XXXIX. Цезарий Гейстербахский

(Черты средневековаго настроения и мировоззрения)

Личность Цезария

Церковь была носительницей умственнаго просвещения в средние века; его представителем было духовенство. Тогда не существовало образования вне церкви, и не было образованнаго класса, помимо духовенства. Не было другой науки, кроме той, что разрабатывалась в стенах монастырей «во славу Божию» (ad majorem Dei gloriam), другой философии, кроме той, которая была «служанкой богословия» (ancilla theologiae), другого искусства, кроме того, что служило к украшению великолепных соборов. Писатели, историки, философы средних веков, это—по преимуществу монахи; они были мыслителями средних веков, они руководили мыслью средневековаго человека, давали тон и направление всей умственной жизни средневековаго общества и налагали свою печать на все миросозерцание эпохи. Вот почему, если мы хотим познакомиться с последним, если желаем проникнуть во внутренний мир средневековаго человека, мы должны обратиться к средневековому монашеству, и в его среде искать материала для характеристики средневековаго настроения и мировоззрения. Такой материал мы находим, например, в лице Цезаря Гейстербахскаго, одного из характерных представителей средневековаго монашества и наиболее типичных выразителей миросозерцания эпохи.

Цезарий не принадлежит к числу крупных исторических личностей; его имя не связано ни с каким выдающимся событием. Он был скромным цистерцианским монахом,—одним из множества тех людей, жизнь которых протекала в тиши уединенной кельи, между алтарем и библиотекой. Как историческая личность, как исторический характер, Цезарий не представляет поэтому никакого интереса; но он в высшей степени интересен, как исторический тип, как одна из тех личностей, в которых наиболее отчетливо выступают общия черты эпохи.

Сведения о жизни Цезаря очень скудны. Известно только, что он жил в конце XII и первой половине XIII века, следовательно, в ту пору, которая относится к «классическому веку» средних веков. Около 1200 года он вступил в число цистерцианских монахов Гейстербахскаго монастыря, близ Кельна, где и провел большую часть жизни, в качестве «приора» и «наставника новициев» (вновь вступивших монахов). Свой монашеский досуг он посвящал чтению и литературному труду. Чтением он настолько обогатил свои сведения, что стоял вполне на высоте современнаго образования. Его сочинения обнаруживают выдающуюся для того времени начитанность; не говоря уже о церковных писателях, мы встречаем в сочинениях Цезаря ссылки на таких классических авторов, как Виргилий, Овидий, Сенека. Среди его многочисленных сочинений,—все они церковнаго характера и написаны средневековой варварской латынью,—особенною популярностью среди современных читателей пользовались его «Беседы о чудесах». Это сочинение наиболее важно для характеристики как самого писателя, так и его миросозерцания, которое, в свою очередь, интересно для нас, как отражение господствующих понятий и представлений средневековаго общества. «Беседы о чудесах», это—обширный сборник разсказов о разных необычайных событиях и явлениях, о которых в разное время пришлось слышать автору или от очевидцев или от людей, которые передавали слышанное от других. Нужно заметить, что термин «чудо» у Цезаря далеко не вполне совпадает с тем представлением, которое соединяется с этим словом в настоящее время; в «Беседах о чудесах» мы встречаем, например, разсказ о землетрясении на острове Кипре, о затмении солнца и т. п. Вообще, воображение средневековаго человека работало гораздо напряженнее, нежели разум, и ему на каждом шагу чудилось необычайное, сверхъестественное, чудесное. Чудо окружало человека с колыбели до могилы. Чудесно исцелялся человек от болезни, приключившейся каким-нибудь необычайным образом; чудесным образом спасался от сверхъестественной опасности; чудесное видение или разсказ о нем решали участь человека, заставляя его отречься от мира и уйти в монастырь. Так было, например, и с Цезарием: чуду обязан был он в детстве спасением от смертельной болезни, разсказ о чудесном видении склонил его к принятию «ангельскаго чина». После своего «обращения», в монастыре, человек начинает дышать еще более сгущенной атмосферой чудеснаго. Читает ли книгу—там разсказывается о чудесах; беседа между «братьями»—о чем? о чудесах; прохожий-странник передает о виденных или слышанных необычайных явлениях или событиях; наконец, человек пытливо смотрит вокруг себя—и видит чудо, чудо на каждом шагу. Ниже мы увидим это на живых примерах; здесь отметим пока только, что этим духом чудеснаго проникнуто все сочинение Цезария, который в данном случае разделяет лишь общее настроение эпохи, заключающееся в крайне напряженной работе воображения и в необыкновенной склонности видеть всюду чудесное. В книге Цезаря, точно в зеркале, отражается это господствующее настроение средневековаго человека; но важнее для нас те черты средневековаго миросозерцания, которыя не менее отчетливо отразились в этом зеркале.

Аскетическое направление

Нет той области, которая бы не была затронута в «Беседах о чудесах», начиная с самых мелочных явлений обыденной жизни и кончая самыми высшими областями человеческаго познания,—всюду писатель ведет за собой читателя, сознательно и безсознательно высказывая свои взгляды на все явления и вопросы жизни, вводя нас в свой внутренний мир,—внутренний мир средневековаго человека. Всего рельефнее выступает перед нами этот внутренний мир в воззрениях Цезария на жизнь человека, в его представлениях о значении, смысле и содержании человеческой жизни. Основная и характерная особенность средневековаго миросозерцания заключается в своеобразном соединении христианских понятий, воспринятых от церкви, с языческими представлениями, унаследованными от дохристианских времен и сохранившимися в народной поэзии (в особенности в германских сагах). Из церковно-христианских идей средневековый человек получил аскетическое понимание жизни, которое облеклось у него в совершенно несоответствующия ему формы, заимствованныя из народно-поэтических представлений языческой эпохи. Книга Цезария представляет собою яркий образчик этого своеобразнаго сочетания церковно-аскетическаго понимания жизни с языческо-поэтическими представлениями. Мы сейчас увидим, в чем состоит то и другое.

Сущность церковно-аскетическаго понимания жизни заключалась в противоположении жизни земной, плотской, и жизни загробной, духовной. Насколько безсмертный дух выше бренной плоти, настолько же загробная жизнь, жизнь вечная, важнее жизни земной, скоропреходящей. Сама по себе земная жизнь не имеет никакой цены; она получает смысл и значение настолько, насколько является приготовлением к жизни загробной. В чем же должно заключаться это приготовление? В умерщвлении плоти. Плоть—враг человека; она—источник греха и виновница вечной погибели человека; она—темница души, связывающая последнюю своими оковами.

Отсюда, умерщвление плоти—основная мысль аскетизма; логический вывод из этой мысли есть монашество: для умерщвления плоти необходимо отречение от мира, который есть царство плоти. Монах, это—последовательный аскет. Таков был Цезарий в своей жизни, таким он является и в своей книге.

Из двенадцати глав, на которыя разделяется сочинение Цезария, первая трактует об «обращении», последняя о загробной жизни, в остальных главах распределено прочее содержание человеческой жизни. «Обращение», т. е. вступление в монашество, есть тот момент, с котораго человеческая жизнь приобретает смысл и значение; «обращение», это—духовное рождение человека,—эра, откуда человек начинает летосчисление своей жизни. Этим важным шагом в своей жизни человек бывает обязан нередко особенному вмешательству существ из загробнаго мира: ангелов, святых, которые являются во сне и наяву, чтобы склонить колеблющихся к принятию «ангельскаго чина».

Уже самый факт «обращения» налагает на человека особую печать святости и очищает пятно предшествующей порочной жизни. «Раз св. Бернард,—разсказывает Цезарий,—встретил присужденнаго к виселице вора; последний обратился к святому с просьбой спасти его, приняв в свой орден. На это судья: «Но, господин, это—вор, который заслуживает виселицы». Отвечал блаженный аббат: «Предоставь мне его повесить». Святой разумел под виселицей орденскую дисциплину.

Самое одеяние монашеское осенено особенною святостью. Цезарий разсказывает о монахе, «спустившемся, с разрешения своего аббата, в чистилище». Дьяволы настаивали, чтобы монах снял с себя свое иноческое одеяние; последний наотрез отказался и провел в чистилище всю ночь «в словесном состязании с дьяволами, из которых ни один не дотронулся до него».

Главное содержание человеческой жизни после «обращения» составляют: сокрушение (contritio), покаяние (confessio), искушение (tentatio). «Contritio dicta est, quasi simul tritio; componitur autem a con, quod est simul, et tritio, eo quod de omnibus peccatis cor simul teri debet per dolorem». Сокрушение о грехах сопровождается слезами. Gratia lacrimarum, «благодать слез», есть особенный дар, которым особенно дорожит «обращенный», и который ниспосылается свыше в виде особой милости. Один монах просил «одну святую женщину» помолиться за себя.—«Чего желали бы вы от Господа?» спросила монахиня.—«Хочу, чтоб вы исходатайствовали мне у Господа дар плакать трижды в неделю, т. е. по понедельникам, пятницам и субботам, на всенощном богослужении». Возвратившись в свой монастырь, монах стоял за всенощной, ожидая обещанной благодати. И вдруг, по молитвам этой святой женщины, он получил от Господа слезы в изобилии.

Другому монаху на молитве является Христос.—«Проси у меня, чего хочешь».—«Господи, ничего я не прошу у тебя, кроме того, чтобы иметь столько слез, сколько заслуживает воспоминание о твоих страданиях». И Господь: «Да будет тебе эта благодать». И от этого часа всякий раз, как ему случалось вспомнить или заговорить о страданиях Христовых, у него слезы текли ручьем.

Очистившись от греха сокрушением и покаянием, человек подвергается опасности впасть немедленно в новый грех, так как на каждом шагу, каждую минуту, его подстерегает искушение. «Жизнь человека есть непрерывное искушение», в особенности жизнь «обращеннаго», т. е. монаха. «Мирские и плотские,—говорит Цезарий,—послушествующие плоти, не переживают искушения в собственном смысле, потому что они, едва почувствуют искушение, как уж готовы немедленно склониться к нему, а если и сопротивляются, то слабо, подобно лошади или мулу, у которых нет разума». Совсем другое дело—жизнь монаха: она есть непрерывная и неустанная борьба против искушений, которыми усеян его жизненный путь. Не говоря уже о плоти с ея греховными вожделениями; не говоря о мире с его соблазнами, против которых подчас и стены монастырския безсильны,—не говоря уже об этих двух неизсякаемых источниках постоянных искушений, смущающих дух инока,—последний вечно окружен еще целым сонмом особых существ, нарочитое призвание которых—искушать человека; эти существа—злые духи, демоны.

Такова, по предоставлению Цезария, жизнь человека, в особенности человека «обращеннаго,» монаха,—эта безпрерывная борьба с плотью, с миром, с дьяволом,—жизнь, протекающая между грехом и покаянием, между сокрушением и искушением. Естественно, что, при таком взгляде на жизнь, смерть представлялась человеку чем-то желанным, радостным; в самом деле, она приносила с собою освобождение души от тяжких уз плоти, мира, греха, искушения. «Мне случалось нередко,—говорит Цезарий,—у многих из наших монахов, когда они заболевали, наблюдать такое желание умереть ради будущей жизни, что их искренно огорчало, коли им желали выздоровления». Вся книга Цезария проникнута этим аскетическим презрением к жизни и идеализацией смерти. Самый момент смерти, особенно смерти «обращеннаго», окружен ореолом особенной прелести и поэзии. Умирающий юноша «слышит дивное пение ангельских хоров, неизъяснимая прелесть котораго доставляет ему великое наслаждение». «Обращенный», по имени Оберт, умирая, «созерцает ангелов, слышит небесную гармонию, видит себя соучастником славы святых».

Таково это аскетическое понимание жизни, насколько оно выразилось в книге Цезария. Но что особенно характерно для Цезария и для средневековаго мировоззрения вообще, так это—то своеобразное сочетание этих аскетических понятий с языческо-поэтическими представлениями, о котором было упомянуто выше. Влияние последняго выразилось, прежде всего, в материализации христианских представлений и, затем, в своеобразном направлении и развитии чувства чудеснаго.

Материализация христианских представлений

Материализация христианских представлений выразилась в перенесении на них чувственных образов языческой мифологии. Последнее отразилось в особенности на представлениях о св. Деве, о добрых и злых духах. На св. Деву переносятся черты отчасти языческой богини, отчасти сказочной героини. Подобно мифической воинственной богине германских саг, св. Дева помогает покровительствуемому ею рыцарю одержать победу в турнире; подобно сказочной богине, она спасает своего поклонника от опасности, освобождает из плена, помогает достигнуть успеха в задуманном предприятии. На все это у Цезария немало живых примеров. Он же разсказывает случай, когда св. Дева приняла наружность одной монахини, бежавшей из монастыря, и в течение нескольких лет служила в монастыре вместо нея, до тех пор, пока та не возвратилась снова в монастырь; благодаря св. Деве, никто не заметил отсутствия бежавшей монахини, которая, возвратившись в монастырь, заняла свое прежнее место, как ни в чем не бывало.

Но особенно резкую печать наложили мифические образы на средневековыя представления о злых духах, на которых средневековое воображение перенесло черты низших божеств или полубожеств языческой мифологии: эльфов, домовых, великанов, оборотней и т. п. «Злой дух» Евангелия утратил совершенно в представлении средневековаго человека свой духовный облик; он облекся в плоть и кровь, размножился. У Цезария мир кишит демонами, и человек уже не духовными очами зрит их: он видит их плотскими глазами и ощущает их присутствие чуть не всеми своими пятью чувствами; видит их наяву, чувствует их прикосновение к своему телу, слышит их голос и разговаривает с ними. Дьявол у Цезария является человеку то в зверином образе: медведем, обезьяной, лошадью, собакой, кошкой, крысой, свиньей; то в образе человека: мужчины, женщины, девицы, великана; иногда он принимает наружность какой-нибудь определенной личности, живущей или умершей; наконец, есть случаи, что дьявол принимает образ ангела, это—высшая степень дьявольскаго коварства. Когда демон является в своем собственном виде, он имеет обыкновенно наружность безобразнаго, приземистаго человека, плечистаго, с короткой шеей; волосы взъерошены, цвет кожи напоминает вынутое из горна железо. В одном месте Цезарий описывает целую группу дьяволят, которые были усмотрены епископом на шлейфе пришедшей в церковь щеголихи. «Они были ростом с крысу и черны, как эфиопы; склабя свои морды, они хлопали в ладоши и прыгали, точно рыбы в неводе». Другой монах имел случай видеть демонов в иной обстановке. «Он увидел пятнистых кошек, или, точнее говоря, демонов под видом кошек; мурлыкая и помахивая своими хвостами, по обычаю кошек, они ласково терлись боками друг о друга».

Главное призвание демонов—искушать людей, преимущественно монахов; жизнь последних есть повседневная ожесточенная война с демонами, которые особенно назойливо осаждают монастырския кельи. Непримиримая ненависть демонов к человеку засвидетельствована одним дьяволом, подлинныя слова котораго приводятся Цезарием, на основании достовернаго, по его мнению, источника. «Я предпочел бы,—говорит демон,—если бы пришлось выбирать, возвратиться в преисподнюю с одною соблазненною душой, нежели получить снова доступ на небо». Впрочем, с добросовестностью ученаго изследователя, Цезарий отмечает разногласие между демонами в данном пункте: «Huic verbo,—говорит он,—cujusdam daemonus sermo non concordat», и разсказывает далее о демоне, qui contraria dicebat.

Вместе с материализацией демона, и борьба с ним человека принимает чувственныя, материальныя формы: это—борьба в рукопашную, борьба нередко кровопролитная—в буквальном смысле, с поломанными ребрами, окровавленным лицом, вывороченными внутренностями,—борьба, кончающаяся сплошь да рядом увечьем и даже смертью от руки дьявола. Для иллюстрации сказаннаго приведем несколько живых примеров «искушений» и борьбы с искусителем со стороны человека, как это представлено у Цезария.

Рыцарь, по имени Менгоц, исполняя свой давний обет, собирается в путь к св. Ремигию в Реймс. Вдруг прилетает дьявол и говорит: «К чему спешить? Впереди всегда найдется достаточно времени для исполнения обета»... Ни слова не говоря более, дьявол схватил рыцаря за ноги и так нещадно поволок его по мостовой, что земля окрасилась кровью, которая лилась из изуродованнаго лица несчастнаго. Другой раз, один монах «так варварски изувечен был демоном, что на третий день скончался». Рыцарь, по имени Тиело, близ Кельна, был варварски умерщвлен демоном. Последний забрался к рыцарю в комнату, где и провел всю ночь, а под утро, схватив рыцаря, потащил его сквозь потолок, причем у несчастной жертвы были выдавлены внутренности. Что сталось с его телом, так и осталось неизвестным; только утром нашли висевшия на досках крыши разорванныя внутренности, которыя и предали погребению. Случалось, что дьявол прибегал к помощи отравы. Явившись одному неопытному новицию в образ ангела, он предложил ему ломоть хлеба; новиций съел, заболел и зачах. Иногда простое прикосновение демона причиняет человеку болезнь и даже смерть, чему имеется немало примеров у Цезария.

Впрочем, увечья и смерть от руки дьявола—сравнительно исключительныя явления; в большинстве же случаев, дьявольския «искушения» не идут далее более или менее коварных, но неопасных для телеснаго здоровья козней, которыя носят подчас характер школьнических проказ. «В боннской епархии жил один благочестивый инок. Дьявол до такой степени был против него озлоблен, что часто, когда последний раскрывал молитвенник для утренней молитвы, дьявол то закрывал ему буквы, то перевертывал страницу, а иногда и свечу задувал». Вообще, на молитве монах служить мишенью особенно назойливых козней и всякаго рода издевательств со стороны демона. Во время церковнаго богослужения, он взлезает монаху на спину в виде змеи; другому вскарабкивается на голову в виде кошки; третьему надевает на лицо конскую узлу; четвертый стоит, окруженный целою толпой демонов, под видом свиней, хрюканье которых слышно для окружающих. Во всех этих случаях результат получается одинаковый: монахи начинают дремать или и совсем засыпают, а дьяволу только этого и нужно.

Одна женщина видела в Ахене монахов, «на плечах и капюшонах у них сидели демоны в образе обезьян и кошек». Ей же другой раз случилось видеть «еще более ужасную картину: впереди монахов шли огромные, страшнаго вида псы с цепями, одни концы которых были прикреплены к их ошейникам, а противоположные концы опутывали шеи монахов: так дьяволы влекли последних к соблазнам».

Монашеский пост—тоже один из главных пунктов, на которые направлены усилия искусителя. Одному дьяволу удалось подсунуть монаху мяса, да еще сырого, которое тот и съел невзначай; но другой дьявол имел менее успеха у монахини, которую тщетно пытался соблазнить покушать гуся, яко бы присланнаго ей от родителей. Еще менее посчастливилось искусителю с монахиней Елизаветой, которую он долго и неотступно осаждал в Ховенском монастыре. Раз, увидев его у себя, и догадавшись, кто это такой, она дала ему пощечину.—«Зачем ты так больно дерешься?» сказал он.—«Потому что ты часто досаждаешь мне», ответила она. На это дьявол: «Вчера я гораздо более досадил твоей сестре, певчей, и однако она меня не ударила».

Другой раз аббатисса того же монастыря, разсказывая про явление ей дьявола в образе человека, прибавила: «Жаль, что не знала я тогда, что это был дьявол, а не человек: дала бы ему хорошую пощечину»... Не менее решительный отпор встретил враг рода человеческаго со стороны Бертрады, монахини Вольмунтштейнскаго монастыря в Вестфалии. Заметив дьявола, который пытался проникнуть к ней через окно, «она плюнула ему в лицо и, понося его позорными словами, заклинала именем св. Троицы не искушать ея более».

Далеко, однако, не все демоны злы; есть даже прямо добрые демоны. Цезарий готов был бы усомниться в возможности столь невероятной вещи, если бы она не доказывалась многими, по мнению автора, не подлежащими никакому сомнению фактами и наглядными примерами «дьявольской доброты (bonitatis diabolicae)». Цезарию, например, известен случай, что один демон, в образе молодого человека, нанялся в слуги к одному рыцарю. «Он начал служить рыцарю с таким усердием, почтительностью, преданностью и готовностью, что тот не мог надивиться. При этом, всегда скромен, предусмотрителен, весел». Раз он сверхъестественным образом спас жизнь рыцаря от неминуемой смерти: другой раз вылечил его жену от опасной болезни львиным молоком, которое он добыл в Аравии, слетав туда в один час. Это последнее обстоятельство выдало настоящее происхождение слуги. По настоятельному требованию рыцаря, он вынужден был сознаться: «Я—демон, один из тех, что пали с Люцифером.—«Если ты по природе дьявол, то что это значит, что ты служишь верой-правдой человеку?» спросил изумленный рыцарь. Демон отвечал: «Великая для меня отрада быть с сынами человеческими».

Демон оказался не только добрым, но и благочестивым, как явствует из нижеследующаго. Получив от рыцаря за свою службу пять золотых, демон возвратил их ему, со словами: «Сооруди на эти деньги колокол, который повесь над кровлей этой бедной и запущенной церкви, чтобы по воскресеньям он созывал верных к божественной службе»... С этими словами он исчез из глаз рыцаря.

Другой благочестивый демон перенес рыцаря Эбергарда по воздуху в Иерусалим во мгновение ока. Цезарий передает даже случай, что демон пришел на исповедь к священнику. Последний пришел в ужас от той подавляющей массы смертных грехов, которые поведал ему вновь прибывший.— «Если бы тебе было тысяча лет,—сказал священник,—и тогда количество твоих грехов было бы изумительно». Тот отвечал: «Мне более тысячи лет». Еще более пораженный, священник сказал: «Кто же ты такой?»—«Я—демон, один из тех, что пали с Люцифером». Священник согласился отпустить грехи дьяволу, под условием известной эпитимии, но дьявол наотрез отказался от выполнения последней и исчез не прощенный.

Помимо того, что Цезарий всюду готов видеть чудесное, самое чудо получает у него совсем иной характер, нежели оно имело в первобытном христианстве. У Цезария оно утрачивает свой духовный и наставительный характер и приобретает отчасти сказочно-фантастический, отчасти языческо-мифологический облик. К «чудесам» последней категории принадлежат, например, те многочисленныя и многообразныя проявления волшебства, которыя занимают далеко не последнее место среди цезариевских «чудес». Что касается перваго, т. е. сказочно-фантастическаго элемента, то он всего нагляднее выступает в той роли, какую Цезарий отводит животным во многих из своих «чудес». Однажды «пчелы построили из воска базилику чудной архитектуры для тела Господня, которое и возложили на алтарь, воздвигнутый из того же материала». Домашнюю птичку одной дамы, усердно молившейся св. Фоме, схватил коршун. В когтях коршуна птичка закричала, так что все слышали: «Святой Фома, помоги мне». Муха, пытавшаяся сесть на чашу с эвхаристией, внезапно упала мертвая.

Так, народно-поэтическия представления самым неожиданным образом переплетаются с богословско-аскетическими идеями, образуя то своеобразное смешение понятий и представлений, которое составляет характерную особенность средневековаго миросозерцания.

П. Ардашев.