XLIV. Рыцарство

11. Культ женщин. Утонченное рыцарство XIII в. и упадок стараго феодальнаго рыцарства

Любовь

Известно, что уже германцы эпохи Тацита, в отличие от других варваров, с уважением относились к женщинам своего племени. На войне германцы часто щадили женщин даже непрятельскаго племени. Такую пощаду оказал Тотила женщинам Неаполя и Рима, а когда знатный гот оскорбил неаполитанскую двушку, то король велел казнить виновнаго, а имущество его отдать обиженной. Скандинавы узаконили этот «мир для женщин» на случай всех своих войн и семейных раздоров. Германские поэты, конечно, высоко ставили женскую красоту. Какова же должна быть эта германская красавица? Золотые волосы падают у нея на лоб, белее снега; тонкия, прямыя брови тянутся над глазами, обаяние которых неотразимо; щеки и уста и белы и румяны; зубы безупречные, словно точеные из слоновой кости. Глаза разставлены у красавицы широко друг от друга, нос прямой, не слишком тупой, не слишком острый, подбородок округлый, с белоснежной ямочкой; шея и затылок, как у лебедя; стан длинный, стройный, но все же полный, а в поясе тонкий, нежный, гибкий, как у муравья и т. д. Любовь, о которой говорила древнейшая германская поэзия, была чужда и страстности и вычурности. Это более доверие, дружба, преданность, теплота; она вспыхивает не сразу, но зато, вспыхивая, охватывает всю душу, разум и сердце и никогда уже не угасает. Самое слово для такой любви «Minne» производится от корня, означающаго умственную деятельность—помнить «о любимом человеке (по-мин-ать)». До половины XIII в. сохраняет это слово свой духовный, чистый смысл; только постепенно под влиянием извращенной поэзии примешивается к слову «Minne» оттенок грубой чувственной страсти, и оно изчезает из языка высших сословий. Правда, и древняя поэзия знала мгновенно вспыхивающую страсть, более мучительную, нежели отрадную, но она представлялась поэту какой-то болезненной слабостью человека, объяснялась чарами, волхвованием над рунами(1). Северная поэзия знала особыя «руны любви».

Скальд Эгиль Скалагримссон приходит во время странствований к крестьянину Торфиниру и находит, что дочь его Гельга больна. Он чует колдовство и, действительно, находит на постели у девушки брусок с рунами. Тот, кто вырезывал их, не знал, как следует, этого искусства и вместо «рун любви», которыми думал приворожить девушку, вырезал руны, от которых чахнут. Народный проповедник XIII в. Бертольд Регенсбургский смеется еще над этими предразсудками: «многия берутся за злыя чары, думая приворожить сына крестьянскаго или слугу. Ах ты, дурочка, отчего не приворожишь ты себе лучше графа или короля; ведь тогда ты была бы королевой».

Но уважение к женщинам у германцев носило более религиозный оттенок, не давая им никакого светскаго влияния. На женщину смотрели, как на существо, слабое силами телесными, но сильное духовно и имеющее право на снисхождение, почтительность, защиту. Но женщина у германцев редко выдвигалась в первые ряды светскаго общества и никогда не становилась средоточием умственной или политической жизни. Веледа принадлежала более к существам сверхчеловеческим. Женщина всегда стояла в зависимости от какого-либо мужчины, как ребенок в доме отца, как жена в замке рыцаря. Не в законах, а в чистоте нравов коренилось почетное положение германской девушки. С ней часто обходились жестоко, грубо, но не распутно, ей могли наносить побои, но не безчестие. Вот в чем стояла она неизмеримо выше женщины греко-римской. Среди скандинавских песен, вошедших в стихотворную эдду, выдаются по древности, простоте и поэтической силе две песни о Гельги, сыне Сигмунда, сводном брате Сигфрида; оне поют о любви в древне-германском духе.

Гельги—истый отпрыск рода Вольсунгов. На радость друзьям юноша выростает, как вяз; он не бережет золота для товарищей, не щадит меча для врагов. Когда ему минуло 15 лет, он мстит за своего отца Сигмунда королю Гундингу, который отнял у того и жизнь и имущество. Сыновья Гундинга испугались и предлагают виру за Сигмунда, хотя им следовало бы кровью воздать за убийство их отца. Но юноша не берет золота... Алчно воют волки бога битв, сеется богатая жатва трупов, и молодой герой избивает весь род врагов. Вдруг молнии засверкали над горами, и на небесныя поля выезжают в шлемах, окровавленных кольчугах и с сияющими копьями девы битв (валькирии). Гельги окликает их и зовет на ночной пир. Но с лошади отвечает молодому герою Сигруна, дочь Гагена: «нам не до пиршеств. С нелюбимым человеком, со свирепым Гёдброддром обручил меня отец, и через несколько ночей он возьмет меня себе в жены, если ты не похитишь меня или не вызовешь короля на бой. Не тебе бояться этого короля с кошачьей храбростью». Гельги вызвал Гёдброддра на бой, и оба плывут со своими отрядами на избранное место. Корабли шумят по морю, но начинается буря, и волны грозно бьют в киль Гельги. Сами скалы готовы разбиться в куски в бушующей влаге, но Сигруна охраняет любимаго человека и спасает корабли и войско. Безчисленное множество судов и народов собрал Гёдброддр; на его стороне отец и братья Сигруны, негодующие на отважнаго похитителя невесты. Земля дрожит, когда сталкиваются копья и щиты, но Гельги не знает страха и впереди всех в схватке. Враги падают, ворону и волку достается роскошная трапеза, но самого героя охраняет дева битв. Сигруна, которая в былые дни на гибель воинам направляла стрелы, шепчет теперь Гельги: «ты невредимым выйдешь со своими воинами из битвы, и добычей будет тебе невеста, дочь Гагена, и его земля». Когда умолкает шум битвы, Сигруна блуждает по полю сражения; к радости о победе любимаго человека примешивается горькая скорбь о смерти отца и братьев, из которых Гельги пощадил только одного. Никто не смеет теперь более разлучить влюбленных, но их счастье длится не долго, потому что оно замарано кровью. Даг, брат Сигруны, поклялся, правда, зятю блюсти мир, но чувство кровной мести сильнее клятвы. Даже Один зовет его к делу и дает ему свое собственное копье. Гельги падает от оружия, против котораго нет защиты. Даг сам приходит к сестре, чтобы обвинить себя: да, он убил лучшаго из князей мира. Тщетно предлагает он самую богатую виру, тщетно сваливает вину на Одина. Сигруна проклинает брата: да будет он волком в лесу, пусть бежит от него всякая радость; лошадь, корабль пусть не трогаются под ним с места, меч пусть становится тупым у него в руке, но острым, когда ударить его самого по черепу.

Над трупом Гельги насыпается могильный холм. Вечером девушка, служащая Сигруне, идет около гробницы, и вдруг перед ней едет к могильному холму умерший повелитель с большой дружиной. «Не видение видишь ты перед собой», говорит он девушке: «и не последний день мира; мы гоним быстрых коней шпорами, потому что герои отпущены домой на побывку». Девушка идет домой и говорит Сигруне: «Спеши. Могильный холм раскрыт. Явился Гельги и зовет тебя исцелить ему раны». Сигруна спускается в холм к супругу и обнимает его, прежде чем он успел снять окровавленную кольчугу, целует и жалуется, что руки его холодны и весь он мокрый от могильной росы. А Гельги отвечает: «ты сама виновата в этом, ибо каждая вечерняя слеза твоя горькой каплей крови падает на мою ледяную грудь и жжет ее. Но давайте пить, и пусть никто не жалуется на рану у меня в груди, потому что супруга со мной, с мертвым». Сигруна хочет дремать теперь в могиле на его груди, как она делала это бывало при его жизни, а Гельги, тронутый любовью, которая не боится даже мертваго, восклицает: «Сбылось, чего никто не ожидал; царственная дочь Гагена. живая, дремлет в объятиях мертвеца»; и так дремлют они до зари, но, пока не прокричал еще петух, Гельги должен торопиться в путь в Валгаллу, а Сигруна ворочается в свое одинокое жилище. Вечером снова ждет она возвращения возлюбленнаго, но ждет напрасно. Не долго, однако, сидит она одиноко с тоской у могильнаго холма: сердце ея разрывается от разлуки с мужем. Такова любовь в древнейшей поэзии германцев. Мужчина завоевывает ее подвигами, а женщина любит мужа за его доблесть, ценит его привязанность, а не играет ею, как придворныя дамы эпохи миннезингеров и трубадуров. Эта «Minne» и длится по гроб, следует даже в могилу. Не даром выработался погребальный обряд, где женщина, пережившая любимаго человека, следовала за ним на костер, пожиравший покойника, с его конем, оружием и ладьей.

Влияние Юга и Востока

Но вся рыцарская жизнь и в особенности отношение к женщине перерождается в XII—XIII вв. под влиянием Крестовых походов. Вместо грубых воинов, появляются утонченные придворные рыцари; женщины перестают скромно удаляться в семейную среду и выдвигаются на первое место в обществе, начинают даже повелевать мужчинами, изнывающими в преклонении перед ними. Походы на Восток, в Византию и Иерусалим, впервые раскрыли феодальному рыцарству глаза на весь необъятный мир, в противоположность узкому миру римско-католическому. В бывших византийских провинциях, Малой Азии, Сирии, остатки умственной и художественной жизни античнаго человека ярко смешивались с пылкостью и роскошью восточной фантазии, с чувственностью и изнеженностью нравов магометан. Поэзия и наслаждение переплетались здесь в чарующую дымку, прикрывавшую все грубыя стороны быта. Дикой и узкой должна была сразу представиться феодалу вся его прежняя уединенная жизнь в мрачном замке. Под южным небом, среди благословенной природы, где на ряду с опасностями рыцарство находило и небывалую по богатству добычу, впервые запала в его душу страсть к наслаждениям, к утонченному удовлетворению и всех своих пяти низших чувств и самых высоких потребностей ума и сердца. Но средневековый человек, пройдя школу германской семьи и христианскаго рыцарства, не погряз в наслаждении для наслаждения, подобно Востоку, и даже не увлекся односторонним эстетическим идеалом античнаго мира. Впервые взглянувши на вселенную, как на кубок радости, рыцарство не удовлетворялось тем, что давала ему действительность. Ведь церковь призывала рыцарство трудиться над осуществлением на земле идеала царства Небеснаго; так и в своем стремлении к счастью рыцари стали искать неземных, идеальных радостей. Искание идеалов в соединении с потребностью наслаждаться уже действительностью и составляет особенность рыцарскаго духа XIII века. В душе рыцаря уживались эти два противоположных стремления и порождали, между прочим, вычурный культ женщины. Окружая раболепным поклонением какую-нибудь даму сердца, рыцарь в сущности служил не ей, а тому идеалу женщины, котораго искала его душа и не находила; он обманывал себя самого и свои чаяния чего-то безконечно совершеннаго, чему стоило бы посвятить всю жизнь, наивно переносил на живую женщину, обратившую на себя его внимание, может быть лишь одной красотою телесною. Как раз в это время распространяется в Западной церкви культ Девы Марии, вероятно, под влиянием знакомства с византийской церковью, где поклонение Богородице развилось и раньше и в более строгих формах. Бросаясь из крайности в крайность, неуравновешанное рыцарское общество все чаще и чаще стало от женщин действительнаго мира восходить с своим поклонением к Св. Деве, как к идеалу всего женственнаго. Только этот небесный идеал, паривший над всеми увлеченьями его несовершенными подобиями, и удерживал рыцарскую поэзию от полнаго материализма.

Культ дамы

Феодальное рыцарство, столкнувшись в Крестовых походах, перестает сидеть по своим замкам и жмется к дворам тех сюзеренов, которые раньше других были охвачены новым духом. Так возникали впервые общественные центры, где стали царить женщины. Рыцарь попрежнему обязан здесь служить всем женщинам, как существам слабым, но одной он посвящает себя по преимуществу, как воплощению идеала. Не женщина преклоняется теперь перед доблестью героя, а рыцарь перед красотой своей дамы сердца. Провансальские трубадуры выработали целую систему культа женщины и различали в нем несколько ступеней. На первой стоит робкий рыцарь, который носить уже в сердце тайную любовь, но не смеет еще открыться возлюбленной; если ободряемый своей дамой, он решается на признание, то он подымается уже на вторую ступень и становится «молящим». Если дама допускает его к открытому служению себе, рыцарь превращается в «услышаннаго» и т. д. Итак, допущению к культу предшествовало более или менее продолжительное испытание в доблести и верности. Выдержав искус, рыцарь становился вассалом своей дамы. Как при заключении вассальной зависимости, так и здесь он преклонял колено, влагал свои руки в руки «сюзерена» сердца, а сюзерен давал ему поцелуй и кольцо, как символ соединения душ. Отныне рыцарь начинал носить цвета дамы и герб, который она дала ему. Гербом бывало ея кольцо, пояс, ея вуаль или рукав. Рыцарь укреплял дар любви на щите или копье и, чем больше рубили этот символ в битве, тем сильнее радовалась дама. Иногда дамы требовали от своих рыцарей какого-либо чрезвычайнаго доказательства любви и послушания, чаще всего участия в крестовом походе. Избалованныя всеобщим культом, дамы не всегда соблюдали границы уважения, которое должна была бы внушать им доблесть их поклонников. Оне привыкали играть чувством, которое относилось даже не к ним, а к идеалу. Тангейзер, лирик XIII в., смеется над этим женским высокомерием: «То я должен принести красавице саламандру, то заставить Рону течь к Нюренбергу, а Дунай перебросить через Рейн. Едва скажу я «да», как она говорит уже «нет»... Одна надежда осталась еще у меня: если гора растает, как снег, тогда ответит она мне любовью. Дерево стоит где-то далеко в Индии; если я принесу его ей, тогда исполнит она мое желание... Ей нужен и св. Граль, который охранял Парсиваль, и яблоко, которое Парис дал Венере... О горе мне, я буду ей отныне ненавистен, если не достану сейчас же ковчег, откуда Ной выпускал голубей» и т. п. В «Frauenbuch und Frauendienst» немецкий рыцарь-поэт XIII в., Ульрих фон-Лихтенштейн, сам воспел все причуды своей дамы и все свое собственное юродство во имя ея. Еще будучи экюйэ, избирает он себе даму сердца и с восторгом пьет воду, в которой она мылась. С годами растет и его безумие: он отрезает себе слишком широкую верхнюю губу, потому что этого требует дама. Ульрих уколол палец, но дама находит, что эта рана пустяк; тогда Лихтенштейн отрубает весь палец и посылает его даме в богатой коробочке: но дама видит теперь в этом только верх безразсудства. А между тем у этого Ульриха фон-Лихтенштейна в замке есть жена, к которой он сердечно привязан, но для отвлеченнаго культа в духе времени он избрал другую женщину.

Упадок рыцарства

Неудивительно, если жалобы на упадок стараго феодальнаго рыцарства начались очень рано. Его расцвет в сущности XII в., а в XIII веке начинается уже переутонченность. Романы «Круглаго Стола» (о короле Артуре и его 12 паладинах, о волшебнике Мерлине, о Тристане и Изольде и т. д.) не имеют ничего общаго со старым рыцарством, как его рисует французский эпос. Школа Кретьена де-Труа (Chretien de Troyes), трувера конца XII в., стала черпать сюжеты из кельтических преданий Бретани и Уэльса и внесла новый дух эпохи Крестовых походов в рыцарскую поэзию, которая раньше была представлена германско-христианскими Chansons de geste. «Les Romans de la Table Ronde», изображающие рыцарство XIII в., кельтическаго происхождения. Чувственные и легкомысленные, остроумные и тонкие, чарующие в своих описаниях, эти приятные романы никогда не отличались мужественностью, а скоро становятся прямо изнеженными. Темы всегда почти одне и те же. Среди красивых пейзажей, оживляемых птицами и цветами, гордо едет молодой рыцарь в поисках чего-то неизвестнаго и переживает много приключений, слишком похожих друг на друга; тут наглые вызовы, прекрасныя дуэли, заколдованные замки, тонкия любовныя похождения, таинственные талисманы; чудесное мешается со сверхъестественным, волшебники со святыми, феи с ангелами; все это разсказывается языком чистым, отшлифованным, обработанным в совершенстве. Эта утонченная поэзия существовала уже и в XII в. (в особенности, напр., Парсиваль) наряду с шансон де-жест, но с XIII в. она взяла верх в литературе, а в XIV в. рыцари Круглаго Стола, в лице Валуа, сели на трон Франции.

Кроме переутонченности, причиной упадка стараго рыцарства нужно считать и богатство, которое раньше всего приобрели себе рыцари в орденах. Уже Пьер де-Блуа, французский богослов конца XII в., бичует алчность и жажду удовольствий в среде рыцарей: «Едва успеют они получить рыцарскую перевязь, как уже подымаются против помазанников Господа, протягивают руки к наследию Распятаго и грабят бедных. Нужно ли им отправляться на войну, так их вьючные лошади нагружены вином, а не железом, бурдюками, а не мечами, вертелами, а не копьями. Право, можно подумать, что они идут на обед, а не в битву. Конечно, их щиты вызолочены в совершенстве, но они приносят их назад новенькими и без зазубрин. Что касается до рыцарских сражений, так битвы изображены на их доспехах и седлах, но и только». В литературе появляются сатиры на рыцарство, которыя, в свою очередь, содействуют упадку рыцарскаго духа и торжеству—в глазах общественнаго мнения—будничных добродетелей горожан.

Уже в XIII в. появился Одижье (Audigier), шуточная поэма, издевающаяся над обрядами рыцарства. Вот как, напр., братья посвящают здесь Одижье в рыцари: воина возводят на кучу навоза, оружие приносят ему в корзинах, на голову надевают стальной шлем, который года три пролежал в закладе из-за какого-то динария; лошадь его с толстой головой, шея воронкой, а спина остра, как рыбья кость; она делает три шага, а на четвертом уже останавливается. «Какой борзый конь», не без страха восклицает Одижье: «о Господи! спасите мою голову, сохраните ее для смертнаго боя и т. д.». Такие жалкие рыцари стали, однако, встречаться не только в сатире, но и в жизни; явилась необходимость лишать их звания, которое они унижали, и вот вырабатывается особый обряд разжалования (в XIV—XVI вв.). Рыцаря возводили на эшафот, где ломали и топтали ногами его оружие, а щит, лишенный герба, бросали в грязь; духовенство служило панихиду, как по мертвом, и читало над головой виновнаго псалом с проклятиями изменникам. Герольд брал сосуд с теплой водой и выливал ее на голову опозорившагося рыцаря, дабы смыть с него печать святости, дарованную ему при посвящении. Затем разжалованнаго клали на носилки, покрытыя погребальными покровами, и несли в церковь, где его уже отпевали, как «умершаго». Правда, в XII в. этот обряд еще был гораздо проще: провинившемуся рыцарю только отрубали шпоры у самых пяток.