IV

Возстание в Малой Азии

Андроник достиг престола путем насилия и кровавой борьбы. Этим же путем пришлось ему идти и дальше.

Добившись от патриарха и синода(1) разрешения от клятвы, данной Мануилу и его сыну, и взявши себе в жены невесту погибшаго Алексея Анну, дочь французскаго короля Людовика VII, Андроник должен был почти тотчас же обратиться к борьбе с тем движением, опасность котораго и послужила поводом к провозглашению его императором: возстание в Малой Азии разгоралось все сильнее. Тотчас по распространении известия о воцарении Андроника и об убийстве Алексея, к этому возстанию попытался пристать Андроник Лапарда, один из двух «стратигов тагм»(2), ведших около Ниша и Браничева, войну с Белою венгерским. Под предлогом поездки в столицу он передал все руководство войной своему сослуживцу, преданному Андронику, Алексею Вране и направился в Малую Азию. Но в городе Адрамитии Лапарда был схвачен. Его отправили в Константинополь, там ослепили и заключили в монастырь. Весной 1184 года, собрав «все войска, какия на западе и на востоке оставались ему верными», Андроник лично отправился в Малую Азию, где к ранее воз. ставшим Никее и Бруссе присоединился город Лопадий (к востоку от Бруссы). Лопадий скоро сдался, но Никея защищалась гораздо упорнее. Руководимые Исааком Ангелом и Феодором Кантакузином, никейцы удачно отбивали приступы императорских войск, во время вылазок жгли и разрушали осадныя машины и со стен осыпали Андроника насмешками и бранью. Это раздражало Андроника и вызывало на жестокости: он приказал привезти из Византии мать Исаака Ангела, Евфросинию, и подставлял несчастную женщину под выстрелы, помещая ее на осадныя машины, которыя придвигались прямо к стене. Но никейцам во время ночной вылазки удалось увести Евфросинию в город. Безсильная досада Андроника разгоралась все более и начала уже обращаться на собственных военачальников и солдат, подвергавшихся упрекам в небрежности и трусости, когда, смерть Феодора Кантакузина во время новой вылазки круто переменила положение дела: нерешительный, а, может быть, и разсчетливый Исаак Ангел уклонился от предложеннаго ему жителями города главнаго начальства над ними. Тогда никейцы, по почину архиерея Николая, решили сдаться на милость Андронику. В торжественном шествии, без оружия, с масличными ветвями в руках, босые, с непокрытою головой двинулись они в лагерь Андроника. Император принял их благосклонно; но возстание не осталось вполне безнаказанным, и это наказание очень характерно для политики Андроника: кроме турок, которые оказались в городе и были перевешаны, преследованию подверглись «в особенности те, кто выдавался почетным положением и знатностью рода»; духовенство, войско, торговый, ремесленный или рабочий класс, повидимому, почти не пострадали. Любопытно, кроме того, что Андроник не подверг наказанию Исаака Ангела. Хваля его за отказ продолжать возстание после смерти Кантакузина и отсылая в Византию, Андроник, очевидно, думал привлечь на свою сторону этого безхарактернаго и нерешительнаго, но влиятельнаго по связам и родовитости человека. От Никеи император отправился к Бруссе. Город не сдавался добровольно, был взят штурмом, и жители подверглись гораздо более жестокой расправе, чем в Никее: мятежникам отрубали пальцы, руки, ноги, выкалывали глаза, но и здесь, кажется, самыя жестокия наказания постигли людей высшаго класса—Феодора Ангела, брата Исаака, и др. Затем последовала подобная расправа в Лопадии, где, между прочим, был ослеплен один епископ за то, что не обличал бунтовщиков, возставщих против императора. Возстание в Азии было, таким образом, подавлено. Радостно приветствуемый народом, Андроник вернулся в Константинополь, где он мог теперь, казалось, направить свою сильную и неоспоримую власть всецело на осуществление того, к чему стремился и чего желал, добиваясь этой власти.

Цели Андроника

Но чего же желал Андроник? Каким целям должна была служить его в полном смысле самодержавная власть? Обладание этой властью, конечно, давало возможность в широкой мере удовлетворить тому вкусу к изысканной роскоши и чувственным наслаждениям, который был в такой же степени свойствен Андронику, как и Мануилу, и всему придворному кругу их времени. И Андроник охотно пользовался этой возможностью, проводя свободное время на знаменитых своею роскошной природой островах Пропонтиды в кругу придворных, певиц, танцовщиц, среди пиров и оргий,—своеобразный отдых, к которому прибегал и император Мануил. Далее, Андроник хотел не только обладать властью, но и упрочить её за своим потомством. Среди византийской знати, вечно готовой на заговоры, на явныя и тайныя убийства, на подстрекательство переменчивой, сбродной и дикой константинопольской толпы к бунту, приходилось уже, в виду стремления охранить себя и потомство, действовать не только осторожно, но подозрительно и подчас круто. А частыя бегства, попытки заговоров, возстаний, подтверждая плохую репутацию этой знати, должны были, естественно, держать Андроника в вечном напряжении, развивать в нем подозрительность, раздражать и ожесточать этого без того уже не мягкаго человека. Эта подозрительность и неуверенность в окружающих заставляли Андроника отдаляться от придворной знати, окружать себя наемными отрядами, предпринимать казнь за, казнью, совершая подчас почти безцельныя жестокости. Впрочем, ответственность за жестокие способы, какими казнили виновных и заподозренных в государственной измене людей, падает не только на самого Андроника, но и на его клевретов, на его, так сказать, тайную полицию, среди которой первое место занимал уже упомянутый Стефан Агиохристофорит,—Антихристофорит, как его прозвали константинопольские остряки. Они не только усердно выполняли такия казни, как сожжение на костре, избиение камнями, но и самовольно, усердствуя для Андроника, предпринимали аресты опасных, по их мнению, людей и делали наказания более жестокими и утонченными. Но почему же Андроник вступил на этот путь для обезпечения престола своему потомству, почему он не избрал более, казалось бы, надежнаго пути милостей, наград и уступок византийской знати и подачек низшим классам константинопольскаго населения? Этого нельзя объяснить только свойствами его характера, отсутствием нравственных принципов и жестокостью. Андроник был человек с громадным самообладанием, умевший, когда нужно, сдержаться, быть кротким и милостивым; если в последние моменты своего правления он и потерял, повидимому, это самообладание, то едва ли так было в начале, когда он свободно мог выбрать тот или иной путь. Единственное, на наш взгляд, объяснение выбора Андроника—и не только выбора, но и неуклоннаго следования по выбранному пути—заключается в том, что выставленное им анти-западническое знамя и защита интересов низших сословий не были только средством осуществить личныя, своекорыстныя цели. Андроник был слишком умен и слишком хорошо знал византийския отношения, чтобы не понимать, что мир с аристократией лучше обезпечит выгоды его и его семьи, чем борьбы с ней. Но он, полагаясь на свои недюжинныя силы, предпочел такую борьбу, потому что поставил себе задачей упорядочение всего государственнаго строя в интересах тех элементов общества, которые составляли истинную жизненную силу государства и которые безсовестно эксплуатировались чиновной и землевладельческой аристократией: мы знаем, что в начале борьбы с протосевастом он опирался на часть аристократии и низшие слои столичнаго населения; далее, отстранившись от аристократии, взяв на себя «дело народа», он, повидимому, скоро отстранился и от константинопольскаго «плебса»; очевидно, он скоро понял, что сила государства, его спасение не в этих, если не одинаково поставленных материально, то одинаково развращенных, изживших и непостоянных элементах общества, а в провинции, в ея торгово-промышленном и земледельческом населении. На такой взгляд наводят, по крайней мере, те замечательныя перемены в византийском управлении, какия успел произвести Андроник в свое короткое правление. К сожалению, об этих реформах, поставивших Андроника даже в глазах современнаго ему, далеко не всегда к нему благосклоннаго историка, на значительную высоту, мы имеем только очень скудныя сведения: мы знаем о результатах его реформ, но не знаем, какими средствами эти результаты были достигнуты(3).

Отношение к чиновничеству

Прежде всего, личныя свойства, проявлявшияся Андроником, когда дело шло о людях низших слоев, о «бедняках» и «поселянах», были мало похожи на те качества тиранна, какия он выказывал в отношениях к аристократии. Никита отмечает его широкую благотворительность. Из его изложения мы также узнаем, что Андроник не был из тех императоров, которые предоставляли руководство «императорским судом» эпарху или друнгарию виглы, ограничиваясь подписыванием решений этого суда(4). Он лично разсматривал дела по жалобам императору—по «прошениям на высочайшее имя» (δεησεις)—и постановлял решения, не стесняясь рангом виновнаго и имея в виду только интересы правосудия. Так, раз поступила жалоба на Феодора Дадиврина, одного из участников в убийстве императора Алексея: этот фаворит Андроника, проезжая где-то со свитой и остановившись у крестьян (εξ αγροικιας τινες), взял у них все, что ему понадобилось, и уехал, ничего не заплатив. Андроник присудил Дадиврина к палочным ударам и возместил крестьянам их убытки.

Уже одна эта возможность найти всегда управу на произвол аристократов и чиновников заставляла последних сдерживаться. Но Андроник принимал и более систематическия меры для улучшения администрации, страдавшей массой всяких злоупотреблений: продажа должностей, так называемыя «добровольныя приношения» жителей в пользу администрации и солдат, вымогательства сборщиков податей, обиравших плательщиков, по выражению Никиты, до последней рубашки и доводивших их до смерти,—вот что разоряло провинции во времена Мануила, заставляло жителей разбегаться, скрываясь от вымогателей, и, следовательно, вело к застою и в торговле, и в промышленности, и в сельском хозяйстве. Прекращением продажи должностей и сделанным им самим новым подбором личнаго состава администрации Андроник достиг уже многаго. Но он понял, что для уничтожения взяточничества и вымогательств этого мало: он давал чиновникам областной администрации настолько значительное жалованье, что большинство, повидимому, предпочитало довольствоваться им, чем стремиться к большему, рискуя подвергнуться тем крутым наказаниям, на которыя был так скор, в случае нужды, Андроник. Но и наказания эти применялись не без разбора: Андроник прекрасно понял ту тайну бюрократическаго управления, что взыскивать нужно с высших и наиболее самостоятельных его органов, а не с последних на ступенях иерархической лестницы. «Наказание негоднаго господина вразумляет подвластнаго», говорил он, «и как подчиненные любят подражать начальнику, когда он делает что-нибудь дурное, так они послушно пойдут по его следам, словно дитя за матерью, если он, неся наказание, поневоле станет служить общественной пользе». Наши источники не выясняют, как практически Андроник достигал того, что представители администрации постоянно чувствовали над собой его надзор, и потому резко переменили свой образ действий. Очевидно, доступность для всех императорскаго суда, возможность для низших агентов ссылаться на высших и стремление последних не допускать ничего противозаконнаго в делах, непосредственно от них зависящих, с тем, чтобы в остальных случаях иметь возможность, с своей стороны, сослаться на низших, делали свое дело: все чувствовали себя под взаимным контролем. Но немало приходится отнести и на долю той необычайной наблюдательности и неутомимой энергии, которая не покидала Андроника, хотя ему было уже за 60 лет, и поддерживала в нем непоколебимую веру в могущество, почти во всесилие самодержавной власти: «нет ничего непоправимаго для императора», говорил он, «нет никакого беззаконнаго дела, уничтожить которое было бы выше его сил». Но цари должны, на его взгляд, действовать не грамотами, которыя лучше бы бросить, как «совершенно безполезныя бумаги»‚ а делом.

Отмена берегового права

Из реформ Андроника, кроме указаннаго изменения системы вознаграждения областной администрации, мы имеем возможность отметить только отмену так называемаго берегового права,—реформу, которой, по выражению одного новейшаго историка, Андроник опередил свое время несколькими веками. Предшественники Андроника издали немало указов, воспрещавших варварский обычай грабить выбрасываемыя на берег суда. Но указы эти не помогали, и обычай, распространенный тогда повсюду в береговых странах Европы, продолжал существовать, нанося страшный вред мореплаванию и торговле империи. Придворный и административный круги, повидимому, твердо уверовали, что это зло неисправимо, и выразили этот взгляд и Андронику. Но Андроник нашел средство для исправления «непоправимаго» зла, и это средство характерно для приемов его борьбы с злоупотреблениями: он заявил, что наказание за ограбление судов будет падать не на самих грабителей, а или на правителей тех областей, где произойдет ограбление, или на тех землевладельцев, имения которых, примыкая к морскому берегу, станут местом преступления. Наказание состояло в повешении на мачте ограбленнаго корабля или просто на висилице, водруженной на высоком морском берегу. «Пусть, таким образом, он (повешенный) будет виден и плывущим в открытом море», закончил Андроник свою речь по этому поводу в сенате, «как парус на рее, и, потерпев «кораблекрушение на суше», пусть служит символом того, что и впредь не удастся (безнаказанно) ломать корабли и грабить то, что на них находится,—подобно тому, как Бог поставил на небе радугу в знак того, что не будет более потопа». Действие этой речи было ошеломляющее: «слушатели чуть не окаменели от страха, зная по опыту, что Андроник не умел шутить и одно говорить, а другое думать в такого рода делах; наконец, едва придя в себя, они с курьерами отправили письма к управляющим своими имениями и к своим заместителям в государственных должностях (областной администрации), строго наказывал им и всячески умоляя, чтобы корабли, потерпевшие крушение, не потерпели какого-нибудь вреда». С тех пор, по словам Никиты, произошла такая резкая перемена в отношении к потерпевшим, к ним были так предупредительны и администрация и само население, что происшедшее казалось делом «божественной десницы».

Подъем благосостояния

Результаты, к каким привело управление Андроника, несмотря на то, что его царствование было так коротко(5), поистине поразительны. Никита указывает, что благодаря прекращению вымогательств беглые возвращались на свои места, население городов увеличивалось, возстановлялся правильный ход экономической жизни, а вместе с тем увеличивались и государственные доходы. Накоплению государственных средств, помимо конфискаций имущества потерпевших аристократов, способствовало, повидимому, и то обстоятельство, что, при всей своей любви к изысканной роскоши и утонченному разврату, Андроник едва ли истощал государственные финансы тратами на себя и на свой двор: его времени было чуждо наиболее пагубное в этом отношении явление эпохи Мануила—фаворитизм; у Андроника деньги не «текли к латинским толпам»; едва ли также при Андронике могло случиться, как это зачастую бывало при Мануиле, что «благородный римлянин», оскорбленный подчинением какому-нибудь фавориту, «презренному варвару», старался как можно хуже исполнить возложенное на него поручение по сбору податей и задержать в своих руках как можно больше из собраннаго. Увеличение государственных доходов давало возможность предпринимать общеполезныя сооружения (например, водопровод в Константинополе). Благоустройство столицы и благосостояние провинций, плативших теперь лишь законные налоги, быстро возростало: улучшалось земледелие, подешевели жизненные припасы; кто отдал «кесарево кесареви», с того больше ничего не спрашивали.

Война с сицилийскими норманнами

Так было в провинциях, где среди торгово-промышленнаго и земледельческаго класса Андроник, очевидно, снискал себе самую искреннюю симпатию и преданность. Но не таково было положение дел в столице. Жизнь при дворе, куда умный и образованный Андроник охотно привлекал ученых, знатоков философии и юридических наук, осыпая их почестями, эта жизнь становилась все угрюмее. Андроник становился все подозрительнее и раздражительнее—и не даром: оппозиция аристократии все разросталась, вспыхивая заговорами и возстаниями. Вскоре после усмирения малоазийскаго возстания Исаак, по матери из рода Комнинов, внучатный племянник императора Мануила, долго управлявший Арменией, несколько лет бывший в плену у армян и возвращенный оттуда благодаря стараниям своей тетки Феодоры Комнины, фаворитки Андроника, захватил в свои руки Кипр, предъявив подложныя грамоты, которыми он будто бы назначался стратигом этого острова, и отложился от Андроника, который не имел возможности тотчас же отправить войско на отдаленный Кипр и ограничился казнью своих придворных: Константина Макродуки, дяди Исаака, и Андроника Дуки, убедивших Андроника, что Исаак будет верным и полезным слугой(6). Около того же времени был открыт заговор, имевший целью свергнуть Андроника и возвести на престол мужа его дочери Ирины, побочнаго сына императора Мануила, Алексея Комнина; Андронику пришлось пережить тяжелыя минуты, отправляя в заточение мужа дочери; из остальных участников некоторые были повешены, другие ослеплены и один сожжен. Все это не могло не ожесточать Андроника, на котораго, повидимому, начали находить порывы отчаяния, когда он бросался из стороны в сторону, не зная, где искать средств против аристократии, оказавшейся сильнее, чем он думал. Но самое ужасное было еще впереди(7).

Другой Алексей Комнин, племянник императора Мануила, занимавший при его дворе должность виночерпия и сосланный Андроником в «Скифию», бежал оттуда в Сицилию к королю Вильгельму II и здесь начал совершенно предательскую работу, хорошо характеризующую византийскую аристократию: он стал убеждать Вильгельма начать поход против Андроника и уверять его, что римския области—легкая и привлекательная добыча. Вильгельм, побуждаемый к тому же «латинянами», изгнанными из Константинополя Андроником, летом 1185 г. переправился в Иллирию, взял Эпидамн (Диррахиум) и направил флот против Фессалоники. Вся страна между двумя этими пунктами подчинилась ему без боя, а в августе после полуторонедельной осады была взята и самая Фессалоника, ставшая театром самых неистовых зверств: норманны не только разграбили город, лишив жителей крова и имущества, но и всячески издевались над ними и производили изысканныя истязания, оскверняли церкви, кощунствовали над святынями(8). Причину легкаго успеха сицилийцев Никита видит главным образом в негодности стратига Фессалоникской фемы, Давида Комнина. Но можно думать, что Андроник, никогда не отличавшийся талантами полководца, просто не умел так удачно организовать военное дело, как организовал администрацию и финансовое управление, а войско европейских провинций, кажется, всегда было более слабым, чем византийские восточные отряды. Как бы то ни было, но страшные норманны, оставив гарнизон в Фессалонике, двинулись далее к северу и востоку и, так как, несмотря на все усилия Андроника, собравшаго теперь, по словам Никиты, уже все войска, и восточныя и западныя(9), византийцы оказывались совершенно неспособными оказывать сопротивление, подвигались все ближе к столице, где Алексей Комнин наивно разсчитывал занять, с помощью норманнов, императорский престол. Приближение норманнов страшно тревожило константинопольцев, знавших, какую ненависть питают к ним «латиняне» за недавнюю расправу с их единоплеменниками, и на примере Фессалоники видевших, как они готовы отплатить за эту расправу. Переменчивая толпа, волнуемая, очевидно, достигавшими до нея порицаниями Андронику со стороны оппозиционной аристократии, готова уже была обвинять его в незаботливости о защите государства. Между тем Андроник делал все, что мог сделать, хотя он, повидимому, был совершенно потрясен происходившим: он укрепил константинопольския стены, собрал к столице флот, какой было возможно (около 100 военных судов). Но все это мало успокаивало и его самого; и хотя он старался делать равнодушный вид и уверял, что опасность не велика, и что норманны скоро будут уничтожены, однако, повидимому, совершенно терял голову, выходил из себя от каждаго неприятнаго слуха, начинал чувствовать—и не без основания,—что недовольство против него все разростается; наконец, когда разнеслись вести, что одни отряды норманнов уже перешли линию реки Стримона, опустошают окрестности Серр (др. Sirrae, нын. Серес, на левом берегу реки Стримона) и взяли Амфиполь, а другие, заняв Мосинополь (на среднем течении реки Места, нынешней реки Карасу, к востоку от Стримона), идут прямо на столицу, он решился на последнее, поистине отчаянное средство, вызванное, очевидно, крайним ожесточением против предателей, которых он видел и в Исааке Комнине, и в Давиде Комнине, и в их родне, и во всей аристократии. На «внутреннем высочайшем выходе»(10), решено было, по свидетельству Никиты, перебить всех «дерзких мятежников», т. е. политических преступников и, так сказать, политически неблагонадежных людей, заключенных в тюрьмы или отправленных в ссылку и «их близких и родственников». Любопытно, что составленное в этом смысле «сенаторами и судьями» постановление начиналось приблизительно так: «по внушению Божию, а не по повелению великаго святого самодержца и императора нашего, определяем и постановляем».... Несмотря на то, что это постановление вызвало протест даже со стороны собственнаго сына Андроника, севастократора Мануила, находившаго, что, если казнить «близких и родственников» подозрительных и преступных лиц, то не будет конца убийствам, и что постановление осуждает на смерть «почти всех римлян» (σχεδον το Πανρωμαιον),—несмотря на это, ужасное решение предполагалось привести в исполнение.

Но раньше, чем начались казни, поднялось возстание, сокрушившее Андроника. Нужно думать, что слухи о предполагавшемся избиении подняли почти всю остававшуюся в Константинополе аристократию, послужили для нея прекрасным поводом взволновать и без того уже возбужденную народную массу столицы, что они, словом, вполне подготовили почву для возстания, создали крайне напряженное состояние; и достаточно было одного толчка, чтобы разразился страшный взрыв. Толчок этот был совершенно случайный, но само возстание, его ход и результат вовсе не были такою чистою случайностью, как, пожалуй, можно подумать на основании изложения Никиты Акомината. Вот что он разсказывает.

Восстание Исаака Ангела

В отчаянии от норманскаго нашествия и перемены в настроении столичнаго населения, Андроник, при всех своих нравственных свойствах, столь же набожный и столь же суеверный, как и большинство его современников, у которых формальная религиозность отлично уживалась с полным отсутствием нравственных принципов, решил, что он покинут Богом, и что ему нужно обратиться «к нечистым демонам и чрез служение им узнать будущее». Поэтому он поручил Агохристофориту обратиться к некоему Сифу Склиру, предсказателю, ослепленному за ворожбу при Мануиле(11), с вопросом о том, кто будет царствовать по смерти Андроника или кто похитит у него власть. В сосуде на поверхности мутной воды, посредством которой гадал Сиф, в ответ появились буквы йота и сигма (Ισ), указывавшия и на имя Исаака и, по мнению Андроника, на Исаврянина. Император поэтому думал, что ему грозит опасность со стороны кипрскаго мятежника Исаака, из рода Комнинов, управлявшаго, как указано выше, областью Тарса, соприкасавшейся с Исаврией(12). Дело было в начал сентября, и Андроник готов был несколько успокоиться и заподозрить правдивость предсказания, когда Сиф на новый вопрос ответил, что опасность грозит императору в дни Воздвижения Креста (14 сентября). «Разве возможно», говорит он, «чтобы в эти немногие дни Исаак успел приплыть с Кипра и низложить меня?» Один из близких к Андронику людей, судья вила Иоанн Тиранин указал было Андронику, что есть и другой Исаак—Исаак Ангел, и что не мешает на всякий случай задержать и казнить и его. Но Андроник со смехом отверг предосторожности против изнеженнаго и пустого, на его взгляд, Ангела, и, несмотря на приближение предсказанных «дней Воздвижения», не считал даже нужным оставаться в столице: он отдыхал в Милудийском дворце, на восточной (азиатской) стороне Пропонтиды. Между тем Агиохристофорит, по суеверию ли или по более осязательным основаниям, не спокойный на счет Исаака Ангела, решил самовольно арестовать его. Вечером 11-го сентября 1185 г. он с своими людьми явился во двор дома Исаака и пригласил его следовать за собой. Зная, чем может кончиться такое приглашение, Исаак решился отбиваться: вскочив на коня, он со смелостью отчаяния бросился на Агиохристофорита, нанес ему мечем смертельный удар в голову, заставил разбежаться его слуг и сам поскакал к церкви св. Софии. По дороге он громко кричал встречным, что убил Агиохристофорита. Молва об этом быстро облетела город; тысячи народа стали стекаться к Великой церкви. Сюда явились и родственники Исаака, Иоанн и Исаак Дука. Никто не мешал этому сборищу; очевидно, весь двор, все чины, которые могли бы принять какия-нибудь меры против сборища, или были вместе с Андроником вне города, или оказались на стороне мятежников. Прямая обязанность воспрепятствовать стечению народа лежала, надо думать, на Агиохристофорите, этом, так сказать, начальник тайной полиции Андроника, но он был убит. Так прошла целая ночь, и за эту ночь произошло многое: среди толпы в ограде Великой церкви начались речи, которыя становились все смелее, количество народа все увеличивалось, и к утру «не было ни одного жителя, который бы не пришел сюда и не молил Бога, чтобы Исаак сделался императором, а Андроник был низложен».

Между тем Андроник, узнав об убийстве Агиохристофорита, прислал в столицу грамоту, в которой убеждал народ прекратить мятеж, обещая не наказывать виновных. Но ни грамота, ни уговоры приверженцев Андроника не оказывали никакого действия. Когда вслед затем и сам он, наконец, приплыл к Большому дворцу, было поздно: народное движение разлилось уже неудержимым потоком, стало вполне стихийным. Уже были разломаны тюрьмы, и выпущены заключенные, уже толпа, в Великой церкви провозглашала Исаака «императором и самодержцем римским»; один из церковных прислужников, взобравшись на лестницу, снял висевший над престолом венец Константина Великаго и возложил его на Исаака. Исаак отказывался от этого венчания. Тогда, старый Иоанн Дука предложил народу выбрать его в императоры, но народ с негодованием кричал, что не хочет опять видеть на престоле старика, и, в конце концов, заставил Исаака принять корону. В это время через пролив от Милудийскаго дворца переправляли царских лошадей. Когда причалили к берегу, одна из «златосбруйных» лошадей вырвалась и помчалась по улицам, толпа ее схватила и привела к Исааку. Исаак сел на нее и, окруженный знатью, среди которой находился и патриарх, вынужденный силой следовать за новым императором, и безчисленной толпой, вооруженной мечами, щитами, кольями, обрубками дерева, двинулся к Большому дворцу. А там, между тем, Андроник приготовлялся к сопротивлению. Собрать много людей ему не удалось: вероятно, часть лейб-гвардии оставалась на азиатском берегу, часть перешла на сторону Ангела; других войск не могло быть под рукой: все они были отправлены против норманнов. Однако, Андроник попытался выступить с оружием против приближавшейся толпы и даже сам начал стрелять с башни в Большом дворце. Но это только разъярило народ. Видя свое безсилие, Андроник сделал последнюю попытку остановить возстание—объявил, что отказывается от власти и передает ее своему сыну Мануилу. Но его уже не слушали: толпа разломала ворота и ворвалась во дворец. Андронику оставалось только бежать. Сбросив пурпурныя туфли(13) и украшавший его крест, чтобы меньше обращать на себя внимания, он поспешно сел на корабль, на котором приехал, снова переправился к Милудийскому дворцу и, захватив свою молодую жену, одну любимую флейтщицу и немногих слуг, немедленно продолжал путь по проливу, разсчитывая бежать к «тавро-скифам», т. е. к русским, у которых он уже раз нашел себе приют.

В это время толпа в Большом дворце предавалась дикому грабежу: не только были расхищены все сокровища и деньги, которыя там хранились, но не пощадили и самых храмов, находившихся во дворце: срывали украшения с икон, крали священные сосуды и между ними украли и тот, в котором, по преданию, хранилось «письмо Господа, собственноручно писанное Им к Авгарю».

Гибель Андроника

Между тем Андроник добрался до местечка Хилы (на европейском берегу Чернаго моря, к западу от Босфора)(14). Жители Хилы узнали беглеца, но хотя и видели, что на нем нет знаков царскаго достоинства, не решились задержать его. Ему приготовили корабль. Андроник выехал в море, но разыгравшаяся буря погубила его. Корабль несколько раз отбрасывало к берегу, время шло, и, наконец, беглеца настигла посланная из столицы погоня. Андроника схватили, связали и вместе с его спутницами бросили в лодку. Затем его заключили в тюрьму, надев тяжелую шейную цепь и кандалы. В таком виде Андроника привели к Исааку, который, пробыв «немало дней» в Большом дворце, переехал затем во дворец во Влахернах(15). Здесь началась отвратительная расправа, превзошедшая все жестокости самого Андроника: его били по щекам, ему вырывали зубы, волосы на бороде и на голове и, наконец, отдали толпе на поругание. После новых побоев ему отсекли правую руку и снова заключили в тюрьму, где несколько дней мучили голодом; затем ему выкололи левый глаз и, посадив на верблюда, повезли по городу. Вид измученнаго, изуродованнаго, прикрытаго жалким рубищем, еще за несколько дней перед тем могущественнаго императора, вызывал жалость и слезы у всех, у кого была хоть капля человеческаго чувства. «Но безсмысленные и наглые жители Константинополя, особенно колбасники и кожевники и те, которые проводят целый день в лавченках и харчевнях и кое-как живут починкою обуви и едва добывают себе хлеб иголкою, сбежавшись на это зрелище,... нисколько не подумали о том, что это—человек, который так недавно был царем и украшался царской диадемой, что его все прославляли, как спасителя, приветствовали благопожеланиями и поклонами, и что они дали ему страшную клятву на верность и преданность; в безсмысленном гневе и в диком порыве они напали на Андроника, и не было зла, котораго бы они ему не сделали. Одни били его по голове палками, другие пачкали ему лицо навозом,.. иные осыпали бранью его родных, иные кололи его в бока рожнами (οβελισκοις), еще более безстыдные бросали в него камни и называли его бешеной собакой; одна развратная женщина, схватив горшок с горячей водой, вылила ему на лицо». Так его привезли к театру, там стащили с верблюда и повесили за ноги между двух столбов, соединенных наверху камнем. «Перенесши такое множество страданий, вытерпев тысячи и других мучений,.. Андроник мужественно выносил новыя страдания и сохранял полное сознание. Обращаясь к нападавшим на него и бившим, он говорил только: «Господи помилуй!» и—«зачем вы ломаете уже сокрушенную трость?» Но безсмысленная чернь и после того, как повесили его за ноги, не оставила, многострадальнаго Андроника и не пощадила его тела. Какой-то негодяй вонзил ему длинный меч через горло до самых внутренностей; а некоторые из «латинян» вонзили в него сзади кинжалы и наносили ему удары мечами, пробуя, чей меч острее, и хвалясь ловкостью удара. Наконец, после стольких мучений и страданий он с трудом испустил дух»... Через несколько дней тело Андроника сняли и бросили на ипподроме; наконец, какие-то люди, сжалившись, положили его около одного монастыря. «Исаак, безупречный во всем и справедливый, на свой собственный взгляд, не соизволил, чтобы Андроник был предан погребению, или чтобы тело его было перенесено в храм «Сорока мучеников», который Андроник возобновил с таким великолепием, так блистательно украсил и одарил богатыми приношениями и в котором он предполагал положить свой прах».

Причины неудачи Андроника

Таков был конец императора Андроника. Отчего же так трагически сокрушились все его начинания, так резко оборвалась его долго подготовлявшаяся и хорошо обдуманная работа? Причины этой неудачи довольно сложны. Лишь незначительную долю ея, как нам кажется, можно отнести на счет личных качеств Андроника, на счет того отсутствия нравственных принципов, которое приводило его к страшной жестокости, к безчисленным казням и становилось с его положительными качествами в резкое противоречие, заставившее Никиту, в окончательной оценке Андроника, сказать, что этот император, который без своей жестокости и казней был бы не только не последний из царей Комнинов, но и вполне сравнялся бы с остальными из них, что он «подобно фантастическим созданиям с двумя природами, будучи отчасти зверем, был украшен человеческим лицом». Гораздо более значения имели те сложныя затруднения во внутренней и внешней политике, которыя достались Андронику в наследство от предшественников и которыя он смелою рукою попробовал разрубить. Он попытался выступить на открытую борьбу против двух врагов, против придворной и чиновной аристократии, своими стремлениями олигархов и временщиков истощавшей жизненные соки государства, и против «латинян», своим преобладанием в торговле и промышленности подрывавших экономическия силы империи. Андроник изгнал латинян из Константинополя и начал систематическое истребление аристократии. Но он не соразмерил своих сил: отречение от традиционной политики Комнинов было слишком резко, чтобы не вызвать сильной оппозиции. В этой оппозиции соединились оба враждебные Андронику элемента: византийская аристократия, в лице Алексея Комнина, вступила в союз с «латинянами», в лице Вильгельма II сицилийскаго. Между тем элементы, на которые опирался Андроник, не могли дать ему надежной защиты: низшие слои константинопольскаго населения были слишком разнузданы и перемнчивы, чтобы не отшатнуться от него за его суровость и строгость, чтобы не стать при первой неудаче из союзников врагами, чтобы не пойти за тем, благодаря кому надеялись поживиться грабежом и деньгами, чего константинопольцы не видали при Андронике со времен изгнания латинян в 1182 году. Провинциалы, поистине облагодетельствованные Андроником, не успели стать силой за короткий срок его правления, да они обыкновенно и принимали слишком мало участия в политической жизни страны. Наконец, войско всецело должно было направиться на борьбу с одной половиной врагов Андроника, с чужеземцами, и не могло защитить его от другой—от аристократии. Под ударами этой последней, сумевшей найти себе союзников в низших слоях столицы, и пал Андроник. Его попытка была сокрушена слишком могущественными враждебными силами. Но можно сказать, что вместе с тем была сокрушена и сама Восточная империя. Мимолетный успех Исаака Ангела в борьбе с сицилийцами не мог иметь серьезных последствий, когда вслед затем Исаак вернулся на путь прежней византийской политики и стал истощать денежныя силы государства,—конечно, на счет благосостояния провинций; его неудачная внешняя политика, привела к его свержению, а дальнейшия интриги в самой семье Ангелов снова дали повод «латинянам» ворваться в ненавистную им империю: сами Ангелы помогли крестоносцам четвертаго похода отплатить Византии за смелую попытку Андроника и нанести империи удар, от котораго она никогда уже не могла вполне оправиться.

Ф. Смирнов.