быть, с Суматры, где добывались самые хорошие сорта. Кошениль встречалась и в южной Европе, и в Греции, и в Армении на особом виде дуба; это насекомое давало фиолетовую краску. Точно также и марена разводилась как в Европе, так и на Востоке, наприм., в Грузии. Квасцы для крашения, золочения и дубления получались из Малой Азии, камедь—из Индо-Китая и Индии с Коромандельскаго берега: здесь на некоторых породах деревьев тысячами размножалась особая тля (Coccus hacca), протачивала кору ветвей и, смешиваясь с выступавшим на поверхность смолистым соком, придавала ему красный цвет; такая застывшая камедь шла на окраску и полировку. На приготовление лаков и как курево употреблялся и другой смолистый сок деревьев—мастика, добывавшаяся преимущественно на острове Хиосе. Красный сандал, дававший краску, средневековые путешественники находили на Коромандельском берегу, но арабы чаще всего говорят о том желтом и белом сандале (Santalum album), душистое дерево котораго шло на курево; его можно было найти в обеих Индиях. Другое душистое дерево—дерево алоэ (Aquilaria agallocha)—было родом из Индо-Китая; в Китай и Индию оно ввозилось, как курево при богослужении, а в Европе шло на мелкия поделки, наприм., ящички и числилось в списке лекарств. К левантским товарам относили также драгоценные камни, жемчуг, кораллы, стекло, порцелан, слоновую кость, шелк, хлопок, ковры и восточныя ткани. В Египте находили смарагды, в Персии—бирюзу, в Индии—сафиры и алмазы, на Цейлоне—топазы, рубины, гранаты, аметисты, в Персидском заливе и в проливе близ Цейлона—жемчуг. Родиной шелка считался Китай, но в эпоху крестовых походов тутовыя дерева и шелковичные черви разводились и в Средней Азии, и в Персии, и в Сирии, и даже в Сицилии.

Левантская торговля не останавливалась на берегах Средиземнаго моря: из Северной Италии через Альпы товары Востока шли в города Германии: Регенсбург, Нюренберг, Аугсбург, Ульм. В Венеции был громадный склад немецких купцов (Fondaco dei Tedeschi), куда стекались как произведения германской промышленности для вывоза, так и левантские дорогие товары. Для распространения восточных тканей и пряностей по Франции, итальянские купцы посещали не только ея южныя гавани, но и многолюдную ярмарку в Шампаньи. Эта отрасль торговли была так важна для всех европейских народов, что никакия запрещения и ограничения со стороны католической церкви не могли ни остановить ее, ни сократить. Церковь вообще находила предосудительными мирныя сношения с магометанами, а доставку им боевых припасов—прямо таки преступлением. Тщетно однако издавали свои запрещения папы Александр III и Иннокентий III: Венеция, Генуя, Каталония попрежнему снабжали Египет военными материалами. В 1308 г., когда уже было поздно, папская курия запретила, наконец, всякую вообще торговлю с неверными; но никто не обратил на это внимания; эта мера не могла остановить даже позорной торговли рабами. Хотя, по законам Генуи, рабы-магометане с берегов Чернаго моря могли вывозиться в Египет только купцами—магометанами же, однако генуэзские судохозяева обходили закон, отдавая свои корабли в наймы восточным рабопромышленникам. Напротив, продажа магометан на Запад в руки христиан была дозволена: рабы, проданные Кипчакской ордой татар или пленные сарацины из Сирии тысячами попадали на рынки Генуи и Венеции. Даже принимая крещение, эти несчастные не всегда получали свободу.

Монета

Разветвляясь по Европе и Азии, левантская торговля вела к развитию денежнаго хозяйства, обмена различных монетных единиц и вексельных оборотов, вызванных к жизни уже крестовыми походами. Ведь, каждый крестоносец брал с собой деньги в монете своей родины. До сих пор в Палестине находят из эпохи крестовых походов монеты Фландрии, Артуа, Беарна, Прованса, Кастилии, Аррагонии и различных итальянских городов, затем монеты германских императоров и архиепископов Кёльна и Майнца, монеты английской чеканки и византийские типы, отчеканенные норманнами в Неаполе, Салерно и Беневенте. В Палестине крестоносцы нашли уже в обращении греческую и арабскую монету, а бароны вновь завоеванных феодов вскоре стали чеканить свою собственную, по большей части медную и мелкую серебряную монету для обращения в стране. Впрочем, для крупных торговых оборотов, в особенности с Востоком, возникла особая золотая монета—Byzantii sarracenati, чеканившияся в Акконе, Тире, Триполисе. На этом франкском золоте вычеканены были арабския надписи из корана с именами калифов и годов геджры. Чеканка «сарацинских бизантиев» составляла привилегию венецианцев. С Людовиком IX прибыл в Св. Землю папский легат—кардинал и епископ Тускулума Эдд де-Шатору; он нашел, что обращение в стране монеты с надписями из корана составляет оскорбление для христианства и идет в разрез с целями крестовых походов; поэтому он под страхом отлучения от церкви запретил их употребление. По его ходатайству, папа Иннокентий IV подтвердил это запрещение. Дабы торговыя сношения с Востоком не терпели ущерба от недостатка подходящей монеты, венецианцы продолжали чеканить золото по арабским образцам и с надписями арабскими буквами, однако по своему содержанию эти надписи стали теперь христианскими: в середине монеты можно найти даже крест. Обилие сортов денег вело к развитию промысла менял и понятию денежнаго курса, т.-е. пропорции, в какой обменивались различные сорта монеты. Для перевода в Палестину больших сумм денег стали употреблять векселя и тратты (т. е. переводы суммы денег, внесенной, наприм., банкиру в Генуе в одной монетной единице, на другого банкира в Палермо с уплатой в иной монете). Банкирскими операциями, связанными с крестовыми походами, занимались в больших размерах тампльеры. Когда сир де-Жуанвиль получил приказание взять у тампльеров сумму в 30 тысяч ливров, которой не хватало для выкупа Людовика Св., то он силой проник в сокровищницу магистра ордена и овладел заимообразно вкладами богатых паломников и крестоносцев, положенными туда на хранение. Но храмовники не только принимали вклады, но и давали взаймы: у них занимали Людовик VII и Генрих III Английский; но круглыя суммы, проставленныя в долговых росписках, наводят на мысль, что ссуды делались за процент, которые ради тайны приписывались к капиталу. Через посредство духовно-рыцарских орденов переводились в Палестину и пожертвования, собранныя на Западе римской церковью в пользу крестоносцев.

Италианские колонии

Левантская торговля вызвала к существованию целую сеть европейских колоний на берегах Сирии, Архипелага и Чернаго моря. И в торговле и в городской жизни Палестины видная роль выпала на долю генуэзцев, пизанцев и венецианцев. В 1097 г. генуэзцы на 12 галерах вошли в гавань св. Симеона и помогли своим флотом крестоносцам при осаде Антиохии; за эти услуги Боэмунд пожаловал им в городе 30 домов, церковь св. Иоанна, базар (фондако) и фонтан. Во время осады Иерусалима в 1099 г., предприимчивые генуэзцы были со своим флотом в Яффе и поддерживали оттуда крестоносцев; они же завоевали для короля Балдуина в 1101 г. город Арзуф и Цезарею, а в 1104 г. Аккон (С. Жан д’Акр). В награду генуэзцы получили в собственность третью долю каждаго из этих городов с соответствующей частью подгородной области, кроме того, в Акконе одну треть с пошлин, собиравшихся в гавани, а в Иерусалиме и Яффе—особые кварталы и, наконец, право на одну четверть в каждом городе, который падет с их помощью. Генуэзцы потребовали у Балдуина позволения прибить в абсиде (нише) церкви Гроба Господня позади главнаго алтаря доску, на которой золотыми буквами вырезано было перечисление всех пожалований короля. Менее счастливы в приобретении колоний были пизанцы; зато венецианцы с течением времени оставили позади себя все другие италианские города по умению извлекать торговыя выгоды из помощи, оказываемой крестоносцам. В 1100 г. они пристали на 200 судов к гавани Яффа и заключили с Готфридом Бульонским договор, по которому блюститель Гроба Господня предоставлял им в каждом городе королевства церковь и место, удобное для рынка, и полную свободу от пошлин; кроме того, в каждом городе, который будет взят с их помощью в ближайшую компанию, они должны были получить треть в полную собственность; так возникла впоследствии их цветущая колония в Сидоне. В царствование Балдуина II за новую помощь против неверных Венеция добилась и новых льгот; по договору 1123 г., венецианцы в Иерусалиме получили квартал, равный владениям самого короля, а в каждом городе королевства вообще целую улицу, базарную площадь, церковь, баню и пекарню, полную свободу от всяких ввозных и вывозных пошлин и, наконец, в первых двух городах, которые будут завоеваны у неверных, им и на этот раз обещана была треть. Следующей весной пал Тир, и обещанная треть тотчас же была выдана венецианцам; правда, для защиты города они должны были доставлять воинов пропорционально своей трети. Укрепленное положение Тира давало Венеции большое преимущество перед ея соперниками—Генуей и Пизой. Торговыя колонии италианских горожан в береговых городах Сирии назывались официально коммунами, хотя колонисты и не имели независимаго самоуправления. Дома, склады для товаров (fondaco), базарныя площади, лавки, церковь и все, что вообще составляло коммуну, не принадлежало жившим в ней гражданам, а составляло общественную собственность их государства на Западе, т. е. Венеции, Пизы и Генуи, которыя и предоставляли угодья колонии только во временное пользование за известную плату. Поэтому и высшия должностныя лица в коммунах назначались метрополией. Первоначально эти чиновники назывались виконтами, впоследствии у генуэзцев и пизанцев консулами, а у венецианцев—бальи (bajulos—bailo). Еще позднее, над всеми колониями одной и той же области ставился обыкновенно только один консул или бальи, который и жил в главной коммуне. Венеция, наприм., назначала в Сирию одного главнаго бальи из знати, который жил в Акконе (Bajulus Venetorum in Accon, in Tyro et in tota Siria и т. п.); ему бывали уже подчинены бальи в Тире и консул в Бейруте. Исключительное положение таких коммун сказывалось преимущественно в судопроизводстве: члены коммуны по гражданским и мелким уголовным делам не подлежали суду палаты горожан всего города, а своим собственным присяжным, под председательством виконта коммуны. Но для италианских городов были важны не только их кварталы в приморских гаванях Сирии, но и те подгородныя сельския области, которыя к ним примыкали. Эти земли распадались на отдельные хутора (casale), обрабатываемые крепостными сирийцами под наблюдением гастальдионов (приказчиков); здесь разводились виноградники и плантации сахарнаго тростника. Венеции, наприм., в половине XIII в. принадлежало вокруг Тира около 80 казалий. Коммуны-землевладельцы представляли резкую противоположность окружающему чисто-феодальному строю общества XII в.

Смешанная культура

В Иерусалимском королевстве смешались не только племена, но и их языки и культуры. Литература, костюм, образ жизни крестоносцев и колонистов Сирии носил отпечаток взаимодействия Востока и Запада. Из Палестины эти заимствования и новшества быстро заносились в Италию и Францию. Средневековый французский язык обогатился теперь словами арабскаго происхождения. Наприм., в горной области на С.-В. от Триполиса держалась фанатичная магометанская секта, истреблявшая своих противников посредством тайнаго убийства; членов ея звали курильщиками конопли (гашишин): отсюда пошло французское слово assassin, как название для убийцы вообще. Фисташка и лимон среди плодов, мусселин (от Мосула) и дама (от Дамаск) среди тканей, кафтан и бурнус среди одежд вели свое происхождение из обиходной речи Востока. Одно заимствование оказало впоследствии важное влияние на вооружение войска—это восточный арбалет. Еще в 1097 г. крестоносцы не знали его и бежали от турок, вооруженных арбалетами, а в 1139 г. второй Латеранский собор грозил уже отлучением тем, кто будет употреблять это магометанское оружие против христиан; очевидно, что одно время арбалет по необходимости был дозволен, но только крестоносцам в их борьбе против неверных. Глубже, нежели внешния заимствования, отразилось на личности колонистов то, что они пережили в эпоху крестовых походов, и весь тот склад восточной жизни, природы и мысли, который окружал их изо дня в день на новой родине. Грандиозныя события подняли уровень исторической и географической литературы. Первыя историческия сведения записали сами участники крестовых походов—провансалец Раймунд Агильский, Фульк Шартрский или наприм., какой-нибудь норманский рыцарь из отряда Боэмунда Тарентскаго; такия записи живо передавали религиозное одушевление первых крестоносцев или, по крайней мере, точно изображали самыя события перваго похода. Затем появились обширные исторические труды, которые сплетали отдельные разсказы в одно художественное произведение. Таков был труд архиепископа тирскаго Вильгельма. Вильгельм родился, вероятно, в Иерусалиме около 1130 г. Продолжительными научными занятиями на Западе он подготовил себя к духовной должности, но в отличие от других хроникёров-клериков Вильгельм Тирский в совершенстве владел греческим и даже арабским языком и, кроме отцев церкви, хорошо знал античных латинских поэтов, оратора Цицерона и историка Ливия. Чтение дало ему художественные образцы, а сама жизнь—более широкие взгляды на события. Как лицо, близкое к королю Амальриху, как воспитатель и (с 1174 г.) канцлер его сына Балдуина IV, Вильгельм Тирский бывал и при дворе Византийскаго императора Мануила, и в Иерусалиме, и в Риме. Его литературныя произведения были так же разнообразны, как и его деятельность. Во время управления папы Александра III ему поручено было изложить прения и постановления Латеранскаго собора 1197 г., в котором он сам принимал участие, а король Амальрих воодушевил его написать (не дошедшую до нас) историю магометанских государей с появления пророка и доставил ему нужные арабские источники. Разсказывая историю крестовых походов (Historia Rerum in partibus transmarinis gestarum), Вильгельм Тирский не обнаруживает ни особой ненависти к исламу, ни наивнаго увлечения воинскими подвигами, как хроникёры, участвовавшие в первом крестовом походе. В возникновении крестовых походов он видит непосредственное вмешательство Провидения в дела людей, но раз движение началось, оно, по изложению Вильгельма Тирскаго, повинуется уже естественным законам причины и следствия, а победы и поражения часто объясняются человеческой доблестью и слабостью. Архиепископ любит Иерусалимское королевство, как свою родину, но в суждениях о его истории не увлекается иллюзиями энтузиастов, а произносит эти суждения по соображениям политики и военнаго искусства. Пребывание в колониях давало еще более географам: в трудах арабских и греческих ученых они находили теорию, а из уст магометанских и христианских паломников, купцов, миссионеров черпали живые разсказы об отдаленных окраинах Азии. Путешествия Рубрука и Марко Поло естественно вытекали из сношений с Востоком, установленных французскими королями и италианскими коммунами во время крестовых походов. Под влиянием арабских переводов пробуждался здесь на Востоке интерес к греческим классикам, в особенности к Аристотелю и Птоломею.

Крестовые походы привели к последствиям, неожиданным для их руководителей: они подорвали те основные взгляды западнаго человечества, которые вызвали в конце XI в. самую борьбу с Востоком. Вместо вражды к исламу в пределах Иерусалимскаго королевства, установились мирныя сношения с магометанами. Франки среди благословенной южной природы подпали обаянию утонченной и жизнерадостной арабской культуры, направленной к изучению и наслаждениям земной жизни и видимаго мира. Географический горизонт расширился за пределы Средиземнаго моря. Узость воззрений римской церкви, отождествлявшей себя с церковью христианской вообще, становилась очевидной, когда крестоносец видел греко-православные храмы в Византии или богослужение древне-христианских сект в Сирии. Античной языческой культурой веяло на него и от архитектурных памятников, и от устной речи греческаго населения, и из литературы арабов, усвоившей себе в переводах древне-классическую философию и науку. Даже смешение разнообразных племен в одном общем предприятии вместо обезличения человечества под мировой властью пап повело к сознанию своей национальности, а живая человеческая личность, освободившись от влияния и надзора среды, научалась предъявлять к жизни свои собственныя требования. В Палестине зарождался тот процесс брожения, который к XIII в. охватил всю культурную массу Западной Европы и породил первые проблески Возрождения (Ренессанса, Trecento). В этом историческая заслуга сирийских колоний, основанных крестоносцами-купцами и рыцарями: оне вырабатывали новую закваску для европейских метрополий. Историческая жизнь дает, однако, в итоге не только новыя идеи, но и новые типы людей для их осуществления: как раз эти восточныя колонии и левантская торговля питали в течение столетий торговые и промышленные города Италии, граждане которых явились носителями идей Возрождения.