II

Исаак Комнин

Из рода Комнинов самым близким к императору Иоанну в начале царствования был его брат, севастократор(1) Исаак. Воцарение Иоанна совершилось не совсем спокойно. В августе 1118 года, когда умирал император Алексей, его жена, императрица Ирина, усердно хлопотала о том, чтобы осуществить свой давний замысел: поставить во главе государства вместо нелюбимаго ею Иоанна его старшую сестру, знаменитую Анну Комнину, и ея мужа, кесаря Никифора Вриенния. Повидимому, партия Ирины и Анны была довольно сильна: Иоанну, несмотря на то, что он уже при жизни отца носил пурпурныя туфли(2) и был называем царем, пришлось прибегать к уловкам и исключительным мерам; дело не обошлось даже без столкновения сторонников Иоанна с дворцовой стражей. В это-то критическое для молодаго императора время Исаак решительно стал на его сторону. Это участие Исаака, повидимому, сильно помогло Иоанну: по словам хорошо осведомленнаго историка, Исааку был обязан Иоанн «исключительно или главным образом» своим вступлением на престол. Не удивительно поэтому, если «казалось, что Иоанн, будучи неразлучен с братом, точно сросся с ним и дышал одним дыханием, разделял с ним и трапезу и седалище». Но впоследствии отношения между братьями круто изменились: по словам Никиты Акомината, из-за какого-то ничтожнаго огорчения Исаак разошелся с братом, убежал из пределов империи, скитался среди разных народов, побывал, между прочим, у иконийскаго султана, всюду подбивая к нападению на римские пределы, очевидно, с целью свергнуть Иоанна и занять его место. Затем братья временно примирились, и Исаак вернулся в Константинополь, но к воцарению Мануила мы застаем его в ссылке в Ираклее Понтийской, где он содержался за то, что снова «стремясь к царствованию, не переставал строить Иоанну козни за кознями». Освобожденный Мануилом, он, однако, и впоследствии не оставлял своих замыслов, сохранив за собой навсегда репутацию неблагонадежнаго человека, вечно таящаго желание завладеть престолом. «От него это желание,—замечает современник,—как отцовское наследие перешло к его детям».

Судьба и характер двоих сыновей Исаака, действительно, могли навести писателя на такое сопоставление. Это были такие же энергичные, привлекательные и по наружным и по внутренним качествам, такие же смелые и честолюбивые и так же мало стеснявшиеся в средствах люди, как и отец. Заботы о своем личном достоинстве и об удовлетворении своих личных честолюбивых стремлений и широких вкусов все трое они ставили выше государственных и общественных интересов; так, по крайней мере, представляют этих Комнинов современные или близкие к ним византийские историки. Впрочем, за их неясным, все сводящим к личным мотивам изображением можно предполагать фон и иного характера: весьма вероятно, что во всей оппозиционной, на известный взгляд даже изменнической и мятежнической деятельности Исаака и Иоанна (как и в деятельности Андроника, относительно котораго известия яснее и полнее) были боле широкие политические и национальные мотивы. Во всяком случае, однако, для них политическая программа так тесно сплеталась с видами личнаго возвышения, что политическая борьба постоянно принимала личный характер, а личная приязнь и неприязнь превращались в политическия симпатии и антипатии.

О старшем из братьев, Иоанне мы знаем, впрочем, очень немногое. По словам византийскаго историка, он, как и отец, «из-за ничтожнаго оскорбления»(3) со стороны императора, в последние годы царствования Иоанна, во время войны в Малой Азии, открыто перешел на сторону его врагов, иконийских турок, отрекся от христианства и женился на дочери султана Масуда. Он, повидимому, навсегда остался у турок и, вероятно, приносил немало вреда «римлянам» во время войн, благодаря осведомленности о состоянии их войск и о положении государства.

Андроник

Гораздо разнообразнее и сложнее была судьба второго сына Исаака, Андроника. Андроник был и сверстником и почти ровесником царя Мануила(4); они вместе росли и воспитывались, да и от природы в них было много общаго: их красота, сила и смелость, их живость и блестящия способности невольно обращали на них общее внимание и невольно вызывали на сравнение. Своеобразныя условия той эпохи, в какую росли и воспитывались двоюродные братья, наложили особый отпечаток на весь их склад. XII-й век был временем оживления литературных, философских и богословских интересов в Византии. Светские и духовные писатели этого века: Анна Комнина, Никита Акоминат, Евстафий Солунский и мн. др. были тонкими знатоками древнегреческой поэзии и философии, а среди описываемых ими событий эпохи Комнинов то здесь, то там отмечаются оживленные религиозные и философские споры, в которых принимали участие не только присяжные философы и богословы, но и члены императорскаго дома и придворные. С другой стороны, к тому времени, когда росли Мануил и Андроник, византийцы хорошо познакомились и с западными «латинскими» народами. Прошел уже не один десяток лет с тех пор, как перед стенами Константинополя промелькнули крестоносцы перваго похода; в Азии давно уже существовали западно-европейския владения; через империю постоянно шли сношения между европейским Западом и оевропеившеюся Малой Азией; не одни враждебныя столкновения происходили между «римлянами» и «латинянами»: подчас им вместе приходилось бороться против турок; в торговой жизни Константинополя своими людьми были венецианцы; наконец, аристократия и императорский дом начали заводить родственныя связи с Западным миром. Знакомство с этим миром, являвшимся византийцам всего чаще в лице рыцарства, отразилось на воспитании молодых Комнинов не меньше, чем оживление языческой и христианской греческой образованности: Мануил и Андроник не менее блистали знанием Священнаго Писания,—Андроник особенно любил и превосходно знал ап. Павла,—или умением разрешать «труднейшие аристотелевские вопросы», чем своей ловкостью в военных играх, выносливостью и неутомимостью в военных предприятиях; и—характерная черта рыцарства—они совершают чудеса храбрости в рукопашной схватке, наносят удары изумительной силы, смело нападают в одиночку на целыя толпы, но они—плохие полководцы: они терпят позорнейшия поражения от неумения выбрать место битвы, обдуманно расположить войско, осмотрительно вести поход в чужой стране. Однако, с этими свойствами закаленных и неутомимых рыцарей-варваров они соединяли всю любовь в изысканно-роскошной и развращенной придворной жизни, какая выработалась веками вместе с другими оборотными сторонами не только древней, но уже и ветшавшей греко-римско-византийской культуры. Даже современников-византийцев поражала эта способность братьев Комнинов без малейшаго труда быстро переходить от лени и роскоши во вкусе Востока и императорскаго Рима к самой суровой походной жизни с ея безсонными ночами, тяжелыми переходами, утомительными битвами, для которых нужны были гигантская сила и гигантское здоровье. Черты рыцарской доблести, впрочем, более характерны для Мануила, чем для его двоюроднаго брата. Андроник, повидимому, никогда не был большим любителем военнаго дела; правда, это не мешало и ему совершать рыцарские подвиги, но придворная обстановка, изящные и утонченно-образованные дамы и кавалеры, которые могли по достоинству оценить блестящие таланты и изысканно-модные наряды Андроника,—вот та сфера, где он чувствовал себя всего приятнее; здесь никто не мог с ним сравняться: всех очаровывали его изящество, красноречие и остроумие; никто не умел удачнее его подметить дурную или смешную сторону события или человека и заклеймить ее колкой остротой, быстро облетавшей византийский придворный и чиновный мир и подчас попадавшей; в конце концов, и на страницы летописи. Но под этими блестящими светскими свойствами крылась глубокая натура: Андроник умел подмечать не одне смешныя стороны; он внимательно следил за государственной и общественной жизнью и чутко схватывал характерныя черты возникающих политических течений, угадывал еще только слагавшияся общественныя настроения. Вот почему он умел иногда подать совет, резко не сходившийся со взглядом императора и покорнаго ему правительства,—совет, вызывавший крутой отпор, но пророчески угадывавший запросы общества и потребности государства(5).

Плен Андроника у турок

Выросши, братья вместе принимали участие в походах императора Иоанна, но со вступлением на престол Мануила пути их сильно разошлись. Положение Мануила позволяло ему всецело следуя своим взглядам и вкусам, отдаться сложной и обширной деятельности, вызванной его широкими политическими планами. Между тем, честолюбивому, живому и богато одаренному Андронику приходилось довольствоваться или придворной ролью императорскаго кузена или чиновной ролью управителя какой-нибудь провинции. Ни то, ни другое не могло вполне его удовлетворить, и потому с его стороны скоро начались попытки, какими бы то ни было средствами, выбиться из этого положения, где он чувствовал себя связанным по рукам и ногам. К тому же, отношения его к Мануилу стали ухудшаться. Начало разрыву положило случайное обстоятельство. Во время возвращения из азиатскаго похода, в котором умер император Иоанн, Андроник с несколькими спутниками отправился на охоту и, отдалившись от войска, попал в плен к туркам, которые передали его иконийскому султану. Император, по выражению Никиты Акомината, «не позаботился, как следовало, о захваченных и не помог им по-царски». Правда, Андронику едва ли жилось плохо у иконийскаго султана: как мы знаем, отец Андроника жил некогда у султана Масуда, а его брат Иоанн даже приходился Масуду зятем. Изучив в это время турецкий язык, часто помогавший ему в его последующих приключениях, Андроник завязал знакомства с влиятельными турками, в общество которых был введен своим братом(6).

Но все же невнимание императора, конечно, должно было раздражить Андроника. С другой стороны, возможно, что и сближение Андроника с иконийской знатью возбудило некоторую подозрительность в Мануиле. Впрочем, пока эта подозрительность еще не проявлялась резко: возвращенный вскоре из плена, Андроник принимал попрежнему участие в походах и особенно в придворной жизни. Но мало-по-малу общее внимание, какое он привлекал к себе своими блестящими талантами, его слишком безнравственная жизнь, которой он нисколько не скрывал, и на которую лицемерно или нелицемерно негодовали и оскорблялись другие члены дома Комнинов, наконец, колкия насмешки, предметом которых иногда был и император,—все это должно было значительно усилить подозрительность и неприязнь Мануила и заставлять его желать удаления Андроника из столицы. Впрочем, важность и ответственность возлагавшихся на него поручений показывает, что император высоко ценил таланты своего кузена и все еще готов был оказывать ему значительное доверие, котораго тот, однако, не оправдал.

Андроник в Киликии и Сербии

В начале 50-ых годов XII-го века он был послан в Киликию и Исаврию для ведения борьбы против армянскаго князя Тороса(7), который поднимал возмущение в Киликии и хотел побудить ее отложиться от Византии. Недовольный этим назначением, Андроник очень небрежно отнесся к возложенному на него поручению. Приступив к осаде города Мопсуэстии (на юге Киликии), где находился Торос, Андроник вместо того, чтобы энергично вести дело, предался «лени и сценическим играм». От Тороса не укрылась небрежность Андроника. Выбрав темную, дождливую ночь, он со всем своим войском сделал вылазку и на голову разбил византийское войско. Андроник узнал о вылазке слишком поздно, бросился в схватку, рыща на коне с копьем в руках, совершал чудеса храбрости, но, конечно, этим не помог делу и должен был, едва не попав в плен, спасаться в Антиохию(8), откуда затем вернулся в Византию. При дворе ходили слухи, что наедине Андронику пришлось выслушать от Мануила жестокую брань и упреки за «нерадение о воинских делах и за свои неблаговременныя удовольствия». Однако, официально император оказывал ему большой почет, делал подарки, и вместе с тем поспешил назначить его на важный пост дукса городов Ниша, Браничева и Белграда, т. е. обширной области к югу от Савы и Дуная, пограничной с опасными врагами империи—уграми (венграми)(9). Но несмотря на все это, несмотря даже на то, что Андронику, котораго подозревали в сношениях с иерусалимским королем и с иконийским султаном во время пребывания в Киликии, нужно было очень заботиться о своей политической репутации, он здесь действовал так, что должен был окончательно вооружить против себя императора и побудить его к крутым мерам. Он завел сношения с венгерским королем Гейзою II, убеждал его помочь ему овладеть престолом Византии, обещая, по достижении цели, уступить Гейзе Браничев и Ниш, и с Фридрихом Барбаруссой, приглашая и его в известное время на помощь. Когда известия об этом дошли до Мануила, тот сначала не показал вида, что знает о его замыслах, и дружелюбно принял Андроника, приехавшаго в Византию, но затем,—когда он два раза не без основания был заподозрен в покушении на жизнь Мануила, когда его попрежнему открыто развратная жизнь продолжала приводить в негодование всех членов императорскаго дома, не скупившихся на наговоры, а, может быть, и клевету, чтобы выставить его перед императором в самом невыгодном свете,—Мануил решился заключить Андроника в Константинополе в тюрьму.

Тюрьма и бегство из нея

Конечно, Мануил мог пойти на такую резкую меру против выдающагося члена императорскаго рода только при полной уверенности в изменнических планах Андроника; и уверенность эта вполне оправдалась, когда Гейза, не знавший об участи Андроника, действительно начал войну против императора. «Около девяти лет, кажется, провел Андроник в тюрьме»(10). Раз он пытался бежать оттуда, достиг Малой Азии, но там его узнали, схватили, несмотря на «ужасное сопротивление с его стороны», связали и отправили в Византию, где заключили в тюрьму «в двойных железных кандалах под гораздо большим и суровым надзором, чем прежде». Но Андроник сумел освободиться и из-под этого надзора. Для этого он притворился больным. Тогда к нему приставили слугу, которому Андроник поручил «унести ключи от тюрьмы в то время, когда стражи, чрезмерно выпив, заснут», сделать с этих ключей восковые слепки и передать их сыну Андроника. Сделанные по этим слепкам ключи, а также веревки были принесены Андронику на дне амфоры с вином. Ночью Андроник тихо отпер двери своей тюрьмы, вышел из нея, запер снова двери и скрылся в густой траве на огромном примыкавшем к тюрьме дворе(11), куда обыкновенно никто не заходил. Выждав здесь, когда горячие розыски прекратились, он влез на стену, выходившую прямо к морю, и спустился с нея по веревке. У подножия стены его уже ждала по уговору лодка. Но здесь Андроник чуть не попался. Лодку заметила стража, наблюдавшая обыкновенно в этом месте всю ночь и не позволявшая ни одной лодке проплывать мимо дворца(12). Однако, Андроник, притворившись беглым слугой-варваром, плохо говорящим по-гречески, с большим самообладанием и ловкостью сумел обмануть стражей. Умилостивленные особенно кошельком, данным Андроником, они пропустили его, и Андроник благополучно приехал домой. Здесь были разбиты кандалы, затем он снова сел в лодку и выехал за пределы города; там ждали его заранее приготовленныя лошади; на них он поехал в Анхиал (город во Фракии на берегу Чернаго моря), а оттуда, получив от одного из своих доброжелателей съестные припасы и проводников, направился на Русь, в Галицкое княжество. На дороге он снова был пойман валахами, до которых дошли вести о его бегстве, и только благодаря своей необыкновенной изобретательности ускользнул и из их рук. Прибыв, наконец, к Ярославу Осмомыслу (вероятно, в 1164 г.), «он был принят,—по словам византсийкаго историка,—с распростертыми объятьями, пробыл у него довольно долго и до того привязал его к себе, что вместе с ним охотился и заседал в совете, вместе жил и вместе обедал»(13). Эта фраза едва ли страдает преувеличением. Кажется, Андроник действительно приобрел большое влияние на князя Ярослава и, преследуя свои всегдашния цели, возбуждал его помогать венграм снова вести войну против Мануила; ходили даже слухи, что сам Андроник «собирает»—вероятно, при содействии Ярослава—«многочисленную скифскую (т. е. русскую) конницу с намерением вторгнуться в римские пределы». Во всяком случае, Андроник затевал какие-то опасные для Мануила планы, так как последний поспешил «с дружескими уверениями» пригласить Андроника вернуться. Андроник согласился на приглашение, и в 1165 г. мы видим его энергично действующим при осаде Зевгмина (Землина)(14), во время войны с венграми.

Второе командование в Киликии

Но и на этот раз он не долго пробыл при дворе Мануила. Был ли в эту эпоху Андроник вообще слишком подозрительным человеком, чтобы его надолго оставлять в столице, или же он раздражил императора резкими возражениями против плана Мануила,—выдать свою дочь за младшаго сына Гейзы II(15), Белу и передать ему впоследствии, если у императора не будет мужского потомства, византийский престол,—как бы то ни было, но вскоре после взятия Зевгмина Андроник снова должен был покинуть столицу: он получил ответственное назначение в Киликию, которую приходилось защищать от стараго врага, армянскаго князя Тороса. Так как охрана крепостей и защита страны требовали больших расходов, то Андронику, кроме податей с Киликии, были предоставлены еще доходы с острова Кипра(16). На первый взгляд может показаться странным, что император предпочитал видеть такого подозрительнаго человека, как Андроник, в далекой области, на посту почти совершенно самостоятельнаго, по преимуществу военнаго правителя, а не у себя на глазах, в роли придворнаго кавалера без определеннаго служебнаго положения. Но в Восточной империи столица так сильно притягивала к себе все политическия и общественныя силы, играла такую решающую роль в государственных переворотах, что здесь, где уже и в то время, вероятно, существовала значительная оппозиция против политики Мануила, Андроник с своим увлекательным красноречием, с своей непобедимой логикой и необыкновенным уменьем угадывать общественныя течения, казался императору гораздо опаснее, чем в полудикой, далекой азиатской провинции. Сам Андроник смотрел на назначение в Киликию, как на почетную ссылку, был им раздражен и, кажется, решил на этот раз покончить счеты с Мануилом. Он не только небрежно вел борьбу с Торосом, но, повидимому, почти щеголял этою небрежностью, превращая битвы в какую-то потеху для удовлетворения своей прихотливой, капризной фантазии. По крайней мере, Никита Акоминат разсказывает, что после нескольких неудачных схваток, потерпев, наконец, от Тороса постыднейшее поражение, Андроник замыслил нечто невероятное. Сойдясь с Торосом для решительной битвы, он построил войско «так, что оно походило на животное, имело и голову, и заднюю часть, и остальные члены». Из этой фантазии не вышло, конечно, ничего хорошаго: войско, построенное таким странным образом, было смято армянами и обратилось в бегство, и хотя сам Андроник с отчаянной смелостью бросился на Тороса, окруженнаго свитой, и сбил его с лошади, однако эта выходка, конечно, не спасла ромэев от новаго постыднаго поражения

Андроник на чужбине

После этой необыкновенной битвы Андроник окончательно забросил порученное ему дело. Он покинул даже Киликию и перебрался в Антиохию, задумав, несмотря на то, что ему было уже около 50 лет, жениться на молодой, отличавшейся красотой дочери антиохийскаго князя Раймунда, сестре второй жены Мануила, Филипп(17), «хотя,—замечает Киннам,—наш закон и не допускает такого брака». И, конечно, этому первому византийскому щеголю и придворному законодателю мод, сохранившему благодаря великолепному здоровью и замечательно воздержной жизни и в эти годы моложавость, красоту и стройность, этому знатоку человеческаго сердца, тонкому, остроумному и блестящему оратору, не трудно было настолько очаровать молодую принцессу, что и она готова была принадлежать ему, несмотря на то, что этот союз должен был оскорбить и раздражить византийский двор. Действительно, Мануил, узнав о действиях Андроника, немедленно отправил в Азию одного из придворных, севаста(18) Константина Каламана, с двояким поручением: во-первых, заменить Андроника в управлении Киликией и в борьбе с Торосом и, во-вторых, разстроить скандальный для императорской семьи союз Андроника с Филиппой и с этой целью самому предложить ей руку. Хотя Каламан и потерпел неудачу и здесь и там, однако Андроник, очень непостоянный в своих привязанностях, боясь угроз Мануила и опасаясь, по выражению византийскаго историка, «как бы ласки Филиппы не сменились прежнею тюрьмой», покинул принцессу и Антиохию и удалился в Иерусалим (в 1167 году). Здесь он сумел очаровать свою дальнюю родственницу, дочь старшаго брата императора Мануила, Исаака, и вдову иерусалимскаго короля Балдуина III, Феодору. Благодаря ей, Андроник своевременно узнал о присылке Мануилом грамоты, в которой поручалось захватить его, как злоумышленника, и ослепить. Не чувствуя себя безопасным и в пределах Иерусалимскаго королевства, бывшаго сравнительно в хороших отношениях с Византией, он, в сопровождении привязавшейся к нему Феодоры, покинул пределы и этого государства.

С тех пор(19) начались его доля скитания по восточным нехристианским странам. Он побывал и в Дамаске у султана Нурредина, и в Багдадском халифате, и, наконец, (около 1170 года) в Иверии и «везде, где останавливался,—замечает византийский историк,—принимаем был с почетом, уважением и с величайшею приветливостью и получал богатые дары». Наконец, он водворился (на северо-востоке Малой Азии) на границе Византийской империи, во владениях иконийских турок. Заняв с их согласия одну крепость, Андроник укрепил ее и стал делать частые набеги на «ромэйские пределы», порабощая множество людей и передавая военную добычу туркам. Таким образом, Андроник стал открытым врагом не только императора, но и христиан, и церковь не замедлила предать его анафеме. Почти до самаго конца царствования Мануила продолжалась эта жизнь эмигранта и изменника.

Лишь незадолго до смерти Мануила братья снова примирились, и Андроник вернулся в Константинополь. Но затем, дав присягу в том, что «будет всеми силами противодействовать тому, что клонится ко вреду для Мануила и его сына Алексея и ко вреду для их венца», он был препровожден в город Иней (Οιναιον), в Малой Азии, на берегу Чернаго моря (между Синопом и Трапезундом), чтобы там, по словам византийскаго историка, «отдохнуть после многолетних скитаний». «И оба они, и Мануил и Андроник, знали», прибавляет историк, «что пребывание в одном и том же месте снова приведет их к прежним столкновениям»(20). В Инее и жил Андроник, когда в сентябре 1180 г. скончался император Мануил.