XXXVIII. Четвертый крестовый поход и Латинская империя

Исаак Ангел и Алексей III

Преемник Андроника Исаак Ангел был выдвинут совершенно случайно народным возмущением, стало быть, находился в таком же положении, как Андроник. Только жестокостей в его правление было меньше, потому что страсти уже улеглись. Но зато у Исаака не было ни способностей, ни энергии его предшественника. Главный вопрос, который приходилось разрешать новой династии, был вопрос финансовый: откуда достать денег? Андроник уменьшил налоги, но не успел, повидимому, найти других средств для покрытия государственных расходов. Исаак попробовал вернуться к политике Комнинов и возвысил подати. Это вызвало возстание в северных провинциях империи: поднялись болгары, а на помощь к ним из-за Дуная явились половцы. В борьбе с мятежом случайный император обнаружил полное отсутствие не только способностей, но даже простого мужества; посл двух неудачных походов его приближенные вышли, наконец, из терпения и свергли его. Исаак был ослеплен и заключен под стражу вместе с сыном (Алексеем); его родной брат, тоже Алексей (III), был провозглашен императором. Этот государь еще меньше был способен поправить дела империи. По свидетельству очевидца (Никиты Хониата), он почти вовсе не занимался делами, все время отдавая удовольствиям, особенно охоте. Лично это был человек очень добрый, мягкий и ласковый в обращении. Ослепление брата постоянно мучило его совесть; он все боялся какого нибудь наказания свыше, какой-нибудь нежданой беды,—и это отнимало у него всю энергию. Чтобы загладить свое преступление, он никого не казнил и не ссылал. Это было, конечно, очень выгодно для его придворных,—один из них, написавший историю своего времени (Никита Хониат), очень хвалит его за это,—но государству от снисходительности Алексея III было больше вреда, чем пользы. Злоупотребления в государственном управлении достигли невероятных размеров. Адмирал Стрифнос, например, завел правильную торговлю казенными парусами, веслами, снастями и т. п., так что, когда началась война, Византия не могла снарядить ни одного военнаго корабля. Денег, между тем, при том образе жизни, какой вел Алексей, нужно было еще больше. Не осмеливаясь увеличить налоги туземнаго населения, решили, вопреки трактатам, возвысить пошлины с венецианских торговцев. На протесты республики император ответил тем, что перестал платить Венеции долг, сделанный еще Мануилом; а затем заключил договор с Генуей, старинной соперницей Венеции на восточном рынке. Минута была критическая для венецианцев: торговля с Византией давала им огромные барыши, которые теперь неизбежно должны были перейти в руки генуэзских купцов. В это время делами республики правил Генрих Дандоло, один из величайших людей венецианской истории. Он лично был непримиримым врагом греков, изменнически ослепивших его в то время, когда он, как посол Венеции в Константинополе, слишком усердно отстаивал интересы своей родины. Как раз теперь (1202 г.) в его распоряжении находилась большая военная сила: крестоносное ополчение, в четвертый раз шедшее освобождать Святую землю, стояло лагерем на о. Лидо, под Венецией, и по особым обстоятельствам не могло двинуться с места без согласия республики. Его-то Дандоло и двинул против Константинополя.

Проповедь 4-го крестоваго похода

История четвертаго крестоваго похода начинается со вступления на папский престол Иннокентия III (9 января 1198 г). Освобождение Иерусалима из рук неверных было, можно сказать, первым словом новаго папы: на другой день после своего избрания он уже писал латинскому патриарху Иерусалима о необходимости проповедовать новый поход на, Восток. Проповедь была особенно успешна во Франции. Тогдашний король Франции, Филипп Август, был в ссоре с английским государем, знаменитым Ричардом Львиное Сердце. Многие французские бароны держали в споре сторону последняго против своего короля: внезапная смерть Ричарда (16 апреля 1199 г.) поставила этих баронов в крайне затруднительное положение. Крестовый поход дал им прекрасное средство избавиться от мести Филиппа Августа: рыцарь, принявший крест, становился неприкосновенным для христиан на все время похода, и на его владения никто не смел нападать. На турнире в Экри в Шампани (декабрь 1199 г.) множество непокорных вассалов французскаго короля выразили желание идти отбивать у мусульман Гроб Господень. Во главе крестоноснаго ополчения стал шампанский граф Тибо, а одним из его ближайших советников был маршал Жоффруа де-Вильгардуэн, оставивший нам самый лучший разсказ об этом походе.

Наученные горьким опытом предшествовавших походов, крестоносцы решили идти не в Сирию, где их наверное ждал голод, а в Египет или Вавилонию, как они его тогда называли по городу Вавилону, бывшей римской крепости на Ниле (там, где теперь Каир). Завоевание Египта давало им сразу три преимущества. Они обезпечивали себе подвоз съестных припасов,—долина Нила была житницей Сирии,—лишали этой выгоды мусульман и заходили им во фланг, с юга. Опираясь на Египет, не трудно уже было перенести войну и в Палестину.

Но в Египет можно было проникнуть только морем, а кораблей у французских рыцарей не было; необходимо было обратиться к помощи какого-нибудь государства, располагавшаго флотом. Крестоносцы выбрали Венецию, и в феврале 1201 г. посольство от ополчения, с Вильгардуэном во главе, явилось к Дандоло.

Венецианцы были в большом затруднении. С одной стороны, им представлялся случай заключить необыкновенно выгодную сделку. В походе участвовали самые богатые бароны Франции, не жалевшие денег на святое дело. Дож запросил за перевоз армии в Египет 85,000 марок серебра (1,105,000 руб. металл., по тому времени очень большая сумма), и послы на это согласились без торгу. Но республика никак не могла сочувствовать цели похода. Торговля с Египтом доставляла Венеции неисчислимыя выгоды,—в те времена путь в Индию и на дальний Восток шел через Египет. Терять эти выгоды ради освобождения Гроба Господня в Венеции вовсе не желали; равнодушие к делу крестоносцев доходило здесь до того, что немного раньше венецианцы снабжали оружием и провиантом мусульманския армии. К сожалению, источники не дают прямого ответа, как вышли из этого затруднения дож и его совет. Но достоверно одно, что контракт с крестоносцами был подписан (апрель 1201 г.), и что это нисколько не повредило дружественным отношениям Венеции к Египту. Напротив, в течение последующих 5 или 6 лет (неизвестно в точности, когда именно), республика заключила с султаном новый договор, которым утверждались и расширялись привилегии венецианских купцов. Очевидно, что нападение на Египет отнюдь не входило в планы Дандоло: дож разсчитывал,—и совершенно верно, как показали последствия, что, раз собравшись в Венеции, крестоносцы будут в руках республики, и пойдут туда, куда повезут их венецианцы.

Швабская политика

Трудно сказать, был ли уже с самаго начала решен поход против Алексея III, или же Дандоло только воспользовался несколькими благоприятными случайностями. Дело в том, что как раз около этого времени (июнь—июль 1201 г.) сын свергнутаго императора Исаака, принц Алексей, воспользовался тем, что тюрьму, где он содержался вместе с отцом, стерегли очень небрежно, и бежал на один италианский корабль, который отвез его в Анкону. Оттуда пробрался он в Германию, где у него было верное убежище: брат императора Генриха IV, Филипп Швабский, был женат на дочери Исаака Ирине, родной сестре Алексея. Филипп не отказал своему шурину в помощи против дяди, но он был слишком слаб и имел достаточно врагов дома, в Германии, чтобы начинать еще войну с Византией. Крестоносное ополчение являлось очень удобным орудием в этом случае. Как представитель Гогенштауфенов, как глава партии гибеллинов, противников папы, Филипп не мог смотреть равнодушно на предприятие, которое было начато Иннокентием III и обещало, в случае успеха, еще увеличить авторитет папскаго престола. Захватить это предприятие в свои руки, направить его к достижению своих целей,—лучше этого ничего не мог и желать Филипп Швабский. Дело принца Алексея давало удобный случай: рыцарей не трудно было убедить, что Алексей—законный наследник престола, лишенный своего права узурпатором. С феодальной точки зрения это так и было, а византийскаго права, в сущности не знавшаго закона престолонаследия,—в западной Европе не понимали. Но тут было одно затруднение: Филипп не мог сам руководить походом: явный враг папы, в это время отлученный от церкви, он, конечно, не мог надеяться, чтобы крестоносцы признали его своим вождем. Нужно было действовать через третье лицо. Подходящий человек как раз в это время вступал на сцену.

В мае 1201 г., вскоре по возвращении посольства из Венеции, умер шампанский граф Тибо, главнокомандующий крестоносной армией. Нужно было избрать новаго предводителя. Тут вмешался в дело Филипп Август. Большая часть влиятельных французских баронов, принявших крест, были ему враждебны,—а он не мог допустить, чтобы такая значительная власть перешла в руки его врагов. По его настоянию был избран один из иноземных, италианских князей, маркиз Монферратский Бонифаций. Он принадлежал к гибеллинской партии и потому не мог быть приятным кандидатом для Иннокентия III. Но маркиз не даром считался искуснейшим дипломатом своего времени. Он вел себя так осмотрительно и сдержанно, выказывал такую готовность во всем повиноваться папскому престолу, что Иннокентий, не желавший, к тому же, ссориться с французским королем, утвердил его избрание. Новый главнокомандующий не замедлил показать, куда он поведет свою армию. Едва приняв в Суассоне начальство над войсками, он отправился в Германию к Филиппу Швабскому и заключил с ним,—так, по крайней мере, думали многие в то время, по словам современника,—договор, которым обязался за себя и за крестоносцев помочь принцу Алексею овладеть византийским престолом.

Так соединились две силы, определившия направление четвертаго крестоваго похода: венецианская политика, в лице Дандоло, и германская,—в лице Бонифация Монферратскаго. В совокупности, этих двух сил оказалось достаточно, чтобы перевесить влияние третьяго фактора,—личной воли папы Иннокентия.

Бонифаций сделал попытку привлечь папу на сторону своего проекта: принц Алексей ездил в Рим и обещал папе в обмен за содействие соединение церквей. Иннокентий отвечал уклончиво: он надеялся добиться соединения церквей и без похода на Византию, посредством переговоров с Алексеем III. Немного спустя, по одному постороннему поводу, он высказался более решительно.

Взятие Зары

Весной 1202 г. крестоносцы стали собираться в Венецию и располагаться лагерем на острове св. Николая (теперь Лидо). Скоро обнаружилось, что Вильгардуэн и его товарищи несколько опрометчиво согласились на условия, предложенныя дожем. Наличных денег не хватило для уплаты всей условленной суммы. Затруднение осложнялось тем, что самого Бонифация, в распоряжении котораго находилась военная касса, не было налицо, он отстал по какому-то своему делу. Венецианцы, конечно, могли бы и подождать уплаты, имея в залоге все ополчение, не могшее двинуться с места без их согласия. Но им нужен был предлог, чтобы отвлечь поход от Египта и направить его в другую сторону. Не решаясь сразу заводить речь о Константинополе, они предложили крестоносцам выплатить остаток долга натурой,—завоевать для Венеции крепость Зару (в Далмации), захваченную венгерским королем.

Здесь в первый раз политика Венеции натолкнулась на сопротивление папы и сумела преодолеть это сопротивление. Венгерский король сам принял крест; Иннокентий, через своего уполномоченнаго при армии(1), строго воспретил крестоносцам касаться венгерских владений. Сильная партия в войске держала сторону аббата; но сторонники Венеции одолели в военном совете. Зара была осаждена и взята, несмотря на положительное запрещение папы.

Через две недели после взятия города туда приехал маркиз Монферратский, который благоразумно воздержался от участия в деле, неугодном папе. А еще через две недели явилось посольство от Филиппа Швабскаго и его шурина, молодого Алексея Ангела. Совет баронов собрался во дворце Дандоло, принимавшаго живое участие в переговорах. Здесь послы изложили свое поручение. Филипп предлагал рыцарям чрезвычайно выгодныя условия, «каких никогда еще не было предложено никому в мире», говорили послы. В вознаграждение за помощь принцу Алексею предлагали 200.000 марок серебра(2). Чтобы успокоить их религиозныя сомнения на счет справедливости войны с христианами, обещали соединение церквей и могучую поддержку будущего императора в походе против Египта. Выходило, таким образом, что дело всего христианства не только не страдало, а, напротив, выигрывало от предлагаемаго изменения цели похода.

Неприязнь против Византии

Богатая Восточная империя давно уже раздражала жадность западныхь рыцарей. Еще во время перваго похода Боэмунд Тарентский не прочь был вместо Иерусалима завоевать Царьград. С тех пор отношения все ухудшались, и уже во время второго похода (1147 г.), когда армия Людовика VII французскаго проходила через византийския владения, та же мысль высказывалась с гораздо большей настойчивостью и определенностью. Чем ближе обе стороны узнавали друг друга, тем сильнее становилась их взаимная антипатия. Рыцари не без большого основания обвиняли греков в вероломстве, но и греки, с своей стороны, не могли быть довольны такими гостями. Недисциплинированныя средневековыя войска плохо умели отличать союзников от неприятелей, и во время похода крестоносных ополчений через империю византийское правительство должно было отряжать целыя армии, на словах—для охраны крестоносцев, а на деле—для защиты населения от крестоносцев. Дело дошло до того, что когда в 1189 г. в Константинополе узнали о приближении Фридриха Барбаруссы, император Исаак Ангел поспешил заключить формальный союз с султаном Саладином. Германскому императору пришлось прокладывать себе дорогу силой, и если Константинополь не был взят тогда же, то единственно потому, что Исаак поспешил согласиться на все требования немцев. С тех пор мысль о необходимости наказать коварных византийцев прочно укрепилась в сознании западных европейцев, и раз представлялся удобный случай, трудно было удержаться от этого. Одно только было затруднение: папский уполномоченный и на этот раз был против изменения цели похода. Крестоносцы уже раз ослушались папы; дальнейшее непослушание могло навлечь на них отлучение от церкви,—венецианцев Иннокентий уже отлучил,—а в XIII веке это имело еще большое значение. Много было споров: «говорили не в одном смысле», как выражается Вильгардуэн. Организация крестоноснаго ополчения была республиканская: вся армия принимала участие в обсуждении дела. Не все духовенство согласно было с папским уполномоченным: аббаты и монахи обеих партий говорили проповеди, одни—за, другие—против похода. Шум стоял над лагерем, и он становился чем дальше, тем больше. А дело между тем было уже решено втайне: Дандоло, конечно, был за предложение Алексея, Бонифаций тоже; но и остальное высшее начальство, особенно три графа: Балдуин Фландрский, Людовик Блуаский и Гюг де сен-Поль, занимавшие в войске первое место после маркиза, были на их стороне. Договор был подписан, но так как наступила зима, то поход остановился, и крестоносцы расположились на зимних квартирах в Заре (1202—1203 г.).

В течение этой зимы рыцари посылали посольство в Рим просить извинения у папы за взятие Зары. Иннокентий простил крестоносцам их ослушание, но под условием,—отнюдь более не нападать на христианския земли. Это был положительный приказ оставить Византию в покое. Но как было его исполнить? Выбраться из Зары сухим путем можно было только через владения венгерскаго короля, с которым только что воевали; бросить своих товарищей, чтобы уйти к недавнему неприятелю,—на такой поступок решились очень немногие, во главе их—Симон-де-Монфор, будущий истребитель альбигойцев, всегда покорный папскому престолу. Большинству показалось слишком унизительным просить помощи у только что побежденнаго врага; после некотораго колебания рыцари решились отправиться с венецианским флотом, который 7 апреля 1203 г. отплыл к о. Корфу. Но здесь совесть опять стала мучить крестоносцев; поднялись прежние споры, и дело едва не дошло до открытаго возмущения. Недовольные Бонифацием и Дандоло,—а к ним принадлежала большая половина крестоносной армии,—собрали сходку в одной из долин острова. Тогда изобретательный маркиз прибегнул к театральному эффекту: с вождями ополчения, с принцем Алексеем, с епископами и с аббатами своей партии он отправился туда, где собралась сходка. Там все они со слезами на коленях стали умолять своих товарищей не покидать их и юнаго, невинно-обиженнаго принца. Выдумка Бонифация удалась: рыцари согласились идти в Константинополь, но под условием,—оставаться там не долее месяца, а затем продолжать поход на восток. 24 мая, накануне Троицына дня, венецианский флот вышел в море. Был прекрасный, солнечный день; дул слабый попутный ветер; всюду, куда только хватал взгляд, море белелось парусами кораблей; «никогда еще не было видано такого прекраснаго зрелища», говорит Вильгардуэн. Около мыса Малеи флотилия встретила два корабля, плывшие из Сирии с пилигримами. Граф Балдуин послал лодку спросить, кто на корабле,—в это время его жена была в Сирии. Когда лодка подошла к сирийскому судну, один из его пасажиров спрыгнул в нее и крикнул своим товарищам: «берите все, что есть моего на корабле; я иду с этими людьми: я уверен, что они покорят весь мир». Целый месяц продолжалось плавание. Наконец, 23 июня увидали крестоносцы Константинополь. Можно себе представить, как смотрели на Царьград люди, никогда его не видавшие. «Они и не воображали, чтобы мог быть на свете такой богатый город. Когда они увидели высокия стены и великолепныя башни, окружавшия столицу со всех сторон, богатые дворцы и высокия церкви,—их было столько, что никто бы не поверил, не видевши собственными глазами;—когда они охватили взором всю громаду царственнаго города: не было человека, который не задрожал бы от страха, потому что никогда еще не было предпринято никем такое дело с тех пор, как стоит свет».

Крестоносцы высадились сначала на азиатском берегу Босфора, в Скутари, и тут явилось к ним посольство от Алексея III. Посол,—он был ломбардец, соотечественник Бонифация, сначала польстил рыцарям: «император знает», говорил он, «что вы—самые знатные люди в своей стране после короля, и что ваша страна—лучшая из всех стран; но,—продолжал он,—очень его удивляет ваш приход: ведь, вы христиане, и он христианин; он знает, что вы идете освобождать Святую землю, и если вы обеднели и издержали запасы в дороге, он вам даст продовольствия и денег, потому что он не хочет вам делать зла». Под конец византийский посол похвастался: «если бы у вас было в двадцать раз больше людей, то ни один не ушел бы отсюда, если бы император этого захотел».

Рыцари отвечали надменно и заносчиво: они потребовали безусловной покорности и возвращения империи «законному наследнику», т. е. принцу Алексею. В случае, если император на это согласен, крестоносцы великодушно обещали ходатайствовать за него перед его племянником. Если же он не согласен, то ни в какие дальнейшие переговоры они вступать не намерены. После такого ответа война была неизбежна.

Она была непродолжительна и некровопролитна. Босфор крестоносцы перешли без боя; затруднения встретили их только под стенами города, но и здесь дело было не так трудно, как казалось им сначала. Численное неравенство сил было огромно(3). Но у греков не было своей национальной армии. Главныя силы Алексея III состояли из наемных англичан, датчан и союзных пизанцев; Пизе император всегда покровительствовал, и проживавшие в Царьграде пизанские купцы были его верными защитниками. Но эти люди защищали не свое, а чужое дело. Они дрались добросовестно, но одушевления от них нельзя было ждать. Это была механическая сила, все значение которой зависело от того, в чьих руках она находится. А теперь она была в руках человека безхарактернаго и вдобавок не верившаго в правоту своего дела. Алексей III ограничился пассивной обороной из-за городских стен. Если бы перед Константинополем стояли одни французские рыцари, такой тактики, быть может, оказалось бы достаточно, чтобы отразить нападение. Феодальная конница не умела брать городов; к тому же, у крестоносцев не было провианта, и они уже принимались за лошадиное мясо.... Но с другой стороны города, на море, был венецианский флот с целым арсеналом средневековой артиллерии: с камнеметными и стрелометными машинами, со штурмовыми лестницами, поднимавшимися выше стен города. При первом же натиске, 25 башен перешли в руки венецианцев. Тогда только, чтобы отвлечь неприятеля от города, Алексей III решился вывести в поле свою армию. Византийския войска, построившись в боевой порядок, несколько часов простояли перед крестоносцами, но не решились напасть на тех, кого трусливые греки называли «медными статуями» и «ангелами смерти». Эта последняя неудачная попытка истощила мужество императора. В ту же ночь, захватив свою казну и свое семейство, он бежал из Константинополя (конец июля 1203 г.).

Бунт и пожар Константинополя

Не желая впускать в Константинополь крестоносцев, греки поспешили возстановить на престоле слепого Исаака, у котораго в городе было много приверженцев. Это, в самом деле, прекратило военныя действия. Рыцари, однако, согласились признать совершившийся переворот не прежде, как добились от Исаака утверждения договора, заключеннаго в Заре. Старый император, впрочем, наперед заявил французским послам, что договор этот невыполним, и его предсказание оправдалось. Труднее всего на первых порах оказалась уплата вознаграждения (о соединении церквей, повидимому, не особенно заботились). Наличность византийскаго казначейства, за последние годы всегда более или менее пустого, скоро изсякла; принялись за частное достояние членов императорскаго дома, но и этого хватило ненадолго. Тогда кому-то пришла в голову несчастная мысль воспользоваться драгоценною утварью константинопольских церквей. Стали сдирать с образов золотыя ризы, отбирать священные сосуды и переплавлять все это в слитки, которые затем отвозились в лагерь крестоносцев. Когда народ увидал такое оскорбление своей святыни, поднялся ропот. Ненависть к франкам, обнаружившаяся уже в самом начале войны, когда чернь разрушила, дома италианских торговцев,—в том числе и ни в чем не повинных пизанцев,—эта ненависть получила теперь новую пищу. Скоро (в августе того же года) один случай ухудшил отношения до крайности. В Константинополе, между прочим, был квартал, населенный сарацинами, и в нем мечеть. Несколько французов (считавших своим долгом бить мусульман всюду, где бы они ни встретились) напали на сарацин и стали грабить мечеть. Население города, как видно, больше сочувствовало своим давним соседям—неверным, чем единоверным разбойникам. Толпы греков поспешили на помощь мусульманам. Тогда франки, стесненные со всех сторон, прибегли к страшному средству, уже употребленному венецианцами при первом штурме: они зажгли город в нескольких местах. Пламя быстро распространилось, и вспыхнул пожар, длившийся два дня и две ночи. По свидетельству очевидца, огонь захватил в ширину место на пол-льё (более двух верст); едва не сгорела св. София. После этого народное брожение до того усилилось, что иностранцы латинскаго происхождения опасались дольше оставаться в городе и большею часто переселились в лагерь крестоносцев. Так разделились греки и франки на два стана. Открытая война еще не началась, но была, очевидно, близка. Одни только византийские правители этого не понимали.

Один из этих правителей, слепой Исаак, не мог принимать большого участия в делах. Народ больше видел и знал молодого Алексея, который, по настоянию крестоносцев, был провозглашен соправителем отца и коронован (1 августа). Молодой император возбудил против себя своих единоплеменников своей близостью к франкам, в лагере которых он проводил целые дни. Но и крестоносцам он тоже не угодил, потому что, несмотря на все усилия, не мог удовлетворить их денежных требований. Золото, которое он нашел в церквах, было каплей в море. Новые налоги не дали почти ничего и только еще более раздражили народ. Бароны, глубоко убежденные, что Восточная империя—самая богатая страна на свете, никак не могли понять финансовых затруднений Алексея и обвиняли его в вероломстве. Наскучив ждать, они решились на странную выходку, немало удивившую цивилизованных греков. Два посла от рыцарей явились в императорский дворец и объявили, что, так как византийское правительство не сдержало своего слова, не выплатило обещанной суммы, то рыцари намерены сами взять свое вознаграждение. А чтобы не оставить сомнений в серьезности этого заявления, они немедленно же принялись жестоко опустошать константинопольския окрестности. Положение Алексея IV стало теперь совершенно невыносимо. Продолжать союз с крестоносцами было, конечно, уже нельзя, а начать с ними войну он боялся да и не имел для этого достаточных средств. Единственным выходом для Византии была перемена государя. В январе 1204 г. духовенство, знать и народ Константинополя сошлись в св. Софии для совещания о выборе новаго императора. Но никто не хотел принять на себя такую тяжелую должность: все понимали, что придется вести отчаянную борьбу с франками, и ни у кого не хватало на это мужества. Притом же очевидно было, что хозяйкой города опять, как во дни Андроника, стала толпа: безпорядок был так велик, что кандидатов на трон хватали за полы и угрожали им мечами, в случае отказа. При таких условиях нужен был не государь, а военачальник, который умел бы бить франков и прежде всего умел бы заставить народ повиноваться. Такой человек нашелся в лице одного из родственников императорскаго дома, Алексея Дуки, прозвищем Мурзуфла (т. е. с густыми бровями). Он склонил на свою сторону наемныя войска, заключил в темницу Алексея IV(4) и заставил провозгласить себя императором. Тогда началась открытая борьба с врагом, сразу принявшая характер национальный и религиозный. Первым делом Мурзуфла было издание указа, которым изгонялись из города все еще оставшиеся в нем франки (Georg. Acropol., 8, 9). В то же время католическое духовенство в лагере крестоносцев торжественно объявило, что, так как греки свергли своего законнаго императора и отложились от римской церкви, то война с ними—война справедливая и законная; все, кто падет в этой войне, получать отпущение грехов, как если бы они пали в бою с неверными. Так крестовый поход, начатый против неверных, обратился в крестовый поход против христиан.

Второе взятие Византии

Считая Византию верной добычей, крестоносцы наперед условились об ея разделе. Решено было тотчас по взятии города выбрать императора из числа высших баронов, назначив для выборов шесть представителей от крестоносцев и шесть от Венеции. Император должен был получить в собственность 1/4 всего, что удастся завоевать, и, кроме того, два дворца в Константинополе, Букелион и Влахернский. Остальныя 3/4 делились пополам, половина венецианцам, половина крестоносцам. Само собою разумеется, что империя получала при этом ленное устройство, превращалась в ряд отдельных княжеств, связанных только общим верховенством сюзерена-императора. Заключив такой договор, приступили к осаде. Она, однако, пошла далеко не так успешно, как прежде: первый приступ был отбит. Теперь во главе греков стоял человек, которому никак нельзя было отказать ни в храбрости, ни в уменьи командовать войсками. Вооруженный тяжелой палицей, которой он очень искусно владел, Мурзуфл впереди всех в бою подавал пример своим солдатам. Франкам помогла хроническая болезнь Византии—безденежье. За Мурзуфла была масса простого народа, очень его любившаго. Но это было не войско, это была недисциплинированная толпа, которая не могла выдержать напора «железных когорт» франков. Главную силу составляли все те же наемники, а они требовали прежде всего исправной уплаты жалованья. Чтобы добыть денег, император прибегнул к самым крайним мерам: он конфисковал имущество константинопольской знати в пользу государства. Но и этого хватило не надолго. Безпорядок в городе все возрастал. Наконец, отчаявшись в возможности дальнейшей защиты, Мурзуфл ночью тайно уехал из Константинополя. Наступила полная анархия, наемники отказались сражаться, и, воспользовавшись этим, рыцари ворвались в город (13 апреля 1204).

Началось знаменитое в летописях средневековой истории опустошение Царьграда, надолго оставшееся памятным всему православному Востоку. Далеко на севере, в Новгороде, с ужасом говорили о разгроме св. Софии, и новость об этом в нашей Новгородской летописи—одна из самых подробных. Во время грабежа город опять зажгли,—в третий раз с начала войны. После этих трех пожаров на месте великолепных дворцов и церквей, так поразивших Вильгардуэна, возвышались одне обгорелыя развалины. Большая часть памятников искусства, доставшихся Византии в наследство от античнаго мира, погибла в это время, и европейские рыцари больше повредили в этот раз европейской цивилизации, чем впоследствии турки, ничего, по крайней мере, не разрушавшие.

Бонифаций Монфоратский

Если бы это был простой разбойничий набег, рыцари не могли бы желать ничего лучшаго. Они получили такую добычу, какой, по словам одного из их историков, никто еще не получал от сотворения мира. Но они разсчитывали прочно утвердиться в Византии, и Константинополь был столицей их будущих владений: разрушать его значило грабить самих себя. Так уже самое начало Латинской империи свидетельствовало о недальновидности ея основателей. Когда они, как было условлено, приступили к выбору императора, это качество их обнаружилось еще сильнее. Самым подходящим кандидатом был маркиз Бонифаций, из всех баронов выдававшийся своими политическими дарованиями. У него, к тому же, были старинныя связи в Византии: Монферратский дом был в свойстве с Комнинами, и один из членов этого дома, Райнерио, зять императора Мануила, приобрел даже большую популярность среди населения Восточной империи. Не мудрено, что греки встретили Бонифация, как своего заступника. Наивно принимая его титул за личное имя, народ приветствовал его громкими криками: «Aiios (αγιος) basileos marchio» (святой царь маркиз), разсказывает хронист Гюнтер. Бонифаций сам, конечно, очень желал надеть византийскую корону. Вступив в город, он предусмотрительно занял Букелионский дворец, предназначенный для императора. Но противники Бонифация имели сильную партию в войске, особенно между французами, для которых маркиз был иностранцем. Его поддерживали немцы, как гибеллина, ломбардцы,—как своего земляка, но и те и другие составляли ничтожное меньшинство армии. Главным же противником Бонифация был Дандоло, и именно потому, что маркиз был самым способным из баронов. Единственным мотивом деятельности венецианцев в этом походе была надежда сделаться хозяевами Константинополя. Они не требовали себе политической власти и охотно готовы были уступить ее другим, но им нужно было захватить в свои руки византийскую торговлю, чтобы избежать на будущее время таких неприятных случайностей, какой был, например, договор Алексея III с Генуей. Маркиз Монферратский был, конечно, не такой человек, чтобы пустить кого бы то ни было распоряжаться в своих владениях, и венецианцы всеми силами старались его устранить. На выборах (9 мая) Бонифаций получил только 3 голоса из 12: все представители Венеции и 3 крестоносца высказались за Балдуина, графа фландрскаго(5).

Балдуин Фландрский

Балдуин был типичным представителем лучших сторон средневековаго рыцарства. Он сам отличался безукоризненной нравственностью и строго следил за нравственностью своей свиты: людей безпорядочнаго образа жизни он не терпел в своем дворце. Он раздавал много милостыни и был очень набожен. Единственным удовольствием, которое он себе дозволял, было церковное пение: он даже сам сочинил несколько гимнов. Он считался одним из самых храбрых рыцарей ополчения, и в бою обыкновенно предводительствовал авангардом. Но политическия дела он плохо понимал, и старый дож делал из него все, что хотел... При разделе Венеция забрала на свою долю все лучшие приморские города, все наиболее плодородныя или важныя в торговом отношении местности; забрала так много, что скоро должна была отказаться от большей части своих владений, не имея достаточно войска для их защиты. Самым важным из ея владений сделался остров Крит (вымененный у Бонифация), где сходились дороги из Венеции, Константинополя и Египта. Он принадлежал венецианцам до половины XVII в., а две из его крепостей (Суда и Спиналонга) даже до 1718 г. (Пассаровицкий мир). Константинополь же сделался как бы второй столицей республики, и заходила даже речь о переселении туда дожа,—так, по крайней мере, разсказывали потом. Это, однако, не состоялось; в Константинополе поместился подеста, представитель республики, а глава ея принял только довольно странный титул «повелителя одной четвертой и одной восьмой всей римской империи».

Из других участников раздела больше всех получил все-таки Бонифаций. Потерпев неудачу на выборах, он поспешил жениться на вдове императора Исаака, которая был сестрой короля венгерскаго. Унаследовавши таким путем права низложенной греческой династии и породнившись в то же время с могущественным соседним государем, маркиз заявил весьма обширныя притязания, и крестоносцы должны были их удовлетворить. Ему уступили все области, сопредельныя с Венгрией, главную часть которых составляла Македония—с королевским титулом (так называемое королевство фессалоникийское)(6).

Война с болгарами

Бонифаций был единственным из баронов, который пользовался симпатиями местнаго населения и умел его привлечь на свою сторону. Остальные, не исключая и новаго императора, относились к грекам с глубоким презрением, за что греки им платили не менее глубокой ненавистью. Основанием владычества франков был страх: пока греки были ошеломлены константинопольским погромом, они пассивно повиновались победителям. Но одна неудача крестоносцев могла изменить все дело. Это обнаружилось очень скоро. Царь болгарский Иоанн (Асень), издавна находившийся в ссоре с Византией и видевший поэтому в рыцарях своих естественных союзников, прислал к Балдуину посольство для заключения договора. Балдуин на свою беду вспомнил, что Болгария была прежде византийской провинцией, и ответил послам так: «Иоанн не имеет никакого права называть себя царем: его земля принадлежит империи. Как смеет он говорить с нами, как равный? Он должен обращаться к нам, как раб к господину».

Иоанн, как и следовало ожидать, принял такой ответ за объявление войны, что, нужно заметить, вовсе не было неприятно крестоносцам, ожидавшим легких побед. (Балдуин говорил: «Куда мне пойти ударить копьем»?). Но царь поспешил завязать сношения с греческим населением. Во Фракии началось возстание, и Адрианополь скоро попал в руки мятежников. Крестоносцы, разсеявшиеся маленькими отрядами по всей стране, потерпели большой урон. С трудом удалось Балдуину собрать достаточныя для войны силы, с которыми он и выступил к Адрианополю. Здесь легкая половецкая конница, нанятая болгарским царем, заманила рыцарей в засаду, где они потерпели жестокое поражение. Людовик Блуаский и 300 рыцарей пали в битве. Балдуин был взят в плен и скоро умер от ран. Это поражение сразу уничтожило все обаяние франков в глазах туземцев. Возстание быстро разрослось, и уже скоро все владения крестоносцев ограничивались непосредственными окрестностями Константинополя и несколькими приморскими пунктами, где утвердились венецианцы.

Владения крестоносцев

Генрих, брат и наследник Балдуина, отвоевал обратно часть отпавших провинций, но далеко не все. Крестоносцам удалось утвердиться только на обоих берегах Мраморнаго моря,—и в Европе и в Азии,—и в южной части Македонии (королевство фессалоникийское); кроме того, несколько феодальных бароний было основано в собственной Греции (герцогство Ахайя и сеньёрия Афины). Адрианополь стал крайним пунктом Латинской империи на севере, но он находился под управлением грека Феодора Браны, который признавал только верховенство латинскаго императора. Из других провинций империи образовались греческия княжества, уже совершенно не зависевшия от Константинополя: в Европе—эпирское, где утвердился один из родственников династии Ангелов; в Азии—трапезундское, основанное сыновьями Андроника Комнина, и никейское,—зятем Алексея III, Феодором Ласкарисом. Это последнее, правители котораго приняли вскоре императорский титул, стало самым грозным противником новых властителей Византии. Западная часть Малоазийскаго полуострова представляла гораздо большую национальную цельность, чем европейския провинции империи. Византийския владения в Европе с VI в. были наводнены славянами, которые по большей части там и остались и так перемешались с туземным населением, что даже относительно собственной Греции в научной литературе был спор: кто предки ея нынешняго населения, древнее эллины или славяне? Кроме того, много варваров было поселено здесь самими императорами, которые давали им земли внутри империи, чтобы сделать их безвредными. В самом Константинополе, особенно с начала крестовых походов, осела масса иноземцев (см. выше). Таким образом, население европейской части империи было пестрою смесью, лишь поверхностно окрашенной греческим элементом. Возрождение греческой империи должно было совершиться не здесь, а в Малой Азии, сохранившей гораздо более следов греческой культуры и, к тому же, менее истощенной войнами и поборами. Войска никейских императоров вербовались из местных уроженцев; особенно Вифиния доставляла превосходных стрелков. Таким образом, у греков понемногу создавалась национальная армия, недостаток которой так ощутительно давал себя чувствовать во время осады Царьграда крестоносцами. Постепенно возстановлялось и государственное хозяйство, пришедшее в совершенный упадок при Ангелах. Особенно важна, была в этом случае деятельность второго никейскаго императора, Иоанна Ватацы.

Никейская империя

Ватаца был челевек чрезвычайно разсчетливый и в то же время очень широко понимавший свои обязанности. Он сам вел хозяйство в своих обширных имениях и вел его так, что императорския имения стали образцом для всех сельских хозяев страны. Как велика была его внимательность в этом случае, видно из того, что даже торговля куриными яйцами давала ему очень значительные барыши. Налоги, которые прежде разоряли население без всякой выгоды для правительства, он умел распределить так, что они давали большой доход, никого не разоряя. Но он не ограничивался этим и старался создать новые источники дохода, поощряя промышленность; для этой цели служила ему так называемая покровительственная система: он облагал высокими таможенными пошлинами те иностранные товары, которые на рынке могли соперничать с произведениями туземной промышленности. На случай неурожаев он устроил запасные хлебные магазины, которыми пользовались даже соседния страны,—напр., после опустошений, произведенных монголами,—причем Ватаца продал хлеб, конечно, с хорошей прибылью. Постепенно он довел свое казначейство до такого блестящаго состояния, что Никея от обороны скоро могла перейти в наступление против франков. Этому немало способствовали, впрочем, личные таланты никейских правителей. За Ватацей следовал Михаил Палеолог, родоначальник последней династии восточных императоров, истый византийский грек, человек с неособенно чуткой совестью, но замечательно талантливый дипломат. Он очень ловко умел пользоваться никогда не прекращавшимся торговым соперничеством Генуи и Венеции и действовал постоянно в союзе с первой против венецианцев. При этом императоре и Константинополь перешел обратно в руки греков (25 июля 1261 г.). Это было, впрочем, совершенно случайное событие. Жители воспользовались тем, что французския войска были отправлены на помощь венецианцам, осаждавшим одну гавань на Черном море, и впустили в город отряд никейской конницы. Но падение Латинской империи было неизбежно подготовлено всей ея историей: ей не на что было существовать. Провинции, доставшияся на долю франкам, были страшно опустошены еще при Ангелах. Разрушив византийскую административную систему, латинские завоеватели не сумели заменить ее чем-нибудь лучшим. В результате финансовыя затруднения стали еще значительнее, чем были в эпоху Исаака и Алексея. В последнее время своего существования, латинские императоры жили только субсидиями, которыя им присылали с родины, и должны были заложить все, что возможно: даже терновый венец Спасителя, хранившийся в Царьграде, был заложен Венеции за большую сумму. Очевидно, конец обнищавшей империи был только вопросом времени.

Значение Латинской империи

Франки ушли, не достигнув ни одной из тех целей, которыя они себе поставили перед завоеванием. Им не удалось основать феодальную империю. Но нужно заметить, что из западных учреждений феодализм все-таки лучше всего принялся на византийской почве. В этом случае крестоносцы нашли в Византии готовый материал. Еще с X века стало развиваться в империи служилое землевладение: военным людям за службу давалась земля, которую обрабатывали поселенные на ней крестьяне; доход с этой земли заменял им жалованье. Получались отношения, по внешности чрезвычайно похожия на феодальныя, на отношения вассала к сеньёру; вассал также получал от сеньёра землю под условием военной службы. Французы так и поняли дело и признали византийских служилых людей за феодальное дворянство. Рядом с этими мелкими помещиками были и очень крупные. Некоторыя семейства из византийской знати владели огромными земельными имениями и, особенно в отдаленных провинциях, распоряжались в своих владениях вполне самостоятельно. Такие землевладельцы ничем, в сущности, не отличались от крупных феодальных баронов. Таков был, например, Лев Сгур в Пелопоннесе, который,—совсем как западно-европейские феодалы,—вел правильную войну с императором Алексеем III (в 1202 г.) и отнял у него два города: Аргос и Коринф. Латинское владычество упрочило эти уже ранее существовавшие зачатки местной самостоятельности. Палеологам нечего было и думать о возстановлении прежней строгой централизации: связь отдельных частей империи навсегда была ослаблена,—и это, конечно, немало повредило империи в начавшейся вскоре борьбе с турками.

Полной неудачей кончилась другая попытка латинских завоевателей,—попытка соединения церквей, т. е. в сущности, подчинения Восточной церкви Риму. Иннокентий III должен был примириться с неприятным для него событием, взятием Константинополя. Даже больше: по требованию тех самых венецианцев, которых он отлучил от церкви за нападение на Зару, он должен был поставить латинским патриархом в Царьграде их земляка (Томмазо Морозини). Все эти уступки были вызваны надеждой на церковную унию. Но уния всегда осталась чисто внешней, формальной, и греки ей никогда не подчинились. Напротив, с этой поры самая мысль об унии стала ненавистна византийцам, так как неизбежно соединялась в их уме с разграблением Царьграда. Никогда еще греки не были так преданы своей религии, никогда влияние православной церкви на политику не было так сильно, как после латинскаго завоевания. Мы увидим впоследствии, что и это обстоятельство не осталось без сильнаго влияния на исход борьбы с турками. Можно сказать, что латинское завоевание Царьграда подготовило завоевание его турками в 1453 году.

М. Покровский.