XLII. Мистика и схоластика XI—XII веков

(Ансельм Кэнтерберийский, Абеляр и Бернард Клервальский)

Ансельм Кентерберийский

Около половины XI века грубая борьба всех членов общества между собою немного утихает: являются новыя нужды и запросы; выступают на первый план более идеальныя потребности; поднимается авторитет папства, и оно готовится собрать весь западно-европейский мир под своей властью, очистить нравы духовенства, освободить его от феодальных отношений к государям и пирамиду феодальнаго общества, основанную на землевладении и завершающуюся императором, перестроить в теократическую, стоящую на почве истины учения Христова, скрепленную духом любви и властью духовенства, с папой в качестве верхняго камня. Начинает распространяться и образование. Оно идет на север из Италии, где остатки древней культуры сохранились в большей мере, чем где бы то ни было в Западной Европе. Итальянский ученый юрист Ланфранк из Павии, сделавшись монахом в Бекском аббатстве св. Марии (в Нормандии), основывает там школу, послужившую разсадником многих других.

Из многочисленных учеников Ланфранка замечателен Ансельм (1038—1109), также итальянец (из Аосты). Благочестивый, мягкий, сострадательный, преданный книжным занятиям и размышлению, сильно влиявший на всех, кто приходил к нему искать христианскаго утешения или поучения, Ансельм был замечательным человеком своего времени. Из аббатов Бекскаго монастыря он был сделан архиепископом Кэнтерберийским, примасом Англии, по желанию короля Вильгельма Рыжаго, сына Вильгельма Завоевателя. На этой высокой должности он прославился упорной борьбой с двумя королями за независимость церкви: он защищал против них дело Григория VII, дело папства, церковнаго порядка, нравственности и жизненнаго призвания духовенства, против грубаго произвола королей... Не только на всем Западе Европы, но и в самом Риме он пользовался таким уважением, что его называли «вторым Августином», «папой Запада». Молва о его святости переходила из уст в уста. Биографы сообщают много случаев из его жизни, ярко рисующих личность святого.

Так, говорят, одно время, еще будучи приором в аббатстве Бек, он проводил целыя ночи в размышлениях о тайнах веры. И вот, однажды ночью, когда он искал в уме решения вопроса о том, каким образом могли пророки видеть прошедшее и будущее так же ясно, как настоящее, он вдруг сквозь несколько стен увидел, как монахи собираются в церковь к утрене, подходят к алтарю, зажигают свечи и лампады, как один из них дергает за веревку колокола и будит спящий монастырь. После перваго удивления Ансельм понял, говорит его биограф, что Бог мог, действительно, дать пророкам знание скрытаго во времени так, как ему сейчас чудесно было дано видеть скрытое в пространстве. Другой раз Ансельм впал в тяжелую болезнь и, когда стал уже выздоравливать, увидел однажды во сне широкую и быструю реку, которая несла в своем русле мужчин и женщин, богатых и бедных, с наслаждением плескавшихся в ея волнах. «Это поток мира, а вон—тихая пристань», сказал ему голос. И вдруг открылся глазам Ансельма обширный монастырь: стены его были из чистаго золота, на дворе росла серебряная трава, тихо склонявшаяся под людьми, которые на ней отдыхали... Ансельм избрал себе жилищем это очаровательное место. «Хочешь ли узнать, что такое истинное терпение?» спросил его таинственный голос. Когда Ансельм сказал: «хочу»,—все исчезло, и ему стало ясно, что наша земная, скучная и тяжелая жизнь есть не что иное, как ожидание небеснаго блаженства: мы должны терпеливо ее переносить, ожидая возвращения в наше небесное отечество.

Ансельму приписывают много чудес; его вера, кротость, чистота характера делали иногда удивительныя вещи. Вот, например, один случай. В монастыре у Ансельма нашлись завистники, которые подговорили одного очень молодого монаха Осберна бранить Ансельма и смеяться над ним. Ансельм, как бы ничего не замечая, продолжал относиться к молодому человеку попрежнему ласково: терпеливо переносил его дерзости, хвалил за ум, многое извинял молодостью, и скоро достиг того, что Осберн сделался его преданнейшим учеником. Тогда Ансельм мало-по-малу усилил свою строгость к нему, исправил его недостатки и сделал из Осберна строгаго и ревностнаго исполнителя монашеских обетов и аскетических подвигов. И впоследствии Осберн просил даже Ансельма бичевать его, в знак полнаго своего смирения и безусловнаго послушания.

Вообще Ансельм очень гуманно относился к людям и, в частности, к детям. «Что это значит?» спрашивал Ансельма один знакомый аббат: «День и ночь бьем мы порученных нам мальчиков, а они становятся не только не лучше, а все хуже и хуже, и в конце концов из них выростают тупоумные и порочные монахи».—«Дорогой аббат,» отвечал ему Ансельм: «это и происходит именно от того, что вы не знаете другого средства, как страх, угрозы и побои. Этим вы убиваете в них всякую охоту к свободной работе и извращаете все их помыслы и стремления. Так как они не видят от вас ни капли любви, нежности и расположения к себе и так как они к вам не имеют никакого доверия, считая, что все, что вы с ними делаете, вы делаете из ненависти к ним, то они растут с сердцем, исполненным злобы и подозрительности, и думают только о дурном. При вашем воспитании они не имеют понятия о том, что такое настоящая любовь; оттого они и выходят мрачными и на всех смотрят косо».

Ансельма, по возвышенности его мысли и по его значению для католическаго богословия на Западе, ставят рядом с Отцами церкви и называют «философом Христа». Основой его теологическаго учения было положение: «Я верую, чтобы понимать, а не стараюсь узнать, чтобы потом уверовать» (Credo, ut intelligam, neque quareo intelligere, ut credam). Ансельму принадлежит так называемое онтологическое доказательство бытия Божия. Вот как пришел Ансельм к этой мысли, по словам его биографа.

Онтологическое доказательство

Ансельму запала в душу мысль доказать существование Бога так, чтобы оно сделалось для всякаго ясным и неопровержимым. Эта мысль безпокоила его ежеминутно; от нея он потерял аппетит, сон, не мог сосредоточенно молиться. Тогда он стал бояться, не демон ли внушил ему эту идею,—стал отгонять ее от себя. Но, вопреки всем его усилиям, она вновь и вновь вставала в его уме. И вот, однажды ночью, во время всенощной, свет озарил его: все стало ему ясно; его сердце наполнилось великою радостью. Он увидел в этом чудо благодати и в пылу восторга тут же набросал основы своего разсуждения на навощенных дощечках, которыя отдал потом на сбережение одному монаху. Но когда через несколько дней стали искать эти дощечки, их нигде не могли найти. Ансельм записал тогда еще раз свои мысли и отдал тому же монаху, а этот спрятал их в самый дальний угол своей кельи—и вдруг на другое утро дощечки оказались разбитыми на мелкие куски. Ансельм решил тогда, что это дело духа злобы, который не может вынести того, чтобы было доказано существование Бога. Затем он собрал и сложил эти куски, прочел написанное и велел переписать на пергамент «во имя Господне» (in nomine Domini). С тех пор сочинение уже не подвергалось более несчастиям.

Вот вкратце, в чем состоит изложенное в этом сочинении онтологическое доказательство бытия Божия... Если есть хорошия вещи, то есть и нечто хорошее вообще, т. е. благо; таким же образом мы должны признать и то, что существуют красота, истина и другия хорошия качества. И мы можем и должны представить, что они существуют сами по себе, независимо ни от чего другого и притом существуют в самом чистом виде, доведенными, так сказать, до высшей степени совершенства. Совокупность этих высших совершенств есть Высшее Существо, духовное, неизменное, вечное, всеведущее, всемогущее, вездесущее... И даже безумный, говорящий в сердце своем: «нет Бога» должен согласиться, что такое, т. е. совершенное, Существо необходимо должно существовать, так как, если бы Оно не существовало, Оно не было бы совершенным, у него не хватало бы столь важнаго свойства, как существование. Следовательно, это Существо непременно должно существовать; следовательно, оно существует. «И это Ты, Господи Боже наш!» (Et hoc Tu, Donine Deus noster), восклицает Ансельм... Впоследствии это учение стало известно под именем «онтологическаго доказательства бытия Божия» (от ον, существующее, сущее), т. е. доказательства на основании необходимости признака существования для того, чтобы Высшее Существо было вполне совершенным, т. е. действительно Высшим.

Ансельм был, как мы уже сказали, преимущественно религиозным мыслителем. Но в то же время он был и одним из представителей средневековой философии.

Средневековая и древняя философия

Философия средних веков была наследием классической древности, преимущественно Греции; там, повидимому, впервые возникла философия, как общее, охватывавшее весь мир и независимое от традиционной, языческой религии знание. Но в средние века характер и общее значение философии сильно изменились сравнительно с эпохой древности: философия, не теряя некоторой свободы в области истолкования, относительно основных принципов должна была всецело подчиняться богословию; в средние века философия была ancilla theologiae (служанкой богословия). Известно, какое значение и влияние уже в самом начале средних веков получила церковь и вообще религиозные интересы. Среди общаго крушения античной культуры, когда варвары ломали решительно все, что встречалось им на пути, когда разрушилось государство и школа, пали наука и искусство, не распался только один союз, крепкий нравственной связью своих членов,—христианская церковь. Полудиким германцам недоступны были ни соображения общественнаго блага, ни эстетическое созерцание, ни отвлеченная умственная работа, но и они, хотя и по-своему, хотя и очень грубо, но все-таки восприняли истины Евангелия. Церковь уже давно пользовалась для своих целей кое-чем из научных и философских сокровищ древности: в своих учениях она познакомила новые народы с отрывками древняго знания и тем ввела новый мир в школу стараго.

Схоластика

Истинным учителем средних веков, творцом «христианской философии» является бл. Августин, один из замечательнейших(1) мыслителей вообще. Впоследствии, когда главные пункты вероучения были уже окончательно раскрыты, потребовалось представить его в виде научной системы, обосновать и разработать. И поскольку философия средних веков поставила себе эту задачу, она стала церковной «школьной наукой», схоластикой. Но в средневековой философии было и другое направление. Если задачей схоластики было уяснение и выражение в точных терминах и понятиях того, что уже было дано вероучением, то мистика вела человека чрез познание к непосредственному восторженному созерцанию Божества, к блаженному единению с Ним. К этим двум главным течениям философской мысли средних веков позже присоединяется третье, имеющее уже более светский и собственно научный характер. Теперь мы займемся двумя первыми направлениями, в их взаимной противоположности; о третьем же будем говорить особо.

Схоластика, или школьная философия средних веков, зародилась в XI веке. Уже и ранее в епископальных и монастырских школах изучались некоторыя из логических сочинений Аристотеля и немногих других древних мыслителей (Порфирия, Марциана Капеллы, Боэция, Кассиодория), с целью выправки ума учащихся и подготовки к правильному пониманию и разработке вероучения. Но мало-по-малу, сперва робко и неуверенно, а затем все сильнее и настойчивее, стало развиваться и стремление к знанию вообще, наслаждение знанием ради знания. Светлая мудрость классической древности начинала интересовать сама по себе, и к XIII веку дело возстановления древней философии было уже закончено: Аристотель стал praecursor Christi in rebus naturalibis («предтечей Христа в делах природы»). Начав, таким образом, с истолкования вероучения по правилам аристотелевской логики, средневековая философия кончила тем, что признала Аристотеля вторым своим авторитетом.

Первые шаги схоластики были очень трудны. В глухую эпоху средних веков казалось богопротивным изучать языческих писателей,—они были исчадиями ада и диавола, и часто, вероятно, любознательный монах в порыве религиознаго ужаса отбрасывал от себя, а может быть, и жег интересный и глубокомысленный, но полный греха и соблазна древний манускрипт. Однако, необходимость изложить полно и систематически истины веры для того, чтобы утвердить их незыблемо на будущее время, чтобы поражать еретиков и убеждать неверных, заставила волей-неволей прибегнуть к древности и позаимствовать у нея правила изложения, доказательства и опровержения. Содержание для средневековой мысли было уже дано в готовом виде; она должна была только развить, истолковать и изложить его возможно обстоятельнее и убедительнее. Этим обусловливалась еще одна основная черта схоластической философии: ей недоставало свободы, творчества, оригинальности; это была наука толкования текстов; она соглашала авторитеты (auctoritas от auctor), а не изучала прямо действительность.

Однако, с течением времени схоластика становится все более и более самостоятельной в собственно философской области; от нея стали требовать лишь того, чтобы выработанныя ею воззрения не противоречили догматам католицизма, строго держались бы в их рамках; в этих же пределах она завоевывала себе все большую и большую свободу. Не раз из тех или других учений сами схоластики или даже только их недоброжелатели и противники выводили какия-либо следствия, противныя учениям церкви, эти следствия объявлялись ересью, а породившая их философская система—по меньшей мере, подозрительной.

Тот факт, что схоластика выросла на логике, обусловил формально-логический ея характер. Схоластики извлекали из принятых ими положений целыя системы выводов и заключений, проводили множество самых тонких различий, без конца делили и подразделяли... Не надо, конечно, забывать важной стороны этой работы: в своем увлечении отвлеченно-логическим доказательством, при всех злоупотреблениях своей диалектикой, схоластики выработали удивительно точный язык и привычку к строгому, последовательному мышлению, которыя оказали большую пользу в дальнейшем развитии науки.

Вопрос о природе универсалий. Реализм (Платон)

Однако, при первых же шагах своей деятельности в формально-логической области, схоластике пришлось столкнуться и с одним чрезвычайно важным вопросом, имеющим уже не одно только формальное значение. Это—вопрос о природе общих понятий (или универсалий). Дело в том, что уже с самаго начала утвердился в философии совершенно правильный и единственно возможный взгляд: что настоящий предмет познания—не частное, единичное, случайное, а то, что есть в предметах общаго, постояннаго, существеннаго. Что же такое само это общее, постоянное и существенное,—то, благодаря чему предметы и являются именно тем, что они есть на самом деле? Определенно решил этот вопрос впервые Платон. Видя, что все на земле непрочно и изменчиво, что как души людей, так и внешние предметы как бы содержат в себе что-то, неудержимо влекущее их к порче, изменению, разрушению, Платон пришел к мысли, что настоящий предмет познания—не наш земной, доступный чувствам мир. Существует, думал он, другой мир вечных, чистых, неизменных вещей—мир идей. Это как бы образцы, типы всех вещей, в их настоящем виде и значении. Наш земной мир есть просто плохая, испорченная копия с этого мира идей; наши земные, скоропреходящие предметы—только слабыя тени, бледныя отражения действительно, в полном смысле слова, существующих идей. Люди в течение своей жизни на земле находятся как бы в пещере, лежащей при дороге; скованные по рукам и по ногам, они сидят спиной ко входу, через который в пещеру врывается поток света. По дороге движутся взад и вперед разные предметы, люди и животныя, отбрасывающия неопределенныя, колеблющияся тени на заднюю стену пещеры. Эти-то тени и составляют наш земной мир; он дает лишь очень слабое понятие о красоте и стройности своего прототипа. Сидящие в пещере люди видят одне эти тени и ошибочно принимают их за что-то действительно существующее. Но если бы кто-нибудь из этих людей сбросил с себя оковы и выбрался из пещеры, из этого мира призраков, то он мог бы, освоившись с непривычным для него ярким светом, различить и предметы вечнаго, подлиннаго мира. Такой человек мог бы потом вернуться в пещеру, к покинутым там братьям; он мог бы разсказать им про то, что он видел; но они, конечно, не поймут, не оценят его слов... Это поэтическое представление было не просто плодом фантазии великаго поэта-философа; оно имело глубокие корни в состоянии знаний той эпохи. Прежде всего, внешний мир, при недостаточности положительных сведений о нем, являлся в значительной степени случайным; все, что мы воспринимаем посредством чувств казалось недостоверным, неточным, ошибочным. Возьмем, например, ряд явлений внешней природы... Вот дерево; огонь превращает его в самого себя (сжигает), потом сам превращается в воздух. Воздух сгущается в тучи, тучи проливают дождь; земля покрывается грязью и лужами; в лужах появляются дождевые черви; потом лужи высыхают, и на этом месте вырастает трава и т. д., и т. д., до безконечности. Этот хаос, этот поток явлений, казалось, делал невозможным настоящее познание внешняго мира. Надо было остановить этот поток; нужно было найти дерево, которое всегда было бы самим собой, не превращаясь ни во что другое, нужен был вечный огонь, всегда себе равный, и т. д. Это постоянство, эту определенность и придавало миру предположение о существовании «идей». Далее, важное значение имело и следующее. Уму грека связь между словом и предметом казалась гораздо теснее, чем теперь нам. Греки были уверены, что не только всякий предмет имеет имя, но и всякому имени должен соответствовать предмет. Они верили в самую тесную связь между словами и вещами. Поэтому, раз есть слово и понятие «справедливость», должна была, по их представлению, быть и вещь, соответствующая этому слову. Раз есть слова «дерево», «человек», должны быть и соответствующие предметы: дерево вообще,—не то или другое отдельное дерево, береза, сосна, а просто дерево; человек вообще,—не Сократ или Платон, а просто человек. Такое решение вопроса об общих понятиях делало их реальными вещами (res); а потому и учение это называется реализмом(2). Эту теорию Платона оспаривал уже Аристотель, но его собственное учение по этому вопросу не вполне определенно.

Номинализм. Росцелин.

Первые мыслители средних веков были реалистами, в сейчас объясненном смысле. Иоанн Скотт Эригена, Ансельм Кэнтерберийский и др. были уверены, что общности (универсалии) действительно существуют, как особые предметы. Но вскоре появилось и другое мнение. В конце XI века некто Росцелин, каноник из Компьеня (во Франции), стал учить, что «общности»—вовсе не предметы; это—просто слова, звуки (flatus vocis), имена (nomina). Поэтому, никакой «идеи» человека, отдельно от всех человеческих личностей, нет. Учение это получило название номинализма. Росцелин был обвинен в страшной ереси «троебожия», осужден на соборе в Суассоне в 1092 г. и изгнан из Франции. По словам его обвинителей, эта ересь естественно вытекала из его номинализма: раз номинализм содержит в себе истину, то приходится признать, что в Боге действительно существуют только три Ипостаси; единая же Сущность их, то, что в них есть общаго, становится не более, как названием; а так как каждая из Ипостасей есть истинный Бог, то как будто выходило, что Богов три. Такое смешение того, что доступно человеческому познанию, с превышающими его истинами веры характерно для тогдашней неопытной мысли.

Католическая церковь, услыхав, что из положений номинализма может вытекать такая ересь, отвернулась от этого учения и долго впоследствии поддерживала своим авторитетом реализм.

Абеляр

У Росцелина учился,—положим, очень короткое время,—наиболее замечательный из схоластиков XII века—Петр Абеляр (1079—1142 г.). Абеляр был рыцарскаго рода из Бретани (замок его отца—Палэ, близ Нанта). Красивый собой, смелый до дерзости и самоуверенный до тщеславия, легко и изящно владевший мыслью и словом, человек с ясным и методическим умом—Абеляр привлекал к себе общее внимание. Уже в ранней юности он обошел несколько тогдашних школ в поисках знания, а в самом конце столетия мы видим его двадцатилетним юношею в Париже. Здесь наибольшим успехом среди преподавателей пользовался архидиакон парижский Гильом из Шампо, прозванный columna doctorum («столп учености»), начальник школы при соборе Notre Dame. По направлению своему, Гильом был реалист; он признавал, что истинная сущность вещей—в том, что в них есть общаго. Его и начал слушать Абеляр.

В то время были в обычае собеседования ученых с их слушателями, и вот однажды Абеляр, при полной аудитории, вызвал своего учителя на спор по вопросу о природе общих идей. Диалектика Абеляра была блестяща, и Гильом, по общему мнению, потерпел поражение. Сам Абеляр держался по этому спорному вопросу средняго мнения: он полагал, что, хотя идеи отдельно от вещей и не существуют, однако их нельзя признать и одними только словами: идеи—продукты (conceptio) ума и выражают существенное свойство мысли. Это учение так и называется концептуализмом».

После победы над Гильомом Абеляр уехал из Парижа и открыл собственную школу сначала в Мелёне, а потом близ Парижа, в Корбейле. Усиленная работа с массой учеников, стекавшихся отовсюду послушать молодого, но уже гремевшаго славой ученаго, подорвала его здоровье, и ему пришлось несколько лет провести на родине, в поместье отца. Между тем Гильом ушел из школы Notre Dame и основал конгрегацию (впоследствии аббатство) св. Виктора, где продолжал читать лекции. Вернувшись в Париж, Абеляр вмешался в толпу его слушателей, возобновил прежний спор и заставил Гильома отказаться от некоторых его мнений. Это окончательно погубило популярность Гильома. Между тем Абеляр прошел курс богословия в Лане под руководством очень известнаго тогда учителя Ансельма и, вернувшись в Париж, получил разрешение преподавать как богословие, так и философию.

В Париже Абеляр тотчас же затмил всех других учителей и стал в общем мнении решительно первым из ученых своего времени. Его лекции отличались живостью и ясностью изложения, оригинальностью и неожиданностью сравнений, свободой и решительностью своей диалектики. Слушать его стекались отовсюду: из Англии, Бретани, Нормандии, Фландрии, из баскских гор, из Пуату, Анжу, из Испании и Германии; в Париже все его знали; одни гордились и любовались им, друге завидовали ему.

В это время Абеляр был приглашен преподавателем к одной молодой девушке, совмещавшей в себе замечательную красоту, нежность и величие духа с поразительными для того времени познаниями и с замечательной чуткостью к умственным интересам. Это была Элоиза, племянница каноника при церкви Notre Dame Фульберта. Общность симпатий, совместныя занятия сблизили ученицу с учителем, и они полюбили друг друга. Абеляр забросил лекции в школе, редко туда являлся, а если и приходил, то чаще всего импровизировал стихи в честь милой Элоизы; слух о его любви к ней пронесся по всему Парижу и дошел до ея дяди. Фульберт был страшно разгневан на Абеляра. Разныя недоразумения обострили дело, и в конце концов, как Абеляру, так и Элоизе пришлось отказаться от мира(3). Абеляр поступил в монахи в аббатство С. Дени; Элоиза, по его желанию, также постриглась в одном монастыре, так как, потеряв Абеляра, она потеряла все на свете. Впоследствии Элоиза была аббатиссой монастыря св. Духа (Параклета), основаннаго Абеляром, и пользовалась величайшим почетом и уважением со стороны пастырей церкви за мудрое управление, прекрасный характер, за все лучшия качества души. Имя Элоизы перешло в песни, романы и разсказы и известно всему западноевропейскому миру. И действительно, ея умственныя и нравственныя качества, широкое образование, нежность чувств, сила и прочность любви делают ее одной из лучших и самых светлых женщин всех веков и народов.

Постригшись в монахи, Абеляр продолжал заниматься богословием и учить... Но его учение о Божественной Троичности вызвало вскоре сильное неудовольствие против него.

Абеляр говорил, что, так как всякий единичный предмет может иметь три свойства, то то же можно сказать и о Едином Боге: можно считать три Лица св. Троицы свойствами, качествами Бога. Бога Отца Абеляр называл божественной Силой, Бога Сына—божественным Разумом, св. Духа—божественной Благодатью, Милостью и Любовью. Таким образом, с одной стороны, Абеляр как бы впадал в давно осужденную церковью ересь единства Божественной Личности, а с другой, выходило, что Лица св. Троицы как бы не равны между собой: св. Дух, например, являлся лишенным всемогущества и мудрости, а это было уже самая страшная ересь—хула на св. Духа. Затем, Абеляру поставили в вину самое отношение его к истинам и таинствам веры; он не хотел верить просто, не разсуждая,—верить и верой понимать (как Ансельм) или любить Бога и познавать Его через эту любовь (как учили мистики). Он хотел умом понять таинства веры, таинства, стоящия выше человеческаго разумения... Его противники, напротив, ценили только ту веру, которая верит помимо разума, даже вопреки ему,—в вере же, согласной с разумом, они не видели никакой заслуги перед Богом... Сам Абеляр вовсе не считал себя еретиком и был поражен, когда на соборе в Суассоне в 1121 г. его осудили, как еретика, и приговорили к заключению.

Однако, в заключении он пробыл недолго. Выйдя на свободу, он устроил школу близ Ножана на Сене и основал здесь общину «Параклет» (т. е. Утешитель) во имя св. Духа; тут около него опять собралось множество учеников. Но вскоре он уступил Параклет Элоизе, которая устроила здесь женский монастырь, а сам принял место аббата в одном из монастырей Бретани. Через несколько лет Абеляр опять вернулся в Париж и преподавал там с прежним успехом. Тут-то выступил против него Бернард, аббат монастыря Клерво (Clarivaux, Clara vallis).

Бернард Клервальский

Бернард (1091—1153) был человек совсем иного закала, чем Абеляр. Если Абеляр всю жизнь учил и учился, жил умом, то Бернард был весь олицетворением религиознаго чувства. Ему казалось в порывах этого чувства, что он как бы сливается своей душой с Божеством... Такое настроение и называется мистицизмом, и Бернард был одним из крупнейших мистиков средних веков.

С детства он отличался чрезвычайной задумчивостью, любил уединение, и хотя его рыцарское происхождение, красивая внешность и блестящий ораторский талант—все сулило ему впереди успехи на военном или вообще мирском поприще, но он все бросил, от всего отказался и ушел в бедный и строгий монастырь Сито. Потом он сам основал монастырь Клерво и, будучи там аббатом, ввел самый строгий устав. Он так ревностно исполнял все аскетические подвиги, что уничтожил в себе самое желание пищи, потерял совершенно вкус; всякое сношение с греховным миром было для него мучением: он стал под монашеским капюшоном закупоривать себе уши воском, чтобы не слыхать суетных разговоров близких ему людей, когда они навещали его в монастыре. Говорят, что, проезжая однажды с несколькими лицами возле одного из красивейших в мире озер—Женевскаго, он совершенно его не заметил и был очень удивлен, когда потом услыхал, что его спутники говорят о каком-то озере... Выше всего Бернард ставил любовь к Богу; все остальныя добродетели, без любви, говорил он, сколько бы их ни было, вовсе не безпокоят демонов... Высшая ступень любви к Богу—это, когда человек и самого себя любит только ради Бога; ея не достигает никто из смертных, но в ней высшее блаженство человека.

Бернард был великий религиозный поэт и оратор; и его сильная личность, его горячее слово покоряли все сердца и неотразимо действовали на окружающих. Он твердо и пламенно отстаивал свой монашеский подвиг против мирских стремлений и всех звал к Богу, всех убеждал всецело ему отдаться. И его проповедь была не напрасна... Он увлек за собой в монастырь своего отца, двух братьев, замужнюю сестру. Одному из братьев, когда тот отказывался постричься, Бернард приложил палец к груди и предсказал, что скоро здесь пройдет копье и откроет воле Божией путь к непокорному сердцу. Действительно, вскоре молодой рыцарь был ранен и даль обет постричься в монахи. Бернард пользовался громадным уважением у своих современников, которые считали его пророком и святым. Он громил монахов-клюнийцев за их богатство, епископов, с Сугерием во главе,—за светкость и излишнее участие в политике, давал указания папам и государям, вдохновлял массы. Так, когда в 1130 г. вследствие интриг в коллегии кардиналов были избраны зараз двое пап, французский король Людовик VI созвал в Этампе собор, и решение вопроса о том, который папа законный, было с общаго согласия предоставлено, как Божье дело, Божьему человеку—Бернарду... Бернард разсмотрел ход выборов того и другого папы, права на папство и личныя достоинства каждаго из них... Простой монах стал, таким образом, судьей над высшим учреждением церковным—над коллегией кардиналов—и цензором жизни обоих соперников из-за апостольскаго престола. Бернард признал законным папой Иннокентия II, и собор, ждавший решения Бернарда, как слова, исходящаго от св. Духа (по выражению современника), принял с восторгом его решение и без голосования присягнул Иннокентию.

Бернард был одним из вождей и в том великом движении, которое увлекало Запад в крестовые походы. Он, по просьбе перваго магистра военно-монашескаго ордена тамплиеров, написал трактат «во славу новаго воинства», где в сильных словах и образах представил идеал, к которому должны были стремиться эти рыцарские ордена... Но кроме того, Бернард принял и более активное участие в этом деле: он проповедывал второй крестовый поход (1147 г.). Около этого времени владения христиан в Палестине подвергались страшной опасности, и сельджуки были уже недалеко от Иерусалима. Папа для проповеди и организации похода выбрал Бернарда. Больной, изможденный, едва передвигавший ноги, Бернард повиновался. В городке Везеле во Франции собралась громадная толпа людей всех сословий, расположившаяся по склону холма. На вершине этого холма был поставлен деревянный помост, и туда взошел Бернард в сопровождении французскаго короля Людовика VII. Уже один вид Бернарда, более похожаго на духа, на привидение, чем на человека, поразил всех; он начал говорить,—и слова огненным потоком полились из уст его... Толпа дрогнула от религиозно-воинственнаго энтузиазма... раздался крик: «крестов! крестов!»—и у Бернарда не хватило заготовленнаго заранее запаса их.

Этот порыв обезпечил участие Франции в задуманном крестовом походе. Оставалось склонить к тому же Германию. Император Конрад III и слышать не хотел о походе, но Бернард явился к нему и угрозой Страшнаго Суда заставил принять крест... Чтобы возбудить религиозную ревность в немецком народе, Бернард предпринял путешествие по Рейну... Немцы не понимали ни слова из его речей, но звук его голоса и выражение лица производили потрясающее впечатление,—и в Франкфурте на Майне народ, теснясь в пылу восторга, едва не задавил вдохновеннаго проповедника, так что мощный Конрад Гогенштауфен, сбросив с плеч свой императорский плащ, схватил его в свои объятия и, высоко подняв над толпой, вынес из собора.

Схоластика и мистика

Таков был человек, выступивший против Абеляра. В лице их здесь столкнулись два главных и коренным образом противоположных умственных течения средних веков: мистическое и схоластическое. Схоластики мыслили, работали над расчленением и соединением понятий; мистики молились и созерцали, трепетали и каялись; там была уверенность в силах своего ума,—здесь сознание своего ничтожества; там бойкий, веселый школьник-клирик, здесь—угрюмо восторженный отшельник; там школа, хотя и тесно связанная с церковью, здесь—монастырь.

Понятно, что Бернард не мог сочувствовать учениям Абеляра. В 1140 г. он выставил против него обвинения в самых страшных ересях: он называл его последователем зараз и Ария и Савеллия, говорил, что Сына Божия по Его воплощении Абеляр уже не считает Лицом св. Троицы, что веру он называет просто «мнением» (opinio), грехом считает не самый поступок, а намерение, не греховное дело, а только греховную волю, так что зло, сделанное по неведению, по его мнению,—не грех... Значит, по учению Абеляра, не виновны евреи, распявшие на кресте Христа, так как они казнили в Нем не Мессию, а простого преступника—с их точки зрения! Таковы были главные из пунктов обвинения.

В основе всего этого преследования лежало убеждение, что Абеляр подрывает самую религию, что он отыскивает в ней все, что могло ее уронить, и в ущерб христианству превозносит язычество и древнюю мораль... Действительно, в одном сочинении («Разговор философа, еврея и христианина») Абеляр язычество ставил выше иудейства и признавал, что лучшие из языческих философов войдут в царствие Божие вместе с христианами; но отсюда, конечно, еще далеко до того, в чем его обвиняли противники.

Особенным нападкам подвергалось сочинение Абеляра, озаглавленное «Sic et non» («Да и нет»). В этом сочинении Абеляр собрал 158 пунктов, по которым можно найти противоречия в источниках учений католической церкви. Надо заметить, что противоречия эти были часто более кажущияся, чем действительныя; кроме того, далеко не все церковные писатели, которых цитирует Абеляр, имеют одинаковый авторитет... Таким образом, это сочинение Абеляра было вовсе не так страшно, как казалось его противникам. Напротив, такое сопоставление было необходимо для того, чтобы наметить главные пункты, подлежащие разъяснению, без чего нельзя было начать разработки богословия. Действительно, такая разработка скоро началась, и «Sic et non» послужило основой для многих трудов, признанных католической церковью совершенно свободными от всякой ереси и создавших в следующем веке полную систему католическаго вероучения. В числе 158 вопросов, намеченных Абеляром, есть и более важные, есть и очень второстепенные.... Так, вопрос 52-й состоит из сопоставления нескольких мест Библии, причем оказывается, что в одном случае сказано, что Адам создан в раю, а в другом,—что вне рая; вопрос 147-й, напр., сопоставляет мнения двоих из св. Отцев, из которых, по одному, выходит, что грех Каина будет когда-нибудь прощен, а по другому,—что этого быть не может, и т. п. Вопросы у Абеляра остаются нерешенными; сам он не дает на них никакого ответа; он выставляет только пункты для критики, Надо заметить, что форма положения и противоположения не предсоставляла вообще чего-либо необычайнаго в средние века: она была любимой формой изложения у всех схоластиков.

Собор в Санте. Смерть Абеляра

Но хотя Абеляра можно было защищать, нисколько не погрешая против своей религиозной совести, однако, общее мнение, под влиянием, главным образом, Бернарда, было враждебно обвиняемому. По просьбе самого Абеляра, король Людовик VII созвал для суда над ним собор в г. Сансе на Троицын день 1141 года. Туда съехалось множество епископов, графов и рыцарей, аббатов, приоров, деканов, архидиаконов и простых клириков. Санс был городом вполне церковным; влияние епископа было всесильно, и народ уже прежде привык слышать, как Абеляра в проповедях называют антихристом и сатаной.... И вот, оба противника вступают в город.... в одни ворота—Бернард, одетый в грубое платье своего монастыря, ему предшествует молва о его святости и чудесах; с другой стороны въезжает Абеляр, еще гордо, несмотря на свои годы и несчастья, несущий свою красивую голову, окруженный учениками далеко не монашескаго вида.... Всюду, где проходил св. аббат, народ падал на колени, и головы склонялись под благословение чудотворной руки; напротив, если кто любопытствовал взглянуть на Абеляра, всякаго охватывал ужас при мысли о том, что он интересовался столь ужасным еретиком....

Абеляр, однако, не думал, что его дело окончательно проиграно: он надеялся на поддержку тех, чьи религиозныя мнения были менее нетерпимы, надеялся на общественное мнение, веровал в свой великий диалектический талант.... Но теперь все было против него, даже полная торжественности обстановка собора... и среди нея—этот монах, уже возведенный в святые народной молвой....

Бернард обвинял; но едва начали читать 17 положений, извлеченных из сочинений Абеляра и признанных еретическими, как Абеляр прервал чтение, сказав, что он не признает другого судьи, кроме папы, и вышел с учениками из заседания. По настоянию Бернарда, собор признал Абеляра еретиком...

Теперь вопрос был в том, как посмотрит на дело Рим.... Бернард имел большое влияние на папу, который был ему обязан признанием законности своего избрания, и теперь он воспользовался этим влиянием. По его внушению, были составлены два письма к папе от епископов, заседавших на соборе; кроме того, он писал лично от себя: он думал окончить жизнь спокойно, но он не знал, что здесь долина скорби, земля забвения.... Возстал Голиаф, тем более смелый, что против него нет Давида; Голиаф этот—Абеляр. Пусть папа вспомнит о своем долге защищать церковь, пусть раздавит ярость еретиков, пусть он схватит, пока они еще малы, лисенят, портящих виноградники Господа!... Бернард писал также многим кардиналам, резко обличая Абеляра, называя его творцом лжи, создателем превратных учений, еретиком еще более опасным по упорству, чем по зловредности своих учений.

Абеляр отправился было сам в Рим искать суда у папы, но по дороге попал в монастырь в Клюни, где аббатом был Петр Почтенный (Petrus Venerabilis), кроткий и просвещенный пастырь церкви, проникнутый истинно-христианской любовью.... Абеляр остался здесь и прожил почти два года, исполняя все самыя тяжелыя работы в монастыре, грустный, молчаливый, задумчивый. Вскоре он написал здесь отречение от своих мнений, осужденных Санским собором, примирился с Бернардом и умер 21 Апреля 1142 года. Впоследствии прах его был положен в одну гробницу с останками Элоизы; надпись гласила: Requescant a labore doloroso et amore.

Дело Абеляра не пропало: он создал тот «диалектический» метод, который утвердился с тех пор в католической церкви и которым работали все светила, схоластическаго богословия и философии. Один из учеников Абеляра—Петр Ломбард, бывший впоследствии епископом парижским, написал 4 книги «Мнений» (Sententiarum), где свел взгляды св. Отцев на главные вопросы богословия. Это сочинение послужило основой для дальнейших трудов в том же роде; его изучали в позднейшее время в школах больше, чем даже Библию. К числу учеников Абеляра принадлежали еще очень многие наиболее выдающиеся люди следующаго поколения: знаменитый Арнольд из Брешии, выдающиеся ученые и писатели—Иоанн Сольсберийский, Оттон Фрейзингенский, Гильберт из Поррэ, бывший епископом Пуатье, и др. Возбужденное Абеляром умственное движение дало богатые плоды особенно в следующем (XIII) столетии.

В. Ивановский.