XL. Франциск и Доминик

Возникновение нищенствующих орденов

Монашеские ордена в средние века

В течение средних веков монашество несколько раз поднимается с особою силою и каждый раз новой, более строгой или более чистой его форме отвечает новое настроение в народе или потребность преобразования церкви. В XI веке суровые и деятельные клюнийцы среди дикаго разлада феодальнаго общества подготовили реформу Григория VII, клонившуюся к подчинению мира умершим для мира представителям иерархии. В начале XIII в., в виду грозных успехов ересей, поднимавшихся против церкви, и отчасти под влиянием тех же стремлений, которыя выражали еретики, появились два нищенствующих ордена, францисканцы и доминиканцы.

Около 1200 г. в лице Иннокентия III папство осуществляет самыя смелыя свои цели. Римский первосвященник правит христианским миром и раздает короны. Но могущественная, богатая церковь забывает о своем призвании и замыкается в гордую, привилегированную касту. Чем материальнее становилась церковь, тем живее чувствовалась в народе потребность непосредственнаго знакомства с источником веры, с евангелием, и тем легче люди чуткой души переходили на путь самостоятельнаго искания евангельскаго жития. Лионский купец Петр Вальд, отвергнутый папою, основал «общество бедных», стремившихся к подражанию Христу, и его последователи в южной Франции и Италии отклонились от церкви. Еще резче порвали с церковью альбигойцы, удалившиеся от самых догматов христианства. Сила еретиков заключалась в доступности их учения, в отсутствии властолюбиваго и чуждаго народу духовенства, а главное—в проповеди на народном языке, которой не знала церковь. Преимущества были таковы, что церковь не находила средств для борьбы: в Монпелье на съезде прелатов и цистерцианских монахов, явившихся для искоренения альбигойства, Доминик встретил у духовенства сознание полнаго безсилия. Он подал совет заимствовать у еретиков главное их орудие—проповедь; надо монахам выйти из келейнаго заключения и идти в самую среду светскаго общества. Францисканцы еще ближе подошли к ереси: у них уже не одно заимствование приемов для борьбы; они проникаются тем же духом евангельскаго христианства бедных, что и вальденцы. В их лице церковь приняла идеи, сначала грозившия подорвать ее. Новые два ордена принялись за реформу нравов и верований: они спасли господство церкви, но внесли в нее совершенно новую жизненную струю. Прежде монашество само себе было целью, и люди постригались ради спасения души своей. В орденах XIII в. оно становится средством проповеди евангелия в народе и воздействия на светское общество.

Франциск Ассизский

На характер двух нищенствующих орденов отразились оригинальныя черты личности их основателей. Во Франциске Ассизском мы встречаем мягкую, полную искренняго, глубокаго чувства, любвеобильную и радостную, подвижную и восторженную натуру итальянца (с примесью, может быть, южно-французской крови). В его лице возрождается вечно возвращающийся идеал водворить на земле настоящее царство Христово.

Земной образ Христа, беднаго и милосердаго, простого, смиреннаго и близкаго к грешникам, его странствования и страдания постоянно привлекали и возбуждали к подражанию. Как у древних евионитов, как у вальденцев, так еще более у Франциска цель состояла в том, чтобы приблизиться ко Христу всем складом жизни, всем душевным настроением. Как этот взгляд Франциска, так же проста и наивно-трогательна история его обращения и вся его жизнь.

Франциск принадлежал к зажиточному городскому классу. Он родился в 1182 г. в Ассизи, небольшом городке Умбрии, в семье торговца сукном Пиетро Бернардоне. Мать его была, повидимому, родом из южной Франции; этим, вероятно, объясняется его любовь к провансальскому языку и песням, а, может быть, и самая близость к вальденству. Франциск не получил образования. Он провел безпечную и веселую молодость, развозя товары отца и пируя с многочисленными товарищами и знакомыми, причем он был всегда первым в затеях и избирался царем праздника. В эту пору сказались в нем и рыцарския наклонности: он не удержался от участия в кипевшей всюду в Италии борьбе гибеллинов и гвельфов и пробыл год в плену. Но среди этой шумной жизни в нем пробудилась мысль о другом, более высоком назначении. Жизнеописание его разсказывает, что завеса спала внезапно. Франциск однажды возвращался с товарищами с богатой пирушки, в которой, по обыкновению, занимал первое место. Спутники его, распевавшие песни, вдруг заметили, что он отстал в глубоком раздумьи. На их разспросы и насмешливыя замечания, не хочет ли он жениться, он ответил, что действительно задумал взять невесту, но более благородную, богатую и красивую, чем кто-либо видел. Франциск в этом образе разумел Христову нищету; он говорил потом, что в эту минуту его посетило свыше откровение, которое он давно предчувствовал и которое указало ему жизненный путь. Исполнить завет Христа, все отдать бедным, пойти в их среду,—вот как он понял свое призвание. Житие говорит, что однажды среди горячей молитвы он услышал свыше слова: «все, что ты любил до сих пор, Франциск, земной любовью и желал иметь, тебе следует презирать и ненавидеть, если хочешь знать Мою волю. Если ты начнешь исполнять ее, то все, что тебе теперь кажется сладким и приятным, станет для тебя горьким и невыносимым». В своем рвении Франциск стал исполнять эту заповедь буквально. Он не только отрекся от богатства, наследия отца, от веселой жизни; он смешался с толпою грязных, больных нищих на богомолье в Риме, раздав все деньги из кошелька, он обменялся платьем с одним из них и провел целый день в лохмотьях на виду у всех; мало того, одолев отвращение, он обнял прокаженнаго и поцеловал у него руку. Душевный переворот в Франциске повел к разрыву его с семьей. Образ жизни его казался отцу сумасбродством. Однажды Франциск распродал отцовский товар, порученный ему, и отдал все вырученныя деньги священнику на возстановление разрушенной церкви. В другой раз, в отсутствие отца, он пригласил в его дом нищих и устроил им богатый пир. Отец бил его и запирал, но Франциск не поддавался и, наконец, ушел; когда же отец, жалея потерянных денег, потребовал их судом, Франциск перед народом и епископом Ассизи торжественно отдал все, что у него было, снявши с себя даже одежду, со словами: «до сих пор я называл Пиетро Бернардоне отцом своим, отныне же я решил служить одному Богу, и на устах моих будет лишь: «Отче наш, иже еси на небесех» (1207 г.).

Уйдя от мирской суеты, Франциск не идет, однако, в монастырь, не надевает рясы. Первое время его служение Богу выражается в сборе подаяний на обновление старых обветшавших церквей. В это же время начата была постройка храма Пресвятой Девы Порциункульской (in Portiuncula), который стал потом центром и главной святыней ордена. Но Франциск не остановился на этом: глубоко поразили его слова Христа: «не берите с собой ни золота, ни серебра, ни меди в поясы свои, ни сумы на дорогу, ни двух одежд, ни обуви, ни посоха». Он увидал в них прямое указание: одевшись в грубую шерстяную тунику, подпоясавшись веревкой, босой, бросив палку и мешок, решил он следовать Христу, быть его верным апостолом и разносить всюду благую весть и мир.

Первая община францисканцев

К нему скоро примкнули последователи: один богатый гражданин Ассизи, по евангельскому завету, продал все имущество, роздал деньги бедным и стал жить с Франциском в шалаше около часовни Порциункулы. Присоединение третьяго францисканцы считали потом началом ордена (1209 г.). Учеников своих, которых становилось все больше, Франциск разсылал подобно тому, как Христос апостолов. Потом они сходились опять и жили вместе, повинуясь простому уставу, составленному Франциском на основании нагорной проповеди. Легенда упоминает в числе первых последователей двух разбойников, как бы стремясь воспроизвести круг Христовых учеников и вспоминая обращение преступника на кресте.

Новая община мало походила на монастырь,—напротив, она, была очень близка к вальденству. Как у общества лионских бедняков, на первом месте была не одинокая, личная молитва для спасения души, а всенародная проповедь странствующих апостолов. Самая бедность не вытекала из монашескаго обета, из насильственнаго подавления плоти; в отсутствии собственности францисканцы видели лишь приближение к апостольскому совершенству и искали ея добровольно. Сходство простиралось до внешних признаков: у францисканцев была одинаковая с вальденцами одежда—черная или серая ряса, одинаковое приветствие при входе: «мир дому сему». Прося у папы разрешения свободной проповеди, Франциск добивался лишь того, за что преследовали вальденцев. Братья, подобно еретикам, не отдавались созерцанию: они чередовали молитву с работой и, уставши от дневного труда, поднимались ночью с плачем о грехах своих на новую молитву. Вся жизнь их должна была служить живым и буквальным воспроизведением пребывания Христа на земле и странствований его с апостолами. Понятно, что легенда перенесла потом на Франциска черты самого Христа и приписала ему, как высшее торжество святости, стигматы, т. е. кровавые знаки на теле, соответствующие ранам Христа. Проповедь Франциска, удивительная по своей яркости, силе и чувству, также вращалась около простого, безхитростнаго разсказа о жизни Христа и о его страданиях; она была далека от обычных туманных аллегорий, сухих разсуждений, путаницы хитрых выражений, которыя вплетались церковными проповедниками. Впечатлению проповедей сильно содействовала необыкновенная живость натуры Франциска: он переживал то, что разсказывал, неудержимо плакал и смеялся на кафедре; выражение лица, жесты, вся фигура служили для передачи горячаго чувства, восторга, умиления, сострадания, которыя его охватывали. Один очевидец сознавался, что, как ни запоминал он слова Франциска, но проповедь не поддавалась воспроизведению, как у других проповедников: не в словах состояла сила ея. Передача евангельских сцен была не только доступна народу своей житейской правдивостью, она была согрета поэзией. Любовь к нежной провансальской песне не умерла у Франциска: он только стал Божьим трубадуром. Среди лишений, нищеты и страданий, не погибло у Франциска и радостное, светлое отношение к окружающему миру,—и этим он отличался от угрюмых аскетов прежняго времени. Одному новичку Франциск сказал: «брат мой, зачем этот печальный вид? Ты совершил грех? Это—дело Божье и твое. Пойдем молиться. Перед братьями же проявляй святую радость».

Утверждение ордена

Не трудно понять и необычайную популярность Франциска и его «братьев», «нижайших во Христе» (минориты), как он называл себя с последователями. Рост первоначальной общины побудил Франциска добиваться у папы утверждения ея устава и возведения ея в орден. Это случилось в 1209 году, во время наибольшаго могущества всесильнаго Иннокентия III. Легенда разрисовывает благодарный сюжет встречи властолюбиваго, неограниченнаго в своей мощи первосвященника и смиреннаго сына народа, не имевшаго крова, не считавшаго себя достойным даже священническаго сана. Верно то, что Франциск здесь, как и везде, проявил полную покорность властвующей иерархии, и что папа отнесся к идее Франциска с большим недоверием, может быть, не понял ея. Папа разрешил орден только на словах и поставил условием, чтобы число учеников Франциска постоянно умножалось. Такой же уклончивый ответ дал сначала его преемник Гонорий III, и лишь в 1223 г. орден получил настоящее утверждение.

Последние годы жизни Франциска мало известны и, по преимуществу, разукрашены легендой. Он отдал дань жажде миссионерства, отправлялся с крестоносцами в Египет (1219 г.) и пытался обратить в христианство султана и его приближенных. Скоро, однако, убедившись в безплодности предприятия, он вернулся к своему истинному делу—отыскиванию и возвращению заблудших овец в самом стаде Христовом. Но жизнь, полная лишений и неимовернаго труда, быстро подкосила его здоровье: в последнее время Франциска видели разъезжающим на осле со смертельно-бледным лицом умирающаго. Дела ордена он уже лет за 5 до смерти вполне предоставил ведению других. По временам он удалялся в уединение, на горы, и отдавался мистическому восторгу, в котором ему чудилось слияние души его с Христом. Чувствуя приближение смерти, он велел своим ученикам снести себя к родному городу, благословил Ассизи и скончался на ступенях Порционкулы в 1226 г., на 44 году жизни.

Смягчение аскетизма

Франциск завещал своим ученикам новый взгляд на жизнь: в его лице смягчился, переродился старый аскетизм. Франциску чуждо тяжелое состояние духа, неустанное истребление плотских влечений, вечная война с самим собою. Он не боялся соблазнов на каждом шагу, не отворачивался от жизни: он просто презирал ея материальныя блага. Изнуряя себя постом, он не считал нужным резко отказываться от угощений, если приходилось бывать у богатых людей. Не требовал он чрезмернаго напряжения в лишениях и от своих учеников. Увидав раз одного из них в полном упадке сил вследствие долгаго поста, Франциск велел поставить на стол хлеба и сталь есть вместе с другими, чтобы побудить несчастнаго бросить опасный искус и подкрепиться. Правда, он относился к своему телу, как к чему-то постороннему, однако без ненависти, скорее добродушно: на своем простонародном языке он называл его братом и ослом и говорил, что «его надо подвергать тяжелой ноше, часто бить бичем и кормить плохим кормом». Но перед смертью он признался, что «истязуя себя в здоровом состоянии и в болезни, он таким изнурением согрешил против брата своего, осла». Франциск не возставал с ожесточением против семьи и имущества, а только считал их препятствием религиозному назначению человека.

Поэтому он и возвел нищенство в основу ордена: у монахов не должно быть не только личной, но и общей, монастырской собственности, чтобы они были вполне свободны от каких-либо мирских забот. Нищенство обращено было в основную добродетель, в своего рода богослужение, еще по другой причине: «Братья,—говорится в уставе Франциска,—ничего не должны приобретать, ни дома, ни земли для себя, ни чего-либо другого, но, как странники в этом мире, служа Господу в бедности и смирении, они должны просить милостыню, не стыдясь этого, ибо Господь ради нас сделался нищим на этой земле». Одному монаху, который отказал навязчивому нищему, Франциск велел, обнажившись, пасть ниц перед нищим, просить у него прощения и прибавил к этому: «когда ты видишь нищаго, тебе представляется, как в зеркале, Господь и бедная Мать Его». По этому убеждению, собственность принадлежит тому, кто более всего в ней нуждается. Однажды зимой Франциск в пути захотел отдать нищему свой плащ, которым покрылся в виду болезни; на энергичныя возражения своего спутника, он ответил: «я думаю, что всякий милостивец должен был бы счесть за воровство, если бы я не отдал того, что несу на себе, тому, кто более в этом нуждается».

Другой существенный завет Франциска состоял в любви и сострадании к грешникам и преступникам. Монахи не должны кичиться своей святостью и замыкаться в ней. Своему преемнику, Илии из Кортоны, он говорил перед отъездом своим: «я потому буду узнавать, действительно ли ты слуга Господен, если ты станешь возвращать заблуждающихся братьев милосердием на путь к Богу и не перестанешь любить тяжело согрешивших». У Франциска исчез разлад между духом человека, измученным самоистязанием, и окружающим его миром, в котором прежде монахи видели один источник соблазна. Он любил природу, любил все живое тем же наивным, трогательным чувством. Франциск кормит зимою пчел медом и вином, потому что их искусная работа славит Творца; червяков с дороги он относит в сторону, чтобы их не раздавили; ягненка, котораго собираются зарезать, он выкупает, отдавши зимнюю одежду. Житие разсказывает, как Франциск, встретив однажды на дороге множество птиц, почувствовал к неразумной твари сострадание и обратился к ним с проповедью: «сестрицы мои, птички, вам следует громко восхвалять Творца вашего и любить Того, Кто одел вас перьями, дал крылья для полета, и снабдил всем, что вам нужно». Птицы, прибавляет биограф, слушали с большим вниманием, и только, когда Франциск благословил их, оне улетели.

Точно новая вера открывалась людям, более чистая, более естественная. По взгляду Франциска, не во внешних делах, не в исполнении обрядов, постов, не в богомольях в Риме и т. п. спасение: «не льстите себя мыслью,—говорил он ученикам,—что вы достигли совершенства, исполнив все, что может сделать и злой человек: он также может поститься, молиться, плакать, истязать плоть: одно ему недоступно—быть верным Господу нашему, Христу». Франциск молится непрестанно, но его молитва непринужденная: он думает, что немая молитва сердца лучше, чем заученныя слова, сходящия с уст.

Устройство и развитие ордена

Устройство ордена отразило в себе идеи основателя. Первоначально предполагалось вовсе не основывать монастырей: монахи должны были все время проводить среди народа, и они селились в самых скучных кварталах города. Развитие нищенствующих орденов совпадает с ростом класса горожан и отвечает новому быту. Скоро «братья» в народной одежде, сами большею частью люди простого звания, говорившие на образном языке народа, полюбились ему. Орден получил вполне демократический облик. Франциск запрещал своим ученикам принимать какой-либо церковный сан. В их среде отсутствовали аристократические титулы аббатов и приоров, как это было в старых бенедиктинских общинах, отвечавших строю феодальных мирков. Провинциальныя и общия собрания францисканцев составлялись из выборных от отдельных общин. Но ни в чем так не выразилось призванье новаго ордена воздействовать на светское общество, как в учреждении, рядом с миноритами и клариссами (монахини ордена, получившия название от св. Клары, также уроженки Ассизи, родины Франциска), еще третьяго отдела—терциариев. Это была община мирян, члены которой, одинаково мужчины и женщины, могли сохранять свое состояние, общественное положение и оставаться в супружестве. Терциарии, таким образом, не подчинялись монашеским обетам, хотя и состояли под общим руководством францисканскаго ордена: от них требовали только соблюдения известных нравственных правил: вступая в орден, они должны были примириться с врагами и возвратить все, что неправильно себе присвоили. Далее, они должны были подвергаться частому посту, воздерживаться от развлечений, уклоняться от судебных процессов, по возможности не употреблять оружия; они носили темную одежду, раз в неделю посещали больных и должны были побуждать их к исповеди. Этот третий орден приобрел скоро широкое распространение: в его ряды вступали видные люди, даже государи, как Людовик Святой, император Карл IV и др.

Францисканский орден развился с необычайной быстротой и из Италии перешел в другия страны. В момент смерти Франциска он располагал 8,000 монастырей и насчитывал в своей среде 200,000 монахов. Его успеху много содействовали льготы и привилегии, которыя сыпались со стороны папскаго престола. Уже в 1222 г. францисканцам было позволено в областях, подверженных интердикту, произносить проповеди и совершать богослужения при закрытых дверях. Они получили право давать прощение грехов всем, кто придет на ежегодный праздник освящения церкви в Порциункуле; францисканцы могли, далее, вообще проповедывать, исповедывать и отпускать грехи всюду, без позволения местнаго духовенства, если только находились на земле своего монастыря или в публичном месте. В 40-х годах XIII в. папа предписал допустить нищенствующих монахов в Парижский университет, в то время главный центр богословской науки.

Чем шире становился орден, тем более замечалось отклонения от первоначальной идеи Франциска. Рядом с бедными, грубоватыми проповедниками, не знавшими ничего, кроме евангелия, появились широко-образованные ученые или люди церковной карьеры; у монахов явились богатства, роскошная обстановка; из обильных пожертвований возникали монастыри. Уже в 1245 г. папа Иннокентий IV уничтожил в сущности для францисканцев запрещение иметь собственность: они были признаны пожизненными пользователями, а по имени имущество считалось принадлежностью престола св. Петра. Но часть ордена осталась верна заветам Франциска, и таким образом возникла долгая борьба конвентуалов, умеренных, более светских членов, и спиритуалов (или обсервантов), непримиримо-строгих. Строгие сохранили свою близость к ересям, враждебным омирщенной, богатой, властолюбивой церковной иерархии: они служили ей живым укором и не раз поднимали протест и возбуждали массы. Папы держали сторону умеренных и своими буллами (напр., Николай III в 1279 г.) старались сгладить резкия черты францисканской ревности и ввести безпокойный, народный орден в границы обычной церковной жизни, подчинить безусловно своему авторитету. В первой половине XIV в. ярые францисканцы (особенно Вильгельм Оккам) выступили главными противниками испорченной римской церковной монархии во имя первоначальной чистоты и простоты демократической церкви апостольской.

Доминик

Одновременно с францисканским орденом и частью под влиянием той же потребности возник другой—доминиканский. Его основатель во многом—полная противоположность Франциску. В Доминике сказываются черты испанской религиозности: безусловная преданность авторитету церкви, неумолимо-строгое следование известным началам, вера деятельная, воинственная и безпощадная.

Франциск был безхитростным сыном народа, который знал и любил свою среду и в своей проповеди был совершенно равнодушен к ересям и догматическим спорам. Доминик был ученым богословом, вышедшим из тиши кабинета, священником аскетом, спустившимся в толпу для того, чтобы истреблять в народе проповедью и полемикой учения, отступившия от церкви. Его ранняя жизнь мало известна. Доминик (родился в 1170 г. в Старой Кастилии, около города Осмы, происходил, повидимому, из фамилии Гузманов, умер в 1221 г.) учился долго в Паленсийском университете; неудовлетворенный философскими науками, он перешел к богословию. В молодости уже он выдавался своею благотворительностью; но характерной чертой его была неотступная мысль о наказаниях, которыя ждут еретиков и грешников: постоянно проливал он о них горючия слезы. Первые шаги его практической деятельности относятся к его пребыванию в соборном капитуле города Осмы, при благочестивом епископе Диэго Азеведо: Диэго и Доминик, тесно связанные общими стремлениями, преобразовали капитул в духе строгой августинской общины. Позднее Доминик выдвигается во время путешествия Диэго за Пиренеями, приводящаго обоих в южную Францию, где кипела борьба с альбигойцами. Растерявшемуся духовенству Доминик предлагает (в 1205 г. в Монпелье) возстановить апостольския миссии, в духе деятельности св. Павла: проповедь, личный пример простой и благочестивой жизни, в которой духовныя лица разделяют лишения и страдания массы,—все это должно показать, что церковь не забыла простого народа. Совет произвел впечатление: епископ Осмы отослал домой свою свиту, лошадей, богатое облачение, прелаты и цистерцианцы принялись за проповеди. Но дело не пошло, и участники разъехались. Скоро остался один Доминик, увидавший необходимость специальной подготовки ученых, искусных в полемике и безстрашных проповедников, чтобы тягаться с развитыми, наметавшимися в разсуждениях и споре учителями еретиков. Опираясь на покровительство епископа тулузскаго Фулькана, Доминик основал в Prouille убежище для девушек, обращаемых из альбигойства, и к этому учреждению примкнула возникшая вскоре небольшая община его последователей. Доминик ввел очень строгий устав: замкнутость, почти полное молчание и работу. Сначала не имелось в виду образование особаго ордена, и Доминик предполагал лишь борьбу посредством слова с заблуждениями. Но цели папской политики, кровавый оборот столкновения с альбигойцами, а с другой стороны, успех и влияние наростающаго францисканскаго ордена—повели к изменению первоначальной мысли Доминика. За крестовым походом против альбигойцев последовало учреждение инквизиции, и, хотя идея суда над еретиками возникла раньше (ее можно искать в соглашении папы с императором в 1184 г.), но Доминик и его ученики содействовали могущественно развитию инквизиции. Следуя своему влечению искоренять заблуждения, Доминик обличал пленников в ереси и готовил их таким образом к костру; члены инквизиционнаго суда прямо набирались (что особенно было рекомендовано буллой Григория IX в 1232 г.) из богословски развитых и начитанных учеников Доминика.

В 1215 г. он стал добиваться у папы Иннокентия III утверждения ордена. Устрашенный ересями, Латеранский собор этого года постановил не разрешать новых монашеских соединений. Новый папа Гонорий III оценил, однако, значение для церкви ордена «проповедников» и разрешил его буллой 1216 г. Доминиканцы, усвоившие широкую белую одежду, выбрали себе воинствующий девиз собаки, с горящим факелом во рту.

Устройство доминиканскаго ордена

Устройство их соединило в себе демократическое выборное начало францисканцев с началом авторитета, централизации. Орден длился на провинции, провинции на монастырския общины; монастырские приоры избирались братией и утверждались провинциальным приором; последний избирался настоятелями монастырей и в свою очередь утверждался генералом ордена, его верховным владыкой. Всего резче они отличались от францисканцев своей обязательной научной подготовкой и своими полемическими задачами. Но уже Доминик принужден был, в виду популярности миноритов, ввести у себя чуждыя вначале его обществу черты нищенствующаго ордена (в 1220 г. на общем собрании в Болонье). Однако, будучи внешним придатком, бедность во Христе скоро исчезла у доминиканце. Зато орден усвоил себе другую цель, вполне отвечавшую его духу. Заметив полную заброшенность в отношении веры и просвещения многочисленнаго штата служителей при папском дворе, Доминик стал их собирать на проповедь; это дало ему звание придворнаго проповедника, с которым само собой соединялось важное дело цензуры книг, направляемой в интересах строгаго католичества.

Таким образом, доминиканцы пошли во главе воинствующей церкви: они принимали целиком установившееся учение и формы и становились на страже их; при этом они соединяли в себе высшее знание века с искусством практических приемов борьбы против врагов церкви, с жаждой пропаганды и обращения: личность и задачи Доминика во многом напоминают Игнатия Лойолу, основателя иезуитскаго ордена. Доминиканцы забрали скоро в свои руки все богословское преподавание: особенно важно их водворение в Парижском университете: их учителя, особенно Фома Аквинский, стояли в XIII веке во главе науки. Но за ними всегда оставалась практическая черта—стремленье служить церкви определенным, видимым делом, энергическим вмешательством в жизнь во имя церковнаго авторитета; таковы были: реформатор Флоренции Саванарола, противник рабства индейцев в колониях Лас-Казас. Эта черта проявилась и в главной действительной заслуге доминиканскаго ордена, в обширнейшей миссионерской деятельности по всему почти земному шару, в которую они внесли столько рвения и самопожертвования: доминиканцы распространили свои монастыри и свою проповедь по всей Америке, начиная с Гренландии, по Индии, Китаю; в то же время они вели энергичную полемику с исламом.

В Европе, в среде самой церкви, они представляли начало, прямо противоположное францисканцам: как последние выражали народныя желания и мечты, частью неясныя и бурныя, толкали церковь вперед, поднимали дело реформы, так первые выражали властныя требования самих руководителей церкви, обращенныя к массам, защищали неприкосновенность безусловнаго господства церкви, без всяких послаблений и уступок; для одних дело веры—живое, принимающее разныя формы, идущее навстречу человеческому чувству, для других—замкнутое в строгия рамки учение, доказуемое от разсудка, но облекшееся в непререкаемыя предписания.

Р. Виппер.