XLIII. Народное образование и университеты в средние века

Клирики

Система школ, развившаяся в Римской империи, погибла вместе с многими другими учреждениями в эпоху так называемаго «великаго переселения народов». Полудикие германцы стояли по своему развитию неизмеримо ниже древних римлян и романизованных варваров, и общая грубость их быта и умственной жизни долго не вызывала серьезной потребности и не давала подходящих условий для возникновения более или менее обширной системы образовательных учреждений.

В общем крушении древней культуры уцелели, правда, формы христианскаго богослужения, для передачи которых от поколения к поколению требовалось, по крайней мере, уменье читать по-латыни, т. е. выговаривать непонятныя слова чуждаго германцам языка. Грамотность и хотя бы очень скудныя познания требовались, правда, и для некоторых других целей: для составления актов гражданскаго обихода—всякаго рода деловых писем и грамот, для целей гражданскаго управления и т. п. Но все-таки основным мотивом к приобретению тех крайне скромных познаний, какия только и были доступны в начале средних веков, являлись потребности богослужения. И хотя далеко не все духовенство той грубой эпохи было не только образовано, но и просто грамотно, во всяком случае, вне духовенства людей, умевших читать, уже вовсе не было. Отсюда, по преобладающей профессии грамотных людей, всех их относили к духовенству: все они назывались «клириками» (clerici, от clerus, κληρος, клир, т. е. духовенство); все имели право и на одно из внешних отличий духовенства от мирян—на тонзуру (выстрижение макушки головы), и почти все грамотные из низших классов пользовались им(1). Более того, почти все получившие образование люди, чем бы они в жизни ни занимались, должны были в средние века оставаться безбрачными, по примеру духовенства в собственном смысле слова. Вступая в брак, ученый клирик навсегда терял право на получение какого-нибудь «бенефиция» или «пребенды» (т. е. дохода с какой-либо церковной должности)—главных источников существования для ученых. Таким образом, в Парижском университете, напр., даже доктора медицины, дальше других ученых стоявшие от религии, получают разрешение жениться только в половине XV века, а для женитьбы одного венскаго профессора в XIV веке современники не могли подыскать другого объяснения, кроме сумасшествия: «uxorem duxit, versus in dementiam» («сошел с ума—женился»). Так долго не могло общество отделить понятие образованности от понятия принадлежности к церкви.

Школа, как хозяйственное предприятие

Но хотя средневековая школа возникла и все время жила в некоторой связи с церковью, однако это не делало ее простым придатком к церковной организации. «Обязанность заботиться о распространении и содержании школ, про которую твердят своим прелатам католические законодатели, превращается жизнью в одно из феодальных прав «полезнаго» характера. Привилегированные духовные и светские сеньёры «держат школы» так же, как они держат общественныя хлебопекарни и мельницы, т. е. на полных правах частной собственности в том виде, в каком она существовала в средние века. Школа не знает ни государственной, ни церковной организации; она представляет собою вид промышленнаго предприятия и подчиняется общему характеру экономическаго строя своей эпохи... Количество школ, нужных для данной местности, выбор учителей, установление школьной таксы—все это зависело не от духовнаго управления, а от школьных патронов. Ими часто являлись духовныя лица и государи, но не как представители государственнаго или церковнаго начала, а как все другие феодальные собственники... Право «школьнаго патроната» очень ценилось: оно постоянно поминается в купчих крепостях, его дают в лен, дарят, им делятся; школы приносят патронам доход, патроны дают их за деньги или как награду за услуги, и патронат не только дарится, но и продается отдельно от имени. Один нормандский сеньёр, Ив де-Вьепон, пишет в 1403 году: «в силу моей половинной баронии есть у меня право давать в свой черед школу в Нефбурге: дается она на три года, и раз даю ее я, а другой раз сеньёр де-Камбон, и так далее, по-очереди»(2).

Однако, не все школы зависели таким образом от местных сеньёров: с XII века начали возникать свободныя, самоуправляющияся образовательныя корпорации, зависевшия уже не от местных, а непосредственно от одной из всемирных властей: от папы или от императора; это—«университеты». Возникновение университетов не уничтожило, конечно, прежних школ; оно только придало им еще одну новую функцию: старыя школы стали подготовительными к университетам. Но все-таки эпоха возникновения первых университетов, т. е. конец XII и начало XIII века, составляет грань в истории средневековаго образования.

Низшия школы

Надо отметить одну основную черту средневековой школы, естественно вытекавшую из положения ея относительно церкви и государства: школа эта не была регламентирована. «Мы привыкли разсматривать деление образования, а в связи с этим и школ, на три ступени: начальную, среднюю и высшую,—как что-то, само собою разумеющееся и неизбежно вытекающее из сути дела. Эти ступени у нас строго разграничены путем законодательных постановлений. Но средние века не знали еще ни школьнаго законодательства, ни строгаго деления школ на разряды. Только одно образовательное учреждение выделялось ясно очерченными границами из совокупности всех тогдашних школ: это был университет, который поэтому и назывался «привилегированной школой». Все прочия училища не подчинялись никакой регламентации: в них совсем не было установленных задач преподавания, не было и раз навсегда определеннаго круга учебных предметов. В каждом из них преподавалось то, что было желательно и возможно по общему положению вещей в каждое данное время. Никаких прав по образованию тогда не было в помине. Даже к поступавшим в число студентов университета не предъявлялось тогда никаких определенных требований в смысле образовательной подготовки... Самое отделение университета от низших школ носило в средние века совершенно иной характер, чем теперь. Теперь гимназия и университет различаются между собою по составу и форме самаго преподавания. В средние же века их разделение основывалось преимущественно на внешнем признаке автономнаго управления, которое и ставило университет выше всех прочих школ»(3). Этим объясняется неустойчивый и пестрый характер средневековых школ; в них лишь постепенно и самобытно складывается то, что принимает твердыя формы в течение Новой истории.

Мы остановимся сначала на школах стараго типа, а затем перейдем к университетам.

Что представляли собою эти старыя школы? Какие мотивы вызвали их учреждение? Были ли эти школы «начальными училищами» в том смысле, в каком мы понимаем такия училища, теперь? Должен ли был проходить через них, по возможности, весь народ, чтобы почерпнуть там некоторыя, хотя бы скудныя познания о Боге, мире и человеке, некоторые элементы общаго образования в духе той эпохи?—Нет; такого характера средневековая начальная школа не имела. Она была латинской школой; она учила латинскому языку по латинским руководствам, что делало ее совершенно чуждой народу в его целом. Кроме того, в средние века, при общей бедности и малочисленности учебных учреждений, нечего было и думать провести через школу сколько-нибудь значительную часть народа. В то время даже простая грамотность представляла необыкновенныя трудности: надо было безграмотнаго человека научить читать непонятныя ему латинския слова неразборчивых рукописей. Это делало искусство чтения столь трудным, что даже школьное преподавание шло в средние века таким образом: дети сначала выучивали с голоса не только главнейшия молитвы, но и всю латинскую псалтирь, и затем уже только учили азбуку и садились читать по той же псалтири(4). И хотя католическая церковь никогда не упускала окончательно из виду воспитательнаго воздействия на народ, однако она пользовалась для этого другими, менее дорого стоившими и более доступными народу средствами: проповедью, исповедью, совершением богослужения, таинств и обрядов. Школа же имела в средние века другое назначение: она должна была готовить пастырей церкви, а также лиц всех профессий, соприкасавшихся в средние века с церковью: школьных учителей, переписчиков рукописей и т. д. Это была школа для подготовки духовенства, набиравшагося при целибате из всего народа, и только в этом смысле ее можно назвать «народной».

Известны заботы Карла Великаго об учреждении школ в своей империи(5). Но приказания его часто оставались мертвой буквой; а если где в его время и были заведены школы, то большинство их погибло в неурядицах и смутах IX века. Поэтому, если не считать немногих школ в деревнях, то все образовательныя учреждения первой половины средних веков сводятся к монастырским и капитульным(6) школам. И те и другия делились на «внутренния» и «внешния». Во внутренних воспитывались ученики, которые уже в детском возрасте были приняты в монахи или каноники (pueri oblati); во внешних учились «светския» дети. Но и эти светския дети шли лишь за тем, чтобы впоследствии пополнять собой ряды того же духовенства... Обучение во всех этих школах было безплатное, Жили же ученики «внутренних» школ на средства учреждений, державших школы, а ученики «внешних» школ—на средства родителей или на доброхотныя даяния. Обыкновенно способнейшие из учеников маленьких школ отправлялись для завершения своего образования в «большия» школы того же типа, прославленныя талантами и ученостью своих преподавателей; туда стекались, таким образом, тысячи учеников. Из соборных (иначе кафедральных, или епископальных, или капитульных) школ славились в XI и XII веках школы Реймса, Лана, Парижа (при соборе Notre Dame) и некоторых других городов; из монастырских—школа аббатства Бэкскаго (в Нормандии) и школы при парижских монастырях св. Виктора и св. Женевьевы.

Учителя

Во главе монастырских школ становились более образованные из братии монастыря; для преподавания же в соборных школах капитулы выбирали из своей среды особое лицо, носившее различные титулы: scholasticus (схоластик), magister scholarum (начальник школ), cancellarium (канцлер), cantor (кантор, т. е. начальник хора; см. ниже), rector и т. д. «С XI века у членов соборных капитулов замечается стремление к выделу из конгрегационных имений особых бенефиций, приурочиваемых к той или иной должности, какую кто исполнял в конгрегации. Чем важнее была должность, тем более доходная доставалась ей бенефиция; а так как схоластик или канцлер, заведовавший епископальной школой, считался вторым лицом в капитуле после декана, то и предоставляемая ему бенефиция была одною из самых богатых». Ставши богатым человеком, «схоластик» терял интерес к преподаванию и стал ограничиваться ролью наблюдателя за ходом преподавания. Схоластики, места которых бывали заняты, по большей части, младшими членами влиятельных дворянских фамилий, нанимают за себя учить в школах других учителей—из людей менее обезпеченных. Пользуясь бенефицией за свои труды по школе, которых схоластик фактически почти не нес, он, тем не менее, ничего не давал на содержание школы и учителей, и они жили на то, что им удавалось выговорить или выпросить себе у состоятельных учеников. Бедняков они учили даром и принимали в школы довольно охотно, так как те помогали им в преподавании, а часто и замещали их.

Эти подручные учителя, школьные «подмастерья», «провизоры», «локаты» и т. п. набирались, по большей части, или из старших учеников той же школы или из недоучившихся в высших школах и в университетах клириков. Положение этих фактических учителей было очень жалкое. Ничтожное вознаграждение и всеобщее пренебрежительное отношение к ним—таков был удел этих просветителей молодежи. Чаще всего учительское звание было только временным—впредь до приискания какой-либо церковной должности или же до продолжения своего личнаго образования в университете. Нередко попадали в учителя и «бродячие» клирики (clerici vagantes); они составляли целый шутовской орден (Ordo vagorum) и называли себя «голиардами», паствой невидимаго епископа Голии, патрона своего ордена. Когда такому бродячему клирику наскучивало ходить из одного города в другой, ночевать там, куда пускают из милости, а то и просто под стогом сена или в канаве подле большой дороги, когда ему надоедало питаться впроголодь и как попало—то каким-нибудь случайным заработком, то подаянием, а то и прямо воровством,—он часто нанимался в звонари или причетники и в то же время в школьные учителя в деревне или в учительские помощники (socii, secundarii, Gesellen) в городския школы. Уровень нравственнаго развития и педагогические приемы таких учителей часто были очень низки и грубы.

Курс начальной школы

Посмотрим теперь, чему учила эта начальная профессионально-духовная школа. Школьныя занятия шли в таком порядке. «Всякий садившийся за науку ребенок должен был прежде всего выучить наизусть по-латыни Отче Наш, молитву Богородице, Символ Веры и все полтараста псалмов. Покончив с псалмами, мальчик садился за азбуку. Учитель давал ему в руки дощечку, на которой были написаны по порядку буквы алфавита и некоторые склады, а затем переводил его на псалтирь... По мере успехов в чтении, ученики мало-по-малу переходили к письму, а затем присоединяли пение и счет»(7). Пение занимало самое выдающееся место в средневековой школе: «второй по важности сана член капитула, сосредоточивавший в своих руках права и обязанности попечителя учебнаго округа, так же часто является с титулом кантора, как и с титулом схоластика. Кантору собора Парижской Божией Матери оставались подведомственными все парижския начальныя школы вплоть до Революции». Изучение счета ограничивалось почти одной таблицей умножения.

К этому и сводился курс начальной школы, круг тех знаний, «которыя требовались от каждаго желавшаго приступить к изучению настоящей премудрости, знаменитых «семи свободных искусств». Знания эти имели, впрочем, цену и сами по себе. Присовокупив к ним Святцы, Малую Пасхалию да немного Устава, школьник мог уже представляться к посвящению в духовный сан и разсчитывать на получение одной из низших церковных должностей. К изучению же septem artes liberales приступали только наиболее одаренные и в то же время наиболее настойчивые из тех, кто пробовал свой силы в учении».

Эти «семь свободных искусств», семь ступеней лестницы премудрости (septemplex sapienta) делились на trivium и quadrivium. Тривиум, цикл словесных предметов (artes sermonicales) , предшествовал квадриниуму; в состав его входили: грамматика, реторика и диалектика. Квадринум (artes reales или materiales) состоял из арифметики, астрономии, музыки и геометрии(8).

Вот краткая «объяснительная записка» к этим семи искусствам, выраженная в двух гекзаметрах (названия предметов сокращены):

Gram. loquitur; dia. vera docet; rhe. verba colorat;

Mus. canit; ar. numerat; geo. ponderat; as. colit astra,

т. е. грамматика говорит; диалектика учит истине; реторика, украшает речь; музыка поет; арифметика считает; астрономия изучает звезды.

Грамматика

Матерью и основой семи свободных наук всю первую половину средних веков считалась грамматика. На картинах того времени она изображалась в виде царицы, покоящейся под древом познания добра и зла; на голове у нея корона, в правой руке нож, служивший для подчисток ошибок в рукописях, а в левой бич—необходимейшая принадлежность средневековаго учителя. На изучение грамматики тратилась тогда безусловно большая часть всего школьнаго времени. Занятия ею открывались чтением Эзоповых басен и сборника нравственных изречений, приписывавшихся Катону Старшему, а также заучиваньем руководства Доната, римскаго грамматика половины IV в. по Р. Х... Кроме Доната, в средние века был еще целый ряд самостоятельных элементарных руководств: Es tu scolaris, Arcubius, Fundamentum scolarium и т. п. Вот начало одного из таких руководств:

«Es tu scolaris?—Sum.—Sum какая часть речи?—Глагол.—Почему?—Потому, что эта часть речи со временем и лицом, без падежа, означающая действие или страдание или ни то, ни другое.—Какой это глагол?—Неправильный.—Сколько неправильных глаголов?—Четыре.—Какие?—Sum, volo, fero и edo.—Что значит sum?—Я есмь... Откуда происходит sum?—От греческаго слова hemi(9): изменяя h в s, e в u и отбрасывая i, мы имеем sum»... и т. д.

После изучения элементарных руководств ученики переходили к чтению более трудных авторов. Толкование этих последних носило почти исключительно грамматический характер и сопровождалось безконечным заучиванием их наизусть. Затем начинали высший курс грамматики, который проходился сначала по Присциану, а с XIII века по самостоятельным средневековым руководствам, знаменитейшим из которых было Doctrinale Александра de Villa Dei.

Чтобы дать понятие об этом руководстве, заимствуем из него начало правил об окончаниях падежей перваго склонения (из I части):

«Rectis as, es, a tibi dat declinatio prima...

Dans ae diphthongum genetivus atque dativus,

Am servat quartus; tamen an aut en reperimus,

Cum rectus fit in as, vel in es, vel cum dat a Graecus» и т. д.

т. е. «первое склонение в прямых падежах (именительном и звательном) дает тебе окончания as, as, a... Между тем как родительный и дательный дают двугласную ae, четвертый (винительный) падеж имеет am; однако, мы находим an и en тогда, когда прямые падежи оканчиваются на as или es или на a в словах, взятых с греческаго»...

Из отделов грамматики латинскаго языка наиболее разработан был самый философский—синтаксис. Венцом занятий грамматикой служило dictamen metricum, т. е. искусство писать латинские стихи размером древних авторов.

Реторика и диалектика

Реторике, в смысле стилистики и теории ораторскаго искусства, средневековая школа долго вовсе не учила; вместо того, диалектика, под названием реторики преподавалось dictamen prosaicum, т. е. искусство составлять в образцовом виде письма, грамоты и вообще акты делового и правового характера... Тут же читались и разбирались и сборники духовных законов, а равно и другие юридические источники.

Диалектика, т. е. собственно логика, «в первую половину средних веков была развита очень слабо; она служила только для подготовления учащихся к пониманию тех остатков умственнаго творчества предшествующих поколений, без которых средневековому обществу нельзя было обойтись в практической жизни». И тем не менее, диалектика «действительно была disciplina disciplinarum, как ее называет Рабан Мавр; она одна из всех «семи свободных наук» сохранила образовательный характер; она одна имела в виду развитие мыслительной способности учеников. Немудрено, что на нее и оперлось умственное движение второй половины средних веков, что из нея и сделал пробудившийся человеческий разум главное орудие для перестройки всей системы образования и что ее он положил краеугольным камнем новаго университетскаго здания»(10).

Арифметика и астрономия

В арифметику, помимо действий над числами, которыя были необыкновенно трудны (особенно деление многозначных чисел) при римской системе нумерации, входило еще символическое толкование чисел. Вот, напр., как объяснял известный ученый IX века Рабан Мавр тайный смысл того, что Моисей, Илия и сам Христос постились по 40 дней. Число 40 содержит в себе 4 раза число 10. Этим указывается на все, что относится к временной жизни. Ибо по числу 4 протекают времена дня и года. Времена дня распадаются на утро, день, вечер и ночь; времена года—на весну, лето, осень и зиму. «И хотя мы живем во временной жизни, но ради вечности, в которой мы хотим жить, мы должны воздерживаться от временных удовольствий и поститься». Далее, в числе 10 нам можно распознать Бога и творение. Троица указывает на Творца, семерка—на творение, которое состоит из тела и духа. В последнем мы опять находим троичность, так как мы должны любить Бога всем сердцем, и всею душею, и всем помышлением. В теле же ясно выступают четыре элемента, из которых оно состоит. «Итак, тем, что указано в числе 10, приглашаемся мы в этой временной жизни (ибо число 10 взято 4 раза) жить целомудренно и воздерживаться от плотских похотей: вот что значит поститься 40 дней».

В теснейшей связи с арифметикой стояла астрономия. Средневековый школьный термин Computus обнимает собою по большей части основы обеих этих наук зараз... Геометрия до XI века совсем почти не преподавалась в средневековых школах; по большей части, под именем геометрии школа преподавала описание земли и существ, ее населяющих. В эту геометрию и входили те «Физиологи» и «Бестиарии», где так пышно разыгрывалась средневековая фантазия, где можно было найти растущих на корню баранов, птиц, рождающихся из плодов, и т. п.». Таков был цикл «семи свободных искусств», исчерпывавший почти все знания того времени. Изменился, расширился объем преподавания и вообще науки уже только с возникновением университетов.

Ученики

Посмотрим теперь на то, как жилось средневековому школьнику, какие воспитательные приемы, какие способы возбуждения интереса применяли к нему учащие, каковы были отношения между учителями и учениками. Обстановка средневековой школы необыкновенно тяжело отзывалась на учащемся. Крайне примитивные приемы и мертвенный характер преподавания, недостаток в учебных пособиях и руководствах, неясность и неуклюжая форма этих руководств, выраженных по большей части в латинских стихах с различными сокращениями и условными знаками—все это приводило к тому, что заставлять учеников учиться можно был почти одним только страхом в самой грубой его форме—в форме страха телеснаго наказания. «Розга в средние века является символом школы. Sub virga degere, sub virga magistri constitutum esse («жить под розгой, вырости под розгой учителя»)—вот средневековыя выражения для нашего понятия «получать образование»... Средние века не соглашались допустить, чтобы сам Христос мог учиться без розги. Одна поэма XII века разсказывает, что когда Он мальчиком стал ходить в начальную школу и при первой же букве Алеф хотел объяснить ея значение, то учитель высек Его за преждевременное знание... «Поистине, к мученикам должны мы приравнять детей, которыя живут в невинности и охотно учатся», говорит в XIII веке Цезарий Гейстербахский. «Кроме битья, ученики часто страдали от гигиенической обстановки в закрытых школах, от недостаточнаго и неправильнаго питания, от болезней, и многие из них или совсем погибали, или уходили, не кончив своего образования, или же кончали его больными, калеками. И для того, чтобы пройти полный курс образования в средние века, надо было обладать не только выдающимися духовными качествами: хорошей памятью, большой способностью к формально-логическому, или диалектическому мышлению, необыкновенной усидчивостью, вниманием и терпением, но и «железным здоровьем и устойчивой нервной системой. Средневековая школа выпускала немало людей и с большими знаниями, и с характерами, но она достигала этого не столько воспитанием, сколько подбором».

Этой необыкновенной трудностью и тяжестью средневековой школы объясняется одна замечательная черта ея: в нее охотно принимали бедноту, которая и составляла главную массу учащихся. И хотя, образование и в средние века в значительной степени обезпечивало лучшее положение в жизни, однако более состоятельные люди часто сторонились от этой жестокой школы, и пастыри церкви и помощники светских правителей набирались в значительной степени из детей «простых», «средних» людей.

Таков был характер той школы, которая до XII—XIII вв. была в Западной Европе единственной, а с этого времени стала еще подготовительной ступенью к университетам. К характеристике университетов мы и переходим.

Университет

Высшия учебныя заведения того типа, который мы называем «университетом», назывались в средние века чаще всего studium generale(11), что значило «общая (или всеобщая) школа». Это была «школа для всех» желающих приобретать познания, без различия тех местностей, учреждений, наций и государств, из которых происходил учащийся. Признаком «доступности для всех» studium generale противополагалось местным или частным школам, учреждавшимся для надобностей известной округи или корпорации: монастыря, города, того или другого капитула и т. д. Первыя studia generalia (в Салерно, Болонье, Париже, отчасти в Оксфорде) возникли естественным процессом развития; остальныя учреждались по образцу одной из этих школ. Еще в XII веке некоторыя из монастырских и соборных училищ и некоторыя школы отдельных преподавателей (напр., Абеляра в Мелёне и Параклете) стали получать громкую известность в Европе, стали пользоваться всеобщим признанием. Эти большия школы можно считать предтечами «университетов». Universitas в средние века значило «корпорация», «обладающая известной долей самостоятельности община»; universitates и назывались всякия такого рода корпорации: городския, ремесленныя и др. «общества». Поэтому, и личный состав даннаго studium generale назывался universitas studii (ученая корпорация) или universitas magistrorum et scholarium (корпорация магистров и учащихся). И вот, в конце XII или начале XIII века школы в Париже и Болонье, пользовавшияся общей славой и служившия потребностям всего западно-европейскаго мира, организуются в корпорации с целым рядом прав и привилегий и, таким образом, становятся universitates.

Посмотрим теперь, какими чертами характеризовались studia generalia, в отличие от прежних школ. Так как первыя studia generalia были признаны всем западно-европейским миром и принимали слушателей отовсюду, то было совершенно естественно, что и приобретаемыя в них познания и выдаваемыя ими ученыя степени также получали всеобщее признание. Выдававшееся руководителями прежних школ (канцлерами, схоластиками и т. д.) «позволение преподавать» (licentia docenti, учительский диплом) превратилось в Париже и Болонье в «право преподавать повсеместно» (facultas ubique docenti). Париж и Болонья очень дорожили этой привилегией своих studia generalia, и когда, с конца первой трети XIII века, начали основываться новыя studia generalia, дипломированные там ученые могли преподавать везде, кроме Парижа и Болоньи (это преимущественное положение старейших университетов исчезло лишь впоследствии). Далее, studium generale должно было быть признано какою-либо из всемирных властей: либо папой, либо императором; некоторые же университеты имели указы от обеих властей. И мы видим, действительно, что из 44 studia generalia, возникших до 1400 года, 21 были открыты на основании одних папских указов, а еще другие 10 имели как папские, так и императорские (или королевские) указы. Короли и территориальные князья основывали университеты, только испросив предварительно согласия и благословения у папы или разрешения у императора.

Само собою разумеется, что в studia generalia число как учащихся, так и учащих скоро стало весьма значительным; это обстоятельство содействовало процветанию университетов. Вместе с тем, хотя названия преподававшихся в университетах предметов остались те же, какия были и в прежней школе (прибавилась одна медицина), но объем каждаго предмета значительно расширился, и они стали преподаваться систематичнее и более методически. В то же время все более и более выступает на первый план «диалектика», т. е. то, что мы теперь называем средневековой (схоластической) философией: Аристотель начинает вытеснять латинских поэтов и ораторов. Изменяется и метод богословской науки. Вместо чтения и толкования Отцов церкви, все более утверждается «диалектический» метод разработки вероучения, впервые введенный Абеляром,—метод, прославивший Парижский университет. Абеляр требовал веры для того, чтобы прийти через нее к уразумению. Такая постановка дела открывала простор для приложения разума в целях обработки и развития истин веры и оказалась очень плодотворной.

Как корпорации, studia generalia обладали целым рядом весьма существенных прав и привилегий: они в значительной степени пользовались самоуправлением, имели своих выборных должностных лиц, свой суд, свою печать, имели право производить экзамены на ученыя степени, издавать обязательныя для своих членов постановления и т. д.; они составляли как бы особое государство в государстве.

Древнейшим из studia generalia была медицинская школа в Салерно, время возникновения которой в точности не известно. Салернские врачи уже в XI веке пользовались славой в Европе.

В XII веке возник университет в Болонье из школы римскаго права знаменитаго Ирнерия. Этот университет был главным центром изучения римскаго права для всей Европы. Здесь университетская корпорация состояла не из одних магистров (как это было в Париже), а из магистров и слушателей вместе. Этим обусловливалась демократическая, так сказать, организация университета(12).

Парижский университет

Как Болонский университет был прообразом для одной группы позднейших университетов, так для другой—образцом был Париж. Парижския школы славились еще со времен Гильома из Шампо, учившаго в начале XII века в кафедральной школе при Notre Dame, а потом в школе аббатства св. Виктора. Еще более прославил их рыцарь схоластики—Абеляр. Во главе парижских школ стоял канцлер капитула собора Notre Dame. Обладая богатыми бенефициями и давно не занимаясь в школе сам, канцлер наблюдал за ходом преподавания, набирал учителей в школы, выдавал им учительские дипломы (licentiam docenti). В XII в. в Париже было также много частных учителей, учивших у себя на дому или просто под открытым небом; большинство их жило около «Малаго моста», соединявшаго Сите (центральную часть города, расположенную на острове Сены) с левым берегом. Общность интересов у них, общее всем им стремление заставить канцлера Notre Dame давать licentiam docenti только достойным людям—таким, которых они сами были бы не прочь принять в свою среду, сплачивало этих магистров в societates (общества, кружки). Наконец, в конце XII века образовались четыре корпорации магистров четырех дисциплин (facultates): богословия, права, медицины и того, что в средние века называлось artes liberales. «Источник мудрости» в Париже, говорит Littera Universitatis magistrorum et scholarium Parisius studentium, делится «на четыре факультета: богословие, юриспруденцию, медицину и философию рациональную, естественную и нравственную; это как бы четыре райских реки». Магистры, читавшие на этих факультетах, «получили от обеих властей (т. е. от папы и от светской власти) корпоративный или университетский строй (corpus collegii sive universitatis) и много привилегий и льгот, так как им свободнее и спокойнее можно было заниматься, когда они были соединены какими-либо особыми юридическими отношениями». Слово facultas (буквально «способность» ) обозначало сначала особую область знаний; потом оно было перенесено и на самую корпорацию, преподававшую эту группу знаний, на коллегию магистров данной специальности, т. е. стало обозначать то, что называется «факультетом» в наше время.

Из четырех факультетов Парижскаго университета истинную славу и гордость его составлял богословский факультет. Здесь именно выработалась та система католическаго вероучения, которая была санкционирована папами и за которую католицизм держится до сих пор; здесь последовательно друг за другом преподавали все светила схоластической философии и теологии; здесь считал необходимым закончить свое образование каждый клирик, мечтавший о видной ученой или духовной карьере, и всякий гордился, если он мог сказать, что изучал богословие в Париже. Париж в средние века почтили названием «города науки», «новых Афин», и говорили, что «Италия имеет папство, Германия—империю, Париж—университет (studium)». Парижский богословский факультет «представлял собой не только всемирно-знаменитое учебное учреждение, но в то же время в течение долгаго ряда лет являлся душой католической церкви и истинным руководителем религиозной жизни Европы. Чтобы оценить силу его влияния, стоит только припомнить его роль во время великой церковной схизмы и в эпоху реформационных соборов. Глава этого факультета, крестьянский сын Герсон, был главнейшим руководителем того движения, которое суждено было довести до конца рудокопу Лютеру»(13).

Факультеты в Париже состояли из магистров, преподававших однородныя науки; студенты причислялись к факультетам через своих магистров. Во главе факультетов стояли деканы, избиравшиеся магистрами из своей среды на одно полугодие. Деканы наблюдали, чтобы магистры исправно читали лекции, заведовали экзаменами, руководили собраниями факультетов, заботились о доходах, о льготах и правах своих факультетов. В конце каждаго курса члены факультета распределяли между собою чтение лекций на следующее полугодие или год, устанавливали лекционные часы и размеры студенческой платы за слушание лекций (honorarium).

Организация Парижскаго университета, как целаго, была в то время еще очень несовершенна; университет не имел ни собственнаго помещения, ни залы для общих собраний своих членов, ни постоянных доходов и расходов, ни своих собственных служителей. Когда приходилось вести процесс или отправлять депутацию, делали прямо сбор со всех пользовавшихся университетскими привилегиями. Излишек доходов над расходами делили между магистрами и педелями или пропивали в таверне...

Факультеты

Философский или артистический факультет (facultas artium) был не равноправен с тремя остальными: по отношению к ним он был только подготовительным, и в студенты «старших» факультетов поступали почти исключительно клирики, окончившие курс и получившие степень магистра артистическаго факультета. Таким образом, часто одно и то же лицо читало лекции на факультете artium и в то же время было студентом того или другого из старших факультетов.

Само собою разумеется, что далеко не все «артисты» поступали впоследствии на высшие факультеты. Вот статистическия сведения относительно процента студентов, достигавших ученых степеней в Лейпцигском университете в XV и начале XVI века. «Из 100 имматрикулировавшихся (т. е. записавшихся на слушание лекции в «матрикул», университетские списки) экзамен на бакалавра артистическаго факультета, к которому студенты допускались после двух лет слушая лекций, держало около 30 человек. На этом экзамене обыкновенно проходили почти все. Но из этих 30 бакалавров к магистерскому экзамену, который имел место на шестом году пребывания в университете и по своему характеру соответствовал больше всего нашему экзамену зрелости, являлось всего 6 человек. Что же касается лиц, получавших ученыя степени на старших факультетах, то число их было совершенно ничтожно». Замечательно, что богословие в средние века вовсе не занимало в университетах первенствующаго положения. «Обыкновенно принято считать богословие венцом и даже ядром всего университетскаго преподавания в средние века. Но это вовсе не так. Из 46 университетов, которые возникли до 1400 года, в 28, т. е. почти в двух третях их числа, богословие совсем не было допущено в программу занятий»(14). Насколько малолюдны были старшие факультеты, видно, напр., из того, что «в Лейпциге в конце XV века было 700 с небольшим студентов, и из них слишком 600 были «артисты»; около 100—юристы: богословов всего 6—7 человек, а медиков—5». Богатые слушатели группировались, повидимому, преимущественно на юридическом факультете; богословский состоял почти сплошь из бедноты.

Нации. Ректор.

Параллельно соединению магистров в факультеты, и студенты начали мало-по-малу соединяться в кружки, с целью возможно дешевле и лучше устроиться на житье в Париже. Приехав или придя пешком с котомкой за плечами в Париж—часто Христовым именем, молодой человек первым делом разыскивал земляков и при их помощи ориентировался в городе, нанимал себе помещение, записывался слушателем к тому или другому профессору и т. д. Выгоды такого сплочения для студентов были очевидны, и мелкие кружки—землячества—стали группироваться в «провинции», а провинции—в «нации». В нации входили студенты всех факультетов, а также магистры «артистическаго» факультета (magistri in artibus legentes), большинство которых были студентами или бакалаврами старших факультетов. Во главе каждой из наций стоял «прокуратор», выбиравшийся из своей среды магистрами artium. Позже 4 нации стали выбирать себе одного главу—«ректора». Сначала его выбирали из своей среды одни бакалавры богословия (т. е. магистры artium, получившие первую ученую степень на богословском факультете), а затем ректора начинают выбирать «прокураторы». Как прокураторы, так и ректор обязаны были защищать студентов, если их привлекали к суду, иметь надзор за их поведением и нравственностью, за порядком в университете и т. д. Ставши главою четырех наций, ректор мало-по-малу делается таким же председателем «артистическаго» факультета, какими на других факультетах были «деканы», а затем объединяет (около половины XIV века) под своей властью и весь университет. Это было совершенно естественно, так как «артистический» факультет был самым многолюдным(15); при всяком споре или столкновении «артисты» могли выставить наибольшее число людей, собрать больше всего денег и т. д. И вот, постепенно ректор забирает в свои руки управление всем университетом: начинает созывать общия собрания, председательствует на них и приводит в исполнение их постановления. Первое время ректор ходил еще лично приглашать деканов старших факультетов на общия собрания, но потом стал посылать педелей. И наконец, около половины XIV века является формула: Rector et universitas magistrorum et scholarium Parisiensium, формулирующая положение ректора во главе всего университета.

Впоследствии на обязанности ректора лежало ближайшее управление всем университетом, поддержание в нем порядка, издание обязательных для студентов постановлений, разбор столкновений между членами университета, устройство торжественных процессий, празднеств и т. п.; ему были подчинены педеля, ему приносили присягу вновь поступавшие студенты, у него они записывались в «матрикулы» и т. д.

Четыре нации Парижскаго университета назывались—галльской, пикардийской, нормандской и английской. К «галльской» нации принадлежали также и студенты из испанцев, итальянцев и жителей Востока; к «английской»—кроме англичан, студенты из занятых англичанами провинций Франции, из Ирландии, Шотландии и Германии. Такое искусственное распределение указывает на то, что эти парижския «нации» не развились самопроизвольно, а были нарочно установлены, по всем вероятиям, в начале XIII века, в целях лучшаго надзора за студентами. Естественныя же земляческия соединения были составными частями, подразделениями этих «наций».

Корпоративныя права

Едва сформировавшись, университетская корпорация сразу почувствовала свою силу. И она начинает постепенно освобождаться от подчинения местным властям, опираясь то на короля, то на папу. Первое крупное столкновение—с горожанами—университет имел в 1200 году. Дело было так: студент-немец отправил своего слугу в погребок за вином; слугу поколотили пировавшие там горожане. Тогда, студенты-немцы избили горожан, а те пожаловались «прево»; прево явился арестовать студентов; студенты защищались, и пятеро из них были убиты в свалке. По жалобе магистров, университет получил от короля Филиппа Августа первую привилегию, по которой все учащие и учащиеся признаны были подлежащими лишь церковной юрисдикции (церковному суду).

Освободившись, таким образом, от власти светскаго суда, университет вскоре освобождается и от подчинения канцлеру капитула Notre Dame. Магистры подают папе целый ряд жалоб на канцлера, обвиняя его в неправильной раздаче «права на преподавание» (licentia docenti). Тогда папы предписывают канцлеру давать это право лишь тем, за кого выскажется большинство магистров, а этим последним даруют право сходок для обсуждения вопросов, касающихся преподавания и дисциплины, причем постановления этих собраний становятся обязательными для всех учащих и учащихся. Канцлер сначала упорствовал и попробовал налагать отлучение на всех участников этих сходок, как на заговорщиков; магистры опять пожаловались папе, и канцлеру запрещено было самовольно налагать отлучение на университет и его членов, так как «университет есть главный защитник церкви от ересей».

Около того же времени большая часть магистров и студентов мало-по-малу переселяется из Сите, находившагося под юрисдикцией канцлера, на левый берег Сены, во владения аббатства св. Женевьевы, где быстро выростает «латинский квартал»; знаменитая улица Фуарр, центр парижскаго студенческаго населения, была застроена около 1225 г. Около половины XIII в. папы назначают университету второго канцлера—из аббатства св. Женевьевы, так что с тех пор в Париже всегда было два канцлера. На обязанности канцлеров с тех пор лежала забота о поддержании достоинства, чести, свободы и независимости университета, о сохранении его привилегий, данных папами или королями об улажении недоразумений в отношениях к властям и т. п. Это были попечители, представители и защитники университета.

Справившись с горожанами при помощи короля, с канцлером и епископом при помощи папы, университет оказался в состоянии бороться и с королевской властью. На масленице 1229 г. студенты, поссорившись с хозяином одного погребка в местечке С.-Марсель и побитые соседями, разгромили этот и другие погребки и исколотили многих жителей местечка. Приор аббатства св. Марцелла и парижский епископ пожаловались королеве-регентше Бланке Кастильской; она распорядилась, чтобы прево арестовал студентов. Тот двинулся в латинский квартал с большим отрядом полиции. Захваченные врасплох на улицах, студенты защищались, как могли; но перевес остался на стороне полиции, и студентам пришлось искать спасения в окружавших Париж огородах и каменоломнях. В результате оказалось множество раненых и изувеченных и несколько убитых, в числе которых были члены всех «наций», тогда как в С.-Марсельском буйстве была виновата одна Пикардия. Университет потребовал в месячный срок удовлетворения за нарушение своих привилегий, грозя иначе закрыть на 6 лет университет. Королева не выдала прево, и университет закрылся: магистры и студенты разошлись по Франции, некоторые уехали в Оксфорд. Все винили королеву в таком несчастии для страны, приносящем «ущерб церкви и государству и позор французской короне». Тогда вмешался в дело папа Григорий IX; он настоял, чтобы королева дала удовлетворение университету и утвердила все его привилегии, а сам разрешил магистров от данной ими клятвы 6 лет не возвращаться в Париж, утвердил и расширил льготы университета в знаменитой булле 13-го апреля 1231 г. «Parens scientiarum», которая и послужила как бы хартией парижскаго университета.

Жизнь студентов

Образ жизни и поведение значительной части парижскаго студенчества оставляли много желать; это и понятно было—при полной неорганизованности студенческаго быта, среди соблазнов такого большого города. Канцлеры университета часто жаловались на то, что студенты артистическаго факультета бегают ночью по улицам вооруженные, разбивают двери домов, устраивают попойки, драки и другия безчинства, сами сидят в тавернах, а классы превращают в спальни.

Поводов к разнаго рода столкновениям у студентов всегда было много; до чего доходили эти столкновения и как страдали от них сами студенты, можно видеть хотя бы по двум следующим происшествиям. «У могущественнаго аббатства Сен Жермен де-Прэ шли вечныя пререкания с университетом из-за прилегавшаго к монастырю угодья Pre-aux-Clercs, где студенты проводили все свое свободное время. В 1278 г. отношения этих двух корпораций настолько обострились, что дело дошло до кроваваго столкновения. Разсерженные жалобой в суд, которую подал на них университет за возведение ими новых построек, монахи решились основательно проучить своих назойливых соседей. 13-го мая студентам дана была «рекреация», и они, ничего не подозревая, по обычаю отправились гулять кругом монастырских стен. Вдруг в монастыре забили в набат, заиграли сбор, и сбежавшиеся на этот призыв вооруженные вассалы аббатства с обнаженными мечами ринулись на студентов, крича: «смерть, смерть клирикам!» Студенты пустились было бежать обратно в Париж, но предусмотрительные монахи заняли все трое ближайших городских ворот и перехватывали там беглецов. Студентов ловили, били и секли до полусмерти, а потом кидали в монастырскую тюрьму. Множество студентов получило при этом тяжкия увечья, и двое из них через несколько дней скончались от полученных ран»(16)... Дело доходило до короля: «Филипп III стал решительно на сторону студентов, и властям аббатства пришлось поплатиться за свое самоуправство».

Другое избиение студентов имело место в Оксфорде. Там шла постоянная война у студентов с горожанами; наконец, решено было прекратить раздоры; но как раз в это же время одному из студентов вздумалось на каком-то диспуте отнять булаву у одного из городских стражников. Другие стражники заступились за своего товарища,—произошла схватка со студентами. На другой день вышла новая свалка в одной церкви, причем был убит какой-то совсем непричастный распре крестьянин, приехавший из деревни в город с продуктами. Горожане жаловались канцлеру университета, но не получили удовлетворения. Между тем, студенты торжественно пропели за упокой всех именитых граждан Оксфорда, ссылаясь на то, что им все равно не долго осталось жить. Тогда горожане вышли из терпения: ударили в набат, затрубили в рога, массы народа вышли на улицы с ножами, палками и косами, напали на студентов, разгромили их квартиры, изорвали книги.

Коллегии

Подобные факты, а с другой стороны, совершенно естественное желание дать бедным студентам возможность заниматься при сколько-нибудь сносной обстановке заставили благотворителей XIII века учреждать в университете коллегии, или приюты для бедняков. «Так понималось благочестие в этом веке», говорит Дю-Буле. «В прежние века оно устремлялось на основание монастырей, а теперь стало направляться на учреждение коллегий для бедных школьников, этого общаго питомника профессоров, служителей королевской власти, церковных прелатов и монахов»(17). Одной из первых коллегий была знаменитая Сорбонна, основанная духовником короля Людовика IX, Робертом Сорбонном, на 16 бедных студентов богословскаго факультета (по 4 из каждой нации). Вскоре она была расширена, благодаря новым пожертвованиям, а также потому, что в нее стали принимать и платных пансионеров, желавших пользоваться ея удобствами. «За Сорбонной в скором времени открылся ряд других коллег, к которым затем присоединились и так называемыя «педагогии», куда ученики принимались только за плату. По мере возрастания числа подобных заведений, университет все больше и больше начинает стеснять «стрижей», т. е. студентов, живших на вольных квартирах, и, наконец, в половине XV века прямо требует, чтобы все ученики наиболее многочисленнаго, младшаго, «артистическаго» факультета, родители которых жили не в Париже, помещались исключительно в университетских коллегиях и педагогиях... Попутно с этим интернированием учеников, меняется и организация преподавания. Вместо того, чтобы водить учеников на профессорския лекции, ректоры многолюдных коллегий стали приглашать профессоров к себе в заведения. Это превратилось затем в общее правило, и, таким образом, университет из вольнаго союза учеников и учителей, каким он был вначале, обратился в ряд закрытых учебных заведений, из которых развились теперешние французские лицеи и высшия специальныя школы... С конца XII до конца XIV века в Парижском университете было основано, исключительно на частныя пожертвования, 50 коллегий с 1000—1100 стипендиями»,—так сильно развивалось это дело.

Нищенствующие монахи в университете

Много блеска и славы придали Парижскому университету богословы из «нищенствующих» орденов, в числе которых были такия знаменитости, как доминиканцы—Альберт Великий и Фома Аквинский, францисканцы—Бонавентура, Дунс Скот и др. Но эти же нищенствующие вызвали в половине XIII века сильную внутреннюю борьбу в университете, в которой они, при помощи папы, победили остальную университетскую корпорацию. Доминиканцы явились в Париже в 1217 г., были радушно приняты университетом и получили от него даже дом в приходе св. Иакова, где и устроили школу с обширной аудиторией и библиотекой.

Когда в 1229 г. университет был закрыт, у доминиканцев преподавание продолжалось, причем один из них получил даже одну из 12 штатных кафедр богословия, составлявших предмет упорной борьбы между соискателями. В это же время приор парижских доминиканцев получил право снимать отлучение, налагаемое за чтение запрещенных книг, и тотчас разрешил изучать в своей школе запрещенныя еще тогда (недавно переведенныя с арабскаго и еврейскаго) физическия и метафизическия сочинения Аристотеля. Это привлекло к доминиканцам массу учеников и прославило их школу. Вскоре доминиканцы получили и вторую штатную кафедру; три других кафедры принадлежали каноникам соборнаго капитула (при Notre Dame), еще четыре—другим монашеским орденам, так что на долю остальных магистров, считавших себя основателями университета и создателями его славы, оставалось всего три штатных кафедры.

В 1252 г. на общем собрании университета было постановлено, чтобы ни один орден монахов, имеющий свою коллегию, не владел более, чем одной кафедрой теологии. Доминиканцы отказались отдать назад свою вторую кафедру, и университет объявил их исключенными из своей среды. Обе стороны жаловались папе Иннокентию IV, причем со стороны университета был послан специальный прокуратор, магистр Гильом де-Сент-Амур (Вильгельм де Санкто Аморе), а дело нищенствующих вели Альберт Великий, Фома Аквинский и др. Иннокентий IV склонялся на сторону университета; но он скоро умер (1254 г.). Его преемник Александр IV решил спор в пользу нищенствующих буллой «Quasi lignum» (14 апреля 1255 г.), в которой университету было приказано немедленно принять опять нищенствующих в свой состав, а относительно кафедр постановлено, что утверждение в них должно зависеть от канцлера и определяться способностями и знаниями претендента, а не каким-либо комплектом.

Но университет не покорился, и Гильом де-Сент-Амур издал памфлет «De periculis novissimorum temporum», в котором нападал на самый принцип «нищенства» и указывал на непоследовательность в его применении новыми орденами, которые богатеют, принимая наследство по завещаниям, получая плату за требы, и т. д.(18). Тогда папа выступил на защиту нищенствующих, велел сжечь памфлет Гильома, его самого и двух других магистров лишить сана, бенефиций и изгнать из Франции; кроме того, он приказал исполнить постановления буллы «Quasi lignum» и не давать никому «права на преподавание», пока он не обяжется соблюдать эту буллу (1256 г.). Университет должен был покориться и принять снова нищенствующих в свой состав. Следствиями этой борьбы было уничтожение прежних комплектов кафедр и утверждение свободы преподавания.

Ученыя степени

Внутренняя организация университетов была, в сущности, обычной цеховой: та же замкнутость и корпоративный строй; то же разделение занятий; та же лестница степеней с особыми, строго определенными для каждой правами и обязанностями; те же испытания и аттестаты; те же ученики, подмастерья и мастера (magistri); словом, это был «ученый цех». Различие между учащимися и учащими не было строго проведено: часто под studentes разумелись и те и другие. Университетския степени и звания были следующия: бакалавр, лиценциат и магистр или доктор. Бакалаврами (латинизированное bachelier, т. е. bas chevalier, молодой рыцарь) «артистическаго» факультета делались студенты, сдавшие экзамен из формальнаго отдела философии: грамматики, диалектики, реторики и элементов математики и астрономии; тогда они должны были выдержать несколько диспутов (в Вене—10) и получали искомую степень. Медики производились в бакалавры после двух лет занятий медициной, если они были magistri in artibus; если же нет, то через три года и т. д. Бакалавры назначались магистрами для занятий с младшими студентами и имели право носить круглую шляпу без полей, как отличительный знак своего звания. В лиценциаты производились бакалавры после нескольких лет занятий и соответствующих испытаний. Так, в Вене, напр., на теологическом факультете бакалавр обязан был прочесть библейский курс, потом пробыть год или два сентенциарием (т. е. объяснять «Liber sententiarum» Петра Ломбарда), затем три года упражняться при университете в диспутах и проповедях, и тогда уже только он допускался к испытаниям. Лиценциат, после нескольких лет преподавания и особаго экзамена (на артистическом факультет—из реальных наук квадривиума), получал степень магистра. Магистры и доктора теологии титуловались обыкновенно «magistri nostri».

Дарование степени магистра (или доктора) совершалось очень торжественно. Магистрант (или докторант), т. е. выдержавший соответствующий степени экзамен, должен был сказать речь в соборе, прочесть лекцию и выдержать диспут; если диспут проходил удачно, то канцлер приводил диспутанта к присяге и провозглашал его удостоенным искомой степени. Все присутствовавшие на диспуте магистры целовали новаго члена своей корпорации, в знак принятия в нее, и вручали ему знаки его достоинства: книгу, как символ науки, кольцо и докторскую шляпу (широкополый берет), а затем возводили его на кафедру; тем и кончалась церемония.

Лекции и диспуты

Преподавательская деятельность магистров состояла, из lectio и disputatio. Lectio (чтение) состояло из объяснения текстов св. Писания или какого-либо автора; тексты должны были быть в руках у слушателей, по крайней мере, один на троих. Вот мнемоническая формула для процедуры объяснения юридическаго текста, чрезвычайно хорошо передающая в латинском дистихе дух тогдашняго преподавания:

Praemitto, scindo, summo, casumque figuro,

Perlego, do causas, connoto, oblicio,—

т. е. объясняю термины и даю общую характеристику местам, откуда взять текст (praemitto); делю его на части (scindo); резюмирую его содержание (summo); привожу (действительный или воображаемый) случай приложения данной юридической нормы (casum figuro); читаю текст (perlego); излагаю причины для понимания его в данном смысле (do causas); объясняю его побочными и ограничивающими его положениями и общими соображениями (connoto); наконец, излагаю и обсуждаю возражения (obicio)...»

Чтение лекций продолжалось обыкновенно с 19—20 октября до 7-го сентября; это время и составляло учебный год, а сентябрь и октябрь продолжались «большия вакации». Кроме того, от занятий были свободны: две недели на Пасхе, 11 дней на Святках и четверги на тех неделях, в средине которых не было праздников.

Диспутирование (disputatio) дополняло лекции; целью его было изощрение ума на решении частных вопросов, на приложении общих положений к отдельным случаям. Диспуты устраивались обыкновенно по субботам; в большую залу собирался весь факультет—и студенты и магистры. Кто-нибудь из магистров говорил вступительную речь и, в заключение, предлагал тезисы для спора. Магистры по порядку возражали на эти тезисы аргументами в силлогистической форме и давали контр-тезисы; это называлось—arguere (возражать). Бакалавры, при помощи магистров, разрешали это столкновение мнений новыми рядами силлогизмов; это значило—respondere (отвечать). Иногда, кроме того, устраивались диспуты между студентами, под председательством и руководством бакалавров. Все эти диспуты, при тогдашней скудости в средствах просвещения, при малом числе книг и новых сочинений, были незаменимым средством проверять и пускать в обращение новые научные взгляды и идеи; здесь сталкивались и выяснялись самыя разнообразныя убеждения, возбуждались и подготовлялись новыя точки зрения на вещи... С другой стороны, диспуты были своего рода спортом: прибегали к самым коварным уловкам, изобретали самые неожиданные силлогизмы, лишь бы разбить, запутать противника. Иногда страсти разгорались слишком сильно, так что на диспутах, напр., реалистов с номиналистами, приходилось отделять барьером кафедры главных бойцов, так как без этого ученый турнир мог бы обратиться в кулачный бой.

До какой степени на этих диспутах изощрялись умы и оттачивалась логика, можно видеть из следующаго предания. В 1304 г. пришел из Оксфорда в Париж францисканец Дунс Скот, знаменитый противник Фомы Аквинскаго, и защищал здесь на большом диспуте одно богословское положение. Против него были выставлены очень сильные аргументы, притом—в числе около 200. Внимательно и спокойно выслушал он их без перерыва, потом повторил на память все по порядку и разрешил самыя невероятныя трудности, распутал самые замысловатые силлогизмы «так же легко, как Самсон разорвал узы филистимлян», говорит один современник. Университет был поражен тонкостью его мысли и силою его доказательств и в знак особаго отличия почтил его прозванием «doctor subtilis» (тонкий, утонченный ученый).

Вся эта научная и преподавательская деятельность совершалась на латинском языке, общем в средние века для ученых всех западно-европейских наций. Но это был совсем особый язык,—отнюдь не классический стиль Цицерона, Ливия, Вергилия и других римских авторов. Большая часть материала была, правда, взята из древне-латинскаго, но из этого материала было выстроено совсем новое здание, создан новый, живой язык. Язык Цицерона был, может быть, более изящен, но он вовсе не годился средневековым магистрам ни тогда, когда они в коллегиях и бурсах разсуждали о своих личных делах, ни тогда, когда они излагали тонкия логическия различения. От долгаго употребления средневековая латынь совершенно приспособилась к идеям и обстановке своей эпохи: форма стала вполне соответствовать содержанию. Эта латынь стала новым, живым языком, чего отнюдь нельзя сказать, например, о латыни гуманистов, у которых новое содержание часто не укладывалось в чуждую ему «цицероновскую» форму. Как и всякий живой язык, средневековую латынь изучали на практике, посредством разговора.

Немецкие университеты

Число университетов быстро росло в XIV и XV веках, особенно в Германии, где перед реформацией считалось уже 20 университетов: общее же число их в Западной Европе было к этому времени 65 (во Франции—16, в Италии—15, в Испании—6, в Англии—5 и по 1 в Португалии, Швеции и Дании).

Германские университеты в общем моложе прочих: первый из них—Пражский—основан в 1346 г. императором Карлом IV—при двух профессорах теологии, трех—философии и свободных искусств (artes) и по одному для каноническаго, для гражданскаго права и для медицины. Университет состоял из четырех наций: чешской, баварской, польской и саксонской, прокураторы которых, как обычно, выбирали ректора. В общем, уставы Пражскаго и большей части остальных германских университетов списаны с парижских; лишь позже Тюбингенский, Виттенбергский и Гельмштедтский получили организацию по образцу Болонскаго. Место коллегий при германских университетах занимали «бурсы», т. е. пансионы для студентов в семьях некоторых из магистров, которым факультеты в виде отличия давали право держать бурсаков. Эти магистры, «ректоры» своих бурс, следили за посещением студентами лекций, повторяли с ними изучаемые предметы, вели за обедом или после него диспуты по-латыни и наблюдали, чтобы бурсаки и между собою говорили на этом языке. Бурсаки платили своему хозяину, большею частью, по одному грошу в неделю, не считая особых подарков в известные сроки; за повторение лекций полагалась особая плата.

Замкнутая организация, корпоративный строй, независимое положение между светской и духовной властью—все это ставило университеты очень высоко в глазах современников, обусловливало их силу и общественное значение. Университеты были очагами научнаго движения: здесь билась свободная мысль, здесь жило идейное творчество—двигатель и основа как частной, так и общественной жизни. Потому-то университеты и оказались одним из самых жизненных явлений средних веков,—и из бурь «возрождения» и реформации вышли преобразованными, укрепленными и способными к плодотворному развитию в будущем.

В. Ивановский.