XLIV. Рыцарство

3. Заповеди рыцарства

Христиане и безбожники

В 1330 г. Гильом, граф д’Остреван, получил, как рыцарь, следующия наставления от епископа города Камбрэ: ежедневно слушать натощак обедню; если нужно, то умереть за веру; покровительствовать вдовам и сиротам; не начинать войны без причины; не поддерживать несправедливаго дела, но защищать невинно угнетенных; во всех делах соблюдать смирение; охранять имущество своих подданных; не предпринимать ничего враждебнаго против своего сеньёра. Почти те же самыя заповеди рыцаря можно извлечь и из Chansons de geste, которыя в сущности заключают в себе характеристику рыцарства XII в.; позднее романы «Круглаго Стола» распространили идеал рыцарства более утонченнаго, но менее мужественнаго—рыцарства театральнаго.

Нельзя было стать рыцарем, не будучи христианином, не получивши крещения: это первая заповедь рыцарства. Впрочем, во французском средневековом эпосе изредка выводятся безбожники. Так, напр., дикий Рауль Камбрейский впадает иногда на мгновения в безбожие. В древней былине, сохранившей, может быть, традицию X в., разсказан его поединок с Эрно, графом де-Дуэ, у котораго Рауль убил племянника и погубил однажды двоих детей. В этом поединке Эрно воплощает собою право, Рауль—силу. Бедному графу Дуэ не под силу долго бороться с своим врагом: один кулак у него отрублен, и он бежит по полю, исходя кровью и близкий к смерти. От его гордости не осталось и следа; он предчувствует свою гибель и трогательно молит о пощаде: «я еще молод, мне еще не хочется умирать (Juenes hom sue, ne vuel encor morir). Он готов сделаться монахом и представить свою землю победителю; но Рауля нельзя умилостивить, и самое слово «Бог» доводит его, как отверженнаго, до бешенства: «Я отрекаюсь от Бога», кричит он: «я отрекаюсь». «Если это так» отвечает тогда Эрно: «то ты для меня только бешеная собака; а ко мне сама земля и травы придут на защиту, и Господь Славы, может быть, сжалится надо мной». И вот, действительно, умирает не Эрно, а свирепый Рауль. В последнюю минуту в этом дикаре внезапно вспыхивает вся горячая вера его детства. «Бог-Отец, сияющий славой, всемирный Судия, и ты, кроткая Дева небес, прийдите ко мне на помощь!»—таковы его последния слова. Закоснелым безбожником был Гомадра (Gaumadras в былине «Garin de Montglane»); это тип отверженнаго: когда имя Господа произносится перед ним, он падает вдруг в судоргах. В борьбе с Гарэном на его стороне демоны, с которыми он заключил феодальный договор (hommage lige); он отдался им душой и телом и радуется этому. Когда приближается смертный час, он решается умереть отступником, сатаной, как и жил; его не убьют, он сам убьет себя. Его смерть—это целое зрелище. Он садится со своими на корабль и направляет его прямо на скалы; течение увлекает роковой корабль к гибели; несчастные спутники видят грозящую им опасность и в ужасе обращаются с мольбой к Господу. «О нет, нет», кричит им Гомадра: «здесь нужно призывать дьявола!» и убивает их, словно одержимый дьяволом. Затем, он осеняет себя крестным знамением «наоборот», слева направо, снизу вверх, и, стоя на корабле, с вызывающим челом, поднятым к небу, непримиримый, наводящий ужас, безстрашно прислушивается к удару корабля о скалу; корабль разбивается и идет ко дну. «Сюда, демоны, сюда», кричит Гомадра: «я ваш вассал, я предаюсь вам, я...», но волна захлеснула ему кощунствующия уста и безбожник умирает. Таким же отступником описывает эпос (былина «Doon de Maience») изменника Гершамбо: «Да, я отрекаюсь от тебя», кричит он: «от тебя и всех твоих милостей. Ни тебя, ни твоих, я вас никогда не полюблю». Такое отречение от Господа создает, наконец, целую секту, догму которой излагает Гардрэ (в «Amis et Amiles»): «Не смей служить Господу», говорит он своему крестнику Алори: «и никогда не говори правды. Если встретишь честнаго человека, обезчести его. Жги города, крепости, дома. Низвергай алтари, ломай распятия!» В противоположность всем этим средневековым язычникам рыцарь и должен быть прежде всего глубоко верующим христианином.

Исповедь имела важное значение в рыцарской жизни: рыцарь исповедуется перед судебным поединком, исповедуется, отправляясь в далекое путешествие, исповедуется перед священником, или, если не найдет священника, то перед родственником, перед товарищем по оружию. Этого требует, напр., Петр Ломбардский в книге, которая служила классическим руководством для богословов средних веков (Livre de sentences). Баярд перед смертью за недостатком священника исповедуется своему слуге. Рука об руку с рыцарской исповедью идет во французской поэзии и символическое «рыцарское» принятие таинств—«приобщение тремя былинками и тремя листиками». Напр., в «Лотарингцах» Бег перед смертью берет три листика травы, благославляет их во имя Неба и приобщается ими, как телом Христовым. В силу первой рыцарской заповеди рыцарь обязан был умереть в христианской вере,—умереть, если нужно, за веру. В одной мало известной поэме (Mort d’Aimeri du Narbonne) старый Эмери Нарбонский, столетий старик без страха и упрека, по чувству долга отказывается повиноваться нехристям, которые взяли его в плен, и не хочет преклониться перед именем Магомета. Старца бьют прутьями шиповника и лозой, рвут заживо его мясо, воздвигают ему костер, и несчастный слышит уже треск пламени, которое сожжет его. Но ничто не действует: увидав на укреплениях города свою жену Эрменгарт, которая в слезах смотрит на его страшную казнь, он кричит ей: «Оставьте меня умирать, но ради любви к Господу, сыну Девы Марии, не сдавайте города».

Охрана церкви

Вторая заповедь рыцарства,—охранять церковь—ясно выражена в Римском понтификале, где описывается образ посвящения в рыцари. Церковь, вручая будущему рыцарю меч во имя Отца и Сына и Св. Духа, говорила: «Пользуйся этим мечем для защиты себя и Св. Церкви Господа и для поражения врагов креста Христова и веры христианской. Иди и помни, что святые завоевали царства не мечем, а верой». Итак, для церкви рыцарство было вооруженной силой к услугам безоружной Истины. Для средневековых этиков христианское человечество состояло из безчисленной толпы, слабаго народа, за который нужно молиться, который следует защищать. Над этой толпой возвышаются две семьи, две аристократии, два общества светлых и могущественных—клерики, которые должны молиться, и рыцари, которые должны охранять тех, кто молится, и тех, за кого молятся. В начале былины о «Лотарингцах» (Garin le Loherain) это учение излагает арх. Реймский: «Мы—клерики, и наш долг—служить Богу, которому мы молимся за ваших друзей. А вы, рыцари, не забывайте, что Бог создал вас для защиты церкви».

Защита слабых

В силу третьей заповеди рыцарства—защищать слабых—вдовы и сироты—под охраной церкви и рыцарей. В песне «Charroi de Nimes» сын Карла В. цинично предлагает графу Гильому дать ему лены кое-кого из умерших баронов. Но Гильом не из тех рыцарей, которые терпеливо выслушивают подобныя предложения. Он возмущается, он содрогается, он даже отпрянул в сторону: «А вдовы? А сироты?» Король бледнеет и трепещет под тягостью презрения Гильома. «Если кто тронет малых сих или их земли», говорит истинный рыцарь: «то вот этот меч отрубит головы изменникам и разбойникам». Когда в XIII в. в Риме посвящали рыцаря в базилике Св. Петра, то архипастырь произносил торжественно: «Будь защитником и мужественным борцом за церкви, за вдов и сирот».

Любовь к родине

Любовь к родине—четвертая заповедь рыцарства. Рыцари считали обыкновенно свою родину лучшей страной. Это очень характерно выразил граф Фландрский (в эпопее «Jerusalem») при виде пустыни, окружающей Иерусалим: «Я очень дивлюсь, что Господь, сын Св. Марии, мог обитать в такой пустыне. О, насколько предпочитаю я ей большой замок в моей крепости Аррас!» Он, очевидно, готов был сожалеть, что Христос родился не в Аррасе. Это даже не патриотизм, а привязанность к колокольне своего села. Под влиянием любви к родине у французских рыцарей создалось преувеличенное понятие о Франции: «корона Франции—первая изо всех корон; первый король Франции был коронован поющими ангелами; ты будешь моим воином на земле,—сказал ему Господь,—и ты дашь победу справедливости и закону». Автор песни о Роланде перечисляет отдельныя полчища христианской армии; в лагере Карла три полка из десяти состоят из французов: «Десятый ряд состоит из баронов Франции. Их сто тысяч, из среды лучших глав. У них крепкия тела и гордая осанка, голова совершенно белая и борода словно осыпана снегом. Они садятся на лошадь и требуют битвы. Это те французы, которые завоевывают царство».

Мужество, которое налагается на рыцарей пятой заповедью, они в силу шестой—должны были особенно проявлять в борьбе с сарацинами: «Если бы мы были в раю», говорят воины XIII в: «мы спустились бы, чтобы сражаться с сарацинами». Спутники Годфрида Бульонскаго в порыве энтузиазма восклицали: «Хотя бы оне были из стали, стены Иерусалима, хотя бы оне были из стали, мы их укусим».

Вассальная верность

До чего доходила обязанность повиновения вассала сеньёру, налагаемая на рыцаря седьмой заповедью, это ярко рисует шансон «Рауль де-Камбрэ». Когда Рауль собрался жечь монастырь Ориньи, его вассал Бернье соглашается следовать за ним, хотя его мать—монахиня в этом монастыре. «Мой сеньёр Рауль—предатель хуже Иуды», говорит он: «но он мой сеньёр; ни за что на свете я не ослушаюсь его». Когда Ориньи уже в пламени, сто монахинь умирают в этом страшном костре; и мать Бернье не нашла пощады: вот, она лежит бездыханная, и у нея на груди догорает ея псалтырь. А Рауль ни в чем не раскаивается; он называет Бернье незаконнорожденным и наносит ему страшный удар по голове, так что кровь струится по лицу сына, оплакивающаго мать. И что же? Вассал кротко выносит эту высшую обиду и только разрывает связь со своим прежним сеньёром, хотя тот униженно просит уже у Бернье прощения. Впоследствии Бернье убивает на поединке Рауля, но чтобы искупить вину, тогда же предпринимает паломничество за море, в Св. Землю. Узы вассальной зависимости сильнее связей родства, В шансон де-жест есть такой разсказ (в «Jourdains de Blaivies»). Изменник Фромон убивает однажды своего сеньёра Жирара де-Блэв и в своем безумии хочет затем истребить всю семью до последняго отпрыска. Остается только младенец нескольких месяцев, сын Жирара, порученный заботам преданнаго вассала Ренье и его жены. Изменник велит, наконец, привести сына Жирара, маленькаго Журдэна, и хочет убить его. Но верные вассалы отказываются выдать его и, в конце концов, жертвуют собственным ребенком, котораго выдают за сына своего сеньёра.

Восьмая заповедь предписывала рыцарю говорить правду и держать свое слово. Среди эпитетов, которые даются Богу в рыцарской поэзии, очень часто встречается клятва Богом, который не лжет. Поэмы XIII века о правилах рыцарства (Ordene de Chevaletie) требуют также, чтобы рыцарь вообще соблюдал чистоту и непорочность нравов.

Щедрость

«Милостыня», вообще щедрость в широком смысле слова—вот девятая, чисто христианская заповедь рыцарства. «Вежливый, благоразумный, щедрый» (Cortois et saige et larges pour doner)—обычная похвала для рыцаря в средневековой поэзии. Одна легенда бичует рыцарство, которое забывает заповедь щедрости: эта легенда об уроке, который сарацин преподал будто бы христианскому королю Карлу; она разсказана у аскета кардинала, Петра Дамиани и в эпопеях (Histoire des pauvres). Сарацинский царь Марсилий попал в плен к великому императору. «Обратись в христианство или ты умрешь», восклицает тогда Карл. Языческий царь не колеблется и отказывается от обращения. Лучше пусть смерть, нежели крещение; у него на то свои причины. «Что это за вельможи, разодетые в меха, сидят у вас за столом?» спрашивает он Карла.—«Это епископы и аббаты», отвечает император.—«А кто вот эти такие тощие люди, одетые в черные и серые цвета?»—«Это нищенствующая братия, которая молится за нас».—«А кто же, наконец, эти сидящие на земле, которым отдают остатки от вашего пиршества?»—«Это—бедные».—«А, так вот как обращаетесь вы с бедняками!» восклицает в свою очередь сарацин Марсилий: «у вас нет ни чести, ни уважения к Тому, от Кого вы приняли веру. Так нет же, я не хочу креститься и выбираю смерть».

Десятая заповедь—бороться против зла и защищать добро—часто встречается в эпопеях в виде отрицательной формулы. Напр., в поэме «Gaidon» излагается сатанинский свод заповедей, противоположный христианскому своду рыцарства; здесь в уста отступника влагается и заповедь «возвышать зло и принижать добро». Но церковь хорошо помнила эту десятую заповедь рыцарства и в ея положительной формуле. Когда в Риме в базилике Св. Петра посвящали новаго рыцаря, то торжественно вручали ему меч, «чтобы он проявлял силу права и громил твердыню несправедливости».—«Рыцарь, мсти за несправедливость и утверждай добрый порядок», говорила Римская церковь: «тогда и ты, живой образ Христа, будешь вечно царить на небеси с своим божественным Первообразом!»

Заповеди сатаны

Таков свод заповедей христианскаго рыцаря. Но, как царству Божию противопоставлялось царство диавола, так и в скрижалях рыцарства средневековая поэзия подобрала противоположныя заповеди сатаны: «Не соблюдайте закона никогда и ни перед кем, не соблюдайте верности своему сеньёру. Предавайте и продавайте честных людей. Возвышайте зло и принижайте добро, издевайтесь над бедняками, у сирот отнимайте наследство, у вдов—их вдовью долю, поддерживайте убийц и разбойников и помогайте оскорблять Св. Церковь, избегайте священников, обижайте монахов, бросайте в грязь детей, бейте и травите стариков, смело лгите и давайте ложную присягу». Таковы заповеди целаго рода изменников (la race des Mayencais в поэме «Gaydon»). Откуда взяла средневековая поэзия эту ужасную проповедь отверженных? Очевидно, она отвлекла их от действительных чувств и нравов тех грубых воинов, тех германцев-варваров, которых очистить нравственно и должна была школа рыцарства.