XXXVII. Андроник Комнин

I

Задачи Византийской империи в XI веке

В конце XI века на византийский престол вступил император Алексей I Комнин. Его царствование начинает собою столетний период, который не без основания считают последним веком блеска и могущества Византии,—период, неразрывно связанный с именем Комнинов. Энергичный, предприимчивый и неутомимый Алексей в течение своего почти сорокалетняго правления (1080—1118) сумел упрочить престол за своим потомством, искусно справившись с значительной частью тех задач, какия в его время предстояли византийскому императору. А задачи эти были не легки.

С прекращением (в начале XI века) мужской линии македонской династии для Византии наступила смутная эпоха. Целые полвека престолом распоряжались то императрицы, вместе с своею рукою передававшия его людям, которые удовлетворяли более их личным вкусам, чем потребностям государства(1), то знать, сложившаяся уже к этому времени в могущественную землевладельческую аристократию, то войско. Частыя и неожиданныя смены императоров(2) вели к разстройству правильнаго хода государственнаго управления, к уничтожению дисциплины в войске. Важныя должности в центральном и областном управлении часто попадали в руки людей, случайно возвысившихся и мало пригодных для своего назначения. Между начальниками войск, разсеянных по провинциям и нередко своим вмешательством помогавших возведению и низвержению императоров, попадались люди, подчас готовые не признавать совершавшияся в Константинополе перемены, сопротивляться новым, неожиданно появлявшимся императорам и даже, при удобном случае, попытаться захватить престол в свои собственныя руки. Государственное казначейство было истощено—в значительной мере тратами императоров на своих любимцев и любимиц или на тех, чьею приверженностью им приходилось дорожить; а между тем доходы получались туго, так как многия провинции были опустошены и разорены иноземными вторжениями и междоусобными войнами, наполнявшими эпоху, предшествовавшую воцарению Алексея.

Внешнее положение государства было также очень тяжелое. С севера угрожали империи как славянския племена Сербии и Далмации, так еще более печенеги, за которыми с тыла надвигались половцы (куманы). С запада для Византии являлась страшная опасность в лице италианских норманнов, стремившихся завладеть землями империи и мечтавших об основании государства в Малой Азии. Наконец, самый опасный враг надвигался с востока. Сельджукские турки, двинувшись в конце X века с первоначальных мест своего поселения между Сыр-Дарьей и Аму-Дарьей и распространившие постепенно свою власть на значительную часть Ирана и Месопотамии уже около половины XI века, при императоре Константине Мономахе, столкнулись с византийцами в восточных провинциях Малой Азии(3). Среди неурядиц 50—70-х годов XI века, быстро сменявшиеся императоры не могли сдержать напора страшных кочевников, и богатыя малоазийския области, доставлявшия империи наибольшие доходы и лучших солдат, стали добычею турок. Они надвигались все далее и далее на запад, безпощадно истребляя население, опустошая цветущия местности, превращая возделанныя поля в луга и пастбища. К началу царствования Алексея турки успели уже из Месопотамии продвинуться в Сирию, Киликию, Каппадокию, Ликаонию, Фригию, проникали в Вифинию и Мизию, простирая свои набеги и распространяя свои владения до самых берегов Мраморнаго моря, а затем в первые годы правления Алексея захватили даже западные берега полуострова,—древнюю Лидию и многие из Спорадских островов(4).

Алексей Комнин

С замечательной настойчивостью и неутомимостью обратился Алексей к исправлению того положения, в каком застал государство. Главное свое внимание при этом он обратил на охрану империи от внешних врагов. Почти все его царствование прошло в борьбе против них, в борьбе, которая велась столько же оружием, сколько хитрыми приемами византийской дипломатии. Алексей совершил несколько походов против печенегов и половцев и, несмотря на отдельныя неудачи, сумел, в конце концов, с замечательной ловкостью разъединивши кочевников, действовавших сначала вместе, оградить от них империю на довольно долгий срок. Ради защиты Византии от грознаго норманна Роберта Гвискарда, котораго византийцам не легко было одолеть одним своим оружием, Алексей возбуждал к возстанию против него обитателей южной Италии и сближался с враждебными норманнам венецианцами и императором Генрихом IV. Наконец, напор турок был в некоторой мере ослаблен движением участников перваго крестоваго похода, и благодаря этому Алексею удалось вернуть многия земли, так что к концу его царствования за Византией оставалось северное побережье Чернаго и Мраморнаго морей(5); а борьба с турками в свою очередь отвлекала крестоносцев от нападений на Византию, уже тогда казавшуюся заманчивой добычей для западных искателей приключений, славы и богатств.

Непрерывная борьба с внешними врагами лишала Алексея возможности посвящать много времени и внимания внутренним делам, он редко бывал в столице и даже в виду этого в начале царствования официально передал внутреннее управление своей матери. Но самая внешняя борьба была возможна только при известных внутренних мерах. Прежде всего необходимо было упрочить за собою власть, захваченную силой(6). Для этой цели, Алексей постарался стать в хорошия отношения к духовенству‚ а это было вначале не трудно для человека, всегда выказывавшаго себя ревностным поборником православия и непримиримым противником ересей. Еще важнее было заручиться преданностью светской‚ военной и придворной аристократии. Но Алексей не думал достигнуть такой преданности дарованием знати каких-нибудь прав и привилегий, которыя могли бы стеснять его власть. Он только постарался привлечь на свою сторону небольшое число самых крупных и могущественных представителей аристократии (особенно тех, с которыми был связан родством), давая им почетные титулы(7), награждая их землями и доходами с городов. Войско состояло в громадной части из иноземных наемников, от которых нельзя было ждать патриотической преданности, и потому, несмотря на всю энергию и популярность Алексея, как полководца, главным средством для поддержания верности и дисциплины было хорошее содержание солдат, хорошая оплата военной службы. Дипломатическия сношения, привлечение на свою сторону союзников требовали также больших денежных затрат. Хорошее состояние финансов было, таким образом, необходимо для успеха внешней борьбы, и Алексей, более или менее укрепившись на престоле, не стеснялся затем уже никакими средствами, чтобы наполнять государственное казначейство: он распоряжался по своему усмотрению богатыми имуществами церкви, сокращал размеры жалованья и наград чиновникам, облагал население новыми налогами, развивал систему монополий, выпускал монету плохого качества. Не удивительно, что эти меры вызвали к концу его царствования недовольство в Византии как среди аристократии, властолюбивыя стремления которой он всячески старался ограничить, так и среди духовенства, затронутаго в своих материальных интересах, и низших классов, угнетенных налогами. Не удивительно также, что его хитрая, иногда, может быть, слишком двоедушная дипломатия стяжала ему нелестную репутацию обманщика и изменника, особенно у крестоносцев и западных историков перваго похода. Но, во всяком случае, деятельность Алексея имела в виду насущныя нужды государства, и благодаря ей преемник и сын Алексея Иоанн нашел при вступлении на престол и войско, и финансы, и внешния дела государства в гораздо лучшем положении, нежели Алексей.

Иоанн

Император Иоанн (1118—1143) с большим успехом продолжал политику, начатую отцом. Он также обращал главное свое внимание на хорошее состояние казначейства и войска и на внешнее положение государства. Он удачно боролся с печенегами, которые снова решились перейти Дунай и потерпели от Иоанна такое поражение, что имя их почти исчезло с того времени в истории. С неменьшим успехом действовал он в течение всего царствования против турок, возвращая один за другим занятые ими города и провинции Малой Азии(8). Благодаря тому, что Иоанн развивал свою деятельность на прочном основании, созданном Алексеем, ему сравнительно легко давались—особенно при его бережливости и замечательных военных способностях—все эти успехи; а эта легкость успехов неудержимо влекла к расширению задач внешней политики, к созданию заманчивых, хотя и трудно выполнимых планов. Правда, и Алексей Комнин был не чужд широких замыслов: и он мечтал о возстановлении древних пределов государства, и он разделял никогда не умиравшее в Восточной империи воззрение, что византийские императоры—единственные законные императоры, которым должна принадлежать власть над Италией, и что перенесение титула римских императоров на франкских и германских королей есть несправедливость и насилие против «Новаго Рима»; и он готов был поддерживать притязания Византии, с одной стороны, на земли, захваченныя крестоносцами в Сирии и Палестине, а с другой,—на Италию. Но затруднительное положение, в каком Алексей нашел империю, необходимость в течение всего царствования бороться против близких врагов и опасностей не позволяли ему почти ничего делать для осуществления этих притязаний. Это было уже доступнее для Иоанна, который в конце царствования вместо того, чтобы окончательно укрепить за собою отнятыя им и Алексеем у турок и драгоценныя для империи провинции Малой Азии, стремился к распространению своей власти далее, на Сирию и Палестину. Он прошел в отдаленную Киликию и уже собирался идти на Иерусалим, чтобы, с одной стороны, помочь королю Фульку против турок, а с другой, подчинить короля своему суверенитету, когда, случайно ранив себя на охоте отравленной стрелою, умер весной 1143 года.

Мануил

Его наследник, император Мануил (1143—1180) нашел финансы и войско не в худшем состоянии, чем Иоанн, а внешния дела в значительно лучшем. Ему ничто уже не мешало приступить к осуществлению широких политических планов, а он еще притом был человек склонный к грандиозным фантазиям, до крайности увлекавшийся мечтами о славе и величии Византии и своего имени.

Мануил направил все свои стремления на Запад, пренебрегши гораздо более важными восточными малоазийскими делами. Громадную часть своего царствования провел он в самых разнообразных военных и дипломатических предприятиях, имевших одну конечную цель—возстановление византийскаго господства в Италии и признание в ней Мануила императором. Он вступал в сношения то с Гогенштауфенами, то, видя, что интересы их расходятся,—с италианскими городами, с папой и даже с норманнами; он захватывал области в Италии, вмешивался в борьбу папы и италианских городов против Фридриха Барбаруссы, помогал возстановлению Александра III на престоле св. Петра и даже предлагал папе гигантский план объединения стараго и новаго Рима путем соединения империи и церкви,—словом, являлся, по выражению одного новейшаго историка, в течение целаго ряда лет центром тогдашней всемирной политики. Но эта блестящая роль со всеми ея военными предприятиями и дипломатическими комбинациями, стоившими громадных денег, не приносила никаких положительных результатов и только влекла за собою целый ряд последствий, справедливо возбуждавших недовольство среди византийской знати и народа.

Прежде всего, недостаточное внимание императора к восточным делам позволяло усиливаться самому страшному врагу Византии в Малой Азии—иконийскому султану.

Пристрастие Мануила к Западу

Далее, постоянныя сношения с Западом вели к тому, что Мануил, воспитанный отчасти в духе западнаго рыцарства, связанный разнообразными отношениями с западными императорами и французскими королями, оказывал людям западнаго происхождения—«латинянам»—слишком много предпочтения перед византийцами, которые гордо называли себя «ромэями», римлянами, а западных пришельцев—«варварами». Младший современник Мануила, историк Никита Акоминат жалуется, что император окружал себя иноземцами, тратил на них массы денег, так что они собирали громадныя сокровища, точно «вельможи у великих народов», а между тем это были люди, лишенные всякаго образования, почти не умевшие говорить по-гречески. «И доверяя больше всех таким людям, как самым верным и преданным слугам, он не только поручал им высшия должности, но и ставил их во главе судебных учреждений, где не скоро освоиваются с делами даже и люди, специально изучавшие право».—«Если нужно было (как это часто случалось) произвести опись какой-нибудь провинции (с целью податного обложения), то и в таких делах подобные люди предпочитались людям более способным; а если иногда и присоединяли к ним «благороднаго ромэя», образованнаго и талантливаго, то только для того, чтобы производить перепись и определять, с каких статей собирать налоги; собирал же деньги и прикладывал печати к тюкам, предназначенным для отсылки императору, варвар». Такое недоверие и пренебрежение императора к ромэям вызывало в них равнодушное и небрежное отношение к делу сбора податей, благодаря чему в казну доходила только малая часть сборов, остальное же оставалось в руках варваров(9). В связи с такими действиями императора стояли и другия, вызывавшия неменьшее неудовольствие. Тратя на своих фаворитов и фавориток и всего более на «латинския толпы» (Λατινικαι ομηγυρεις) массы денег, император собирал в свою казну, «как воду в водохранилище», и те деньги, которыя должны были идти на содержание войска, а потребности войска удовлетворял поборами с населения, носившими скромное название добровольных приношений (δωρεαι). При прежних царях такия приношения лишь изредка служили наградой тем, кто особенно отличился в борьбе с неприятелем. Теперь же, благодаря раздаче их всем без разбора, с одной стороны, утрачивалось для солдат побуждение к военной доблести, а с другой, разорялись провинции, так как ненасытные солдаты не только отнимали у провинциалов деньги, но и «снимали последнюю рубашку». А так как при этом еще вербовки производились небрежно, без всякаго испытания, то в солдаты поступал всякий, кто хотел, и кому тяжело было отбывать государственныя повинности: портные, конюхи, каменщики, кузнецы, и этим людям отводили земли, с населения которых они брали денежные сборы. Таким образом, иногда почтенному ромэю, опытному в военном деле, приходилось платить подати какому-нибудь «презренному полуварвару», не имевшему понятия о том, что такое боевой строй. Все это вело к совершенному разорению провинций.

Венецианцы

Недовольство сближением императора с Западом, с людьми «латинскаго рода», возникавшее в придворных и чиновных кругах, распространялось, таким образом, и дальше, сообщалось в провинции, передавалось всему населению. Для торгово-промышленнаго класса, особенно в столице, был еще один очень важный повод к недовольству. Вмешательство в италианския дела и в особенности борьба с норманнами требовали значительных морских сил, а между тем собственный военный флот Византии был очень слаб. Поневоле приходилось искать морских союзников. Это обстоятельство и привело империю к сближению с Венецией. Уже Алексей I в борьбе с Робертом Гвискардом обратился, как замечено выше, к помощи Адриатической республики. Но венецианцы дорого продавали свои услуги. В 1082 г. был заключен договор, по которому империя получала право располагать венецианским флотом для защиты своих береговых областей, но зато предоставляла республике не только безпошлинно торговать в империи, ввозить и вывозить товары, но и основывать фактории и поселения в главнейших торговых городах империи, не исключая столицы(10). Этот договор, дававший средства для могущественнаго развития венецианской торговли в империи и на отдаленном Востоке, помог Венеции сделаться в XII в. первостепенной морской державой, но Византии он оказал очень мало услуг. Служба венецианцев империи была часто ненадежна, помощь их не отвечала ожиданиям и нуждам византийскаго правительства, а привилегии, данныя республике, естественно, должны были оказывать вредное влияние на промышленность и торговлю империи и вызывать неудовольствие торгово-промышленнаго класса. Не удивительно поэтому, что впоследствии и сам Алексей и его преемники не раз пытались освободиться от тяжелаго договора и ограничить созданное им преобладающее торговое значение Венеции. Но эти попытки не достигали цели. Заключенный в конце царствования Алексея договор с пизанцами, предоставлявший им некоторыя торговыя льготы, хотя и не такия значительныя, как венецианцам, возбудил большое недовольство последних, а когда император Иоанн при своем вступлении на престол попытался было отказаться от подтверждения договора 1082 г. и затем в 1123 г. изгнал венецианских купцов из Константинополя, то венецианцы начали нападать на острова Ионическаго моря и Архипелага, на города Пелопоннеса и предавать их грабежу и пожарам, так что, в конце концов, Иоанн, не имея достаточнаго флота для борьбы с республикой, должен был пойти на уступку: в 1126 г. им были подтверждены прежния привилегии Венеции. Жители лагун снова наводнили империю и в особенности Константинополь. Одержанная победа располагала венецианцев, которые и раньше, по словам византийскаго историка Иоанна Киннама, «обращались с гражданами, как с рабами», к еще большей заносчивости и высокомерию, «потому что,—замечает Киннам,—высокомерие, видя свои успехи, доходит обыкновенно до безумия. И действительно, венецианцы многим знатным и близким по родству к царю лицам наносили удары и жестоко оскорбляли иными способами».—«Так продолжали они поступать,—говорит он далее,—и во времена царя Мануила, когда женаты были уже на римлянках и жили в домах своих жен, подобно другим ромэям, следовательно, вне назначеннаго им от царя пребывания» (т. е. вне отведеннаго для них при Алексее квартала)».—«Они начали не только презрительно относиться к ромэям,—добавляет Никита Акоминат,—но и пренебрегали распоряжениями и повелениями императора». Не довольствуясь такого рода выходками, венецианцы позволяли себе производить настоящия смуты в столице: один раз (в 1162 г.) вместе с пизанцами, другой раз (1170 г.), кажется, уже вполне самостоятельно, они устроили побоище с генуэзцами, которым Мануил также предоставил торговыя льготы. По словам Киннама, это второе побоище сопровождалось даже разрушением домов в генуэзском квартале. На требование Мануила возместить убытки, причиненные генуэзцам, венецианцы отвечали отказом. Тогда Мануил, к большой радости населения, решил захватить в определенный день всех находящихся в империи венецианцев и конфисковать их имущество. В ответ на это, Венеция вооружила большой флот, который опустошил Далмацию, напал на Эвбею и, остановившись затем у Хиоса, завел с Мануилом переговоры о выдаче захваченных им венецианцев. Впрочем, флот должен был вернуться в Венецию, ничего не добившись, так как среди экипажа началась страшная чума, занесенная потом и в Венецию. Но в 1175 г., когда злейшему врагу Византии (впоследствии дожу) Энрико Дандоло,—по разсказам современников, изменнически ослепленному во время пребывания при византийском дворе в качестве посла,—удалось заключить союз с сицилийским королем Вильгельмом II, Мануилу, как раньше Иоанну, пришлось уступить: он заключил с венецианцами договор, по которому возстановлялись все их прежния права и в возмещение убытков уплачивалась значительная сумма денег. Снова Византия была наводнена западно-европейскими купцами, подрывавшими византийскую торговлю, и взаимное раздражение и недоверие византийскаго торговаго класса и купцов-латинян достигло крайняго напряжения.

Война с Килидж-Арсланом

Таким образом, к концу царствования Мануила в различных слоях византийскаго общества проявлялось значительное недовольство положением дел. Разнообразное по своему происхождению и по своим проявлениям, оно сводилось, в конце концов, к одному: к тому, что царь увлекается фантастическими, безполезными планами, мечтает только о Западе, сближается с ним, жертвует для него насущными нуждами государства, окружает себя западными людьми, от которых нет житья ромэям; все беды происходят от этого увлечения Западом. О необходимости изменить политику, уделять больше внимания внутренним делам, заботиться об ограждении спокойствия и благосостояния населения и бороться с более близкими врагами, чем германский император или норманны,—о всем этом к концу царствования Мануила говорили все громче и громче. Большинство ромэев осыпало царя «насмешками за то, что он по самолюбию питает чрезмерныя желания и устремляет взоры на края земли, пускается на дела, необузданныя и смелыя, выступает далеко за пределы, установленные прежними царями, и издерживает совершенно безполезно деньги, которыя собирает, изнуряя подданных и истощая их необычными поборами и податями».

В последние годы Мануил, повидимому, сам понял свои ошибки и решил более серьезно заняться восточными делами, недостаточное внимание к которым вызывало то, что турки все более и более проникали к западу, все более и более распространяли и укрепляли свое владычество в Малой Азии. Особенно грозными стали они, когда иконийский султан Килидж-Арслан II усилился на счет каппадокийских, понтийских и пафлагонских турецких владетелей и объединил под своею властью значительную часть полуострова. Против Килидж-Арслана Мануил и предпринял войну в 1176 году. Но война эта, начатая без достаточнаго знания дела, кончилась очень печально: в 1177 году в горном проходе около Мариокефала (в древней Фригии, недалеко от Келен) византийское войско, по неосторожности императора, было окружено турками и чуть не поголовно истреблено в теснинах, где нельзя было двинуться ни взад, ни вперед. «Ромэев избивали, как ягнят в хлеву»; принужденные бороться среди оврагов и ущелий, всадники вместе с лошадьми летели в пропасть. Сам Мануил подвергался опасности быть убитым или взятым в плен; после избиения войска он думал даже о бегстве. Переговоры, которые завязались с Килидж-Арсланом, окончились позорным для царя миром: он обязывался срыть крепости Дорилею и Сувлей (во Фригии), не задолго перед тем возстановленныя, чтоб сдерживать напор турок на западную часть Малой Азии. Невыполнение этого условия относительно Дорилеи повело к новым нападениям турок; они опустошили всю долину реки Меандра и проникли почти до Архипелага.

Алексей II

Все эти обстоятельства могли только усиливать брожение в Византии. Со смертью Мануила, когда в итоге блестящаго на вид царствования оказалась полная необезпеченность государства от внешних врагов и внутреннее разорение, естественно, большинство, раздраженное против «западных» людей и не замечавшее, что и Запад угрожает немалыми опасностями, находило, что некуда идти далее по начатому пути, и что надо повернуть на иную дорогу: надо оградить государство от более близких опасностей и позаботиться о его внутреннем благосостоянии. Эта задача представлялась как поворот к политике «противозападнической». А между тем от лиц, ставших во главе правления после смерти Мануила, нельзя было ждать такого поворота. За малолетством сына Мануила, Алексея II, власть сосредоточилась в руках регентши, вдовы Мануила, Марии, дочери Антохийскаго князя, «латинянке», ненавистной ромэям уже по одному своему происхождению да, кроме того, «совершенно неспособной к личному ведению государственных дел». Все управление она передала в руки одного из родственников Мануила, протосеваста Алексея, человека тоже малоспособнаго, но пользовавшагося личным расположением императрицы. Алексей, как и многие другие из придворной знати, больше думал о личной карьере и захвате власти в свои руки, чем о нуждах государства и желаниях народа; для крутого поворота в политике этот развращенный, изнеженный, двоедушный и деспотичный человек был совершенно непригоден; он, к тому же, не пользовался расположением византийской знати: наиболее крупных и именитых представителей ея оскорбляло и раздражало его возвышение не по заслугам, и потому протосевасту приходилось искать себе опоры главным образом в тех же ненавистных Византии иностранцах. Тогда в столице стало все чаще и чаще повторяться имя того, кто один, по мнению патриотов, мог понять задачи времени и повернуть Византию с пути, ведшаго ее к неминуемой гибели, но кто был тогда вдали и от правления и от столицы. Это был Андроник Комнин.