XLIV. Рыцарство

7. Брак рыцаря

Феодализм и браки

В браках феодальной эпохи чаще всего бывало мало поэзии. Каждый барон старался главным образом упрочить свое положение и заручиться большим числом ленов; выгодная женитьба на богатой наследнице бывала при этом обыкновенным средством. С другой стороны, для верховных сюзеренов было важно, чтобы каждый лен находился в руках сильнаго ленника, способнаго нести военную службу; поэтому дочери-наследницы и вдовы ленников должны были скорее выходить замуж, дабы сохранить лены по наследству. Хорошо еще, если оне были свободны выбирать одного из трех баронов, предложенных сюзереном в мужья, а то иногда верховный собственник прямо навязывал им своих любимцев. Короли охотно раздавали свободные лены вместе с их наследницами баронам, которые верно служили им. Вот какой случай разсказывает, напр., былина «Charroi de Nimes»: «На этих днях», говорит здесь король графу Гильому в ответ на его страшныя угрозы: «умрет один из моих пэров; если хотите, я подарю вам его земли и его жену». Затем, под влиянием страха, он начинает последовательно предлагать ему все свободныя наследства. «Возьмите землю маркиза Беранже, который только что умер, и возьмите его жену вместе с его леном». Это предложение приводит Гильома в бешенство. «У вас память коротка, сир», отвечает он королю: «Помните ли вы еще тот день, когда в битве с сарацинами вы были сбиты с коня, и уже смерть висела над вами. Один из ваших графов увидел вас в этой опасности: он подбежал и своим мечем прорубил среди врагов просеку вокруг вас, словно кабан между собак; затем он сошел с коня и держал его, помогая вам сесть в седло. Это был маркиз Беранже, жену котораго вы мне теперь предлагаете. Однако после него остался маленький сын. Я убью перваго, кто обидит ребенка». Неудивительно, что этот обычай навязывать наследницам мужей часто служил причиной продолжительных войн. В поэме «Garins li Loherains» король Тьерри на смерть ранен стрелой, пущенной из сарацинскаго арбалета. Он чувствует, что умирает, и хочет выбрать своей дочери Бланшефлор мужа и могущественнаго защитника. Выбор Тьерри падает на лотарингца Гарэна: «Я вам даю Бланшефлор, мои земли и мою страну». Гарэн согласен, конечно, если император Пипин утвердит за ним земли; жених и невеста дают друг другу обеты над мощами, а Тьерри говорит: «ну, теперь выньте стрелу из моего тела». Стрелу вынимают, и король умирает. Гарэн отправляется к императору в Лангр просить утверждения для своего брака с Бланшефлор. Но тут из среды придворных раздается голос против брака: «Вы забываете, сир, что обещали уже мне первый свободный лен. Мне и только мне одному принадлежит Бланшефлор». Так говорит Фромон из Бордо, который и становится смертельным врагом лотарингцев. Гарэн сначала было сдерживает себя, но потом разражается проклятиями, бросается на Фромона и готов уже нанести удар, но сам император удерживает его за плащ. Гарэн не женился на Бланшефлор, но с тех пор возгарается страшная распря, какая-то война дикарей, о которой и поет эпопея «Lorrains». Вот из-за чего умирали рыцари, горели замки, города разрушались, а дети оставались без наследства. Только церковь проводила настойчиво требование, чтобы браки были добровольными. В одной поэме («Beuves d’Hanstonne») аббат спрашивает Гюндемера: «Хотите вы взять в жены эту девушку с ясным челом?»—«Да», отвечает он: «и я дарю ей, как вдовью часть, всю Бургонь».—«А ты, девственница,—я вижу, ты плачешь? Хочешь ты взять этого барона в мужья?»—«Нет», отвечает она: «мне не нужно этого предателя»—и брак не состоялся.

Женские типы

Ранняя рыцарская поэзия, как и ея герои, мало обращает внимания на женщин; однако, и она создала несколько идеальных женских типов: прекрасную Од (Aude), которая умирает, узнавши о смерти своего нареченнаго Роланда; настойчивую Германгар (Hermengart) из Павии, дочь короля Бонифация, которая может выйти замуж только за Эмери, избранника своего сердца; Берту, жену Жирара Руссильонскаго, образцовую хозяйку-швею и в то же время примерную христианку по доброте и простоте. Но тип жены средневековаго барона, владычицы замка в отсутствие мужа, с особенной силой воплотился в Гибур (Guibourne), жене Гильома д’Оранж (в поэме «Aliscans»). Гильом д’Оранж разбит при Аликане и один только остался в живых и на свободе из всех христианских рыцарей. Его жена Гибур далеко от поля битвы, в замке Оранж, ждет исхода борьбы с сарацинами. Вдруг привратник докладывает, что какой-то мужчина просит впустить его в замок и выдает себя за Гильома. Дрожь пробегает у Гибур по жилам. Еще сомневаясь, не доверяя, но все-таки взволнованная, она бросается на маленькую башенку. На другом берегу рва недвижимо стоит рыцарь высокаго роста, в арабских доспехах. «Это неверный», шепчет Гибур: «не надо отворять ему наших дверей. Неверный! ты не войдешь сюда», кричит она рыцарю. Но тот тихо и грустно отвечает: «Я Гильом». Ему некогда разсказывать теперь, как ради спасения надел он сарацинское оружие. «Я Гильом», повторяет он, и слезы крупными каплями падают ему на щеки. Его руки побагровели от крови, от плача распухли его глаза: «Двадцать тысяч турок преследуют меня по пятам, отворите, отворите мне!» И правда, издали доносится сначала неопределенный, но вот уже все сильнее и сильнее разростающийся гул тысячи скачущих коней. Гибур все еще колеблется: «ваш голос напоминает немного Гильома, но ведь множество людей походит друг на друга речью и голосом». Тогда граф отстегивает забрало, откидывает шлем за плечи и обнажает перед Гибур свою прекрасную, окровавленную от ран голову. «Взгляните на меня», говорит он теперь: «я ли это». Она наклоняется и с ужасом узнает Гильома; а между тем вблизи уже слышны крики христианских пленников, которых сарацины гонят, как стадо, перед собой, в цепях, под ударами. Кровь бросается Гибур в голову. «Как», кричит она снова пришельцу: «ты выдаешь себя за барона Гильома, хочешь слыть за гордую десницу, покрытую славой, и можешь спокойно выносить это унизительное зрелище! Нет, нет, ты не Гильом. Гильом никогда не допустил бы, чтобы при его жизни, у него на глазах обращались так с христианами! Нет, ты не Гильом». Тогда этот побежденный, обезсиленный беглец, бьющийся уже шестьдесят часов и потерявший не мало крови, молча накидывает шлем, укрепляет забрало и с копьем в руке снова бросается в толпу неверных. Он настигает их, наносит удары, убивает, бьется один против сотни и освобождает пленных. «Что я—Гильом?» спрашивает он тогда снова Гибур. Двери Оранжскаго замка отворяются, наконец, перед несчастным. Однако, Гибур все еще как-то не верится: ей чуждо видеть Гильома побежденным; она так привыкла к его торжеству и победам. Пятнадцать ран, изрубленное и окровавленное тело, крупныя слезы на щеках—вызывают в ней жалость, но одна мысль о поражении снова делает ее нечувствительной. «Нет, это все-таки невозможно, чтобы ты был Гильом: иначе ты был бы победителем».—«Где же, наконец, все французы?» продолжает Гибур.—«Убиты».—«Где твои бароны?»—«Убиты».—«Где твои племянники?»— «Убиты».—«Где Вивьен, котораго я так любила?»—«Убит». С рыданьями и слезами Гильом, как ребенок, повторяет только: «Убиты, убиты, они все убиты при Аликане». К Гибур первой возвращается мужество. «Ну, так теперь не до отдыха», торопит она, сдерживая слезы: «надо отмстить за Господа и за мужей Франции. В путь, иди и проси помощи в Париже у императора, с Богом!»—«Не отправить ли мн вестника вместо себя?» раздумывает Гильом. Но Гибур не помнит ни пятнадцати ран, ни 60 часов битвы. «Нет, отправляйся сам!»—«Но я боюсь оставить тебя одну».—«Я одна сумею выдержать осаду турок: я взойду на укрепления и сверху буду убивать их. Иди!» Но настала минута прощанья, и графиня чувствует, что мужество внезапно покидает ее, и на мгновение она опять становится женщиной; муж и жена нежно обнимают друг друга: «Ах, ты увидишь там других, более молодых и красивых», говорит Гибур мужу: «ты забудешь меня». Тогда Гильом, чтобы утешить ее, дает клятву отпустить себе бороду и волоса, не стричь их, пока он не вернется к ней, и никогда во время путешествия не касаться других уст. И вот старый побежденный герой опять на коне и скачет от Оранжа к Лану, где сам король император Людовик. Гильом освободил его некогда от врагов, посадил на престол, даль ему свою сестру в жены. От кого же, как не от Людовика, ожидать побежденному Гильому помощи! Но во дворце никто из пирующих не хочет узнать Гильома, в его лохмотьях, на загнанном коне, с головой, покрытой ранами; никто не подымается, никто не идет навстречу. «Я вам говорю, что христиане побеждены при Аликане, что Вивьен убит, что все французы пали!» Но даже сама королева, сестра Гильома, гордо остается на своем троне; у нея нет ни улыбки, ни ласковаго слова для побежденнаго брата, пришедшаго смущать торжество в день ея коронования. Гильом чувствует, что кровь из всех жил стала бить ему в голову: он бросается на неблагодарную сестру, хватает ее за белокурыя косы, волочет ее по полу, вынимает из ножен меч и готов уже нанести последний удар: но вдруг в дверях показывается озаренная светом молодая, красивая девушка, с мягким взглядом и улыбкой на устах. Это дочь королевы, племянница Гильома—Аэли (Aelis). На глазах у испуганных зрителей среди гробового молчания Аэли идет прямо к изступленному дяде и, молча, опускается на колени. Гильом как бы замирает на месте, и девушка решается заговорить: «Я не подымусь, пока вы не простите мою мать!» Но Гильом чувствует уже, что слезы навертываются ему на глаза, роняет меч, обнимает племянницу и сам бормочет какия-то извинения. «Господи, как радуется прекрасная Аэли!» заканчивает поэт. Первообразом таких идеальных женщин средневековья и для них самих, и для рыцарей, и для поэтов всегда оставалась—Дева Мария.