XLIV. Рыцарство

2. Происхождение рыцарства

Взгляд церкви на войну

Рыцарство возникло из германскаго обряда, который был идеализирован церковью. Рыцарство—это христианская форма для военнаго сословия; рыцарь—это воин-христианин.

Церковь считала войну для войны грехом. Бл. Августин не раз высказывал подобные взгляды на войну: «Начинать войны с соседями и затем идти войной дальше и истреблять или покорять безобидные народы только по страсти к войне, как это иначе назвать, если не чудовищным разбоем!» Впрочем этот отец западной церкви не безусловно осуждал военное ремесло: «Воля должна направлять к миру, а к войне разве только необходимость».—«Не думай, однако, чтобы никто из несущих оружие и военную службу не мог угодить Богу. Оружие носил св. Давид, оружие носил и сотник Корнелий. Не мира ищут, чтобы возжечь войну, а напротив, война ведется, дабы снискать мир. Итак, будь и в самых войнах миролюбив, чтобы всех, с кем ты сражаешься, своей победой привести к благам мира». Отсюда и идеал христианскаго воина: «Гораздо больше славы в том, чтобы убивать войны словом, чем убивать воинов мечем». В глазах церкви война имела смысл только в трех отношениях: это могла быть справедливая кара, полезное искупление или вообще воспитательное средство Провидения; напр., тот же Бл. Августин дает совет: «Все тягости и страдания, которыя кто-либо перенес от врагов, пусть он приписывает Божественному Провидению: оно обыкновенно исправляет, или искореняет посредством войн испорченные нравы людей и путем таких испытаний делает жизнь смертных более справедливой и достойной похвал» Народы искупают бедствиями не только свои грехи, но иногда страдают и за другия племена. Одно государство гибнет за другим, и таким образом на их развалинах утверждается церковь: это подготовление на земле Провидением царства Божия. Церковь терпит войны, но законными считает только войны справедливыя. По Бл. Августину, «справедливыми называются обыкновенно те войны, которыя мстят за несправедливости, если, напр., какое-либо племя или община пренебрегает обязанностью возместить за нечестие, совершенное его членами, или возвратить то, что отнято несправедливо. Но, без сомнения, справедлива и всякая война, предписываемая Богом, у котораго нет неправды. В такой войне ведущее ее войско или даже весь народ должны считаться не столько зачинщиками войны, сколько ея слугами». В эпоху гонений со стороны римских цезарей церковь теоретически подымала сомнения относительно совместимости военной службы с христианской религией, но на деле только меньшинство христиан уклонялось от службы безусловно. Напр., Тертуллиан восклицает с жаром: «Неужели можно жить мечем, когда Господь возвестил, что от меча погибнет каждый, кто возьмется за меч»; но тот же Тертуллиан сознается перед язычниками: «мы, христиане, появились как бы только со вчерашняго дня, а вот мы уже наполняем ваши крепости и лагери». После прекращения гонений исчезли и сомнения церкви; собор в Арле от 314 г., где присутствовали все епископы Запада, постановил отлучать от причастия тех, кто будет уклоняться от военной службы. В сущности Бл. Августин только систематизировал все учение церкви о войне, когда написал: «В чем грех войны? Неужели в том, что умирают люди, которые все равно—когда-нибудь умрут. Осуждать смерть—это трусость, а не набожность. Нет, страсть вредит, жестокость мщения, неукротимость и непримиримость духа, дикость в борьбе, похоть господства,—вот что по справедливости считается грехом в войнах». Местами Бл. Августин как бы предсказывает рыцарство: «Кто считает учение Христа враждебным государству, пусть создадут только войско таких воинов, какими велит им быть учение Христа». В 865 г. болгары советовались с папой Николаем I, можно ли вести войну во время поста. Папа отвечал им, что войны и битвы и состязания несомненное изобретение хитрости диавольской. Поэтому, если нет настоятельной нужды, то не только Великим постом, но вообще всегда надо воздерживаться от битв. «Но если побуждают к тому неизбежныя обстоятельства, то приготовления к войне для защиты своей жизни, или родины, или законов отеческих можно, без сомнения, допустить даже Великим постом». Без всех войн, которыя провозглашали или поддерживали церковь, европейское человечество могло бы остаться варварским, языческим, стать мусульманским. Не имея возможности обойтись без войн, церковь постаралась по крайней мере сделать солдата—христианским воином.

Германские обычаи

Тацит описал германский обычай вооружения юноши при достижении им совершеннолетия. «Все общественныя и частныя дела германцы ведут в вооружении; но надеть оружие обычай позволяет каждому только тогда, когда община признает его созревшим. Тогда среди самаго собрания кто-либо из глав племени, или отец, или родственник украшает юношу щитом и копьем. У них это все равно—что тога: это первая почесть для юности. До этого обряда юноши считаются как бы частью семьи, отныне—государства». При Каролингах еще часто встречается старый германский обычай. Людовику, старшему сыну Карла В., в 791 г. было тринадцать лет, и он уже три года нес корону Аквитании; наконец, король франков нашел, что пора посвятить его в воины: он вызвал сына в Ингельгейм, оттуда в Регенсбург и торжественно опоясал здесь мечем. В 838 г. в Кьерси повторилась та же сцена; на этот раз старый Людовик опоясывает сына Карла оружием мужа, а затем венчает короной Невстрии; Карлу было тогда 15 лет. Этот германский обычай и лег в основание средневековаго посвящения в рыцари. Самое название рыцаря—шевалье (chevalier, caballarius) происходит от боевой лошади (caballus). Сделать кого-либо рыцарем обозначалось в средневековых латинских текстах оборотом—«надеть воинский пояс» (cingulum militare). Термин этот—чисто римский: речь идет о том поясе, на котором держался меч, равно как и о перевязи, на которой висел через плечо меч простого римскаго солдата. Германцы рано стали носить в подражание римлянам пояс и перевязь (balteus); а хроникеры часто называли латинским именем соответствующия явления германской жизни. По-французски в средние века «опоясать мечем» (ceindre l’epee) тоже значило сделать рыцарем. Итак, под латинским названием удержался в сущности обычай германский. Не каждый вассал был рыцарем; встречались вассалы, которые ради избежания расходов на всю жизнь оставались «дамуазо». С другой стороны, рыцарство давалось иногда мелким людям, которые ни в каком отношении не входили в систему ленов. В шансон де-жест часто встречаются примеры, что вилланы становятся рыцарями. В средневековой литературе Франции очень популярен был герой былины граф Ами (Amis et Amiles). Ами поражен проказой; это наказание постигло его за ложную клятву, которую он дал для спасения жизни Амиля. Несчастный прокаженный, всеми забытый, приходит однажды в страну, где живет его друг, и просит провести себя к нему. Амиль издали слышит звуки трещетки, возвещающей приближение прокаженнаго; тронутый участью прокаженных, Амиль посылает бедняку кубок превосходнаго вина. Но у Ами есть совершенно такой же кубок, подаренный ему, как и Амилю, папой в Риме. По этому знаку Амиль узнает своего освободителя, лучшую половину самого себя, и падает в объятия Ами, покрывает его поцелуями. Прокаженный тотчас же введен в дом Амиля, и его уговаривают остаться здесь на всю жизнь. Так этот Ами, по былине, посвящает в рыцари двух рабов, которые ухаживали за ним во время болезни. На древнейшее рыцарство надо смотреть не как на сословие, а как на коллегию, на братство, все члены котораго солидарны между собою.

Дикость нравов

Древнейшия Chansons de geste, которыя черпают из традиций IX и Х вв., рисуют тех диких феодалов, которых воспитать взялась церковь. Рауль де-Камбрэ, герой старой поэмы, самый страшный, самый необузданный представитель этого типа: он готов бросить вызов самому Господу. Вот он однажды врывается в пределы Вермандуа вопреки всем правам законных наследников. Он грабит, жжет, убивает; всюду он жесток, безжалостен, ужасен; в особенности в местечке Ориньи является он во всем блеске своей свирепости: «Раскинуть мою палатку посреди церкви», приказывает Рауль: «устроить мне ложе перед престолом, посадить моих соколов на золотое распятие!» Церковь эта принадлежит к женскому монастырю. Что ему за дело до этого? Он сожигает монастырь, сожигает церковь, сожигает монахинь. Среди монахинь находится мать Бернье, его вернаго вассала, его преданнейшаго товарища, его друга, почти брата: он сожигает и ее. Пламя еще трещит, Рауль, несмотря на постный день, садится на самом месте своих диких подвигов за пир с руками, замаранными кровью, с надменным челом, бросающим вызов небу. Средневековому дикарю Раулю не уступает в жестокости и Ожье (Ogier), другой герой эпопей. Сын Ожье был убит сыном Карла В., имя которому в предании Шарло. Ожье только и думает о мести, и соглашается спасти христианский мир от сарацин-завоевателей единственно под условием, чтобы ему выдали Шарло: он хочет убить его и радуется этому заранее. Напрасно Шарло унижается перед этим дикарем и на коленях пытается тронуть его силой своего раскаяния; напрасно сам император шлет к Господу горячия молитвы; напрасно старый Нэм вызывается служить Ожье в течение всей своей жизни и умоляет датчанина «вспомнить о том Боге, который родился в Вифлееме от Девы». Все жертвы, все мольбы—безполезны. Неумолимый Ожье кладет свою тяжелую руку на голову юноши и другой рукой держит над Шарло меч, страшный меч Куртэн. Таковы же и другие герои французских эпопей. Раскройте наудачу «Лотарингцев» и читайте: «Бег (Begue) наносит Изорэ удар по черному шлему, перерубает золотой обод, проламывает череп и расщепляет его надвое до самых челюстей. Затем он вонзает ему в тело свой меч Фламберж с головкой из чистаго золота, вырывает обеими руками сердце из груди и еще теплое бросает его в голову Гильому: «Держите», кричит он: «вот сердце вашего кузена. Вы можете его посолить или зажарить!» Еще один шаг, и он, кажется, дойдет до людоедства. Таков был материал, из котораго церковь решилась образовать рыцарство. Эти герои действовали, как стихийная сила, как ураган, не знающий сожаления. Рыцарь в законченном, совершенном, лучезарном образе является перед нами уже в древнейшей редакции песни о Роланде (которая возникла, вероятно, между 1066 и 1095 гг.). Какой длинный путь, какая упорная школа от Рауля до Роланда, и кончая Жирардом де-Руссильон, который однажды падает к ногам стараго священника и искупает затем свою прежнюю гордость 22 годами покаяния. «Дайте смысл вашей удали», говорила церковь феодалам. И вот возникла первая рыцарская доблесть—«мужество» (prouesse); к ней присоединились одна за другой «лояльность» (loyaute), «щедрость» (largesse), «разумность» (le sens в смысле умеренности), наконец, та утонченная общительность рыцаря, которая называлась «courtoisie»; все увенчивалось «честью» (honneur). Но все эти доблести венком располагались вокруг одной центральной: когда рыцари бывали у обедни, то перед началом чтения Евангелия они молча вынимали мечи из ножен и держали их обнаженными до конца чтения; это как бы значило: «если понадобится защищать Евангелие, то мы тут». В этом весь дух рыцарства.