XLIV. Рыцарство

4. Детство барона

Младенчество барона

Большая была всегда радость для средневековаго барона, когда у него родится сын, наследник его ленов; иначе со смертью феодала эти земли отойдут назад в род верховному сюзерену, императору, королю или какому-либо герцогу. Вот к Фромону (герою былины «Garin le Loherain») прибегает вестник: «Да хранит вас Господь, сеньёр, во имя вашего сына, который родился третьяго дня, такой маленький мальчик! Ради Бога, скажите, какое имя хотите вы, чтобы ему нарекли?»—«Его имя будет Фромондин», отвечает Фромон, «потому что после меня он наследует мои земли». Затем Фромон созывает всех своих вассалов и говорит; «Радуйтесь и будьте отныне спокойны. «Он» родился—сеньёр, которому вы будете обязаны вашими ленами, родился тот, кто будет одарять вас богатыми мехами. Через пятнадцать лет мой сын будет рыцарем!»

Матери не всегда сами выкармливали этих сыновей-рыцарей; иногда к знатному ребенку приставляли по нескольку кормилиц(1). Но встречались матери, которыя не подпускали к своему ребенку чужой женщины. Такова была в эпопее «Годфрид Бульонский» мать героя—графиня Ида: она сама вскормила всех своих детей, по совету ангела, данному еще ея матери Беатрис. Однажды маленький Годфрид проснулся с криком, и какая-то женщина, чтоб унять его, дала было ему молока. Мать увидела это: сердце у нея забилось, она сама потемнела, как зола, и должна была даже сесть на мгновение. Но графиня Ида тотчас же подымается снова, как львица бросается к своему ребенку, хватается за него, вырывает у кормилицы, кладет на стол и заставляет отрыгнуть «чужое» молоко, может быть, всего какой-нибудь глоток. У детей XII—XIII вв. были под руками те же игрушки, как и теперь: мячи, ходули, воланы, кубари, качели, а для кого постарше—триктрак (tables), кости и шахматы, но будущих рыцарей с малолетства влекло более к доспехам и вызолоченным перчаткам, а главное—поскорее на лошадь. Ведь уже те сказки и те детския былины, которыя давали воображению ребенка первые образы, говорили не о покое и мирном труде, а о борьбе и опасностях, о беззащитности и коварной измене. Такова, напр., былина XIII в. «Доон Майнцский» (Doon de Maience).

Доон Майнцский

Старый граф Гвидо Майнцский жил на берегах Рейна не далеко от устья, у самаго «соленаго моря». Это был неустрашимый охотник; за всю жизнь он знал только две страсти—войну и охоту. Однажды граф преследовал оленя в глубину леса и вдруг с изумлением увидал, что животное укрылось в маленький дворик какой-то кельи; а вот и сам отшельник пал к ногам графа и молит о пощаде для оленя, близкаго к издыханию. «Нет, нет», кричит неумолимый охотник: «нет пощады!» и бросает в оленя большой дротик; но дротик неверно направлен, вместо животнаго острие попадает в отшельника и вонзается ему в сердце: ангелы спускаются с неба, чтобы принять душу умирающаго. Невольный убийца-граф сам теперь в отчаянии. «Я даю обет», говорит он: «занять место отшельника, котораго я убил, и остаться в келье до конца дней моих». Между тем пропавшаго графа дома считают уже погибшим, а его сенешал предательски думает овладеть женой и землями своего сеньёра. Но графиня сопротивляется; изменник начинает бить ее и, кажется, убил бы ее на смерть, если бы не семилетний мальчик Доолэн (Doolin), старший из трех сыновей графа Гюи: Доолэн, как маленький львенок, бросается на злодея, поднявшаго руку на жену своего сеньёра. Чтобы отделаться от детей, сенешал пытается утопить их, но ему удается погубить только самаго младшаго. Двое старших на утлом челне пущены в открытое море, и волны уносят их все дальше и дальше. Доолэн не унывает, но его братишка слишком мал и слаб для такого испытания: бедняжке едва минуло пять лет; он так хорош с своими соколиными глазами; но голод делает свое дело: ребенок бледнеет, глаза закрываются, вот он уже мертв, и Доолэн один, томимый голодом, среди безбрежнаго океана в непроглядную ночь. К утру показывается вдали полоса земли, но Доолэн так слаб, что едва подымает руки до головы. А тут начинается буря, гром, дождь, град. Ребенок вручает уже свою жизнь Господу и Небесной Деве; жажда и голод становятся невыносимы. Доолэн подбирает градины и сосет их, ловит ветки, плавающия по волнам, и обгладывает листья. Но всему бывает конец, и вот ветер прибивает ладью к берегу. На берегу дремучий лес; дикими яблоками и орехами мальчик утоляет свой голод. Однако в лесу волки; «Ба, пусть они приходят, я им засажу мой нож в самую пасть», думает Доолэн. Куда же укрыться на ночь? А вот старый, дуплистый дуб: здесь и постель и кров для Доолэна. Средневековые поэты не стеснялись ни географией, ни естествознанием, и вот певец былины о Доолоне населяет этот лес при устье Рейна тиграми, львами, леопардами. Мальчик из своего логова слышит и видит, как они грызутся, пока, наконец, не занялась зоря. Это был, конечно, тот самый лес, где скрывается в келье отец Доолэна. Граф Гюи встречается с сыном, и оба узнают друг друга. Забывая об обете, данном Богу, отшельник думает теперь покинуть келью и снова стать рыцарем: он торопится освободить жену и наказать изменника, завладавшаго его наследием. Но Господь карает графа за нарушение обета: ангел спускается с неба и поражает его слепотой. И вот Доолэн, словно маленький Робинзон, остается теперь жить в глухом лесу, один со слепым отцем, котораго нужно и кормить и водить. Каждый день ходит мальчик на охоту, приносит к вечеру дичь для слепца, солит мясо в прок морскою солью, плетет циновки из лык, шьет одежды из звериных шкур. Но однажды в лесу застучали копыта рыцарскаго коня: это едет посланный злого сенешала, изменника, бросившаго в тюрьму мать Доолэна. Ребенок бросается на врага и убивает его ударом палицы: теперь впервые с восхищением видит он вызолоченный щит, блестящий шлем, кольчугу, сколоченную из мелких железных колец, а главное—меч, стальной меч! Рыцарская кровь закипает в нем, сердце воина бьется, и чутьем, со слов природы и Бога, постигает он трудную науку рыцарскаго облачения. Через несколько мгновений Доолэн уже на коне, шлем на голове, меч в руке. Слепец слышит лошадиный топот и ощупью выходить на встречу всаднику; по голосу он узнает сына: «О Господи!» восклицает он: «дай мне прозреть, дай увидать мне моего сына!» В средневековой поэзии чудеса—не редкость, и вот, у стараго графа вдруг открываются его прекрасные глаза. Доолэну нечего больше делать в лесу, ему еще нужно вернуть наследство, отмстить за мать и покарать изменника! Вот как рисуется бурное детство рыцаря певцу XIII в. Домашний кров, наследство, семья—все непрочно; с малолетства вся надежда рыцаря только на свой нож да на свою молитву. К такой только жизни и готовит юнаго барона домашнее воспитание, которое начинается с 7 лет.

Ученье

Развитие отвлеченнаго мышления, накопление разнородных знаний в области природы и истории тут не так важны. Не всякий рыцарь знал даже грамоте, редкий умел читать по-латыни. У кого и были домашние учителя или школа, так не хватало времени идти дальше кратких начатков. И вся-то средневековая наука XI—XII вв., сосредоточенная в руках духовенства, вращалась преимущественно около вопросов богословских; светския знания даже у ученых были скудны, полны заблуждений и предразсудков. А между тем до рыцарей на уроках в детстве из разсказов бывалых людей и былин жонглеров или из романов, прочитанных между битвами, и наскоро перелистанных энциклопедий (всяких Imege, Bibliotheque, Miroir du monde) доносились только отголоски этой жалкой науки. В географии для рыцаря выделяются три города—Рим, Византия и Иерусалим, но этот Иерусалим лежит будто бы в центре обитаемой земли, которая на ранних картах рисовалась правильным плоским кругом. Из древней истории он знает, может быть, Трою, Александра Великаго, Цезаря, да и то в баснословной оправе, созданной неразборчивыми поэтами средних веков: их Александр Великий выбирает себе 12 пэров, подобно легендарному Карлу Великому, ускользает от сирен, подобно Улиссу, покоряет амазонок, подобно Тезею или Геркулесу; их Цезарь убит предками того Ганелона, который предал Роланда в Ронсевальском ущелье. Вся история Франции до Крестовых походов сливается для рыцарей в один мощный образ Карла Великаго, словно мозаика, сложенный из всех Карлов, а, может быть, и всех императоров вообще. Этот Карл Великий в эпопеях—почти великан; он торжественно ведет изгнаннаго папу в Рим, достигает Византии и даже Иерусалима, где орошает слезами Гроб Господний, борется с арабами на юге Италии и на полях Апремона видит первые подвиги своего племянника Роланда. Поход Карла Великаго на Пиренейский полуостров олицетворяется в образе этого Роланда, умирающаго рядом с одиннадцатью трупами пэров на вершине, с которой он обозревает всю Испанию. Даже с уроков священной истории рыцари уносили только отрывки, как запас на всю жизнь, потому что редко кто из них мог читать латинскую Библию или понимать церковную службу все на том же латинском языке. Весь Ветхий Завет сводился, может быть, к образам земного рая и жизни прародителей да к трем преобразованиям: Даниил во рву львином, Иона во чреве китове и три отрока в пещи огненной; разве что рыцарственный Иуда Маккавей привлекал еще к себе внимание барона. Зато жизнь Христа он должен был помнить хорошо: снова и снова пересказывается она во всех крупных эпопеях. Таков-то скудный, мутный запас мирских знаний у средняго рыцаря XI—XII вв. Но и эти убогия представления о мире отравлены еще, как и вся наука того времени, зловещей верой в чудовища, в страны без солнца и луны, в людей с львиными когтями на руках и на ногах, людей рогатых, людей лающих, подобно собакам, и т. п.

Но не об уме заботилось средневековое воспитание, а о силе и вере. И вот фехтование и охота возведены были на степень науки. С детства сражались на мечах, сражались на копьях, бились на палках; с детства одни охотились с собаками, другие—с соколами. Были даже особые учителя для соколиной охоты: у них перенимали дети, как кормить птицу, как носить, как выпускать, как кликать. Мальчики почти что жили в лесу и учились выслеживать дичь; а, воротясь домой с охоты, они шли к своим борзым, к своим коням или к соколам своих отцов. Такой молодой барон, на радость ему равных, становился уже неспособным к другой науке. Одна французская былина разсказывает, как хотели было перевоспитать Вивьена, племянника, того великаго Гильома д’Оранж, который дважды сражался с неверными на полях Аликана и победил их во второй битве. Бедный Вивьен еще ребенком ради спасения отца был выдан сарацинам; потом его захватил датский пират, король Гормонд, и продал за сто марок жене купца Годефруа. Эта добрая женщина, воспользовавшись семилетним отсутствием мужа, стала впоследствии выдавать ему Вивьена за их сына, родившагося будто бы после отъезда отца, и попыталась дать мальчику хорошее купеческое воспитание. Но в ребенке заговорила кровь, заговорило призвание. «Я научу тебя, как покупать и продавать», говорит Вивьену купец.—«О нет, нет», сопротивляется восьмилетний мальчик, «дайте мне только коня, двух борзых да сокола!» Годефруа все-таки приставил его к торговле, но Вивьен выменял себе за сто кип товару сокола и свору собак. Купец бьет за это своего приемнаго сына, но мальчик только кротко повторяет: «отец, поверь мне, что это превосходныя борзыя!» Вот он сын, внук и племянник героев-рыцарей.

Охота

Уважение к охоте из рыцарской среды проникло даже в круг ученых. В подразделении наук XII в. (Didascalion и Eruditiones didascalicae Гугона от св. Виктора) среди отраслей практическаго знания, обозначавшихся словом «механика», числились, между прочим, земледелие, мореплавание, изготовление оружия и охота. Император Фридрих II написал даже латинское разсуждение «Об искусстве охоты» (De arte venandi), переведенное в XIV в. на французский язык. Вот, наприм., его краткия указания об уходе за соколами. Различают несколько пород охотничьих птиц. Между всеми птицами с высоким и благородным полетом кречет самый красивый по соразмерности сложения; перо у него серое или белое, причем белым отдают предпочтение. Сокол, пойманный диким, называется «чиркун» (ramage), сокол, вынутый из гнезда,—«глупыш» (niais; в древней русской охоте это «челиг» или гнездарь). Птицам, вынутым из гнезда и выкормленным без матери, тяжело дается линяние (мыт, la mue); лучшие соколы о 4 мытах. Кормить сокола надо преимущественно мясом диких животных; мясо дается сырым, еще теплым или подогретым, без нервов и сухожилий. Если мяса нет, то можно заменять его сыром или яйцом. Приручать хищную птицу называется «вынашивать» (adebonairir). Если имеют дело с соколом, взятым из гнезда, то его лишают свободы, как только он в состоянии уже летать, и дня через четыре ночью приступают к «зажмуриванью» (cilieiire) и «закупориванью» (rebouchage). Если сокол взят с воли, то его пеленают, т. е. сажают в маленький полотняный мешок, из котораго выходят только голова да кончик хвоста, и тогда совершают над ним «зажмуриванье» и «закупориванье». Первая ступень приручения состоит в том, что птице зашивают глаза, зажмуривают (ciller). Потом следует «закупориванье» (rebouchage), т. е. птице подрезают когти. Такому соколу надевают уже «обнасцы», т. е. ременную петлю вокруг лапы; на, другом конце ремня два кольца, через которыя пропускается повод для привязывания птицы к насести. Выше «обнасцов» укрепляют бубенчик на случай, если бы сокол заблудился. Для отдыха сокола сажают на жердь (perche), т. е. перекладину в уровень с глазом человеческим, и привязывают поводом, «вервью», или на стоячий железный шест (sedile) с деревянной шишкой и кольцом для повода. Соколу раскрывают глаза постепенно и с большими предосторожностями, чтобы приучить к свету. Сокольник уже раньше упражняется в том, чтобы носить сокола, пешком и верхом. Верхняя часть руки (чаще правой) спускается вдоль тела, не касаясь его; передняя часть руки сгибается под прямым углом. Не надо приближать сокола к своему лицу, дабы он не пугался, а следует держать его грудью против ветра. Птицу выносят по утрам, в мелкий дождь, и, чтобы раздразнить, дают клевать кусочки мяса или кости и мускулы с перьями. Теперь приучают птицу повиноваться голосу сокольника, его свисту и даже жесту. Чтобы приучить сокола во-время бросаться на живую добычу, употребляют «вабило» (le leurre), т. е. чучело птицы из краснаго сукна с крыльями куропатки или в заячьей шкурке; чучело привязано на привязи так, чтобы сокольник мог вертеть его вокруг себя. Есть еще другой способ приручения с «капюшоном» (avec chapel), который Фридрих II, по его словам, вывез с Востока. Капюшон делается из мягкой кожи и охватывает голову птицы до шеи, оставляя на свободе только клюв да ноздри. Чтобы освежать голову птицы, Фридрих II придумал пробивать в капюшоне отдушины. Капюшон надевают соколу, когда глаза у него еще закрыты, чтобы снимать и надевать, когда угодно, и не раскрывают ему глаз, пока птица не привыкнет к нему. Все остальное зависит от ловкости сокольника, от его уменья приучить птицу взгонять дичь, ударять в нее, даваться в руки охотнику или даже ворочаться на кулаке.

Духовное воспитание

На ряду с физическими упражнениями шло изо дня в день наставление мальчика в учении Христа и заповедях добраго рыцаря; это лежало уже на обязанности матери, отца, духовника. В нравственной жизни молодого барона важным шагом была всегда первая исповедь и приобщение св. Тайн. Средневековый поэт трогательно описал первое приобщение Вивьена вечером после первой, несчастной битвы при Аликане. Французы, христиане, были разбиты, и победа осталась за неверными. Безконечные ряды мертвых рыцарей и лошадиных трупов указывают еще те места, где происходили тысячи единоборств, из которых слагалось средневековое сражение. Все французы полегли здесь, кроме четырнадцати, а между тем язычников еще 100 тысяч. Над полем битвы носятся мучительные вопли, предсмертное хрипение умирающих, ржание лошадей, потерявших всадников, радостные крики победителей. А тут же рядом, на зеленой лужайке у родника, куда еще долетает бряцанье последних ударов, недвижимо лежит юноша, почти ребенок, с бледным челом, с руками, сложенными крестом: это Вивьен, племянник героя Гильома д’Оранж. И дядя находит его; грусть овладевает суровым воином при мысли, что юноша не дожил до перваго причастия. Но Вивьен еще жив, рука его изредка ударяет еще в грудь, глаза открываются и смотрят на небо, а губы шепчут имя Господне. У Гильома всегда есть при себе освященная облатка. «Не хочешь ли ты приобщиться хлебом, освященным священником?» спрашивает он юношу.—«Я никогда еще не вкушал этого хлеба», отвечает умирающий: «но вот вы здесь, и я чувствую, что Бог посетил меня». Тогда Гильом становится для него священником: «Исповедуйся передо мной», говорит он племяннику: «потому что я твой ближайший родственник, и нет здесь священника».—«Я готов», шепчет Вивьен: «но прислоните мне голову к вашей груди. Я алчу; да, я алчу этого хлеба, но торопитесь, я умру, я умираю». Он исповедуется и может припомнить только один грех: «Я дал обет никогда не отступать ни на шаг перед неверными, и вот я боюсь, что сегодня нарушил свой зарок». Наступает минута таинства, Гильом вынимает из сумочки облатку, преклоняется перед ней, как при возношении даров, и приобщает Вивьена. Лицо умирающаго озаряется последнею радостью, а затем смерть спускается от головы к сердцу; юноша склоняется и со вздохом предает душу ангелам, спустившимся за ней от Господа.