XLIV. Рыцарство

10. Военная жизнь рыцаря

Турниры

Война, охота и турниры наполняли большую часть жизни рыцаря. Когда церковь нападала на турниры, то их защитники отвечали, что вряд ли без этой предварительной школы молодые башелье решились бы итти в битву. Нет, с уверенностью бросается в схватку только тот, кто не раз видал свою кровь брызжущей на землю; кто испытал, как хрустят зубы под кулаком противника; кто знает тяжесть врага, когда тот навалится вдруг со всеми своими доспехами; кто двадцать раз был сбит и двадцать раз подымался с новой отвагою и бодростью.

Турниры нельзя вести ни от германских игр, описанных Тацитом, где обнаженные юноши прыгают среди мечей, ни от военных маневров, описанных Нитгардтом по поводу Страсбургской присяги. Средневековыя хроники приписывают иногда их изобретение Жоффруа де-Прельи, умершему в 1066 г., но Дюканж доказал, что турниры существовали уже раньше. Одно можно сказать с достоверностью: турниры зародились во Франции и оттуда проникли уже в Германию и Англию; недаром назывались они «галльскими схватками» (conflictus gallici у Матвея Парижскаго). Гильом де-Ньюбёри (ум. 1208 г.) разсказывает, будто бы Ричард Львиное Сердце ввел турниры в Англии, убедившись в том, что французы именно им обязаны своим военным превосходством; то же передает и Матвей Парижский под 1194 г. Первоначально турнир был примерным сражением, где сталкивались два войска рыцарей. От такого турнира средневековыя былины всегда отличают joute, т. е. поединок двух рыцарей: Турниры навсегда остались опасною забавой; но в XIII в. убитых считали здесь десятками, не говоря о разрубленных лицах и целых повозках раненых. Впоследствии стали, впрочем, притуплять мечи и копья, назначенные для турнира. Средневековыя дамы не боялись крови и наполняли ложи и ступени на подмостках для зрителей, убранныя коврами и знаменами. Но церковь никогда не могла примириться с кровавой забавой. Уже Клермонский собор, собравшиеся в Оверни в 1130 г., при папе Иннокентии II, запретил своим постановлением турниры, потому что они не редко стоят жизни людям. Если кто ранен на таких играх, то ему не следует отказывать в исповеди и предсмертном причащении, но его надо лишить церковнаго погребения, прибавляли отцы собора. Александр III и оба великие Иннокентии (III и IV) следовали этому примеру борьбы против турниров. Николай III в 1279 г. велел кардиналу Симону де-С.-Сесиль отлучить от церкви всех рыцарей, принявших участие в турнире, который французский король Филипп III разрешил исключительно по своей слабости. Впрочем у короля перед глазами был теперь живой пример тому, как гибельны все эти забавы. Его младший брат Роберт де-Клермон сошел с ума вследствие удара по голове на турнире 1279 года и умер в безумии слишком тридцать лет спустя. Под влиянием уроков жизни и проповеди церкви французские короли уже с Филиппа Августа и Людовика Св. начали с своей стороны безуспешную борьбу против любимой потехи французской знати.

Приглашения на турнир разсылались обыкновенно по всем соседям на 20—30 лье в округе. Кругом четырехугольнаго ристалища ставили два крепких деревянных барьера; между ними оставалась широкая дорога для людей, которые, с одной стороны, не допускали народ проникать за высокий внешний барьер, с другой—через низенький внутренний, помогали рыцарям, сбитым с коней; сюда допускаются и избранные зрители из толпы, остающейся за барьером. Для дам и для судей турнира воздвигались наскоро ложи на подмостках из дерева. Вся местность кругом ристалища покрывается на время турнира множеством палаток, а в самом городе, который устраивает празднество, над всеми окнами, над всеми дверями укрепляются знамена гостящих рыцарей. На турнир каждый рыцарь снаряжался точно так же, как и на битву. Под доспехи он сначала надевал senftenier, т. е., вероятно, туго набитый набрюшник в роде тех нагрудников, которые надеваются у нас при фехтовке; он, должно быть, опускался и на верхния части ног. Затем рыцарь натягивает кольчугу из железных колец, доходившую в XII в. до колен, с рукавами до кулака и капюшоном из мелких колец на голову (hersenier), из-под котораго видны только нос, глаза, рот; иногда при капюшоне была еще особая полоса из колец, которую в случае опасности можно было натянуть на нижнюю часть лица (ventaille). Ноги защищаются голенищами или вернее, штанами из таких же колец, как и кольчуга (chauce de fer) и наколенниками. Голова прикрывается шлемом в виде конической каски, опоясанной внизу широким металлическим кольцом, от котораго отделяется длинная пластинка (nasal) для защиты носа. Рыцарское оружие состояло из меча, копья, чтобы колоть, с ясеневым древком и железным наконечником, и щита с гербом. Гербы на щитах первоначально делались из меху, а потому и цвета назывались именами животных (черный цвет—Zobel, белый—harmin и т. д.). Впоследствии гербы расписывались золотом и серебром и красками белой, черной, красной, голубой, зеленой. Из рисунков чаще всего встречались в гербах лев, леопард, пантера, медвежья лапа, волк, орел и т. д. До начала XIII ст. лошади не защищались броней. Но затем стали на лошадь надевать кольчужку, которая прикрывала голову, шею, грудь, часть живота, а под кольчужку натягивали попону из толстой материи; грудь, крестец и лоб лошади защищались броней.

Руководят турниром и следят за порядком герольды, которые заранее объезжают окрестности и оповещают день праздника, а перед началом турнира выкрикивают имена рыцарей, выезжающих на состязание. По мере того, как турниры из простой кровопролитной битвы превращаются в искусственное состязание и, с целью уменьшить опасности и неудобства этих жестоких военных упражнений, подчиняются определенным правилам, герольды, «глашатаи», выростают в церемониймейстеров. Самый обычай провозглашать имя рыцаря, выезжающаго на ристалище, разростается в хвалебныя речи в честь бойца, за которыя рыцари щедро платят прославляющему их герольду. Герольд вторгается тут уже в область менестрелей или жонглеров. Общественное положение герольдов повышается вместе с расширением круга их обязанностей. Благодаря турнирам, они накопляют много специальных сведений о различных странах, войнах и рыцарских родах. Литература XV в. обязана этому сословию несколькими из своих выдающихся произведений. Перед началом турнира герольды ехали впереди всей процессии рыцарей; во время битвы они постоянно ободряли сражающихся, напоминая им подвиги их предков, или взывали к дамам, чтобы те имели жалость к своим рыцарям и не щадили знаков любви. И вот дамы, которыя уже до начала состязаний раздавали знакомым рыцарям свои шелковые рукава на знамена, теперь, во время битвы, постоянно бросают на арену платки, перчатки, веера, мантильи.

Условия турниров бывали различны. Иногда победа сводилась к тому, что рыцарь ломал три копья, нанося противнику меткие удары то в центр щита между четырех гвоздей, то в грудь, или, что считалось уже верхом искусства, в шею под подбородок, туда, где оканчивался шлем и оставалось место наименьшаго сопротивления. Но в других случаях старались вышибить противника из седла, свалить на землю, пролить немного крови. Турнир распадался на 100—200 отдельных состязаний. Перед каждой схваткой рыцарь садился на, боевого коня, наклонял копье книзу, пригинал голову и, закрывшись щитом, пришпоривал коня на противника; первое столкновение двух рыцарей бывало обыкновенно ужасно. Важно было верно нацелить копьем, чтобы оно не пошло вверх, не уклонилось слишком вниз, или не скользнуло бы в сторону. Иногда состязание оканчивалось в несколько мгновений, и при первом же столкновении один из рыцарей чувствовал, что копье противника, обезвреженное шишкой на конце, ударилось ему в рот и выбило зубы; зато, может быть, он сам сломал другому рыцарю ключицу. Оба лежат без чувств на земле, а испуганные кони шарахнулись в сторону: Но все это еще не главный турнир; это только поединки. После нескольких дней таких схваток страсти разгораются, и рыцари требуют настоящаго турнира. Тогда все участники делятся на две шеренги, которыя выстраиваются друг против друга, чаще всего по национальностям; немцы против французов, бургундцы против уроженцев Гэно. Бой идет уже не на арене, а в открытом поле. Горе тому, кого сшибут здесь с лошади: его растопчут. От одной пыли можно здесь задохнуться. Герольды молят дам сжалиться и прекратить кровопролитие. Иногда только ночь останавливала разгоревшихся бойцов. Победители не удовлетворяются одной только славой, которую разглашают герольды. Они берут противников в плен и заставляют платить выкуп; у побежденнаго отнимали лошадь, оружие. Для ловких, но бедных рыцарей турнир превращался прямо в наживу. Зато другие, несмотря на все свои победы, только разорялись на турнирах, бросая громадныя деньги на путевыя издержки, на костюм своей дамы, на свою роскошную жизнь во время празднества. После турнира дамы раздавали иногда награды победителям, но в XIII в. такой наградой был разве какой-нибудь сокол, пояс или щит, украшенный драгоценными камнями.

Смерть рыцаря

Настоящия битвы первой половины средних веков мало чем отличаются от таких турниров. Правда, мечи тогда отточены, на остриях копий нет предохранительных шишек, и смерть гораздо чаще следует за ловким ударом, чем на состязаниях. Но смерть на поле сражения, в особенности в битве с неверными на защиту христианства—лучшее завершение славной жизни рыцаря. Только мученичество стоит выше подобной смерти. Вот, как, напр., изображается смерть истиннаго рыцаря в поэме «Бургонец Обери» (Oberi de Bourgoind).

Идет большая битва между сарацинами и баварцами, которыми предводительствует король Орри. Баварцы бьются хорошо, но ничего не могут сделать, потому что против них вышло 20 тысяч неверных. Все христиане побиты или попали в плен, кроме тридцати. Эти заставили бы сарацин дорого заплатить за себя, но враг слишком многочислен, и вот они пускаются в бегство. Они спасаются в город, но, о ужас, ворота заперли слишком поспешно, и король Орри остался на пол битвы среди сарацин. Орри отбивается, но неверные убили уже под ним коня и тут же схватили и короля, упавшаго на землю. «Хочешь ли ты уверовать в Магомета?» спрашивает его король неверных Анкетен. Орри слышит, и вся кровь возмутилась в нем: если бы он был свободен, он охотно ударил бы невернаго. «Не захочет Христос, чтобы ради тела я потерял душу», говорит Орри. «Иди со мной на Францию», искушает Анкетен: «мы наведем такой ужас на короля Пипина, что я возьму у него Францию и отдам тебе».—«Нет, нет», отвечает Орри: «я никогда не пойду против Франции и никогда не отрекусь от Христа. Никогда я не совершу такого преступления—сразу предать двух сеньёров». Тогда неверные начинают жечь город, убивать жителей и ведут за собой Орри с ошейником на шее. Защитники города укрываются в башню замка. «Сдайте мне дворец и башню, и я верну вам Орри, вашего сеньёра», кричит громко король неверных. Гибур (Guiboure) издает громкий крик, который слышат многие; крик этот долетает и до ея горячо любимаго мужа: «Добрый сир и король», спрашивает она: «во имя Создателя, следует ли сдать замок и башню?» И нежно, с любовью король Орри отвечает: «нет, супруга, нет, это было бы безумием. Если бы даже Анкетен владел всей землей до великой Индии, я все-таки лучше умер бы сегодня же». Когда Анкетен услыхал эти слова Орри, то кровь закипела в нем от гнева. Он велит снять платье с баварскаго короля; на глазах у его жены, которая сильно страдает, неверные делают кипящую смесь из серы и смолы и, капля за каплей, льют ее по всему телу Орри. Этот ужасный жар так мучителен, что король христианский не может произнести ни слова и падает почти без чувств. «Отрекаешься ли ты?» повторяет неверный.—«Нет, нет, об этом пусть не будет и речи», возражает снова Орри: «все, кто верует в Магомета, обнаженными сойдут прямо в пекло». Услышавши это, Анкетен приходит в бешенство. Он велит бросить короля Орри на землю и горячим железом вырвать у него глаза из головы. Король Баварии кричит от боли, вопит, но не отчаивается и начинает молиться Христу. Его жена все видит и слышит и близка к безумию... Неверные продолжают мучить Орри. Они привязывают его к калиновому кусту на распутье, окружают его все и начинают бросать в него каждый свое копье. Постепенно они покрывают его ранами со всех сторон. Орри опускается на колени и с молитвой предает свою душу Господу. Ангелы спускаются, чтобы отнести ее к Творцу. Так умирали, бывало, только мученики во время гонений римских цезарей.