III

Национальная политика

Насколько можно догадываться, Андроник из своего уединения внимательно следил за тем, что происходило в Константинополе. Это было для него тем легче, что в столице было не мало и близких родственников и выдающихся людей среди светской знати и константинопольскаго духовенства, преданных ему. Можно думать, что в момент смерти Мануила уже образовалась целая партия, враждебная императрице и протосевасту Алексею и готовая признать своим главою Андроника. На чем же основывалась приверженность этой партии к малоазийскому изгнаннику? Прежде всего, личное несочувствие Мануилу и стремление Андроника захватить власть заставляло предполагать нелюбовь Андроника и к тем лицам, которыя по смерти императора захватили эту власть; люди, лично не симпатизировавшие императрице и протосевасту, таким образом, разсчитывали найти сочувствие в Андронике, каковы бы ни были их политическия воззрения. Но этого мало: насколько можно судить по некоторым указаниям византийских историков, у Андроника была своего рода политическая программа; его имя служило знаменем, вокруг котораго могли собраться люди, не симпатизировавшие правительству и не по личным мотивам. В изложении Никиты сообщению о вторичном назначении в Киликию предшествует разсказ об упомянутом выше плане Мануила, выдать свою дочь Марию за венгерскаго принца Белу и признать Белу и Марию своими наследниками. При этом Мануил взял со всех близких людей, т. е., вероятно, с членов императорскаго дома, высших членов правительства и придворных, присягу в том, что после его смерти они признают Марию и Белу наследниками его власти и будут повиноваться им и чтить их, как «римских императоров». Все дали эту присягу. Один Андроник не согласился на это, резко выставив причины своего отказа: прежде всего, у императора может еще родиться сын; а затем, «что за возмутительное дело, что за преступление со стороны царя считать всякаго «римлянина» недостойным дочери, а этого пришельца и чужеземца на позор «римлянам» избрать, чтобы царствовать над «римлянами», и ставить его выше всех «римлян», как господина!» Мануил не менее резко отнесся к «дельным», по выражению Никиты, словам своего кузена, считая их пустыми речами противоречиваго упрямца, но многие согласились со взглядами Андроника даже и после присяги, и одни тотчас же высказали свое согласие, а другие, хотя и не высказали, но примкнули к мнению, «что не будет пользы для «Римскаго государства,» если к плодовитой маслине привить ветвь от иноплеменнаго дерева». В этом столкновении взглядов, оказавшем, может быть, немалое влияние на последнюю размолвку Мануила с Андроником, ярко выразилась черта того национализма, той враждебности к западным иноземцам, которая стала основным элементом политической программы Андроника и собрала около него людей, усердно работавших в столице в его пользу в конце 1180 и в начале 1181 года.

С своей стороны, Андроник также не терял времени. Найдя в приведенной выше присяге удобный повод вмешаться в дела империи, он начал посылать письма и молодому императору, и тогдашнему константинопольскому патриарху Феодосию, и различным представителям византийской аристократии: В этих письмах высказывалось негодование против протосеваста Алексея, говорилось, будто царю угрожают опасности и гибель. Написанныя с обычными для Андроника убедительностью и красноречием, письма эти производили сильное впечатление. Все большее и большее число людей начинало смотреть на Андроника, как на единственнаго человека, истинно преданнаго «римским» интересам, как на единственнаго «филоромэя»(1), и притом, «благодаря своему возрасту и благодаря обширной опытности соединяющему в себе самыя лучшия качества». Вероятно, в начале 1181 года он двинулся из Инея. Распространяемые самим Андроником слухи, что он идет в силу своей присяги для освобождения императора от опасности, и древнее предсказание о том, что Андроник будет некогда царствовать, собирали вокруг него толпы людей, «питавших стремление к новому порядку вещей».

Возстание Марии

Между тем в столице партия Андроника составила заговор с целью свержения протосеваста. Во главе этого заговора стояли старшая сестра императора,—та самая Мария, которую Мануил собирался выдать за Белу, но которая вышла впоследствии замуж за маркграфа монферратскаго Райнерио,—ея муж и два сына Андроника, Мануил и Иоанн. Решено было в субботу на первой неделе великаго поста 1181 года во время церковной службы покончить с протосевастом при помощи наемных убийц. Однако, заговор был открыт, большинство участников его, которых пристрастные судьи старались обвинить в оскорблении величества, потерпели жестокия наказания, а Мария и ея муж, благодаря патриарху Феодосию, стоявшему на стороне заговорщиков, нашли себе убежище в церкви св. Софии. Все это произошло еще великим постом. К Пасхе, по обыкновению, собрались в Константинополь целыя массы богомольцев из различных частей империи. Но то, что они увидали здесь на этот раз, было совсем необычно: торжественная процессия с патриархом во главе, ежегодно отправлявшаяся из церкви св. Софии во дворец, чтобы поздравить императора с праздником, была, по распоряжению патриарха, отложена. Самая ограда «Великой церкви», где скрывались Мария и ея муж, становилась все более и более похожею на укрепленный лагерь: Мария, не перестававшая требовать удаления протосеваста от дел, умела привлечь на свою сторону и часть италианских наемных войск, и часть «римскаго» войска и, наконец, ту сбродную, состоявшую из низших слоев ремесленнаго и рабочаго класса толпу, которая почти всегда принимала деятельное участие в политических переворотах, разыгрывавшихся в столице; привлечь ее было тем легче, что ненависть к богатым купцам и придворным западнаго происхождения и раздражение против правительства, пренебрегавшаго интересами народа, давно уже накоплялись в низших слоях столичнаго населения. Деньги, раздаваемыя Марией, увеличивали число ея приверженцев. Приверженцы Андроника, бывшаго в оживленной переписке с Марией и принимавшаго, очевидно, издали весьма деятельное участие в развитии константинопольскаго движения, распространяли молву о том, что он не допустит поругания престола, что он приближается к столице, чтобы наказать протосеваста. Повсюду начали составляться сборища и сходки, где открыто выражалось негодование против императрицы и протосеваста и сожаление о Марии. Постепенно дело дошло до открытаго мятежа. Священники являлись среди толпы с крестом, с изображением Христа, с хоругвями и призывали народ к «священной войне», т. е. к войне с ненавистными и церкви и народу иноземцами. Народ собирался в центральных частях города, поднимал крики, выражая добрыя пожелания императору и осыпая проклятиями императрицу и протосеваста, наконец, толпа начала грабить и разрушать дома приверженцев правительства, и те должны были спасаться бегством.

До сих пор протосеваст пытался прийти к соглашению с Марией, но встретил с ея стороны резкий отпор. Теперь он решил прибегнуть к вооруженной силе. Собрав к так называемому «Большому дворцу», какие было можно, отряды войска, и разсчитывая на помощь латинскаго населения столицы, понявшаго, какая опасность грозит ему со стороны мятежников, он решил захватить главное убежище последних—место в ограде церкви св. Софии, лежавшей против Большого дворца. Мятежники, с своей стороны, укрепились, как могли. На разсвете 2-го мая 1181 года на площади Августеон, отделявшей «Великую церковь» от Большого дворца и на прилегавших к ней улицах завязалась ожесточенная битва; сначала, приверженцы протосеваста и Марии перестреливались с крыш церквей и башен, окружавших площадь, а затем сошлись в рукопашную. Наконец, после полудня войско протосеваста стеснило противников и загнало их в притвор храма св. Софии; битва угрожала продолжаться в самом храме. Тогда патриарх Феодосий вышел в притвор, чтобы остановить сражающихся, а муж Марии Райнерио с небольшим отрядом бросился на Августеон и очистил его от противников. Ночь прервала битву, и патриарх, не теряя времени, послал одного из своих чиновников для переговоров во дворец. На следующий день, 3-го мая, переговоры эти, в которых приняли участие многие из влиятельных сановников, кончились: мятежникам была дарована полная амнистия, а Марии и ея мужу гарантирована полная безопасность. С наступлением ночи на 4-е мая Райнерио и Мария вышли из храма св. Софии и водворились в Большом дворце. После прекращения мятежа первым делом протосеваста было заточение патриарха в один из константинопольских монастырей; Алексей задумывал даже свергнуть Феодосия с патриаршаго престола. Но, очевидно, он не чувствовал под собой прочной опоры: не сумев найти против Феодосия достаточных обвинений, он должен был вернуть его в «Великую церковь», что дало повод к грандиозной демонстрации в честь патриарха.

Поход Андроника на Константинополь

Многочисленныя письма «из знатных домов» постоянно уведомляли Андроника о том, что происходило в столице, а, наконец, в Синопе он получил и самыя верныя известия от своей дочери Марии, бежавшей из Константинополя к отцу. Узнавши от нея, как увеличивается его популярность в столице и как сильна его партия, Андроник решил действовать энергичнее. Из Пафлагонии он двинулся через Вифинию по направлению к Босфору. Но прежде чем направиться прямо к столице, он попытался заручиться преданностью малоазийских провинций, имевших такое важное значение для империи в военном отношении: привлекши на свою сторону стратегов и сильныя войска малоазийских фем, можно было чувствовать себя уже почти господином империи. Но сделать это было не легко. Правда, слухи о том, будто Андроник идет спасать царя от гибели и будто бы даже царь Мануил взял с него слово разделять с другими бремя регентства, привлекли к нему довольно много народа и войска в Пафлагонии и Вифинии. Но во главе области города Никеи(2) и обширной фемы Фракисия(3) стояли люди, преданные протосевасту, его родственники Иоанн Дука и Иоанн Комнин Ватаца. Несмотря на все убеждения Андроника, они сохранили верность Алексею. Однако за эту неудачу Андроник был немедленно вознагражден. Протосеваст поручил одному из очень влиятельных в Византии людей, Андронику Ангелу, с войском преградить дорогу Андронику. Потерпев поражение от приверженцев Андроника и уклоняясь дать отчет в расходовании денег, полученных на военныя издержки, Ангел передался Андронику вместе с шестью сыновьями. Переход этой влиятельной семьи, родственной Комнинам, был большим ударом для протосеваста и очень ободрил Андроника. Не смущаясь более сопротивлением Никеи, он направился прямо к Константинополю, и скоро жители столицы увидели на противоположном берегу Босфора, около города Халкидона, множество сторожевых огней по линии лагеря, нарочно растянутой как можно длиннее.

Жители столицы толпами собирались на берегу, смотрели на противоположную сторону, делали знаки, точно призывая Андроника, «дабы он низверг уже напиравшую латинскую тираннию»(4). Скоро по проливу замелькали лодки, и установились сношения одного берега с другим. И знатные и незнатные являлись к Андронику. Он был со всеми приветлив и всем говорил о скором вступлении в город. «Его чуть не на руках носили не только.... род Ангелов, но и остальная знать, сенат и другие жители столицы»(5). Протосеваст растерялся и пропустил много времени, прежде чем прибегнуть к последнему остававшемуся в его руках средству: ему был еще верен флот—флот, в значительной части иностранный, «латинский», щедро награжденный Алексеем. Но и здесь оппозиция знати дала себя почувствовать. Главным начальником флота, «великим дуксом», был в то время один из крупных представителей византийской знати, Андроник Контостефан. Протосеваст охотно заменил бы не расположеннаго к нему «дукса» кем-нибудь из своих родственников, но не решился на немотивированную отставку крупнаго и смело защищавшаго свое положение сановника. Эта нерешительность окончательно погубила Алексея: через несколько дней Контостефан со всеми кораблями, на которых было «римское» войско, перешел на сторону Андроника. Теперь уже ничто не сдерживало противников правительства: целыя толпы являлись в лагерь Андроника, народ массами собирался на площадях Константинополя и открыто обсуждал распускавшиеся партией Андроника слухи о том, будто правители, утратив любовь народа, ищут спасения в латинянах, «обещая отдать им город и обратить греков в рабство»(6). Эти слухи сильно волновали массу, и скоро в столице произошел открытый переворот: из тюрьмы были освобождены сыновья Андроника и другие участники заговора против Алексея, а на их место заключены приверженцы правительства; затем и сам протосеваст был схвачен и отдан под охрану варяжской стражи; через несколько дней его в шутовской процессии отправили к Андронику и, по его приказанию, ослепили.

Избиение латинян

Главный враг, особенно неприятный аристократическим элементам оппозиции, был, таким образом, сломлен. Оставалось разсчитаться с теми, кто возбуждал ненависть в массе городского населения. Находясь еще на азиатской стороне пролива, Андроник приказал флоту двинуться к Константинополю и напасть на бывших там иноземцев. Столичная толпа с восторгом встретила прибывших и вместе с ними направилась к Золотому Рогу, где была колония западных купцов, наполненная роскошными домами и заключавшая до 60,000 населения. Здесь началась зверская расправа. Дома разграбляли, всех, кто попадался, избивали, не щадя ни пола, ни возраста; тех, кто не успел или не хотел выйти из жилищ, запирали и сжигали, разрушали церкви и благотворительныя учреждения, убивали духовенство; в странноприимном доме иоаннитов перебили больных; несколько тысяч иностранцев было захвачено живыми и продано в рабство восточным народам; кто успевал спастись, те бросались на корабли и поспешно направлялись в Пропонтиду. Население Константинополя ликовало: совершилось освобождение от «латинян», и, кроме того, в руки толпы попала богатая добыча. Но за это торжество предстояла дорогая расплата: уже беглецы, ушедшие в Пропонтиду, постарались по мере своих сил отмстить за испытанное насилие: они разграбили берега Босфора и Принцевы острова, сожгли немало монастырей и перебили монахов. Худшее, однако, было еще впереди и разразилось тогда, когда вести об избиении «латинян» дошли на Запад, разожгли старую вражду к Византии и подготовили нашествие сицилийцев в 1185 году и четвертый крестовый поход. Но в то время, в 1182 году, едва ли многие в Византии предугадывали последствия латинскаго избиения. Все отдались приятному сознанию освобождения от «латинской тираннии», каждым по своему понимаемаго, каждым толкуемаго в своих интересах, и, конечно, с признательностью смотрели на руководителя новаго направления—Андроника. Теперь в его руках были и аристократия и народная масса; оставалось сблизиться только с носителем высшей духовной власти, столь влиятельной в Византии,—с патриархом Феодосием.

Как мы знаем, Феодосий не оставался безучастным ко всему, что происходило в Византии со смерти Мануила. Взяв под свою защиту Марию и ея приверженцев, он ясно показал, что его симпатии на стороне противозападнической партии. Эти симпатии должны были вести Феодосия к сближению и с Андроником. Но, насколько можно судить по изложению Никиты, патриарх был человек высоконравственный и принадлежал к наиболее безкорыстным и искренним приверженцам «национальной» партии. Знамя, выставленное Андроником, было ему по душе, но вопрос о том, каковы приемы его деятельности, какова ея нравственная основа, оставался неразрешенным и возбуждал в тонком и наблюдательном Феодосии сильное недоверие к инейскому изгнаннику. После свержения протосеваста, когда вся знать и чиновничество перебывали у Андроника, отправился к нему и Феодосий. Личное впечатление, произведенное ими друг на друга, было неблагоприятное: беседа свелась к тому, что среди утонченных, изысканно-замаскированных колкостей Андроник настаивал на обязанности патриарха иметь попечение об императоре, а Феодосий слагал эту обязанность на Андроника, ссылаясь и на свой сан, и на свои годы, и на уменье Андроника устроить государственныя дела. Патриарх, очевидно, быстро составил себе определенное мнение об Андронике, понял, что им невозможно будет идти рука об руку, и решился отстраниться от деятельнаго участия в политике, однако, не только не мешая Андронику продолжать начатое, но даже и признавая себя как бы солидарным с ним. Для Андроника это было важным успехом: церковь играла важную роль в противозападническом движении, и ея высший представитель мог иметь значительное влияние не только на духовенство, но и на низшие слои столичнаго населения, так охотно слушавшаго призыв священников к борьбе против протосеваста и императрицы.

Партия Андроника

Теперь все было подготовлено в Константинополе к прибытию Андроника, и в апреле 1182 года он переплыл пролив и явился к молодому императору Алексею II, который в это время, по желанию Андроника, переселился из Большого Дворца в Манганский(7). Холодное, почти презрительное обращение с Марией при этом свидании ясно показывало, что Андроник чувствовал себя господином положения. Но ему еще нужно было вполне укрепиться в этой роли. Средства для этого были подсказаны Андронику, с одной стороны, тогдашней группировкой партий, с другой, обычной практикой византийских государственных переворотов. Как указано выше, сторонники Андроника делились на несколько разрядов: в первом ряду стояли сестра императора Мария и ея муж, боровшиеся с партией протосеваста чисто из личных видов; к ним примыкали те из придворной и чиновной аристократии, кто руководился или также чисто личными симпатиями и антипатиями, или, если и ссылался на свою ненависть к «латинянам», то все-таки имел, в конце концов, в виду свое личное положение, заслоненное иноземцами. Людей, сознательно стоявших за «противозападничество», как за средство возродить государство, едва ли здесь было много. Но за этими группами стояли гораздо более многочисленные ряды духовенства, торговаго, промышленнаго, ремесленнаго и рабочаго населения столицы. Протест этих слоев, интересы которых часто шли в разрез с интересами высших, принимал более широкую окраску, нежели протест последних: здесь выставлялись интересы православной церкви, интересы целаго «римскаго» народа. Современныя летописныя изложения почти совершенно скрывают от нас участие провинциальнаго населения в политических событиях эпохи. По отрывочным указаниям, можно думать, что, непривычное к политической деятельности, оно часто и в действительности было заслоняемо расположенными в провинциях войсками и их предводителями, стремления которых определяли и отношения самих провинциалов к тому или другому политическому явлению. Однако, можно сказать, что и здесь интересы высших слоев бюрократическаго и крупно-землевладельческаго шли, по большей части, в разрез с интересами низших, промышленнаго и земледельческаго, и что, следовательно, политика, благоприятная для одних, естественно, оказывалась неблагоприятною для других и обратно. Угодить тем и другим, как в столице, так и в провинции, было едва ли возможно. Поневоле приходилось выбирать, и Андроник, хорошо знакомый с стремлениями и привычками византийской аристократии, повидимому, скоро решил, на какой стороне искать опоры.

Пока ему приходилось приобретать себе силу и возможность утвердиться в Константинополе, он не пренебрегал ни аристократией, ни партией духовенства и народа. Теперь, когда он почувствовал себя могущественным,—хотя формально его право на захват государственной власти все еще заключалось только в его присяге Мануилу,—он решил сокрушить силу аристократии и опираться на низшие слои. Это была смелая и своеобразная попытка, шедшая в разрез с политикой большинства императоров Византии, где придворныя интриги и борьба партий оказывали чрезмерное и, по большей части, разлагающее влияние на ход политической жизни. Удача этой попытки могла бы оказать сильное влияние на судьбу Византии, и, вероятно, затеянная Андроником. так сказать, самодержавно-демократическая монархия привела бы империю не к тем результатам, к каким она пришла в конце своей истории. Но неудача Андроника лишний раз подтвердила, насколько безсильна отдельная, хотя бы самая могучая личность в борьбе с естественным ходом историческаго развития. А в Византии этот ход слагался так печально, во внутреннем строе и особенно во внешних отношениях государства было столько препятствий к осуществлению планов, подобных планам Андроника, что такая попытка могла кончиться только крушением. К тому же, навеянные византийской практикой способы осуществить эту попытку были уже сами по себе способны привести к целому возстанию и к свержению императора. Этими способами были: пострижение в монахи, ослепление, жестокия казни и убийства, и Андроник широко пользовался ими против аристократии. Современный византийский историк, в сочинении котораго нестройно, постоянно противореча друг другу, отразились и аристократическия тенденции того времени и народныя воззрения на Андроника, с необыкновенной пестротой чередует в своем разсказе восторженныя похвалы Андронику с самыми резкими порицаниями его безнравственности, тиранническим замашкам, его жестокости и безчеловечию(8). Новейшие историки странным образом обращали внимание почти исключительно на эту последнюю сторону изображения и представляли Андроника отвратительным злодеем, чуть ли не готовым жертвовать всем для узких личных видов. Конечно, Андроника нельзя заподозрить в особенной мягкости и кротости. Жестокость, мстительность, почти полное отсутствие нравственных принципов составляют несомненныя черты его характера. Но средства, употреблявшияся Андроником, были свойственны не только всей Византии на всем протяжении ея истории, но и вообще средневековому миру, и если Андроник пользовался ими шире, чем многие, так это (помимо указанных свойств его характера) главным образом потому, что и задачи, которыя он себе поставил, были исключительныя, и борьба, вызванная его деятельностью, была ожесточенная и разгоралась постепенно все с большею и большею силою, невольно превратив последние моменты его царствования действительно в какую-то кровавую эпопею(9)(9).

Преследование знати

Как бы то ни было, Андроник сразу пошел прямо по намеченному пути. Какова была в это время его популярность среди низших слоев столичнаго населения, и насколько в то же время были страшны и жестоки эти союзники, это резко проявилось в одном случае, происшедшем во время пребывания Андроника в Филопатии перед вступлением в город. Около его палатки был схвачен какой-то подозрительный бродяга, просивший милостыню. «Слуги Андроника сначала обвинили его в занятии колдовством, а потом безразсудно выдали его городской черни, а та, смотря на Андроника, как на лицо божественное, не разследовав вины, отвела его (бродягу) в театр и там, наложив сухих дров и хвороста, сожгла, в угождение Андронику». Рядом бьющих в глаза, подкупавших массу действий, Андроник продолжал укреплять свою популярность. Вступив в город, он прежде всего поспешил на место погребения Мануила и там на виду у всех горько рыдал над гробницей; родственники долго не могли убедить его отойти от могилы. «Вот как он любил Мануила»,—шел говор среди присутствовавших при этом,—«хотя тот и был его жестоким гонителем». Вскоре затем народ стал очевидцем другого, еще более поразительнаго зрелища. Андроник предложил Алексею короноваться самодержцем(10), и в день совершения обряда, «на глазах у многих тысяч городского и пришлаго народа», подняв Алексея на плечи «с теплыми слезами», принес его к амвону Великой церкви и затем, по окончании обряда, также отнес его обратно. Толпа была так поражена этим, что готова была думать, будто Андроник «любит царя больше отца и будет правой рукой молодой царственной отрасли». Все эти выходки, приводившия в изумление и восторг простодушную массу константинопольскаго населения, вызывали скептическое отношение и подчас ядовитую иронию и сплетню в придворном и чиновном кругу, где Андроник сразу же показал себя совсем с иной стороны.

Тотчас по вступлении в столицу, наградив за преданность «пафлагонцев»‚ т. е. приставшие к нему малоазийские отряды, Андроник принялся за систематическое преследование византийской знати. Начались изгнания, конфискации, заключения в тюрьму, ослепления. Первыми, конечно, должны были пострадать те, кто стоял в открытой оппозиции Андронику, а между ними были такие сильные люди, как упомянутый выше «великий доместик» Иоанн Комнин Ватаца, начальник фемы Фрасикия, упорно отстаивавший против войска Андроника город Филадельфию вплоть до своей смерти, последовавшей, к счастью для Андроника, довольно скоро(11). Борьба, эта требовала большого напряжения сил: благодаря организации фем, сосредоточивавшей в руках их начальников обширную власть и предоставлявшей в их распоряжение значительныя военныя силы, люди, подобные Иоанну Ватаце, могли поднять целыя области, возбудить настоящую междоусобную войну, что и пришлось испытать Андронику в Малой Азии. Но ему нельзя было ограничиться удалением такого открыто оппозиционнаго элемента из областного и центральнаго управления и из придворнаго круга. Скоро и те из аристократии, кто перешел на сторону Андроника в надежде, с переменой правителя, усилить и улучшить свое личное положение, увидали, что ошиблись в расчетах: Андроник был слишком мало расположен поступаться полнотою своей власти ради их олигархических вкусов; ему была несвойственна политика слабых императоров, чувствовавших себя всецело зависящими от этой, правда, очень сильной и тесно сплотившейся аристократии и старавшихся упрочить свое положение милостями и уступками ея представителям; да, собственно говоря, он и был обязан-то этой аристократии слишком немногим: его подняли на верх власти не столько ея интриги и своекорыстныя политическия затеи, сколько широкая популярность среди малоазийских войск, среди низших слоев народа и среди низшаго духовенства столицы. Как бы то ни было, но византийская аристократия, эта многочисленная толпа крупных землевладельцев, перероднившихся между собой, поддерживавших друг друга и склонных к непотизму в высших чинах и должностях, требовала против себя, на взгляд Андроника, решительных и быстрых мер,—и он не поскупился на такия меры чисто в средневековом духе. Прежде всего он постарался отделаться от своей временной союзницы,—сестры императора, Марии. Она была отравлена медленно действующим ядом. Вскоре не стало и ея мужа Райнерио. «Говорили, что и он умер не естественной смертью, а передавали, что одна чаша, усыпляющая жизнь, покрыла мраком смерти обоих...». Далее, ссылаясь на то, что интриги императрицы-матери противодействуют всякой мере и начинанию, предпринимаемым им для блага государства и государя, Андроник поднял против нея обвинение на суде. Некоторые из участников суда выражали сомнение в законности самаго созвания этого суда без повеления императора, но Андроник, приказав телохранителям схватить их и чуть не отдав их на народную расправу, добился,—между прочим, с согласия и патриарха,—отстранения Марии от сына и удаления ея из дворца.

Заговор против Андроника

Вероятно, осуждение Марии и крутая расправа с судьями послужили последним толчком для составления среди высшаго сановнаго круга заговора против Андроника. Любопытно, что главными участниками этого заговора были Андроник Ангел с сыновьями и великий дукс Андроник Контостефан, еще так недавно предательски покинувшие протосеваста Алексея ради Андроника. Очевидно, что последнему приходилось в этом случае иметь дело с самыми безсовестными карьеристами высшаго полета, ошибшимися в своих расчетах и готовыми на все ради достижения своих личных целей. Заговор был открыт. Ангелу с сыновьями удалось бежать. Контостефан, его сыновья, логофет дрома(12) Василий Каматир и «многие другие, находившиеся в родстве с ними и сами по себе, люди знаменитые», были схвачены и ослеплены, заключены в тюрьму или изгнаны.

Этот заговор, в свою очередь, повел к новому суду над императрицей Марией, обвинявшейся на этот раз в сношениях с своим зятем, венгерским королем Белою и в подстрекательстве его к нападению на Браничев и Белград. Отведенная в тюрьму, где с нею очень жестоко обращались, Мария скоро еще раз подверглась суду. Андронику, повидимому, не трудно было заставить Алексея, совершенно отстраненнаго от государственных дел и занятаго лишь охотой и другими развлечениями, подписать смертный приговор его собственной матери, но не так легко было найти исполнителей этого приговора: предназначенные Андроником для этого его собственный сын Мануил и шурин Георгий наотрез отказались от ужаснаго поручения. Тогда пришлось прибегнуть к содействию некоего Птеригионита,—темной личности, которой молва приписывала отравление и сестры императора и одного из начальников лейб-гвардии, Константина Трипсиха(13). Эти люди по приказу Андроника задушили Марию. Около того же времени покинул патриаршую кафедру столицы «скрытный армянин»—Феодосий, и на его место был возведен человек, вполне преданный Андронику.

Венчание на царство

Теперь Андроник мог думать, что почва достаточно подготовлена для того, чтобы он принял императорский титул(14). Дело было поведено довольно искусно. Приверженцами Андроника был поднят вопрос о том, как быть с мятежными малоазийскими городами Никеей и Бруссой, принявшими к себе беглецов Ангелов. При обсуждении этого вопроса на собрании государственных сановников в доме Андроника было решено, что единственное спасение—назначение в соправители Алексею Андроника. Присутствовавшие тотчас же провозгласили: «Алексею и Андронику, великим императорам и самодержцам римским, Комнинам, многия лета!». Слухи о происшедшем быстро разнеслись по городу; к жилищу Андроника собрались толпы людей «всякаго рода, всяких профессий, всякаго возраста» и, под руководством двух особенно рьяных сенаторов, устроили радостное пение и пляски. Затем Андроник отправился во дворец, где, очевидно, вполне ему подчинявшийся Алексей стал также упрашивать его принять соправительство. Андроник не соглашался. Тогда приверженцы схватили его за руки, силой посадили на трон, надели ему на голову «огненнаго цвета» повязку и облекли его в царскую одежду(15). Вслед затем над Андроником совершено было церковное венчание в «Великой церкви», а после него—торжественный въезд в «Большой дворец».

За этим последовал еще один, может быть, лишний шаг со стороны Андроника к окончательному упрочению власти. Ссылаясь на Гомеровский стих: «не хорошо многовластие; пусть будет один повелитель, один царь (ουκ αγαθον πολυκοιρανη εις κοιρανος εστω, εις βασιλευσ),—приверженцы Андроника, составлявшие его сенат, сначала определили императору Алексею вести жизнь частнаго человека и затем произнесли ему смертный приговор. Константин Трипосих и некие Стефан Агиохристофорит и Дадиврин напали ночью на Алексея и удавили его тетивой лука. Никита Акоминат передает отвратительныя подробности этого темнаго дела. По его словам, когда тело Алексея принесли к Андронику, он толкнул его ногой и назвал его отца клятвопреступником и оскорбителем, а мать—безстыдной развратницей; потом отрубили голову и бросили ее отдельно, а тело закупорили в свинцовый ящик и опустили на дно моря. Два «знаменитых человека» из приверженцев Андроника с пением и плясками управляли судном, везшим труп...

С этой минуты началось единодержавное правление императора Андроника Комнина (1183—1185).