XLIV. Рыцарство

12. Рыцарство в эпоху Столетней войны и его конец

Фруассар

Развитие европейских национальностей после Крестовых походов скоро ведет к борьбе между ними. Столетняя война между Францией и Англией в XIV веке вносит идею «национальной чести» в среду рыцарства обеих враждебных стран, которое раньше составляло мировой, общечеловеческий орден. Эта новая идея национальнаго соперничества в рыцарской доблести оживляет в своеобразных формах лучшия стороны всего учреждения—воинское мужество, верность сюзерену, любовь к родине, сознание своих обязанностей по отношению к низшим классам, принадлежащим к тому же племени. Напротив, внешность рыцарства—напр., вычурный культ женщин—входит в разумныя рамки и удерживается ровно настолько, чтобы сообщить мягкость, гуманность и долю поэзии общественным отношениям между людьми.

Хроникер XIV в. Фруассар, каноник Лестинский и Шимейский, в хрониках, посвященных преимущественно истории Столетней войны, прославлял современное ему французское и английское рыцарство, подобно тому, как Chansons de geste воспевали феодальное рыцарство XI—XII вв., а миннезингеры и все труверы легенд о короле Артуре и ордене Круглаго Стола—утонченное придворное рыцарство XIII века. Фруассар радовался, что он родился в эпоху полнаго расцвета военнаго рыцарства: «Я родился на свет заодно с подвигами и приключениями», пишет он и вспоминает слова, сказанныя ему лично одним рыцарем эпохи—графом Гастоном де-Фуа по поводу его хроник: «в течение последних 50 лет совершено более военных подвигов и чудес в мире, нежели в предыдущия 300 лет». Граф де-Фуа предсказывал поэтому, что хроника Фруассара о войнах Франции и Англии будет со временем цениться выше всякаго другого подобнаго труда. Подвиги рыцарей за первые годы Столетней войны были еще у всех в памяти, когда Фруассар задумывал свой труд, и хроникер, сталкиваясь с англичанами и французами, участвовавшими в битвах, прямо из устных разсказов черпал свою хронику. Во время своего путешествия на Юг в Беарн к графу Гастону де-Фуа Фруассар недалеко от Анжера встречается с рыцарем Гильомом д’Ансени. Чтобы спокойнее разговаривать, они едут вместе шагом от Мулиэрн (Mouliherne) до Рильи (Rilly) и, наконец, останавливаются для отдыха перед открытой луговиной. «Видите вы там эту башню?» говорит рыцарь хроникеру: «это замок Рильи, который англичане и гасконцы укрепили однажды, чтобы отягощать поборами всю область Лоары. Видите вы также вон эту маленькую речку и лес, который отеняет ее? Мы перешли ее в брод, притаились под этими ветвистыми деревьями, чтобы перехватить их в один прекрасный день, когда они должны были ехать к Сомюру. На этой самой лужайке, где пасутся наши лошади и где мы с таким удовольствием спокойно беседуем теперь на свободе, напали мы тогда на грабителей. Их было 900 человек, у нас насчитывалось до 500 копий. Мессир Жан де-Бейль развернул свое знамя, под которым в этот день угодно было сражаться и Бертрану дю-Геклэну, на ряду с Морисом де-Трезгиди (Treseguidi), Жоффруа де-Кермель и другими доблестными рыцарями бретонскими, которые шли всюду за его шпорами. Схватка была, кровавая и жестокая, но три сотни наших врагов остались распростертыми вот на этом самом месте, где мы разговариваем. С тех пор не было больше в этой стране ни англичан, ни гасконцев». Разсказ продолжался, потому что Гильом д’Ансени перешел к детству и к предкам Бертрана дю-Геклена. «Ах, дорогой сир», повторял только Фруассар: «вы мне доставляете большое удовольствие вашими воспоминаниями, я запомню все это и никогда не позабуду». От Памьэ до Ортеца (Ortez) Фруассар ехал десять дней по пути с рыцарем Эспеном де-Лион (Espaigne de Lyon), одним из самых мудрых советников графа де-Фуа. Рыцарь показывал хроникеру самые знаменитые замки по пути и все время, пока они ехали лугами вдоль Гаронны, не переставал разсказывать кровавыя приключения, свидетелями которых бывали эти места. «Святая Дева», восклицал Фруассар: «как дорого для меня каждое ваше слово. Верьте, вы не бросаете на ветер ваши разсказы, потому что все они будут занесены на память и переданы в истории, над которой я тружусь». Если разсказы у Эспена де-Лион, казалось, истощались, хроникер вопросами снова оживлял широкий поток речи. Каждый вечер Фруассар записывал все, что он узнал за день, и время путешествия летело незаметно.

Гастон де-Фуа—идеал рыцаря XIV в.

Рыцарь разсказывал про графа Гастона де-Фуа, к которому они оба ехали в Ортец, что у него в сокровищнице хранится 3 миллиона флоринов и что каждый год он раздает 60 тысяч, так как на подарки он самый щедрый сеньёр из всех живущих. «Каким же людям раздает он свои подарки», спросил Фруассар и, вероятно, не без удовольствия услыхал ответ: «Чужестранцам, рыцарям и экюйэ, которые идут и едут через его землю, герольдам и менестрелям и всем, кто обращается к нему. Никто не разстанется с ним без подарка». Хроникер на себе испытал, что для чужестранцев (Гэно и Блуа были для Беарна уже чужими странами!) это самый благосклонный сеньёр в мире. Граф де-Фуа задержал его у себя в замке на 12 недель слишком, и среди пестрой толпы рыцарей и экюйэ в Ортеце Фруассар мог разспросами пополнить разсказы Эспена, де-Лион. У хроникера, было, впрочем, поручение к графу от Гюи де-Блуа—письма и 4 борзых: Brun, Tristan, Hector, Roland—в подарок («accointances d’amours»). У графа Гастона было и без того не менее 1600 собак; он сам написал разсуждение об охотничьих потехах (Deduits de la chasse), где старался доказать, что если праздность действительно развивает безпорядочныя страсти, то охота едва ли не путь к спасению. Самого Гастона ле-Фуа охота не спасла, от заблуждения страстей; своей подозрительностью и суровым заключением в тюрьме он довел собственнаго сына до решимости умереть голодной смертью. На глазах у Фруассара утро в Ортеце уходило на охоты в равнинах и по горам, а вечера посвящались пирам, чтению стихов и песням менестрелей. Гастону де-Фуа было теперь уже под 60 лет; смолоду поэты прославляли его за красоту под именем Феба, а граф взял тогда себе девизом солнце. Фруассар неумеренно восхваляет в нем все рыцарственныя добродетели: щедрость, высокое понятие о чести, доступность, вежливость, гостеприимство; ум и практическую мудрость, красноречие и проницательность к тому, что таилось в душе собеседника (sens, honneur, largesse), склонность к разсказам о войне и любви. Хроникер был отчасти и трувером; он привез с собой книгу под названием Мелиадор (Meliador), в которой сам обработал песни, баллады, рондо и вирелэ Венцеслава Чешскаго, герцога Люксембургскаго и Брабантскаго. Каждый вечер после ужина Фруассар читал графу Гастону несколько страниц этих стихов, а «Феб» иногда прерывал его, чтобы развить какое нибудь правило из теории поэзии, и говорил тогда уже «не на своем гасконском наречии, а на чистом и хорошем французском языке».

Итак, «loyaute, honneur, courtoisie» попрежнему остается лозунгом рыцарства; но военная доблесть выдвигается сильно вперед. Примеры этих добродетелей подают сами короли. Эдуард III, рыцарственный король Англии, идет, наприм., за море под знаменем Готье де-Мони и избирает себе противником Эсташа де-Рибемон (Eustache de Ribemont), потому что тот слыл рыцарем сильным и смелым. Эсташ дважды низвержен на колена и дважды подымается и возобновляет бой. «Рыцарь, я сдаюсь вам пленником», кричит, наконец, сир де-Рибемон своему противнику, котораго он еще не знает. Он узнает, что это был сам король только тогда, когда ему приносят в дар от Эдуарда III новое платье и приглашают на ужин в замок Калэ. Король хочет, чтобы его собственный сын принц Валлийский служил рыцарю за столом и по окончании ужина говорит сиру де-Рибемон: «Сир Эсташ, я дарю вам эту нитку жемчуга, как лучшему бойцу сегодняшняго дня, и прошу носить ее из любви ко мне. Я хорошо знаю, что вы веселый и влюбчивый рыцарь, охотно вращающийся в обществе дам и девиц. Так говорите же всюду, куда пойдете, что я подарил вам этот жемчуг».

Соединение рыцаря с трувером представлял собой маршал Бусико (Bouciquault). Когда он только что окончил свое паломничество в Иерусалим, предпринятое с сиром де-Каруж (Carouges), и готовился было уже отплыть обратно во Францию, Бусико узнал, что граф д’Э (Eu) захвачен неверными в Дамаске и отведен в Каир. Бусико тотчас отказался от всякой мысли о возвращении на родину и отправился в добровольный плен, где в течение 4 месяцев развлекал графа своими поэтическими произведениями—балладами, рондо, вирелэ, и т. п. Эти «Cent ballades», начатыя в Египте и оконченныя в Париже, дошли до нас.

Вообще после трудов битвы рыцари любили поговорить о войне и любви. Однажды во время осады города Ренн (Rennes) англичанами рыцарь Оливье де-Мони (Manny) переплыл в полном вооружении крепостной вал, чтобы только отнять у английскаго рыцаря 6 куропаток, зарезанных его ястребом, и поднести их дамам города. И действительно, куропатки вместе с английским рыцарем взяты в плен, но сам сир де Мони тяжело ранен во время подвига. Тогда он позвал своего пленника, вернул ему свободу, но за это попросил пропуска в лагерь осаждающих, чтобы излечиться там от своих ран. В лагере его радушно принял герцог Ланкастерский и осыпал на прощанье богатыми подарками: «Мони, передайте, пожалуйста, мой привет вашим дамам и девицам», сказал герцог: «и скажите, что мы часто от души желали им куропаток». Дамы города Ренн много смеялись приключению Оливье де-Мони, но всего более смеялся его кузен, знаменитый коннетабль Бертран дю-Геклен.

Трактат Жоффруа де-Шарни

Другой французский рыцарь из эпохи Столетней войны—шамбеллан Карла V Жоффруа де Шарни (Charny) написал целый трактат о рыцарстве, где нападает на привязанность ко всему внешнему и причудливую условность в рыцарских нравах, стараясь выдвинуть внутренния нравственныя основы этого средневековаго учреждения. Не следует забывать Бога из-за дамы сердца. «Любить любовью уважения—это истинный путь для тех, кто хочет приобрести почести. Не речами, а благородными подвигами служат лучше всего дамам, которыя будут в большей чести, если оне сделали рыцаря доблестным». «Aime loyalment, si tu veula estre ames», «Qui plus fait, miex vault»—таковы начала, положенныя Шарни в основу его разсуждения. «Право, это так хорошо—делать добро», пишет он: «что, кто делает его, тот поистине не может утомиться, потому что, чем больше делаешь добра, тем меньше кажется, что сделал; такова сила удовольствия, в которое втягиваешься, делая с каждым днем все более и более добра. Первые короли, от которых ведут свой род наши сюзерены (разсуждает сир де-Шарни), были избраны Провидением и призваны на трон только за то, что они были самыми мужественными и наиболее добродетельными: «Думаете ли вы», спрашивает он: «что первые избранники призваны в сеньёры для удовольствий и наслаждений? Конечно, нет. Призваны они, чтобы не любить и забыть Бога, его дела и Св. Церковь? Конечно, нет. Сделаны они сеньёрами, чтобы угнетать простой народ? Конечно, нет. Сделаны они сеньёрами, чтобы разорять подданных, чтобы в суде и справедливости делать различие между вельможами и маленькими людьми, чтобы быть жестокими, безжалостными, немилосердными? Конечно, нет».

Столетняя война

Но Столетняя война, вдохнувшая было сначала новыя силы в рыцарство Франции и Англии, в конце концов, дала перевес началам, враждебным ему. Война эта в XV столетии вызвала к деятельности коммуны и крепостных крестьян Франции, повела к усилению королевской власти и основанию постояннаго войска, вооруженнаго огнестрельным оружием. Фруассар дожил до вымирания того поколения рыцарей, которое он изучал и прославлял в свои молодые годы. Ему было уже за 60 лет, когда он в последний раз посетил Англию после смерти Эдуарда III. «Куда девались грандиозныя предприятия и мощные рыцари, чудныя битвы и дивныя завоевания», говорили теперь в стране. «Где найти в Англии рыцарей, способных на что-либо подобное? В те дни англичан боялись, и молва говорила о них по всему миру, а теперь приходится молчать о них. Все изменилось для нас к худшему со смерти добраго короля Эдуарда. Справедливость соблюдалась и строго охранялась в его дни. А теперь король Ричард думает только об отдыхе, покое и потехах для дам; скоро, кажется, не останется ни одного мощнаго рыцаря в Англии, а будут процветать только раздоры и предательства».

В отдельных воинах первоначальный идеал рыцарства воскресал иногда и в XVI веке, наприм., в Баярде, рыцаре без страха и упрека, но, как учреждение, рыцарство умерло в сущности вместе со средними веками. Рыцарский дух, однако, не погиб с учреждением: из замкнутаго круга орденов и феодальной знати он перешел сначала ко всему знатному сословию Западной Европы. Путем пожалования в знать за выслугу или за деньги рыцарский идеал вместе с дворянским достоинством стал распространяться под именем дворянской чести, военной чести на целыя группы горожан. Когда в конце прошлаго века привилегии знати начали, наконец, терять свое значение и высшие слои войска и общества вообще пополнялись уже выходцами из низших классов, тогда останки рыцарскаго духа стали общим достоянием независимо от сословности и смешались с понятиями светскости, общественной порядочности, т. е. чести джентльменской. Рыцарский кодекс с его требованиями верности слову, вежливости, внимания к слабым, в особенности уважения к женщинам, требованиями любви к отечеству, храбрости, щедрости, покровительства правде—до сих пор исполняет свое исконное назначение и сдерживает именем условной общественной «чести» грубыя или малодушныя натуры, мало развитыя или недостаточно еще установившияся для того, чтобы без всякаго давления со стороны общественнаго мнения добровольно следовать в своих поступках внутреннему безусловно нравственному закону.