XLIV. Рыцарство

5. Юность барона

Пажи и оруженосцы

Лет с двенадцати молодого барона посылали ко двору его будущаго сеньёра, где он и проходил на деле главную школу рыцарства. Это называлось «вскармливать» (nourrir). Вот мой «выкормок», говаривали сеньёры; впоследствии они делали этих выкормков (nourri) своими оруженосцами (ecuyer). Но до зачисления в экюйе такого молодого барона звали просто «отроком» (enfant), «барчуком» (damoiseau); дамуазо—это маленький барин (domnicellus от dominus). Синонимом для дамуазо был «валэ» (valet), т. е. маленький вассал(1) (vassalet). Впоследствии слово «валэ» (слуга) стало унизительным, но не ранее XIV в.; напротив, слово «паж» (page, pagius) первоначально могло означать и прислугу низменнаго происхождения, на кухне и на конюшне, но потом значение слова «паж» стало подыматься и при Валуа употреблялось уже в нашем смысле. Словом «экюйе» (ecuyer, sentarius) назывался тот же отрок. Эта школа при дворе сюзерена продолжалась лет 5—7, но часто гораздо меньше. Дамуазо не смели вооружаться ни мечем, ни копьем, ни шлемом, ни кольчугой; им оставалось только сражаться с рогатиной или пикой; позднее эти строгости были смягчены, и только шпоры навсегда остались отличием «рыцаря» (miles). В битву оруженосец действительно нес щит своего рыцаря, становился сзади него и подавал ему запасное оружие, стерег пленных. Иногда удары противников доставались и оруженосцу, иногда сам оруженосец повиновался внутреннему призванию, вмешивался в битву на защиту своих и тут же на поле сражения поставлялся в рыцари. Но и дома, в замке своего рыцаря, у экюйе бывало много дела.

Чуть свет экюйе с скребницей и щеткой в руках торопится в конюшню чистить лошадей рыцаря, а под конец и свою собственную; иногда ему же приходилось и объезжать молодых лошадей. Потом он идет будить рыцаря и помогает ему одеваться. Ожидали ли гостя в замок, экюйе шел ему навстречу, брал у него оружие и коня, вел самого гостя в приготовленную для него комнату, снимал с него доспехи и помогал переодеваться. Протрубит ли рог к обеду, экюйе подает рыцарю и гостям воду для мытья рук перед едой, разносит хлеб, режет мясо, наливает вино или внимательно стоит за креслом рыцаря. Отправляется ли рыцарь в путь, за его вещами присматривает все тот же оруженосец. Рыцарь и экюйе неразлучны, экюйе—тень рыцаря. Иногда экюйе посылается вестником ко двору другого барона с письмом. Конечно, не все дамуазо несли такую тяжелую службу, в особенности, где их было много; а сеньёры любили окружать себя целой свитой красивых и безупречных дамуазо.

Испытания

В чем же заключалась красота этих отроков? Все матери желали себе сына рослаго, с литым телом, стройным, гибким, подвижным; с правильными чертами лица, с золотыми кудрями и «зелеными» соколиными глазами, белой, слегка розоватой кожей. Труверы всегда восторгались станом дамуазо, широким в плечах, тоненьким в талии. Но главным считалась все-таки сила, а не красота. Как рисовался, наприм., Карл В. певцам рыцарской эпохи? Великаном в 7—8 футов роста, легко сгибающим по три—четыре подковы, подымающим двумя руками рыцаря в полном вооружении. Каковы должны быть внутренния, душевныя качества дамуазо? Самым важным для дамуазо было внутреннее «призвание»; поэтому старые бароны любили иногда подвергнуть испытанию отроков. Такому испытанию герцог Жирар подвергает, напр., своего племянника Эмери де-Нарбонн (в былине «Girars de Viane»). Герцог Жирар (Girard) сидит в день своего рождения в своем замке Вьенн и смотрит в окно на окрестности. Вдруг между двух холмов, в глубокой долине, он видит группу всадников, молодых, красивых дамуазо, которые сидят на узорчатых седлах и правят к замку своих арагонских лошадок. Вот они остановились у подъезда, и их молодой, красивый вождь слезает и весело подымается по лестнице в залу, с соколом, белым, как лист тополя, на руке. Жирар почему-то начинает волноваться и, наконец, восклицает, меняясь в лице: «Как он похож на нашу семью!» Герцог Вьенский, мучимый догадками, хочет во что бы то ни стало испытать новаго пришельца: «Не идите встречать его, не приветствуйте, не заговаривайте с ним», приказывает он своим воинам. Этот молчаливый, холодный прием раздражает Эмери, и гнев вспыхивает в нем. «Если вы так-то принимаете ваших гостей», говорит он: «так знайте, что в городке есть гостиницы, а у меня наберется еще ливров пятнадцать золота». Жирар еле сдерживает смех и с важностью обращается тогда к племяннику: «Ты, вероятно, жонглер; ну, так покажи нам свое искусство», и тут же кричит ключнику замка: «гляди, мальчик не умеет даже нести сокола; возьми у него птицу и посади на жердь». Гнев Эмери растет: «Право, я лучше вернусь к отцу, потому что дяди моего, конечно, уже не может быть здесь!»—«Если ты жонглер», продолжает свою шутку герцог: «так теперь как раз время спеть нам песню. Смотри, вот горностаевая шубка: это будет твоя награда. Начинай же!» Долее дамуазо уже не может сдерживаться и своим соколом, как молотком, ударяет Жирара прямо в лицо. «На виселицу его», кричит герцог, у котораго кровь струится по лицу: «на виселицу!». Шестьдесят экюйе и воинов бросилось было на Эмери, но тот, бледный, дрожащий, гордым взглядом заставляет их остановиться: «Я сын барона, дона Гэрно, я племянник Жирара. Назад!» Герцог слышит это, бежит к нему с распростертыми объятиями. «О да, поистине ты нашего рода, и у тебя сердце барона». И вот испытание оканчивается поцелуями и слезами.

Скитания молодого рыцаря

Но самое суровое испытание, которое только выпадает на долю дамуазо, это, когда родители скажут им: мы вам не передадим ленов, ищите сами, где сумеете». Средневековыя былины и хроники полны разсказов об обездоленных дамуазо, которые силою копья завоевывают себе целыя государства или сразу, благодаря удачной женитьбе, получают и славу и богатство. Таков разсказ об отъезде сыновей Эмери (былина «Departement des enfants Aimeri»). Эмери сам не богат, у него только область Нарбонна, которую он хочет оставить самому младшему из своих сыновей. «Возьми сто рыцарей», говорит он старшему сыну Бернару: «и отправляйся прямо в Брюбант (Brubant). Там правит гордый герцог, а у него дочь—самая красивая девушка в свете. Иди и проси ея руки у отца». Бернар отвечает только: «Такова ваша воля, батюшка, и я иду!» и кричит уже рыцарям: «На коней!» Где лежал Брюбант, этого, конечно, не знал и сам поэт XII в., но Бернар и сто рыцарей Нарбонна видят его, наконец, перед собой, этот пышный город. В тени олив у подъезда дворца рыцари слезают с коней и по каменной лестнице подымаются в сводчатый зал, где сидит герцог среди своих баронов. «Дорогой и прекрасный сир», говорить громко Бернар: «граф Эмери просит вас отдать мне вашу красавицу-дочь в жены. Я буду служить тогда вам всю мою жизнь.» Герцог тотчас же соглашается, и тут кстати выходит и дочь, которая уже узнала о приезде Бернара. «Дочь моя, красавица моя, я нашел тебе мужа», говорит отец. «Да будет благословен Господь», отвечает дочь: «назовите мне его, дорогой сир».—«Вот он, Бернар из богатаго Нарбонна».«Я согласна, батюшка». Тотчас зовут епископа благословить жениха и невесту, а на следующий день уже пир под сводами замка. Тот же разсказ повторяется и еще для двух сыновей Эмери (для Garin и Herrant). Счастье четвертаго сына Бёв (Beuves) устраивается еще проще. Умирает герцог Великой Гаскони и оставляет только одну дочь—красавицу Элиссан (Helissent). По обычаю феодальных времен, сирота-дочь идет к своему сеньёру королю Карлу в Париж: «Мой отец умер; я пришла просить у вас мужа». Король тут же берет ее за руку и обращается к Бёв: «Возьми эту девушку себе в жены.» «Благодарю, сеньёр», отвечает сын Эмери и зовет епископа, который их и благословляет.

Но дамуазо рвется из дому, даже когда родители и не гонят его, потому что храбрость—его ремесло. Наприм., у рыцарственнаго Вивьена, о котором так часто разсказывают жонглеры, был еще маленький 15-тилетний брат; его оставляют в замке перед решительной битвой с неверными при Аликане. «Ты еще слишком молод и мал, чтобы идти на встречу язычникам», говорит ласково Гильом д’Оранж отроку Гишардэ: «где тебе вынести зрелище битвы и поля, покрытаго мертвыми. Оставайся лучше с своей теткой Гибур» (Guiboure). Но Гишардэ пробирается в конюшню, седлает боевого коня и пускается один без оружия в путь. Гибур, «графиня со строгим ликом», посылает за ним в погоню сто башелье. Но отрок сам ворочается домой окольными путями и просит тетку «посвятить его в рыцари»! Какая тут смесь ребячества и героизма! Однако, самым законченным типом рыцаря-ребенка в средневековой поэзии был все-таки Роланд, племянник Карла В.: варварство, грубость, немного шаловливой хитрости и много отваги—все это смешалось в душе такого дамуазо XI—XII вв. Вот воинство Карла В. идет в поход на неверных: это поход в Италию, который существовал только в фантазии поэтов и заканчивался в былинах знаменитой битвой при Аспремонте. Но отрока Роланда и его сверстников заперли в замке в Лане: они еще слишком молоды для войны. До отроков доносятся звуки рогов, ржанье и топот коней; они видят сквозь узкия окна оруженосцев, отыскивающих помещения для своих рыцарей. Терпению их наступает конец; пять отроков с Роландом во главе рвутся к удаляющейся армии, но в замке Ланском нарочно оставлен для присмотра привратник. Роланд думает сначала обмануть привратника, подкупить его обещаньями, называет его благородным, зовет монсеньёром. «Дай нам», говорит он: «поиграть немного за воротами. Знаешь, что? Когда мы выростем, мы сделаем тебя рыцарем». Но привратника трудно провести: «Рыцарем?» переспрашивает он: «жалкое ремесло! Зарабатываешь только жестокие удары. Я предпочитаю спать», и тут же прибавляет строгим голосом: «Идите к себе и забавляйтесь вашими соколами.»—«Нам бы только взглянуть на рыцарей, добрый отец-привратник,» ластится Роланд: «выпусти нас; ну, пожалуйста.» Привратник упорствует, и отроки отбрасывают тогда всякое притворство: «А, ты не хочешь повиноваться нам, так получи же, что заслужил!» С этими словами Роланд с товарищами набрасываются на несчастнаго, осыпают его ударами палок, замертво оставляют на месте, а сами скрываются за воротами. Между тем армия Карла В. уже далеко, а пятеро дамуазо идут пешком. Как нарочно показываются пятеро бретонцев. «Нам нужны лошади», говорит Роланд: «так вот нам и работа, скорее на них, на них!» Дамуазо бросаются на испуганных бретонцев, выбивают их из седла, и овладевают конями. Ограбленные рыцари идут между тем жаловаться к своему королю Саломону. Что это за отроки? Надо узнать, и тысяча людей отправляется в погоню. Их окружают, стесняют, приглядываются к ним. «Ах, да это Роланд», вскрикивает вдруг со смехом король Бретани, узнавши племянника Великаго Карла. «Это Роланд», повторяют кругом со смехом бароны: «это Роланд!» Никто не хочет знать, что отроки избили привратника и ссадили с коней пятерых бретонцев; их прощают даже чествуют, позволяют им остаться в лагере и принять участие в крестовом походе. Роланд торжествует (См. эпопею «Aspremont»). Но при всей своей грубости, страстности, эти дамуазо XII в. сохраняют чистоту нравов. У них нет и той чувствительности, мечтательности, которой наделяет своих героев поэзия XIV в. Все они слишком любят охоту и военныя упражнения, чтобы обращать большое внимание на женщин.

Когда же оканчивается отрочество? Традиция германская различна, смотря по племени. У Салийских франков оружие вручалось с 12 лет, у Рипуарских—с 15. Во многих средневековых сборниках обычаев, «кутюмов», говорится о двадцати одном или двадцать первом годе, как о совершеннолетии; однако в Бовэзи сохранилось совершеннолетие в 15 лет. Рыцарство давалось долгое время скорее по германской традиции в 12, 13, 14, 15, 17, 19 лет, т. е. средний возраст можно принять в 15. Но заметно стремление отодвинуть его в XIII век к возрасту совершеннолетия, т. е. 21 году.